Тэн Ипполит Адольф
Наполеон Бонапарт

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Статья первая).
    Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. IV, 1887.

Наполеонъ Бонапартъ.
Ипполита Тэна

   Чтобы получить точное и опредѣленное понятіе о какой-нибудь постройкѣ, нужно, прежде всего, изслѣдовать родъ и качество необходимыхъ для нея матеріаловъ, представать себѣ время, руководящую идею и, наконецъ, всѣ тѣ обстоятельства и препятствія, которыя встрѣчалась на пути къ ея основанію. По еще важнѣе тщательно научить умственный складъ и вкусъ архитектора, въ особенности въ томъ случаѣ, если онъ владѣлецъ этой постройки, самъ намѣренъ въ ней поселиться и, разъ поселявшись, приспосабливаетъ се къ своему образу жизни и нуждамъ. Такимъ именно и является соціальное зданіе, построенное Наполеономъ Бонапартомъ. Архитекторъ-собственникъ, главный представитель населенія съ 1799 до 1814 года, онъ создалъ современную Францію. Никогда дѣло цѣлаго общества не носило на себѣ столь рѣзкаго отпечатка личнаго характера, и глубже вникнуть въ этотъ характеръ необходимо уже для того, чтобы самое дѣло стало попятнымъ.

I.

   Не признающій середины, все доводящій до крайности и въ особенности оригинальный и своеобразный, онъ не только не подходитъ подъ общій уровень, но стоитъ внѣ всѣхъ условныхъ рамокъ. По своему темпераменту, наклонностямъ, воображенію, страстямъ, способностямъ и морали, онъ кажется вылитымъ въ особую форму и созданнымъ изъ другаго металла, чѣмъ его соотечественники и современники. Очевидно, это не французъ и не человѣкъ XVIII столѣтія; онъ принадлежитъ къ другому племени, къ другому вѣку. Съ перваго же взгляда въ пень замѣтно что-то чужестранное, сказывается итальянецъ, и, кромѣ того, замѣтно что-то свое исключительное, не поддающееся никакому сравненію и аналогіи. Итальянецъ онъ былъ по происхожденію и крови: во-первыхъ, но отцу, родъ котораго можно прослѣдить съ XII вѣка во Флоренціи, дальше въ С.-Миньять и, наконецъ, въ Сарзанѣ, въ маленькомъ, уединенномъ городкѣ на окраинахъ Генуэзской области, гдѣ предки его въ продолженіе многихъ лѣтъ незамѣтно прозябали въ глуши провинціи, занимая скромныя должности нотаріусовъ и городскихъ синдиковъ. "Мое происхожденіе,-- говоритъ самъ Наполеонъ,-- заставляетъ меня смотрѣть на каждаго итальянца, какъ на соотечественника". "Когда былъ возбужденъ вопросъ о бракѣ моей сестры Полины съ принцемъ Боргезе, въ Римѣ и Тосканѣ весь родъ этого принца и его приверженцы единогласно заявили: "Пусть будетъ такъ, это дѣло домашнее, ея семья, вѣдь, изъ нашихъ фамилій". Позднѣе, когда папа колебался ѣхать короновать Наполеона, итальянская партія въ конклавѣ взяла верхъ надъ австрійскою, присоединивъ къ мотивамъ политическимъ слѣдующее маленькое соображеніе національнаго самолюбія: "Въ концѣ-концовъ, мы возводимъ итальянскую династію для управленія варварами, и, такимъ образомъ, мы отомстимъ галламъ". Знаменательныя слова, проливающія свѣтъ въ тайники души итальянской націи, считающей себя какъ бы старшею дочерью современной цивилизаціи, проникнутой сознаніемъ своего нрава старшинства, упорной въ своей враждѣ къ заальпійскимъ народамъ, злобной наслѣдницы римской спѣси и античнаго патріотизма! Изъ Сарзаны одинъ изъ Бонапартовъ поселяется на Корсикѣ и живетъ тамъ съ 1529 г. Въ слѣдующемъ за этимъ году Флоренція взята и подчинена окончательно; съ этого дня въ Тосканѣ во времена Александра Медичи, Козьмы I и его наслѣдниковъ, во всей Италіи, при испанскомъ владычествѣ, городская независимость, частныя войны, погоня за политическою карьерой, удачныя узурпаціи и господство шаткихъ властей, основанныхъ на насиліи и обманѣ, уступаютъ мѣсто постоянному давленію сверху монархической дисциплины, внѣшнему благоустройству и сравнительному миру. И такъ, именно въ тотъ моментъ, когда энергія, честолюбіе, бодрая и свободная сила среднихъ вѣковъ начинаетъ убавляться и, наконецъ, изсякаетъ въ главномъ стволѣ, который постепенно увядаетъ, одна ничтожная, оторванная вѣтвь принимается на островѣ итальянскомъ и, въ то же время, варварскомъ. Принимается она среди учрежденій, нравовъ и чувствъ начала среднихъ вѣковъ, на такой грубой общественной почвѣ, что она можетъ сохранись всю свою первоначальную крѣпость и грубость и все болѣе и болѣе сродняется съ дикими островными деревьями рядомъ браковъ. Именно съ этой стороны, по материнской линіи, по своей бабкѣ и матери, Наполеонъ былъ истый туземецъ Корсики. Кто бабка, изъ фамиліи Ньетра Санта, была родомъ изъ Сартены, изъ чисто-корсиканскаго кантона, гдѣ наслѣдственная родовая месть (vendetta) еще въ 1800 г. поддерживала политическій порядокъ XI вѣка, гдѣ постоянная война враждебныхъ родовъ прерывалась только перемиріями, гдѣ во многихъ мѣстечкахъ не выходили иначе, какъ вооруженными группами, гдѣ дома были укрѣплены на подобіе крѣпостей.
   Бго мать, Летиція Рамолино, съ которой Наполеонъ по характеру и силѣ воли имѣетъ болѣе общаго, чѣмъ съ своимъ отцомъ, замѣчательна какъ натура цѣльная, не тронутая современною цивилизаціей, безстрастная, чуждая прелестямъ и изяществу свѣтской жизни, безъ малѣйшаго стремленія къ комфорту или даже къ опрятности, разсчетливая и бережливая, какъ простая крестьянка, но съ энергіей предводителя партіи, сильная духомъ и тѣломъ, привыкшая къ опасностямъ, подготовленная къ крайнимъ рѣшеніямъ, -- однимъ словомъ, "деревенская Корнелія". Она зачала и выносила своего сына посреди случайностей войны и разоренія, во время самаго губительнаго нашествія французовъ, поѣздокъ верхомъ въ горы, ночныхъ нападеній и ружейныхъ выстрѣловъ. "Потери, лишенія, усталость,-- говоритъ Наполеонъ,--все это она переносила, все презирала. Это была голова настоящаго мужчины на туловищѣ женщины". Такъ онъ былъ рожденъ на свѣтъ и потому съ перваго до послѣдняго дня чувствовалъ себя принадлежащимъ своей странѣ и племени. Тамъ все было лучше, -- говоритъ Наполеонъ на островѣ св. Елены,--начиная съ аромата самой почвы, которую онъ узналъ бы даже съ закрытыми глазами; онъ никогда уже нигдѣ не встрѣчалъ подобнаго. Воображеніе переносило его въ первые годы его жизни, онъ видѣлъ себя юношей, взбирающимся среди пропастей на высокіе утесы, проходящимъ черезъ глубокія долины и узкія ущелья. Онъ всюду встрѣчалъ почетное и пріятное гостепріимство, и не было такого случая или обиды, которые дали бы ему когда-нибудь почувствовать, что довѣріе его не оправдалось. Въ Боконьяно, куда удалилась беременная имъ мать, "месть и ненависть простирались до седьмаго колѣна; въ опись приданаго каждой молодой дѣвушки входили также родственники, могущіе при случаѣ отомстить. Женя тамъ чествовали, вездѣ считали желаннымъ гостемъ и каждый изъ жителей охотно пожертвовалъ бы для меня своею собственною жизнью". Сдѣлавшись французомъ по необходимости, насильственно перенесенный на почву Франціи, получившій образованіе на счетъ французскаго короля, онъ упорно оставался патріотомъ своего маленькаго отечества. Онъ открыто прославлялъ освободителя Паоло, противъ котораго возсталъ его отецъ. "Паоло,-- говорилъ онъ какъ-то за столомъ,-- былъ великій человѣкъ, который дѣйствительно любилъ свое отечество, и я никогда не прощу моему отцу, который, будучи его адъютантомъ, способствовалъ присоединенію Корсики къ Франціи; онъ долженъ былъ до конца раздѣлить его участь и погибнуть вмѣстѣ съ нимъ". Во время своей первой молодости онъ остается врагомъ французовъ въ душѣ; мрачный и раздраженный, никого не. любящій, никѣмъ не любимый, онъ поглощенъ однимъ мучительнымъ чувствомъ, какъ побѣжденный, котораго оскорбляютъ и порабощаютъ. Въ Бріеннѣ онъ не бываетъ ни у кого изъ своихъ товарищей, избѣгаетъ играть съ ними, а во время рекреацій запирается въ библіотекѣ; только одному Бурьенну высказываетъ онъ свои задушевныя мысли въ слѣдующихъ полныхъ ненависти выраженіяхъ: "я постараюсь сдѣлать твоимъ французамъ все зло, какое могу".
