Верхарн Эмиль
Рембрандт. Его жизнь и художественная деятельность

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Rembrandt).
    Перевод с французского Е. H. К. (1909).

ВСЕОБЩАЯ БИБЛИОТЕКА.

No 41

Эмиль Верхарн

(Emile Verhaeren).

Рембрандт

(Rembrandt).

Его жизнь и художественная деятельность.

Перевод с французского Е. H. К.

Издание Акц. О-ва Типографского Дела в СПб. 7 рота, No 26.

Оглавление

   I. Место Рембрандта в голландском искусстве
   II. Жизнь Рембрандта
   III. Характер Рембрандта
   IV. Произведения Рембрандта
   V. Рембрандт как гравер
   VI. Техника, краски, композиция
   VII. Влияние Рембрандта
   VIII. Наследие Рембрандта
   IX. Заключение
   

I. Место Рембрандта в голландском искусстве.

   Все писавшие в последнее время о Рембрандте, мерили его аршином своей точной, рассудочной и весьма осведомленной критики. Они старались проследить его жизнь год за годом, радость за радостью, печаль за печалью, несчастие за несчастием. В результате, мы знаем мельчайшие подробности его жизни, интересуемся его страстью к коллекционированию, его семейными добродетелями, родительскими заботами, низменными увлечениями, его богатством, разорением и смертью. Сохранившаяся до наших дней опись имущества Рембрандта и документы, относящиеся к опеке над его сыном, дали некоторым критикам возможность с бухгалтерской точностью проникнуть в жизнь этого великого человека. Их кропотливые изыскания как рой муравьев облепили громкую славу Рембрандта. Его обнажили, конечно, не без почтения, но с беспощадным любопытством. И теперь он стоит перед нами нагим и измученным, подобно тому Христу у колонны, которого он, говорят, рисовал, думая о своих кредиторах. Он мог-бы рисовать его, думая и о своих будущих исследователях.
   Современная наука -- терпеливая, мелочная, стремящаяся все расчленить, работающая только с самыми точными инструментами, гордится тем что составила подробную опись, славы Рембрандта.
   Она поцарапала ее своими мелкими зубами, обгрызла у нее углы, но не могла проникнуть в глубину ее громадной, великолепной и таинственной массы. Мы-же попытаемся дать здесь обзор именно этого внутреннего содержания.
   Теория Тэна о влиянии расы, времени и среды
   проявила-бы много остроумия и гибкости, если бы ее можно было, не насилуя, приложить к гению Гарменеца Рембрандта ван-Рина, этого торжественного и печального художника, который властвует над думами и мечтами нашего времени, быть может, сильнее, чем сам Леонардо да-Винчи.
   Как и все великие художники, Рембрандт не может быть истолкован ни расой, ни средой, ни временем, в которое он жил.
   Можно допустить, что Терборг, Метсю, Питер де-Гох, или даже Броувер, Стен, Кресбек и ван Остаде подчинены этим эстетическим законам. Они, действительно, являются выражением своей спокойной, чистенькой, чувственной и мещанской страны. Они жили во времена ее благополучия и роскоши, когда богатство и слава вознаграждали Голландию за ее вековую борьбу с природой и людьми. У этих маленьких мастеров были все достоинства и недостатки их сограждан. Они не мучились в размышлениях, не возвышались до великих идей Библии и истории, отчаяние и скорбь не пронизывали их души, и в глубинах их сердец не обитали страдания человечества. Они почти не знали стонов, слез и ужасов, поток которых катится чрез все века, затопляя сердца и патриархов Авраама, Исаака, Иакова, и царей Саула, Давида, Артаксеркса, и апостолов, и святых жен, и душу Девы Марии и Христа.
   Среди них Рембрандт является подобно чуду. Или он, или они выражают Голландию. Он прямо противоположен им; он отрицание их. Он и они не могут представлять Голландию в один и тот же момент ее истории. Сторонники теории Тэна должны выбрать одну из этих противоположностей и, конечно, их выбор не подлежит сомнению.
