Шиллер Фридрих
Стихотворения

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Собрание сочинений Шиллера в переводе русских писателей. Под ред. С. А. Венгерова


  
   Собраніе сочиненій Шиллера въ переводѣ русскихъ писателей. Подъ ред. С. А. Венгерова. Томъ I. С.-Пб., 1901
  
  

Оглавленіе

   Прощаніе Гектора. Л. Мея
   " " М. Михайлова
   Амалія. Л. Мея
   " В. Жуковскаго
   Надъ свѣжей могилой. Ѳ. Миллера
   Элегія на смерть юноши. Ѳ. Миллера
   Фантазія (Лаурѣ). О. Чюминой
   " " В. Курочкина
   Лаура за клавесиномъ. О. Чюминой
   " " " А. Мерзлякова
   " " " Г. Державина
   " " " В. Бенедиктова
   Руссо. Л. Мея
   Упоеніе. (Лаурѣ) Ѳ. Миллера
   Дѣтоубійца. Аполлона Коринфскаго
   " Милонова
   Сраженіе. Ѳ. Миллера
   Торжество любви. С. Шевырева
   Величіе міра. М. Михайлова
   " " С. Шевырева
   " " А. Струговщикова
   Фортуна и Мудрость. Ѳ. Тютчева
   " " " А. Струговщикова
   Моралисту. Ѳ. Миллера
   Группа изъ Тартара. Д. Мина
   Цвѣты. А. Фета
   Дружба. Ѳ. Миллера
   Меланхолія. (Лаурѣ). Ѳ. Миллера
   Геній весны. К. Фофанова
   Миннѣ. В. Бенедиктова
   " В. Жуковскаго
   Бѣглецъ. Ѳ. Миллера
   Тайны воспоминанія. (Лаурѣ). Аполлона Григорьева
   Тайна воспоминанія. А. Яхонтова
   Элизіумъ. Григорія Данилевскаго
   Достоинство мужчины. Ѳ. Миллера
   Эбергардъ Грейнеръ. Л. Мея
   Гримиреніе. Кн. Д. Цертелева
   " Ореста Головнина
   Борьба. А. Майкова
   Пѣснь радости. Ѳ. Тютчева
   " " " К. Аксакова
   " " " М. Дмитріева
   " " " А. Струговщикова
   " " " B. Бенедиктова
   " " " (программа симфоническихъ концертовъ)
   Непобѣдимый флотъ. В. Гаевскаго
   " " Б. Алмазова
   Боги Греціи. А. Фета
   " " Лихачева
   " " В. Бенедиктова
   " " К. К--а
   " " М. Достоевскаго
   Въ альбомъ дѣвушки. М. Достоевскаго
   Знаменитая женщина. Ѳ. Миллера
   Въ Октябрѣ 1788 г. Ѳ. Миллера
   Художники. Д. Мина
   " С. Шевырева
   Въ альбомъ in Folio. Ѳ. Миллера
   Поэзія жизни. Allegro
   " " А. Струговщикова
   Власть пѣснопѣнія. Кн. Д. Цертелева
   " " И. Крешева
   " " Авдотьи Глинки
   " " А. Струговщикова
   Дитя въ колыбели. А. Фета
   " " " Г. С***
   " " " М. Деларю
   " " " Ѳ. Миллера
   " " " А. Струговщикова
   " " " М. Михайлова
   " " " М. Лермонтова
   Одиссей. М. Михайлова
   " К. Батюшкова
   " М. Дмитріева
   " Н. Маркевича
   " Б. Алмазова
   Неизмѣнное. Ѳ. Кони
   " А. Струговщикова
   Зевесъ Геркулесу. И. Болдакова
   " " А. Струговщикова
   Пляска. В. С. Лихачова
   " П. Шкляревскаго
   " М. Дмитріева
   Изреченіе Конфуція. Кн. Э. Ухтомскаго
   Почести. Кн. Э. Ухтомскаго
   " М. Массальскаго
   Германія и ея государи. Ѳ. Миллера
   Пегасъ въ ярмѣ. О. Чюминой
   Играющій мальчикъ. А. М. Федорова
   Іоанниты. Кн. Э. Ухтомскаго
   Сѣятель. М. Михайлова
   Два пути къ добродѣтели. Ѳ. Миллера