   "Онъ корсиканецъ по происхожденію и характеру,-- писалъ о немъ его преподаватель исторіи въ военной школѣ,-- онъ пойдетъ далеко, если обстоятельства будутъ ему благопріятствовать". До окончанія курса онъ стоитъ въ гарнизонѣ въ Вилансѣ и Оксонѣ и, попрежнему, остается чуждымъ и враждебнымъ всему. Старая злоба пробуждается въ немъ съ новою силой и онъ изливаетъ ее въ письмѣ къ Паоло: "Я родился,-- говоритъ въ этомъ письмѣ Наполеонъ,-- когда погибало мое отечество. Тридцать тысячъ французовъ, обрушившихся на нашъ берегъ, въ волнахъ крови потопили престолъ свободы. Таково было ужасное зрѣлище, поразившее мои взоры. Крики умирающихъ, стоны угнетенныхъ, слезы отчаянія съ перваго дня рожденія окружали мою колыбель. Я хотѣлъ бы заклеймить пятномъ позора тѣхъ, кто предалъ общее дѣло,-- эти жалкія души, подкупленныя жаждою подлой наживы".
   Немного позднѣе въ его письмѣ къ Буттафуоко, депутату учредительнаго собранія и главному дѣятелю въ пользу присоединенія къ Франціи, вылилась горячею лавой вся накипѣвшая въ немъ ненависть, сдержанная сначала въ предѣлахъ холодомъ сарказма. Съ пятнадцатилѣтняго возраста,-- сначала въ школѣ, потомъ въ полку,-- воображеніе его исключительно занято прошлымъ его роднаго острова. Онъ пишетъ о немъ и въ продолженіе многихъ лѣтъ живетъ тамъ душой, и книгу свою подноситъ Паоло. Не имѣя возможности ее напечатать, онъ дѣлаетъ изъ нея извлеченіе, которое посвящаетъ аббату Рейналю. Въ этомъ извлеченіи онъ знакомитъ насъ, хотя и натянутымъ слогомъ, но съ подкупающею теплотой и симпатіей, съ лѣтописями своего маленькаго народа, съ возстаніями и освобожденіями, геройскими и кровавыми насиліями, съ трагедіями общественной и частной жизни, съ засадами и измѣнами, лишеніями, любовными исторіями и убійствами,-- однимъ словомъ, онъ рисуетъ намъ исторію вродѣ той, чкоторая разыгрывалась у клановъ горной Шотландіи. Слогъ его еще болѣе, чѣмъ самыя симпатіи, обнаруживаетъ въ немъ иностранца. Онъ и въ этомъ произведеніи, какъ и въ другихъ своихъ юношескихъ работахъ, старается подражать современнымъ авторитетамъ -- Руссо и особенно Рейналю; онъ, какъ школьникъ, поддѣлывается подъ ихъ тирады, сантиментально-высокопарную рѣчь. Но этотъ заимствованный нарядъ давитъ его; онъ не по немъ,-- онъ слишкомъ хорошо сшитъ и разсчитанъ, сдѣланъ изъ слишкомъ изящной матеріи, и потому стѣсняетъ его походку, его свободныя движенія; на каждомъ шагу образуются некрасивыя, грубыя складки; онъ не умѣетъ его носить, и одежда трещитъ по всѣмъ швамъ.
   Не только онъ не усвоилъ и никогда не усвоитъ себѣ орѳографіи, но не знаетъ даже самаго языка, кореннаго значенія словъ, ихъ происхожденія и сочетанія сложнаго и простаго предложеній, точнаго смысла оборотовъ и образовъ рѣчи. Онъ идетъ напроломъ,-- не обращаетъ вниманія на встрѣчающіяся неточности, барбаризмы, итальянизмы,-- спотыкается по незнанію, по неопытности, но также и отъ избытка увлеченія. Мысль, обремененная страстью, прерывающаяся, бурно выливается и указываетъ на глубину и температуру источника.