   Рембрандт мог родиться где угодно и когда угодно. Его искусство осталось-бы тем-же самым в любое время. Возможно, конечно, что в другое время он не изобразил-бы своего "Ночного дозора", что в его произведениях было-бы меньше бургомистров и синдиков, но сущность его искусства осталась бы той же. С удивительным, чисто-детским эгоизмом он рисовал-бы себя самого и своих близких, и в трогательном мире легенд и священных писаний собирал бы слезы и красоту страданий.
   Для своего времени он свершил работу Данте (XIII век), работу Шекспира и Микель-Анджело (XVI век), а иногда он заставляет вспоминать и о пророках. Он стоит на тех высотах, которые господствуют над вершинами, расами и странами. Нельзя сказать, откуда он происходит, так как родина его -- весь мир.
   Его можно объяснить, только приняв во внимание самопроизвольность и широкую независимость гения. Конечно, ни один художник не может совершенно уберечься от влияния окружающего, но частица собственной души, которую он уступает окружающему -- разнообразна до бесконечности.
   Такие пламенно закаленные души налагают на действительность печать своей личности вместо того, чтобы испытывать на себе ее влияние. Они дают, много больше, чем берут. И если потом, на расстоянии веков, нам кажется, что они лучше всех выражают свое время, то это потому, что они преобразили его, запечатлели не таким, каким оно было, а таким, каким они его сделали. Франция XIX века не воплощалась в Бонапарте, а была создана им.
   Голландия XVII века была далека от Рембрандта. Она его не поняла, не поддержала и не прославила. За исключением нескольких учеников и друзей, художник никого не собрал вокруг себя. В его время -- Миревельт, а позже -- ван-дер-Гельст, были в глазах всего мира истинными представителями нидерландского искусства. И если в настоящее время эти посредственные портретисты спустились с вершин славы, то это потому, что вся Европа признала и прославила искусство Рембрандта. На собственном примере он понял, что толпа отдает предпочтение посредственности. Он был слишком необыкновенным, слишком таинственным, слишком великим. Маленькие нидерландские мастера выбирали для своих картин светские и изящные сюжеты или изображали легкомысленное веселье, проказы, шалости, фарсы и празднества. Их настроение -- было настроением добродушных гуляк, задорных хватов и волокит. Это были добрые ребята. Если в своих бытовых картинах они и касались порока, то делали это, смеясь и распевая.
   Они никогда не доходили до крайностей. Конечно, "Пьянство" Стена совершенно не подходило к строгому тону буржуазной гостиной, но, по правде говоря, какой-же настоящий амстердамец не забывался за выпивкой в каком-нибудь плохом кабачке, укрывшись от посторонних взоров.
   Национальные пороки, как в зеркале, отражались в картинах этих художников. Их милая живопись -- в тонких перламутровых тонах, с тщательным рисунком, изысканно-щеголеватая -- была очаровательна. Некоторые из них, как, например, Питер де-Гох, Терборг Вермер де-Дельфт, были превосходными мастерами и тот, кто преимущественно любил их имел основание для такого предпочтения.
   И вот среди этих, так сказать, прирученных художников -- появляется Рембрандт, независимый и дикий. Когда он смеялся, он всех скандализовал своим безумным весельем. Он был не сдержан. Ему могли еще простить "Ганимеда", но не "Актеона, застигшего Диану и нимф". Это был не фарс уже, а сам порок во всем его неприглядном бесстыдстве. И везде художник преступал границы условностей и предрассудков. Он смущал, задевал, оскорблял и шел во всем до конца.
   Если в "Актеоне" оказывалось излишество порока, то в "Иакове, узнающем окровавленные одежды Иосифа" -- излишество отчаяния, в "Учениках в Эммаусе" -- излишек невыразимого. Он постоянно нарушал нормы. Между тем, именно норма, -- не слишком мало, но и не слишком много, -- это истинный идеал того спокойного, флегматичного, практичного и в высшей степени буржуазного существа, каким является каждый настоящий голландец.