   Идеалы. К. Аксакова
   " П. Шапочникова
   " В. Жуковскаго
   " Авдотьи Глинки
   " А. Струговщикова
   " Н. Страхова
   " В. Бенедиктова
   " Кн. Д. Цертелева
   Купецъ. В. С. Лихачова
   Прозелитизму. Ѳ. Миллера
   Вечеръ. А. Фета
   " С. Шевырева
   " К. Аксакова
   " Л. Мея
   " А. Яхонтова
   " А. Струговщикова
   Метафизикъ. Ѳ. Миллера
   Колумбъ. М. Михайлова
   " П. Б-ча
   " А. Струговщикова
   " Ѳ. Тютчева
   " М. Дмитріева
   " Б. Алмазова
   Достоинство женщины. О. Чюминой
   " " * * *
   " " А. Струговщикова
   Прощаніе пѣвца. Allegro
   Идеалы и жизнь. Ѳ. Миллера
   Геній. Ѳ. Миллера
   Эгоисту-философу. Ѳ. Миллера
   Покрытый истуканъ въ Саисѣ. М. Михайлова
   " " " " Э. Губера
   " " " " А. Яхонтова
   Нѣмецкая вѣрность. Ѳ. Миллера
   Античное -- сѣверному страннику. Ѳ. Миллера
   Иліада. М. Михайлова
   " А. Струговщикова
   Безсмортіе. Ѳ. Миллера
   Прогулка. Н. Крешева
   Теофаніи. Л. Мея
   " Ѳ. Кони
   " А. Струговщикова
   Раздѣлъ земли. К. Фофанова
   " " В. Жуковскаго
   " " А. Струговщикова
   " " И. Крешева
   " " Б. Алмазова
   Мудрецы. Ѳ. Миллера
   Молодому другу, приступающему къ философіи. М. Достоевскаго
   Человѣческое знаніе. Ѳ. Миллера
   Архимедъ и ученикъ. М. Михайлова
   Пѣвцы минувшаго. К. Фофанова
   " " В. Печерина
   " " Авдотьи Глинки
   Зенитъ и Надиръ. А. Струговщикова
   Путеводитель жизни. А. Колтоновского
   Карѳагенъ. А. М. Федорова
   Законодателямъ. И. Болдакова
   Помпея и Геркуланумъ. Ѳ. Миллера
   " " И. Крешева
   Дѣва изъ чужбины. О. Чюманой
   " " " И. Вилламова
   " " " Нечаева
   " " " П. Межакова
   " " " В. Печерина
   " " " П. Шкляревскаго
   " " " Авдотьи Глинки
   " " " М. Меркли
   " " " В. Жуковскаго
   Лучшее правленіе. Ѳ. Миллера
   Жалобы Цереры. В. Жуковскаго
   " " С. Шевырева
   " " Н. Колачевскаго
   " " Ѳ. Миллера
   Достойное уваженія. Ѳ. Миллера
   Лжеученые. М. Михайлова
   Источникъ юности. Ѳ. Миллера
   Кругъ природы. Ѳ. Миллера
   Два пола. Ѳ. Миллера
   Подарокъ. Ѳ. Миллера
   Геній смерти съ опрокинутымъ факеломъ. Ѳ. Миллера
   Могущество женщины. О. Чюминой
   Добродѣтель женщины. О. Чюминой
   Судъ сердца. А. Струговщикова
   Судъ женщины. А. Струговщикова
   Женскій идеалъ. Ѳ. Миллера
   Прекраснѣйшее явленіе. Л. Мея
   " " А. Востокова
   " " Ѳ. Миллера
   " " А. Струговщикова
   " " К. Петерсона
   Греческій геній. Ѳ. Миллера
   Ожиданіе и исполненіе. М. Михайлова
   " " " Ѳ. Миллера
   " " " А. Струговщикова
   Общая участь. М. Михайлова
   " " Ѳ. Миллера
   Дѣятельность человѣка. Ѳ. Миллера
   Отецъ. Ѳ. Миллера
   Любовь и алканье. Ѳ. Миллера
   Диѳирамбъ. В. Жуковскаго
   " В. Кюхельбекера
   " В. К. К--ма
   " В. Печерина
   " Авдотьи Глинки
   " А. Фета
   " А. Струговщикова
   " М. Михайлова
   Добро и величіе. М. Михайлова
  