   Еще въ школѣ профессоръ изящной словесности говорилъ про Наполеона, что "въ величіи своей неправильной, причудливой риторики онъ представлялся ему гранитомъ, расплавленнымъ въ жерлѣ вулкана". Было ясно, что Наполеонъ, человѣкъ до такой степени оригинальный по уму и чувству, дурно приспособляющійся къ окружающимъ его людямъ, не имѣющій ничего общаго съ товарищами, и въ будущемъ не подчинится вліянію окружающихъ идей.
   Каждая изъ двухъ господствовавшихъ и діаметрально противуположньтхъ другъ другу идей могла, повидимому, разсчитывать на обладаніе имъ, а онъ, тѣмъ не менѣе, не принадлежалъ ни той, ни другой. Онъ получилъ образованіе сначала въ Бріеннѣ, потомъ въ военной школѣ на счетъ короля, который также воспитывалъ его сестру въ С.-Сирѣ и въ продолженіе 24 лѣтъ былъ благодѣтелемъ его семьи; королю Наполеонъ адресовалъ въ это время просительныя или благодарственныя письма, какъ бы отъ лица своей матери; тѣмъ не менѣе, онъ не смотритъ на короля, какъ на своего естественнаго предводителя, ему вовсе не приходитъ въ голову стать около него и въ минуту опасности обнажить за него шпагу. Несмотря на то, что онъ дворянинъ, что его дворянство засвидѣтельствовано Озье; несмотря на то, что онъ воспитывался въ школѣ, гдѣ исключительно воспитывались дѣти аристократовъ,-- онъ, тѣмъ не менѣе, не имѣлъ ни аристократическихъ, ни монархическихъ традицій.
   Бѣднякъ, терзаемый честолюбіемъ, почитатель Руссо, покровительствуемый Рейналемъ, компиляторъ, философскихъ ученій и общихъ мѣстъ о равенствѣ, онъ если и говоритъ жаргономъ своего времени, то не вѣритъ въ то, что говоритъ. Модныя фразы для его мыслей -- только приличная академическая мантія или красная шапка клубовъ. Онъ вовсе не увлекается обаяніемъ демократическихъ идей, а чувствуетъ отвращеніе къ революціи и верховной власти народа. Въ апрѣлѣ 1792 г. въ Парижѣ, въ разгаръ самой ожесточенной борьбы между монархистами и революціонерами, онъ исключительно занятъ подысканіемъ для себя какой-нибудь "выгодной спекуляціи" и думаетъ только о наймѣ домовъ для того, чтобъ отдать ихъ отъ себя съ барышомъ. 20 іюня онъ присутствуетъ въ Тюльери, какъ праздный зѣвака, и, увидя короля въ окнѣ, въ красной шапкѣ санкюлота, восклицаетъ довольно громко: "Che coglione!" -- и сейчасъ же вслѣдъ за тѣмъ: "Какъ позволили войти этой сволочи?! Надо было бы уложить картечью сотни 4 или 5, а остальные разбѣжались бы сами". 10 августа, при звонѣ набата, онъ выказываетъ одинаковое равнодушіе и презрѣніе и къ народу, и къ королю: онъ спѣшитъ на Карусельскую площадь къ одному своему пріятелю и опять-таки какъ "простой зѣвака"; онъ "со всѣми удобствами наблюдаетъ за событіями этого дня".
   Королевскій дворецъ взятъ толпой. Наполеонъ проходитъ по Тюльери, по сосѣднимъ кафе и наблюдаетъ,-- не болѣе того... У него не является ни малѣйшаго желанія высказаться за ту или другую партію, никакого побужденія въ смыслѣ благопріятномъ якобинцамъ или роялистамъ. Мало того, его лицо остается такимъ спокойнымъ и безстрастнымъ, что возбуждаетъ даже враждебное отношеніе, на него смотрятъ "какъ на какую-то никому неизвѣстную и подозрительную личность".