   Поэт-моралист Катц хорошо понял это. Его поэзия, -- подобно голландским домикам, построенным на одном уровне с плотинами, но никогда не заливаемым волнами, -- всегда стояла на уровне нравов и обыденной жизни его народа. Его мудрость улыбалась, идеи были здравы, а поговорки всегда неоспоримы. Еще и теперь истины, найденная его здравым смыслом, усугубляют монотонность речей и проповедей, в которых начальники дают советы своим подчиненным, родители детям и управители управляемым. В его стихах нельзя найти ни одной глубокой мысли, ни искры света и гения, но их тон добродушен, философия наблюдательна, слог легок, замечания метки и основательны. Как живописец нравов, Катц прямо противоположен всему сильному, глубокому и возвышенному. Его кругозор не велик и то, что он открывает, по плечу всем, все это -- здешнее, земное и не имеет ничего общего с тем, что существует там, далеко за звездами.
   Утрату Рембрандтом своей популярности после "Ночного дозора" обыкновенно объясняют разными второстепенными причинами.
   Знатные горожане, изображенные на этой картине, могли, конечно, открыто порицать художника за слишком свободное трактование сюжета. Они не могли не узнать самих себя на этой картине. Распределение фигур также могло вызывать их неудовольствие, так как все они уплатили по 100 флоринов, чтобы быть в первом ряду. Но все это были причины второстепенные. И если Рембрандт разошелся со своими согражданами по вопросам искусства и не мог помириться до смерти, то именно потому, что между ними было коренное противоречие. "Ночной дозор" послужил лишь ближайшим поводом, а причиной был гений Рембрандта.
   Одно уже это фатальное расхождение гения со средой доказывает, что гении не являются выражением своего времени. Они выступают, как мятежники и бунтовщики, как нелюдимые существа, всецело поглощённые своею истиною, которую они одни и защищают и до которой их современникам нет никакого дела. Большинство из них живет и умирает, подобно Рембрандту, если и не в полном забвении, то в стороне от людей, с надеждой только на небольшой кружок избранных, которых они сначала поражают, а потом подчиняют себе. Не будь избранных -- с гениями обращались-бы как с безумцами -- их заточали-бы.
   Кружок избранных, спасший Рембрандта, состоял из его друга бургомистра Сикса, каллиграфа Коппеноля, коллекционера Класа Берхема и учеников.
   В глазах толпы Рембрандт был уродом. Он живет в высшем чудесном мире, созданном его фантазией, который и является его настоящею средой. Действительность претворилась для него в вечную сказку.
   Он создает величественные и фантастические постройки; он прогуливается по сказочным городам; он одевает своих персонажей в странные пышные одежды: люди одетые в золото, первосвященники, раввины, цари наполняют его картины. Он создает, подобно Шекспиру, целый мир призраков и поэзии и, так же, как Шекспир, несмотря на необузданность своей творческой фантазии, остается глубоко человечным. И действительно, все это сказочное богатство украшений, костюмов и освещения, весь экстаз, который, кажется, делает его ясновидящим, ни на минуту не заставляют его позабыть о людях и их страданиях. Он соединяет в одно все противоречия, он смешивает наиболее жестокую кровавую правду с самыми прихотливыми узорами своей бесконечно причудливой фантазии; он совмещает прошлое, настоящее и будущее; и в конечном счете, -- является одним из тех редких и изумительных смертных, в которых, по излюбленной поэтами мысли, воплощаются из века в век сверхчеловеческие существа.
   По нашему мнению, гениальный человек остается вечной загадкой для критики. Он всегда стоит вне времени.
   Возможно, что при особенно благоприятных условиях, Рембрандт мог-бы создать новую человеческую расу, передав свои счастливые особенности, сперва своим детям, а затем и отдаленному потомству.