НАДПИСИ.

   I. "Все чему Богъ научалъ меня". Ѳ. Миллера
   II. Различное назначеніе. Ѳ. Миллера
   III. Животворное. Ѳ. Миллера
   IV. Два рода дѣятельности. Ѳ. Миллера
   V. Различіе сословій. Н. Минскаго
   " " Ѳ. Миллера
   VI. Цѣнное и достойное. Н. Минскаго
   " " Ѳ. Миллера
   VII. Нравственная сила. Н. Минскаго
   " " Ѳ. Миллера
   VIII. Сообщеніе. Ѳ. Миллера
   IX. Къ * Л. Мея
   X. Къ ** Ѳ. Миллера
   XI. Къ * П. Вейнберга
   " М. Лермонтова
   XII. Теперешнее поколѣніе. М. Дмитріева
   " " М. Михайлов
   " " Ѳ. Миллера
   XIII. Къ музѣ. Л. Мея
   " " И. Деларю
   " " М. Михайлова
   " " М. Дмитріева
   XIV. Ученый работникъ. М. Михайлова
   XV. Долгъ каждаго. М. Михайлова
   XVI. Задача. Н. Минскаго
   " А. Струговщикова
   " М. Дмитріева
   XVII. Идеалъ. Л. Мея
   " М. Дмитріева
   XVIII. Мистикамъ. Н. Минскаго
   " М. Дмитріева
   " Л. Мея
   XIX. Ключъ. М. Михайлова
   " Ѳ. Миллера
   " А. Струговщикова
   " К. Петерсона
   XX. Порицателю. Н. Минскаго
   " А. Струговщикова
   " М. Дмитріева
   XXI. Умъ и мудрость. А. Струговщикова
   XXII. Согласіе. М. Михайлова
   " А. Струговщикова
   " Л. Мея
   ХХШ. Политическое правило. Ѳ. Миллера
   XXIV. Maiestas populi. Ѳ. Миллера
   XXV. Исправителю человѣчества. Дмитріева
   XXVI. Моя антикритика. Ѳ. Миллера
   XXVII. Астрономамъ. Н. Минскаго
   " Ѳ. Миллера
   XXVIII. Астрономическія писанія. Ѳ. Милера
   XXIX. Лучшее государство. Ѳ. Миллера
   XXX. Моя вѣра. Ѳ. Миллера
   XXXI. Внутреннее и внѣшнее. Л. Мея
   " " М. Дмитріева
   XXXII. Другъ и врагъ. М. Михайлова
   " " А. Струговщикова
   " " Ѳ. Миллера
   ХХХШ. Свѣтъ и цвѣтъ. Л. Мея
   XXXIV. Прелестная нераздѣльность. Ѳ. Милера
   XXXV. Идеальная свобода. Л. Мея
   XXXVI. Разнообразіе. Ѳ. Миллера
   XXXVII. Три возраста природы. Л. Мея
   XXXVIII. Геній. Ѳ. Миллера
   XXXIX. Подражатель. Ѳ. Миллера
   XL. Геніальность. Ѳ. Миллера
   XLI. Изслѣдователи. Ѳ. Миллера
   XLII. Рѣдкое сочетаніе. А. Струговщикова
   XLIII. Безупречность. Я. Полонскаго
   XLIV. Законъ природы. Ѳ. Миллера
   XLV. Выборъ Ѳ. Миллера
   " М. Дмитріева
   XLVI. Музыка. Ѳ. Миллера
   XLVII. Языкъ. Н. Минскаго
   XLVIII. Поэту. Н. Минскаго
   XLIX. Художникъ. Н. Минскаго
   " А. Струговщикова
   L. Поясъ. Н. Минскаго
   " Ѳ. Миллера
   " М. Дмитріева
   LI. Дилетантъ. П. Вейнберга
   LII. Лжецѣнители искусства. Ѳ. Миллера
   LIII. Философіи. Ѳ. Миллера
   LIV. Милости музъ. М. Михайлова
   LV. Печать съ изображеніемъ головы Гомера. М. Михайлова
  

МЕЛОЧИ.

   Эпическій гекзаметръ. Ореста Головнина
   " " А. Глѣбова
   Двустишіе (Дистихъ). Ореста Головнина
   " " А. Глѣбова
   " " А. Струговщикова
   Восьмистрочная станца. Ореста Головиина
   " " А. Глѣбова
   Обелискъ. Ореста Головнина
   " А. Струговщикова
   Тріумфальная арка. Ореста Головнина
   Прекрасный мостъ.
   " " Л. Мея
   Ворота. Ореста Головнина
   На соборъ св. Петра. Ореста Головнина
   " " А. Струговщикова
   Пружины. М. Михайлова
   Нѣмецкій геній. Ѳ. Миллера
   Поэтъ-моралистъ. Ѳ. Миллера
   Средство соединенія. Ѳ. Миллера
   Уловка художника. П. Вейнберга
   " " Ѳ. Миллера
   Возвышенный сюжетъ. П. Вейнберга
   " " Ѳ. Миллера
   Толкователи Канта. К. Льдова
   " " А. Струговщикова
   " " М. Дмитріева
   Эпоха. К. Льдова
   " М. Михайлова
   " " М. Дмитріева
   Данаиды. М. Михайлова
   Наука. А. Струговщикова
   " М. Дмитріева
   Нѣмецкая комедія. Ѳ. Миллера
   Натуралисты и трансцендентальные философы. М. Михайлова
   Ученыя общества. К. Льдова
   Объявленіе книгопродавца. 8. Миллера
   Опасное послѣдствіе. Ѳ. Миллера
   Грекоманія. Ѳ. Миллера
   Баловни счастья. А. Струговщикова
   Гомериды. Ѳ. Миллера
  

РѢKИ.