   Равнымъ образомъ, послѣ 31 мая и 2 іюня его Souper de Beaucaire доказываетъ намъ, что если онъ и осуждалъ возстаніе департаментовъ, то единственно за недостатокъ силы. У инсургентовъ, думалось ему, разбитая армія, нѣтъ крѣпкой позиціи, нѣтъ кавалеріи, и артиллеристы изъ новобранцевъ; самый Марсель, наконецъ, предоставленъ самому себѣ и полонъ санклюлотами, враждебными возстанію. Онъ уже осажденъ, не ныньче-завтра долженъ сдаться и быть разграбленнымъ,-- однимъ словомъ, всѣ шансы противъ возстанія: "Предоставьте областямъ бѣдняковъ, населенію Виверэ, Севенъ и Корсики воевать до послѣдней крайности, но потеряйте вы одно только сраженіе и плоды 1000-лѣтней экономіи, тяжелаго труда и благосостоянія сдѣлаются добычей солдатъ". Вотъ достаточный аргументъ для обращенія жирондистовъ!
   Ни одно изъ политическихъ и соціальныхъ вѣрованій, которыя такъ безраздѣльно господствовали надъ другими, надъ нимъ не имѣло силы. До 9 Термидора Наполеонъ выдаетъ себя за республиканца и монтаньяра, и потому въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ предводительствуетъ партіей въ Провансѣ. Любимый и довѣренный совѣтникъ Робеспьера младшаго, поклонникъ Робеспьера старшаго, онъ очень близокъ съ Шарлоттой Робеспьеръ во время своего пребыванія въ Ниццѣ. Тотчасъ же послѣ 9 Термидора онъ спѣшитъ отдѣлаться отъ этихъ компрометирующихъ отношеній. "Я считалъ Робеспьера совершенно чистымъ,-- говоритъ онъ въ одномъ письмѣ,-- но будь онъ моимъ отцомъ, я закололъ бы его, еслибъ онъ сталъ стремиться къ тираніи". По возвращеніи своемъ въ Парижъ, послѣ нѣсколькихъ неудачныхъ попытокъ сблизиться съ вліятельными людьми, Наполеонъ, наконецъ, избираетъ своимъ патрономъ Барраса, наглаго негодяя, который низвергъ и убилъ его двухъ покровителей. Среди смѣны фанатиковъ и борьбы партій, онъ остается холоднымъ и равнодушнымъ, чуждымъ общему волненію и исключительно занятымъ своею собственною судьбой. 12 Вандемьера, вечеромъ, выходя илъ театра Фейдо и видя приготовленія городскихъ кварталовъ, Бонапартъ сказалъ, обращаясь къ Жюно: "Еслибъ только кварталы избрали меня своимъ предводителемъ, то ручаюсь, что черезъ два часа мы были бы въ Тюльери и разогнали бы этотъ негодный конвентъ". Спустя пять часовъ, приглашенный въ конвентъ Варрасомъ, онъ требуетъ только три минуты на размышленіе и окончательное рѣшеніе, и, вмѣсто того, чтобы "взорвать депутатовъ", онъ разноситъ картечью парижанъ,-- однимъ словомъ, дѣйствуетъ какъ настоящій кондотьеръ, готовый служить тому, кто даетъ первый, кто даетъ больше, при случаѣ готовый и отступиться и, въ концѣ-концовъ, все забрать, если представятся обстоятельства. Кондотьеромъ, предводителемъ шайки онъ остается и въ итальянской кампаніи: подъ личиной подчиненія онъ становится все болѣе и болѣе независимымъ, подъ предлогомъ общественныхъ интересовъ обдѣлываетъ свои дѣла а все присвоиваетъ себѣ, командуетъ арміей на свой счетъ и барышъ. Это уже кондотьеръ высшаго разряда, мечтающій о неограченной власти и не останавливающійся въ своемъ стремленіи "ни передъ чѣмъ, кромѣ трона и эшафота". Онъ "желаетъ овладѣть Франціей, а посредствомъ нея всею Европой, всецѣло поглощенъ своими планами, оставляя на сонъ всего три часа ночи". Онъ играетъ идеями и народами, религіями и правительствами, играетъ человѣкомъ съ неподражаемою ловкостью и безчувственностью; онъ одинаковъ въ выборѣ средствъ и цѣлей, великій и неисчерпаемый артистъ въ умѣньѣ привлечь, очаровать, подкупить, развратить и запугать; онъ достоинъ удивленія и еще болѣе ужаса, подобно хищному звѣрю, выпущенному въ стадо домашнихъ животныхъ, спокойно пережевывающихъ свою жвачку.