II. Жизнь Рембрандта

   Если гений Рембрандта рвал путы, соединявшие его со средою и временем, то повседневная жизнь роковым образом их связывала снова. Она окружала художника со всех сторон и постоянно врывалась в его внутренний мир.
   В период исканий и формирования таланта повседневная жизнь поглощает его. Но как только художник находит себя, как только он становится тем Рембрандтом, котораго мы изучаем, он борется с ней, насколько возможно удаляет ее от себя и с полной реальностью создает свою собственную действительность, являющуюся продуктом его мечты, в которой он живет пышно, сказочно и безумно, и от которой, затем, ему приходится отказаться, как банкроту, как побежденному. -- Таков был результат расхождения Рембрандта с окружавшей его средой.
   Рембрандт родился 15-го июля 1606г. в Лейдене, около городских укреплений, на берегу одного из рукавов Рейна, который пересекает этот город. Кто были его родители? Гармен Герритсзон (т.е. сын Герритса) и Корнелия (Neeltgen) Виллемстохтер (т.е. дочь Виллемса). Он был их пятым ребенком. Гармен Герритсзон -- хороший патриот. Он хочет, чтобы его сын был ученым, и "служил-бы своей наукой городу и республике". Рембрандт упрямится и отказывается сидеть над книгами. Тринадцати лет он поступает в мастерскую Якова Шваненбурга, посредственного художника, имя которого было бы забыто, если бы Рембрандт не прославил его, как своего первого учителя.
   Гармен Герритсзон был мельником и, благодаря этому, детство его сына протекло на мельнице, в этом доме солнца, дождей и ветров.
   Мельница -- крылата; она дрожит, трепещет и волнуется; она вертится, движется и каждое мгновение меняет свой вид; кажется, что она принадлежит только воздуху и пространству; она окружена беспредельностью. Для художника мельница -- идеальное жилище. Внутри ее он может изучать тысячи световых эффектов, почти сверхъестественных, а как только он выйдет из нее -- вся природа встает перед ним в преображенном виде. И так, первое жилище Рембрандта было расположено как-бы по ту сторону жизни. Позднее, когда он поселится в городе, он постоянно будет стремиться создать какое-то идеальное жилище, которое напоминало-бы ему то, где протекло его детство. Он никогда этого не достигнет, но всегда будет стремиться к этому.
   После первых уроков у Шваненбурга, Рембрандт уезжает в Амстердам. Здесь, в 1623г., он поступает учеником к Ластману. Этот художник, как и большинство его современников, тяготел к итальянскому искусству. Он работал наперекор своей натуре. Северянин, он был увлечен чуждым ему вкусом и стилем, и ценность его смешанных произведений уменьшается в его глазах по мере того, как приближаются они к обманчивому величию.
   Однако, он оказал некоторое влияние на Рембрандта. Возможно, что несимметричное расположение предметов на картинах Рембрандта и странное экзотическое одеяние персонажей были внушены ему именно Ластманом.
   В 1630 году, после краткого пребывания в Лейдене, Рембрандт окончательно переселяется в Амстердам.
   Со времени признания Испанией независимости Голландии, Амстердам, эта Северная Венеция, город спокойных и высокомерных купцов, быстро достигает блестящего и цветущего состояния. Его порт развивается. Вдоль каналов тянутся прямыми линиями дома с тяжелыми фронтонами, похожими на украшения из теста, с массивными гирляндами, вазами и шарами, с окнами, в которые смотрит серый и туманный день. Вид у них зажиточный. Матроны в накрахмаленных чепцах сидят у окон и целыми часами рассматривают фасады противоположных домов. Везде тихо. Все вымерено и предусмотрено; все расположено аккуратно и симметрично. Жизнь похожа здесь на торговый документ: прямые линии и цифры. Жители Амстердама все были пуритане. Реформацию они отвоевали ценою крови, и она заморозила их своей высокомерной гордостью и невозмутимой печалью. Эти быстро успокоившиеся новаторы больше всего боялись, чтобы однообразие их размеренного и рассчитанного существования не было чем-нибудь нарушено. Они допускали свободу мысли, но не действий. Они освободили идеи, но сковали действия.
   В этом-то городе предрассудков, условностей и крайней регламентации, Рембрандт и пытался создать себе свободную, волшебную, языческую жизнь.
   В 1634 г., по какому-то счастливому стечению обстоятельств, он, сын мельника, плебей по происхождению, отец которого не имел никакого имени, если не считать таковым прозвища "сын Герритса", женится на фризской патрицианке Саскии ван-Уйленбург. Среди ее предков были чиновники, писатели, пасторы и даже один художник -- Вибранд де-Геест. Саския очень рано осталась сиротой. Одна из шести ее замужних сестер взяла ее к себе. Когда Саския вышла замуж за Рембрандта, ей было двадцать два года.