   Рейнъ. Ѳ. Миллера
   Рейнъ и Мозель. Ѳ. Миллера
   Дунай въ ** (Австріи). Ѳ. Миллера
   Майнъ. П. Вейнберга
   Заала. Ѳ. Миллера
   Ильмъ. Ѳ. Миллера
   Плейса. Ѳ. Миллера
   Эльба. Ѳ. Миллера
   Шпре. Ѳ. Миллера
   Везеръ. Ѳ. Миллера
   Цѣлебный источникъ въ ** (Карлсбадѣ). Ѳ. Миллера
   Пегницъ. Ѳ. Миллера
   **скія (духовновладѣльческія рѣки). Ѳ. Миллера
   Зальца. Ѳ. Миллера
   Безымянная рѣка. Ѳ. Миллера
   Les fleuves indiscrets. Ѳ. Миллера

-----

   Іереміада. Ѳ. Миллера
   Философы. Владиміра Соловьева
   Тѣнь Шекспира. П. Катенина
   Театръ жизни. Н. Холодковскаго
   " " А. Струговщикова
   Къ Эммѣ. В. Жуковскаго
   " " И. Козлова
   " " М. Лермонтова
   Ожиданіе. Л. Мея
   " И. К.
   Тайна. К. Аксакова
   Ширина и глубина. А. Струговщикова
   Свѣтъ и теплота. А. Колтоновскаго
   Слова вѣры. Кн. Д. Цертелева
   " " А. Струговщикова
   " " Э. Губера
   Кубокъ. В. Жуковскаго
   " Авдотьи Глинки
   " М. Лермонтова
   Перчатка. В. Жуковскаго
   " М. Лермонтова
   Поликратовъ перстень. В. Жуковскаго
   " " М. Дмитріева
   Надовесскій похоронный плачъ. М. Михайлов
   " " " Д. Мина
   Рыцарь Тогенбургъ. В. Жуковскаго
   Встрѣча. К. Аксакова
   " М. Лермонтова
   Ивиковы журавли. В. Жуковскаго
   Надежда. А. Фета
   " М. Дмитріева
   " Э. Губера
   " Ѳ. Миллера
   " И. Крешева
   " А. Струговщикова
   " Аполлона Григорьева
   Путешествіе въ плавильный домъ. Ѳ. Миллера
   " " " " В. Жуковскаго
   Дѣвицѣ Шлефохтъ. Ѳ. Миллера
   Бой съ дракономъ. Петра Вейнберга
   " " " В. Жуковскаго
   Счастіе. В. Жуковскаго
   Порука. Ѳ. Миллера
   " А. Струговщикова
   Элевзинскій праздникъ. В. Жуковскаго
   Жалоба дѣвушки. Петра Вейнберга
   " " В. Жуковскаго
   " " А. Шишкова
   " " А. Струговщикова
   " " В. Лялина
   " " С. Шевырева
   Солдатская пѣснь. Л. Мея
   Ненія. М. Михайлова
   Пѣснь о колоколѣ. Д. Мина
   " " " С. Шевырева
   " " " Авдотьи Глинки
   Слова безумія. Кн. Д. Цертелева
   " " А. Струговщикова
   Къ Гете. Ѳ. Миллера
   Античныя статуи въ Парижѣ. Ѳ. Миллера
   " " " " Авдотьи Глинки
   " " " " А. Струговщикова
   " " " " Б. Алмазова
   Начало новаго вѣка. В. Курочкина
   Нѣмецкая муза. Ѳ. Миллера
   " " Б. Алмазова
   Желаніе. В. Жуковскаго
   " М. Загорскаго
   " Э. Губера
   " О. Бантыша
   " А. Струговщикова
   Орлеанская дѣва. А. М. Федорова
   " " ***
   " " А. Струговщикова
   " " Б. Алмазова
   Геро и Леандръ. Петра Вейнберга
   Наслѣдному принцу Веймарскому, когда онъ отправлялся въ Парижъ. Ѳ. Миллера
  

ПРИТЧИ и ЗАГАДКИ.

   Радуга. К. Льдова
   " В. Жуковскаго
   Подзорная труба. К. Льдова
   Звѣзды и луна. О. Чюминой
   " " В. Жуковскаго
   Мірозданіе. О. Чюминой
   День и ночь. К. Фофанова
   Глазъ. А. Михайлова
   Китайская стѣна. К. Фофанова
   Молнія. К. Фофанова
   Цвѣта. К. Фофанова
   Плугъ. К. Фофанова
   Искра. К. Фофанова
   Тѣнь на солнечныхъ часахъ. К. Фофанова
   Корабль. К. Фофанова
  