   Эти слова не преувеличены. Его другъ, искусный дипломатъ, сказалъ о немъ слѣдующее': "Вы знаете, что я люблю его сильно, этого милаго генерала, но про себя называю его "маленькимъ тигромъ", чтобы наглядно охарактеризовать его фигуру,.его ловкость, храбрость, быстроту движеній, его порывы,-- вообще, всѣ тѣ присущія ему особенности, которыя оправдываютъ это названіе".
   До портретовъ Наполеона, искаженныхъ оффиціальною лестью и непохожихъ на дѣйствительный оригиналъ, встрѣчаются два портрета уже не лживыхъ и пристрастныхъ, но срисованныхъ съ натуры: одинъ -- вѣрное изображеніе наружности Наполеона, написанный безпристрастнымъ художникомъ Герэнъ; другой -- изображеніе нравственнаго склада -- даетъ намъ г-жа Сталь, женщина выдающаяся, соединявшая высшее европейское образованіе съ замѣчательнымъ тактомъ и чисто-свѣтскою проницательностью. Между этими портретами такъ много общаго, такая полная гармонія, что одинъ какъ бы дополняетъ другой.
   "Я видѣла его въ первый разъ,-- говоритъ г-жа Сталь,-- по возвращеніи его во Францію, послѣ Кампоформійскаго мира. Какъ только я пришла немного въ себя отъ охватившаго меня восхищенія, мной овладѣло чувство непонятнаго страха. Но, между тѣмъ, онъ еще не былъ тогда во всей развившейся впослѣдствіи силѣ своего могущества, онъ находился даже въ то время подъ компрометирующимъ подозрѣніемъ Директоріи и внушалъ скорѣе симпатію и благопріятное предрасположеніе; такимъ образомъ, это впечатлѣніе страха, которое испытала я и всѣ, кто видѣлъ его, вызывалось его исключительною внѣшностью. Я видѣла людей дѣйствительно достойныхъ уваженія, видѣла также свирѣпыхъ людей; но ни въ одномъ изъ нихъ я не встрѣчала ничего подобнаго Бонапарту.
   "Я скоро замѣтила, встрѣчаясь съ нимъ при различныхъ обстоятельствахъ, во время пребыванія его въ Парижѣ, что трудно охарактеризовать его, пользуясь общепринятыми словами: онъ не былъ ни добръ, ни заносчивъ, ни мякокъ, ни жестокъ -- въ томъ родѣ, какъ всѣ другіе, извѣстные намъ люди.
   "Не имѣя себѣ подобныхъ, онъ никому не могъ сочувствовать, а также и внушать симпатію къ себѣ; онъ былъ больше или меньше чѣмъ человѣкъ;"его осанка, его умъ, его рѣчь, какой-то особенный отпечатокъ,-- все выказывало въ немъ что-то чужое. Вмѣсто того, чтобы освоиться съ Бонапартомъ, часто видаясь съ нимъ, я, наоборотъ, приходила все въ большее смущеніе. Я смутно сознавала, что ничѣмъ нельзя тронуть его сердца. Онъ смотритъ на человѣка какъ на извѣстный фактъ или вещь, но ни въ какомъ случаѣ не какъ на себѣ подобнаго.
   "Въ ненависти онъ также мало способенъ, какъ и къ любви; ничто не существуетъ для него, кромѣ личнаго я; всѣ остальные люди для него не болѣе, какъ пѣшки. Вся сила его воли заключается въ непоколебимомъ эгоистическомъ разсчетѣ. Это ловкій игрокъ: для него весь родъ человѣческій является какъ бы противною партіей, которой онъ хочетъ дать шахъ и матъ.
   "Всякій разъ, когда мнѣ приходилось слышать его разговоръ, меня поражало его превосходство, не имѣющее ничего общаго съ превосходствомъ людей, какихъ мы иногда встрѣчаемъ въ Англіи и во Франціи и которые обязаны своимъ развитіемъ и образованіемъ наукѣ и обществу. Въ его разговорѣ чувствовалось умѣнье пользоваться обстоятельствами, какъ у охотника умѣнье отыскивать добычу. Въ его душѣ я чувствовала какъ бы холодный острый мечъ, и этотъ мечъ, въ одно и то же время, леденилъ и ранилъ; въ умѣ его сквозила глубокая иронія, которая не щадила ни великаго, ни прекраснаго, ни даже собственной славы, такъ какъ онъ презиралъ ту націю, поклоненія которой онъ самъ же добивался. Для него все служило средствомъ или намѣченною цѣлью; безсознательнаго въ немъ не было ничего -- ни въ хорошихъ его проявленіяхъ, ни въ дурныхъ. Для него не существовало ни законовъ, ни идеально-отвлеченныхъ правилъ; на вещи онъ смотрѣлъ съ точки зрѣнія ихъ непосредственной пользы, всѣ общіе принципы были ему ненавистны, какъ врагъ или какъ глупость".