   С какою радостью, с каким безумным восторгом ввел ее Рембрандт в свой дом где многочисленные ученики, наполнявшие его мастерскую, уже свидетельствовали о его таланте! Одни празднества сменялись другими, как дни радости -- днями восторга. Правила и нормы, неприкосновенные для амстердамских мещан, совершенно не существовали для этой семьи артистов, которую объединял и над которой властвовал гений Рембрандта. Все предвещало и для них и для него счастливое царствование молодой пылкой королевы, власть которой была добровольно признана и которая сама неудержимо стремилась ко всем радостям любви.
   Саския ван-Уйленбург известна всем. Она заняла такое же место в искусстве, как Форнарина Рафаэля, Елена Фурман Рубенса и любовница Тициана. Один из ее первых портретов (1633 г.) находится в Кассельском музее. На нем она изображена разряженной, как принцесса, в богатом голубом платье с золотыми аграфами, в большой шляпе ослепительно красного цвета с легким изогнутым пером. От шляпы падает тень на верхнюю часть ее лица. Она далека от условного типа красавицы. Цвет лица у нее свежий; небольшие очаровательные глаза блестят из под гладкого лба; тонкая нежная улыбка открывает светлые зубы.
   Взгляд любимой женщины заставил Рембрандта, с его широкой необузданной натурой, присоединиться к числу тех людей, которые охотно позволяют побеждать себя именно потому, что чувствуют себя слишком сильными. Без сомнения, он соглашался на все фантазии и капризы, которые только могут родиться в причудливой женской душе и с благоговейной готовностью склонялся перед женою. Она же, уверенная в своем влиянии, не боялась одновременно быть и любовницею, и женою Рембрандта, и супруги взаимно воспламеняли друг друга.
   Одна картина Дрезденского музея, написанная в 1635 г., показывает нам супругов за веселой пирушкой. Рембрандт -- огромный, по сравнению со своею тоненькой и маленькой женой, -- держит ее на коленях и поднимает громадный заздравный кубок пенящегося вина. Они как будто захвачены врасплох в интимной обстановке их бьющей через край жизни. Рембрандт в военном костюме, с золоченою перевязью и рапирой на боку, похож на какого-нибудь щеголя-рейтара, который веселится с девушкой. Его не смущает, что подобное препровождение времени могут счесть признаком дурного тона. Он знает лишь, что его жена прекрасна и нарядна в своем роскошном корсаже, шелковой юбке, великолепной наколке и драгоценном ожерелья и что все должны восхищаться ею. Он не боится показаться ни вульгарным, ни тщеславным. Он следует только указаниям своих инстинктов, силы и своей исключительной натуры. Он живет в царстве мечты и радости, вдали от людей и ему не приходит в голову, что он может кого-нибудь скандализовать и что его могут порицать.
   Позднее, в 1636 г. он изобразил свою жену нагою, в постели. "Даная" Петербургского Эрмитажа -- это Саския, прекрасная в своей открытой наготе под лучами божественного золота легенды, которое падает на ее теплое тело. Какой ослепительный праздник любви! Как гибко это тело с нежными полными формами, от которых веет радостной молодостью; как загорается оно пылкою жизнью под ласками божественнаго металла; как пышно расцветает оно под смелыми прикосновениями прекрасных золотых лучей. Это тело изображено Рембрандтом во всей его интимности и с полной правдой.
   Саския поочередно была для Рембрандта Данаей, Артемидой, Вирсавией; она воплощала еврейских невест и восточных императриц; она воплощала его мечты, возвышая и украшая их.
   Для этой царицы грез Рембрандта был нужен дворец и художник создал его. Все что отдаленные страны присылали в Европу странного, необычайного и сказочного, все, что суда приносили из своих плаваний неизвестного христианской культуре, -- он приобретал и собирал в свой дом. Опись его имущества говорит нам о ярко-пламенных птицах, о чудесных камнях и удивительных раковинах. Он видел в своих мечтах эти отдаленные страны, эти сады земли, где распускаются редкие цветы, где прогуливаются странные животные и нарастают кристаллы. Подобно Шекспиру, он уходит от своей эпохи и создает себе новую жизнь, пышную, богатую и полную блаженства. Он вечно тоскует, вечно стремится ко всем золотым грезам, созданным юностью человечества. К несчастию, грубая действительность наносит самые жестокие удары именно тем, кто не считается с ее суровой тяжестью.