   Мигъ. М. Михайлова
   Друзьямъ. К. К. Случевскаго
   " А. Струговщикова
   Четыре вѣка. С. Шевырева
   " Н. Колачевскаго
   Тэкла (Голосъ духа). Аполлона Григорьева
   " " В. Жуковскаго
   Кассандра. В. Жуковскаго
   Графъ Габсбургскій. В. Жуковскаго
   Торжество побѣдителей. В. Жуковскаго
   " " Ѳ. Тютчева
   Пуншевая пѣсня. А. Пушкина
   " " А. Струговщикова
   " " Л. Мея
   Альпійскій стрѣлокъ. Л. Мея
   Пуншевая пѣсня для Сѣвера. Л. Мея
   Путешественникъ. В. Жуковскаго
   Юноша у ручья. К. Фофанова
   " " В. Жуковскаго
   Горная дорога. В. Жуковснаго
   Вильгельмъ Телль. Н. Холодковскаго
   Другу въ альбомъ. Ѳ. Миллера

 []

  

Стихотворенія.

 []

                       ПРОЩАНІЕ ГЕКТОРА.
                                 (1780).
  
                       АНДРОМАХА.
  
             Для чего стремится Гекторъ къ бою,
             Гдѣ Ахиллъ безжалостной рукою
             За Патрокла грозно мститъ врагамъ?
             Если Оркъ угрюмый насъ разлучитъ,
             Кто малютку твоего научитъ
             Дротъ метать и угождать богамъ?
  
                       ГЕКТОРЪ.
  
             Слезъ не лей, супруга дорогая!
             Въ поле битвы пылъ свой устремляя,
             Этой дланью я храню Пергамъ.
             За боговъ священную обитель
             Я паду и -- родины спаситель --
             Отойду къ стигійскимъ берегамъ.
  
                       АНДРОМАХА.
  
             Не гремѣть твоимъ доспѣхамъ болѣ;
             Ржавый мечъ твой пролежитъ въ неволѣ
             И Пріама оскудѣетъ кровь:
             Въ область мрака ты сойдешь отнынѣ,
             Гдѣ Коцитъ слезится по пустынѣ...
             Канетъ въ Лету Гектора любовь!
  
                       ГЕКТОРЪ.
  
             Весь мой пылъ, всѣ мысли и стремленья
             Я залью волной рѣки забвенья,
             Но не чистый пламенникъ любви...
             Чу! дикарь у стѣнъ ужъ кличетъ къ бою.
             Дай мнѣ мечъ и не томись тоскою:
             Леты нѣтъ для Гектора любви.
                                                               Л. Мей.
  

 []

                       АМАЛІЯ.
                       (1780).
  
             Свѣтлый образъ жителя Валгаллы,
             Другъ мой былъ всѣхъ           юношей милѣй:
             Очи -- моря синіе кристаллы
             Въ майскомъ блескѣ           солнечныхъ лучей!
  
             Поцѣлуи друга -- обаянье --
             Какъ двѣ искры, вспыхнувшія вдругъ,
             Какъ два тона арфы, при сліяньѣ
             Въ одностройный, неразрывный звукъ.
  
             Пламенѣли, душу сплавивши съ душою,
             На устахъ звуча, сливалися...
             Сердце рвалось къ сердцу... небеса съ землею
             Вкругъ счастливцевъ растоплялися.
             
             Друга нѣтъ! напрасно, ахъ! напрасно
             Звать его въ кручинѣ и слезахъ:
             Нѣтъ его -- и все, что въ жизни красно,
             Все звучитъ мнѣ безнадежнымъ "ахъ"!
                                                               Л. Мей.
  
                       НАДЪ СВѢЖЕЙ МОГИЛОЙ
                                 (1780).
  
             Мѣсяцъ сквозь туманы
             Льетъ свой свѣтъ на тихія поляны;
             Духи ночи съ воплями летятъ;
                       Тучъ несется стая,
                                 И, мерцая,
             Звѣзды, словно свѣточи, блестятъ.
             Вереницей мрачной и печальной,
             Какъ видѣній сонмъ, толпа людей
             Къ кладбищу идетъ -- и погребальный
             Ихъ окуталъ мракъ ночныхъ тѣней.
  
                       Надъ клюкой склоненный,
             Въ землю взоръ уставивъ помраченный,
             Подъ двойнымъ ярмомъ тоски и лѣтъ,
             Тяжкою судьбою удрученный,
             Кто идетъ за гробомъ тихо вслѣдъ?
             Не отцомъ ли звалъ его умершій?--
             И отъ горя, злой тоски дрожитъ
             Старца станъ, согбенный, похудѣвшій,
             Волосъ дыбомъ на челѣ стоитъ...
  