   Взглянемъ теперь на другой портретъ, написанный Герэномъ. Передъ нами худощавая фигура, узкія плечи, на которыхъ мундиръ ложится складками вслѣдствіе порывистыхъ движеній, шея, затянутая въ высокій галстухъ, виски, обрамленные длинными, ниспадающими, прямыми волосами. Жесткія черты съ рѣзкими противуположностями свѣта и тѣни; щеки, впавшія до самаго глазнаго угла, выдающіяся скулы, также выдающійся большой подбородокъ, сосредоточенно сжатыя извилистыя губы; большіе, свѣтлые глаза, осѣненные длинными рѣсницами и глубоко посаженные въ орбиты; пристальный взглядъ искоса, пронизывающій какъ остріе меча; двѣ прямыя складки, подымающіяся съ самой переносицы ко лбу -- видимый слѣдъ сдерживаемаго гнѣва и непреклонной воли.
   Прибавьте ко всему этому, что видѣли и слышали его современники: рѣчь краткая, движенія быстрыя и порывистыя, тонъ вопросительный, повелѣвающій и не терпящій возраженія -- и вамъ будетъ ясно, отчего всѣ приближающіеся къ нему тотчасъ чувствуютъ его властительную руку, которая пригибаетъ ихъ, сжимаетъ и уже болѣе не выпускаетъ.
   Уже въ салонахъ Директоріи, говоря съ мужчинами или дамами, онъ своею манерой спрашивать обнаруживалъ свое превосходство надъ тѣмъ, съ кѣмъ онъ говорилъ. "Вы женаты?" -- спрашивалъ онъ одного. "Сколько у васъ дѣтей?" -- обращался къ другой. "Какъ давно вы пріѣхали?" -- кидалъ невзначай третьему, или: "когда вы уѣзжаете?"
   Одной француженкѣ, извѣстной своею красотой, умомъ и рѣзкостью своихъ мнѣній, онъ говоритъ, вытянувшись, какъ настоящій фрунтовой нѣмецкій генералъ:
   "-- Я терпѣть не могу, чтобы женщины мѣшались въ политику".
   Всякое равенство, всякая близость, непринужденность и товарищеская бесѣда прекращались при его приближеніи..
   При назначеніи его главнокомандующимъ въ итальянскомъ походѣ, адмиралъ Декрэ, хорошо знавшій Наполеона въ Парижѣ, узнаетъ, что онъ ѣдетъ въ Тулонъ.
   "-- Я тотчасъ предлагаю всѣмъ товарищамъ представить ихъ Бонапарту, пользуясь моимъ знакомствомъ съ нимъ; спѣшу, исполненный радостнаго возбужденія; двери его гостиной открываются, я готовъ броситься къ нему, но его поза, взглядъ, звукъ голоса,-- все заставляетъ меня остановиться. Правда, въ его обращеніи не было ничего обиднаго, по обнаруженнаго было достаточно; уйдя отъ него, я уже не дѣлалъ попытокъ уменьшить разстояніе, которое онъ между нами обозначилъ".
   Нѣсколько дней спустя, въ Альбенгу, въ главную квартиру, пріѣзжаютъ дивизіонные генералы, и между ними Ожеро -- служака, грубоватый герой, гордившійся своихъ ростомъ и храбростью. Всѣ они, дивизіонные генералы, враждебно относились къ маленькому проходимцу, присланному къ нимъ изъ Парижа.
   Судя по сообщенному имъ описанію, Ожеро уже заранѣе бранится и готовъ отказать въ повиновеніи:
   "-- Фаворитъ Барраса, генералъ, созданный Вандемьеромъ, даже просто улицей; не имѣетъ за себя никакого значительнаго дѣла, ни одного друга, какой-то медвѣдь, обдумывающій одинъ всѣ дѣла, заложенная мина, маленькій человѣчекъ съ репутаціей математика и мечтателя!"