   Причудливая фантазия, которая одна управляла домашним хозяйством Рембрандта, приводила его родственников в возмущение. Они обвиняли художника в расточении наследства, в безумном мотовстве "на украшения и на удовлетворение тщеславия". Художник начал с ними процесс и проиграл его. С этого времени за ним был установлен проницательный и злобный надзор. И хотя он по-прежнему продолжал жить и осуществлять свои мечты, но чистое сияние его жизни было уже омрачено. Его счастие было надломлено и ему оставалось только, подобно ветви, слишком обремененной плодами, внезапно сломиться и стремительно пасть на землю.
   Внезапно умерла Саския. Она подарила Рембрандту четырех детей, из которых остался в живых только последний, Тит, шестимесячный ребенок. Причина ее смерти неизвестна. В своем завещании Саския назначила наследником мужа; она оставила в его безотчетное и полное распоряжение все доходы со своего имущества и назначила его опекуном Тита. Это несчастие поразило Рембрандта 19-го июня 1642 г. Казалось, подобное событие должно было потрясти до глубочайших основ душу такого впечатлительного, нежного, страстного и склонного к крайностям во всем человека, каким был Рембрандт. И, конечно, оно сильно на нем отразилось. Но во всяком случае Рембрандт довольно скоро утешился. Мы видим, что с этого времени он снова сближается со своими друзьями, проводит время в деревне, у бургомистра Сикса, рисует многочисленные портреты и эскизы пейзажей, насколько возможно цепляется за жизнь и уже ничего не требует от своей мечты, потому что она разбилась, как прекрасная хрупкая ваза. Действительность, которую Рембрандт презирал до сих пор, как-бы мстит ему, захватывает его как добычу, и лишает сил. На мгновение можно подумать, что она победит его окончательно.
   Но Рембрандт скоро переносит свое горе в творческие грезы, как некогда он переносил туда свою радость. Оно становится глубоко человечным; оно доходить до отчаяния то немого, то рыдающего; безмерное и трагичное, оно находит свое выражение во множестве шедевров, полных безумия и слез; оно превращается в глубокую всемирную грусть, в которой как-бы рыдает и страдает все человечество.
   Из развалин и обломков своей жизни и любви Рембрандт создает себе рай.
   После Саскии у него остался ребенок Тит. Благодаря преданности служанки Генриеты Стофельс у него сохранилось некоторое подобие хозяйства и домашнего очага. И этого ему было достаточно, чтобы по-прежнему считать себя распорядителем празднеств и повелителем искусств, волшебником, жизнь которого течет в какой-то стране роскоши, блеска и красоты. И как ни стучались в его двери кулаки кредиторов и судей, представителей придирчивого и неумолимого закона, как ни тревожила его во сне и наяву грубая, жестокая бедность и разорение, он сумел до конца отстоять свое искусство от их притязаний, спасти его от холодной мелкой злобы и, не смотря ни на что, воплощать вдали от их споров и криков жизнь, возвышенную и озаренную сиянием гения, для которой он чувствовал себя призванным жить и мыслить на земле.
   Признав Рембрандта несостоятельным, у него отнимают опеку над сыном. И вместо него сиротская опека назначает опекунами сначала Жана Вербута, затем Людовика Крайера. Дом Рембрандта продан. Целая серия процессов начинается между новым опекуном и кредиторами Рембрандта. Основанием для них служит его плохое управление делами. На художника нападают, его преследуют и унижают. Его честь запятнана.
   Вместе с Титом и Генриетой он находит убежище в жалкой гостинице. Он живет здесь изо дня в день, в кредит, который ему оказывают из милости. Он беден, как последний нищий; он жалкое существо, против которого ополчилось все общество и которому оставалось только кончить самоубийством, если бы морально он не был сильнее этого общества. И вот среди этих катастроф Рембрандт снова находит самого себя. Не имея других моделей, кроме Тита, Генриеты и самого себя, он начинает рисовать, как в те прекрасные дни, когда была жива Саския. Он преображает Тита в легендарного пажа, а скромную служанку Генриету в принцессу сказочной страны. Драгоценные камни, шелка, золото, меха, бархат, -- все, что он создавал когда-то своей волшебной кистью, снова появляются на его картинах, купаясь в лучах идеального света. Он рисует их роскошными и чудесными. Он видит себя то принцем, то сеньором, то королем, и не смотря на то, что жизнь его была ужасна, как зияющая бездна, она не отразилась на его произведениях. На одном из его последних собственных портретов (коллекция Карстаньена в Берлине), мы видим Рембрандта с морщинистым лицом, постаревшим, поблекшим, но непреклонным и полным гордости. Его небольшие глаза смело устремлены на зрителя, а свободный смех, как триумф победы, не покидает его старческих губ.