             Какъ сильна боль раны незажившей!
             Холодъ въ душу сирую проникъ...
             Называлъ "отцомъ" его почившій,
             "Милымъ сыномъ" звалъ его старикъ.
             Сынъ твой -- трупъ холодный и безгласный --
             Онъ, твоя надежда и покой!
             О, какъ жалокъ ты, отецъ несчастный!
             Сынъ твой -- трупъ холодный и безгласный --
             Онъ, твоя отрада, рай земной.
  
             Точно сейчасъ изъ объятій Авроры,
             Райскимъ сіяньемъ еще окруженъ,
             Радостно по полю бѣгалъ сынъ Флоры,
             Розъ ароматомъ облитъ, упоенъ.
             Волны его красоту отражали,
             Онъ веселился, заботы презрѣвъ,
             Страстью его поцѣлуи пылали,
             Краску любви вызывая у дѣвъ.
  
             Бодрымъ казался въ людскихъ онъ собраньяхъ,
             Бодрымъ, какъ серна -- и зналъ ли предѣлъ
             Онъ, необузданный въ дерзкихъ желаньяхъ?
             Нѣтъ, какъ орелъ въ облакахъ, онъ былъ смѣлъ.
             Какъ съ приподнявшейся гривой густою
             Конь негодуетъ на узы свои,--
             Такъ никогда не склонялся главою
             Онъ передъ сильными бренной земли.
  
             Жизнь для него была свѣтлой, отрадной,
             Словно сіянье небесныхъ свѣтилъ,
             Скорбь онъ во влагѣ топилъ виноградной,
             Горе онъ въ пляскѣ разсѣять спѣшилъ.
             Сколько задатковъ въ немъ чудныхъ хранилось!
             Если бъ онъ зрѣлости полной достигъ,
             Если бы все, что въ немъ только таилось,
             Пышно дозрѣло?.. Подумай, старикъ!
  
             Чу! со скрипомъ двери растворились:
             Вотъ кладбище. О, какъ страшно тутъ,
             Въ сѣни мертвыхъ! Всѣ сердца забились...
             Старецъ! слезы пусть твои текутъ!
             О, иди теперь по назначенью
             Дальше, милый мой, и страсть свою,
             Страсть избранныхъ къ высшему стремленью,
             Утоли въ заоблачномъ раю.
  
             До свиданья! О, какую силу
             Эта мысль таитъ! Вновь увидать!
             Чу! вотъ гробъ спускается въ могилу!
             Чу! веревка вверхъ скользитъ опять!--
             Ахъ, мы часто молча обнимались,
             И въ глазахъ видна была любовь!..
             Стойте!.. Часто мы не соглашались...
             Но потоки слезъ ужъ льются вновь!
  
                       Мѣсяцъ сквозь туманы
             Льетъ свой свѣтъ на тихія поляны;
             Духи ночи съ воплями летятъ;
                       Тучъ несется стая,
                                 И, мерцая,
             Звѣзды, словно свѣточи, блестятъ.
             Вотъ уже насыпанъ холмъ могильный...
             О, за всѣ богатства міра -- только взглядъ!
             Гробъ закрытъ навѣкъ, отецъ безсильный:
             Выше, выше холмъ растетъ могильный...
             Не вернется сынъ къ тебѣ назадъ!
                                                     Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                       ЭЛЕГІЯ НА СМЕРТЬ ЮНОШИ.
                                 (1781).
  
             Вопль и стоны грустно оглашаютъ
             Нынѣ смертью посѣщенный домъ;
             Въ колоколъ соборный ударяютъ;
             Вотъ и гробъ выносятъ съ мертвецомъ.
             Ахъ! онъ слишкомъ молодъ для могилы!
             Онъ, увы, угасъ въ весеннихъ дняхъ!
             Юный жаръ еще волнуетъ жилы,
             И огонь горитъ въ его очахъ.
             Умеръ сынъ! Ахъ, умеръ ненаглядный!
             Какъ о немъ рыдаетъ горько мать!
             Умеръ другъ мой, братъ! Идемте хладный
             Трупъ его въ могилу провожать!
  
             Пусть гордятся сосны вѣковыя,
             Что стоятъ такъ твердо подъ грозой!
             Пусть гордятся горы снѣговыя,
             Небеса подпершія собой!
             Пусть гордится подвигомъ свершеннымъ
             Старецъ: онъ всего уже достигъ,
             Иль герой въ потомствѣ отдаленномъ,
             Что во храмъ безсмертія проникъ!
             Но тутъ червь цвѣтъ жизни пожираетъ .
             Тотъ безумецъ, кто въ мечтахъ своихъ
             Жизнь земную прочною считаетъ,
             Видя гибель столькихъ молодыхъ!
  