   Генераловъ вводятъ и Бонапартъ заставляетъ подождать себя. Наконецъ, онъ появляется при шпагѣ, надѣваетъ шляпу, объясняетъ диспозицію, отдаетъ приказанія и отпускаетъ ихъ. Ожеро не проронилъ ни слова; только выйдя онъ приходитъ въ себя и начинаетъ произносить свои обычныя ругательства. Онъ соглашается съ Массеной, что этотъ генералишка нагналъ на него страху; онъ не можетъ понять подавляющаго чувства, охватившаго его при первомъ взглядѣ Наполеона. Необыкновенный, превосходящій всѣхъ, созданный для того, чтобы повелѣвать и побѣждать, единственный въ своемъ родѣ, онъ былъ такимъ и въ сознаніи своихъ современниковъ.
   Наиболѣе знакомые съ исторіей сосѣднихъ народовъ, г-жа Сталь и позднѣе Стендаль, чтобы понять его характеръ, восходятъ, какъ и слѣдовало, къ исторіи "маленькихъ итальянскихъ тирановъ XIV и XV вѣковъ", къ исторіи Каструччіо-Кастракани, Браччіо изъ Монтопе, Пиччинино-Малатеста изъ Римини, къ миланскимъ Сфорца; но, по ихъ мнѣнію, съ этими лицами для него можно провести только случайную аналогію, психологическое сходство. На самомъ же дѣлѣ и исторически это родство положительно существуетъ: его происхожденіе отъ великихъ итальянцевъ, людей дѣла, военныхъ авантюристовъ, политическихъ узурпаторовъ и основателей недолговѣчныхъ государствъ можно прослѣдить, начиная съ 1400 года; онъ унаслѣдовалъ непосредственнымъ преемствомъ, вмѣстѣ съ ихъ кровью, и врожденное ямъ умственное и нравственное строеніе. Молодой отпрыскъ, срѣзанный въ ихъ лѣсахъ, прежде чѣмъ деревья пошли въ тонину, къ обѣдненію и упадку, онъ былъ перенесенъ въ подходящій и далекій питомникъ, въ которомъ господствовалъ трагическій и военный строй жизни. Первоначальный зародышъ сохраняется, передается изъ поколѣнія въ поколѣніе и самый отростокъ обновляется, усиливается, благодаря скрещиванію.
   Въ концѣ, послѣднимъ толчкомъ, онъ выходитъ изъ земли и развивается роскошно, такъ же раскидывая вѣтви, давая такіе же плоды, какъ и на первоначальномъ стволѣ; современная культура и французское садоводство подрѣзали у него нѣсколько лишнихъ вѣтокъ, уничтожили нѣсколько шиповъ; его основныя ткани, внутренній строй и первоначальное направленіе роста нисколько не измѣнились. Но почва, на которую онъ падаетъ во Франціи и Европѣ, взбудораженная революціонными бурями, оказывается для него болѣе благопріятной, чѣмъ отжившая нива среднихъ вѣковъ; на ней онъ остается одинъ. Его итальянскіе предки были менѣе счастливы; на своемъ пути они встрѣчали соперниковъ, равныхъ себѣ, стремящихся къ той же цѣли. Наполеонъ не испытывалъ ничего подобнаго. Ничто его не стѣсняло; онъ могъ выжать для себя всѣ соки земли, завладѣть всѣмъ воздухомъ, всею вселенной и сдѣлаться колоссомъ, до котораго не могли дорости растенія древности, быть можетъ, столь же живучія и обжорливыя: имъ пришлось рости на неразрыхленной почвѣ и они душили другъ друга.

II.

   "Растеніе-человѣкъ,-- говоритъ Альфіери, -- ни въ какой странѣ не доростаетъ до такихъ исполинскихъ размѣровъ, какъ на итальянской почвѣ"; и въ Италіи оно развилось съ особою силой съ 1300 до 1500 года, отъ эпохи Данта до эпохи Микель-Анджело, Цезаря Борджіо, Юлія II и Макіавелли. Отличительною чертой человѣка этого времени была цѣльность и полнота его умственнаго аппарата (l'intégrité de son instrument mental). У насъ теперь, послѣ трехвѣковой напряженной работы, уже многое утратилось изъ первоначальной закаленности, законченной гибкости и остроты ума: большею частью одна извѣстная, обязательная спеціальность даетъ слишкомъ одностороннее направленіе, отвлекая отъ иного примѣненія. Далѣе, масса уже выработанныхъ идей, заученныхъ прі