   Он умер 8-го октября 1669 года. Генриета Стофельс умерла раньше, в 1663 г., а Тит в 1668 г. Рембрандт скончался совершенно одиноким. В книгах Вестерской церкви, под указанной датой, упоминается о его похоронах.
   Он не оставил после себя никакого имущества, кроме "платья, белья и рабочих инструментов". Умереть для него значило -- перестать творить.
   Сущность характера Рембрандта составляет бессознательный и чудовищный эгоизм. Таковы все высшие натуры. Они живут только для своего дела, а их дело -- это они сами. Они поступают всегда искренно, не замечая того удивления, которое они вызывают. Они обманывают своим приветливым, а иногда и прекрасным поведением, они велики и спокойны в несчастий, но во всех поступках, как-бы ни были они благородны проявляется только их гордость. Их добродетели, -- или, вернее, отсутствие у них недостатков и пороков, -- происходят только от их верховного безразличия но всему, что вне их. Они стоят на той высоте, где добро и зло не предполагают ни усилий, ни страха. Самые умные из них улыбаются человечеству, жалеют его, пытаются его утешить, удивляются бедствиям, которые их не касаются, принимают счастие, которое их не волнует и проходят сквозь дни и годы, как-бы вознагражденные сверх меры.
   Рембрандт робок. Один из его первых портретов (юношеский портрет в коллекции Пирпонта Моргана) изображает его с внимательным выражением, сдержанными манерами, нежным лицом, со взором, устремленным внутрь. Это открытая дверь в его душу. В нем видно глубокое чистосердечие. В то же время у него много детского. И он останется таким, во всех обстоятельствах своей жизни, до самой смерти. Он обожает себя с наивностью ребенка. В счастии и несчастии, в радости и печали он постоянно будет нежно любить свои черты, свои манеры и весь свой облик. Как ребенок перед зеркалом, он любуется на свои улыбки, свои слезы и гримасы. Он постоянно рисует их, не боясь показаться смешным. Ему нравится все, что они делает и ему хочется, чтобы его знали и видели. Он не может допустить, чтобы не интересовались тем, что его интересует. Его любовь к себе доходит до тщеславия, не знает никакой меры, никакого стыда. И эту неумеренную любовь к себе он распространяет и на тех, кто живет с ним. Его близкие -- это тоже он сам. В его глазах они живут только его жизнью. Если они прекрасны, то этим и он сам становится прекрасным. Своего отца, мать, брата, сестру, жену, детей, служанку, друзей он рисует с такою-же радостью, как и самого себя. Он озаряет их своим светом, так как они живут вместе с ним, служат его счастию, вырваны им из действительности и перенесены на ту высоту, где живут его мечты.
   Но замечательно, что как только эти люди, всецело поглощенные наивным и великолепным эгоизмом великого человека, удаляются от него, -- утрата их не является для него такой тяжелой и чувствительной, как это можно было-бы думать. Когда умерла Саския, которую он так страстно любил, Рембрандт утешился сравнительно быстро. Ему было достаточно, что в его жизнь вошла другая женщина, -- простая служанка, усыновленная его воображением, -- чтобы его скорбь иссякла, а пустота, которую смерть произвела в его грезах -- заполнилась.
   Точно также, если он был в состоянии перенести, не переставая работать, свое разорение, так это потому, что общественное мнение его раздражало, но не подавляло. Поскольку не был затронут он сам, -- ничто не было безвозвратно потеряно. В глубине его духа всегда царила иллюзия. Она была тем источником вечной юности, из которого он черпал свои силы. Она наполняла его жизнь и искусство. Благодаря ей становится понятным и его характер и его живопись. Она объясняет его кажущиеся противоречия, его смех, когда едва высохли его слезы, упадок духа, сменяемый внезапным подемом, его постоянно возрождающуюся любовь, легкость, с которой он забывал, его презрение и ненависть, его величие и его безумие. Он собирал все эти противоречия, связывал их золотой веревкой своей царицы мечты и нес перед собою, подобно ликторским связкам. Он кажется сложным и противоречивым. В действительности же он помимо воли логичен и последователен.
   Простодушие, чистосердечие, детские черты своей души он сохранил незапятн