             Въ ясномъ счастьи дни его мелькали,
             Онъ не зналъ ни горя, ни печали:
             Міръ ему былъ ясный свѣтлый май;
             Жизнь его манила далью чудной;
             Жить ему казалось такъ не трудно --
             На землѣ онъ видѣлъ только рай!
             Обливалась мать его слезами,
             Смерть надъ нимъ махала ужъ крылами
             И ужъ Парки обрывали нить,
             Помрачая свѣтъ ума и зрѣнья,
             Онъ же все, все ждалъ выздоровленья,
             Умирая, порывался жить!
  
             Подъ землей, не зная сновидѣній,
             Мертвецы въ могилахъ мирно спятъ --
             И осталось все безъ исполненья,
             Все, о чемъ мечталъ ты, юный братъ!
             Встанетъ солнце надъ твоей могилой:
             Ты его лучей не ощутишь;
             Вѣтерокъ повѣетъ легкокрылый,
             Но въ твоей могилѣ мракъ и тишь!
             Не обнимешь ты своей любезной,
             Лучъ любви твой взоръ не озаритъ!
             Горе намъ! Напрасенъ стонъ нашъ слёзный:
             Ясный взоръ твой навсегда закрытъ!
  
             Но онъ счастливъ: мирно почиваетъ
             Въ тѣсномъ домѣ милый нашъ мертвецъ...
             Пусть могила радостей не знаетъ,
             Тамъ за-то всѣмъ горестямъ конецъ.
             Пусть тебя предатель порицаетъ,
             Клевета и злоба пусть чернятъ,
             Фарисей пусть дерзко утверждаетъ,
             Что ты грѣшникъ, что удѣлъ твой -- адъ!
             Пусть, подъ маской честности, порочный
             Хитростью морочитъ всѣхъ своей!
             Правосудья сынъ пускай побочный
             Управляетъ всѣхъ судьбой людей!
             
             Пусть играетъ счастіе толпою
             Своевольно, смѣло, безъ границъ:
             Одного на тронъ внесетъ рукою,
             А другого свергнетъ грубо ницъ!
             Спи: въ гробу не видишь ты, счастливый,
             Этой смѣси смѣха и скорбей,
             Счастія прилива и отлива
             И игры позорной нашихъ дней,
             Этой праздности трудолюбивой
             И покоя полнаго труда.
             Этой жизни праздно-хлопотливой
             Не увидитъ взоръ твой никогда!
  
             О, прости же, другъ нашъ ненаглядный!
             Посылаемъ вслѣдъ тебѣ любовь!
             Мирно спи въ своей могилѣ хладной!
             Спи, покуда свидимся мы вновь!
             Жди пока гласъ трубный пронесется
             И въ могилахъ всѣхъ разбудитъ васъ,
             И затворъ гробовъ вновь отомкнется
             И возстанья вновь ударитъ часъ!
             Высшимъ духомъ оплодотворившись,
             Разрѣшатся гробы въ этотъ мигъ,
             И, въ дыму планетномъ раскалившись,
             Выкинутъ они жильцовъ своихъ.
  
             Не въ раю, какъ чернь предполагаетъ,
             Не въ мірахъ иныхъ, какъ мнитъ мудрецъ,
             Не на небѣ, какъ поэтъ мечтаетъ,
             Но мы все жъ сойдемся наконецъ.
             Какъ? Ужели это справедливо --
             Мы способны будемъ жить и тамъ?
             И за гробомъ чувство будетъ живо?
             Вѣримъ мы не суетнымъ мечтамъ?
             Для тебя ужъ это не загадка --
             И теперь духъ восхищенный твой
             Упоенъ изъ чаши Бога сладкой
             Вѣчной истины струей святой.
  
             Вѣчно алчной смерти трупъ отдайте,
             Мрачный сонмъ, сюда пришедшій съ нимъ!
             Больше слезъ о немъ не проливайте,
             Прахъ засыпьте прахомъ же земнымъ!
             Кто постигнувъ цѣли Провидѣнья?
             Кто проникнуть за могилу могъ?
             О, мы Бога чтимъ въ благоговѣньи!
             Святъ, святъ, святъ усопшихъ въ мірѣ Богъ!
             Пусть земля землѣ и возвратится,
             Но изъ гроба духъ воспрянетъ вновь!
             Пусть по вѣтру прахъ твой разлетится --
             Не умретъ вовѣкъ твоя любовь!
                                                               Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                       ФАНТАЗІЯ. (ЛАУРЪ).
                                 (1781).
  
             Назови, Лаура, силу обаянья,
             Что влечетъ другъ къ другу оба естества,
             Назови, Лаура, тайну волшебства,
             Вызвавшую дивно двухъ сердецъ сліянье?
  
             Ходомъ неизмѣннымъ міровыхъ планетъ
             Управляетъ та же вѣковая сила,
             И какъ будто дѣти матери во слѣдъ --
             Такъ въ орбитѣ солнца движутся свѣтила.
  
             И лучей полдневныхъ золотой потокъ
             Съ жадностью впиваетъ каждая планета,
             Пьетъ она изъ кубка пламени и свѣта,
             Какъ изъ мозга члены -- животворный сокъ.
  
             Солнечная искра ищетъ единенья
             Съ солнечною искрой, и со всѣхъ сторонъ
             Сферы гармонично приводя въ движенье,
             На любви основанъ міровой законъ.
  
             Изгони ее изъ творчества природы --
             И міры погибнутъ въ тотъ же самый мигъ,
             Въ хаосъ низвергаясь, рухнутъ неба своды
             И Ньютонъ оплачетъ разрушенье ихъ.
  
             Изъ предѣловъ духа удали богиню --
             И надъ нимъ побѣда плоти суждена;
             Безъ любви нѣтъ вѣры въ Божію святыню,
             Безъ любви придетъ ли новая весна?
  
             Отчего, Лаура, нѣга поцѣлуя
             Краску разливаетъ на лицѣ моемъ,
             Сердце непонятной силою волнуя,
             Въ жилахъ зажигая кровь мою огнемъ?
  
             Не сдержать порыва юныхъ силъ кипучихъ,
             Рвущихся на волю съ пыломъ молодымъ;
             Жгучія объятья ждутъ объятій жгучихъ
             И сердца пылаютъ пламенемъ однимъ.
  
             Въ мірѣ бездыханномъ, тамъ, гдѣ на свободѣ
             Вихрятся пылинки,-- все приноситъ дань,
             Все любви подвластно, какъ въ живой природѣ,
             Гдѣ плетется вѣчно. Арахнеи ткань.
  
             Посмотри, Лаура! Трепетно живая
             Радость обнялась съ безумною тоской,
             На груди надежды къ жизни согрѣвая
             Муки безнадежной холодъ ледяной.
  
             Зачастую въ сумракъ непроглядной ночи
             Братское участье вноситъ свой просвѣтъ,
             И, блестя слезами, отражаютъ очи
             Солнца золотого благотворный свѣтъ.
  
             Всюду есть потребность тайная сближенья,
             Есть потребность эта даже въ царствѣ зла,
             Съ адомъ сочетались наши прегрѣшенья
             И въ разладѣ съ небомъ -- гнусныя дѣла.
  
             Обвиваютъ грѣхъ змѣиными узлами
             Эвменидъ чета: раскаянье и стыдъ;
             Гдѣ взмахнетъ орелъ могучими крылами --
             Тамъ во тьмѣ измѣна злобная грозитъ.
  
             Зависть отравляетъ счастье безъ возврата,
             Съ гордостью идетъ у гибели игра,
             И суля конецъ достойный для разврата,
             Ждетъ его въ объятья смерть, его сестра.
  
             Къ прошлому въ объятья пламенно и бурно
             Будущее рвется на крылахъ любви;
             Къ вѣчности -- невѣстѣ дряхлаго Сатурна,
             Тотъ давно направилъ помыслы свои.
  
             Но придетъ минута -- возвѣстилъ оракулъ --
             И ее настигнетъ онъ, неумолимъ,
             И пожаръ міровъ засвѣтитъ брачный факелъ,
             Вѣчности союзу съ временемъ сѣдымъ.
  
             Краше засіяетъ послѣ ночи мрачной
             Надъ любовью нашей лучъ зари иной;
             Радуйся, Лаура, какъ ихъ ночи брачной,
             Ей конца не будетъ. Радуйся со мной.
                                                               О. Чюмина.
  

 []

                       ЛАУРА ЗА КЛАВЕСИНОМЪ.
                                 (1781)
  
             Стоитъ лишь твоимъ перстамъ воздушнымъ
             Прикоснуться къ клавишамъ послушнымъ --
             Я стою,какъ статуя,въ тиши;
             Жизнью, смертью ты повелѣваешь,
             Какъ кудесникъ властно напрягаешь
             И владѣешь струнами души.
  
                       Даже вѣтеръ тиховѣйный,
                       Притаясь, напѣву внемлетъ,
                       И восторгъ благоговѣйный
                       Мірозданье все объемлетъ;
                       Все застыло, и просторъ
                       Внемля звукамъ, очарованъ,
                       Я-же словно заколдованъ,
                       Встрѣтивъ твой волшебный взоръ.
  
             Дышутъ звуки прелестью чудесной,
             На струнахъ роясь -- неуловимо,
             Зарождаясь, словно херувимы
             Въ глубинѣ отчизны ихъ небесной.
             Словно міръ, изъ хаоса рожденный,
             Заблиставъ, струитъ вокругъ сіянье --
             Такъ и пѣсенъ міръ завороженный
             Льетъ въ сердца свое очарованье.
  
                                 То я слышу: ключъ сочится,
                                 По каменьямъ онъ струится
                       Переливнымъ серебромъ,
                       То далекій слышу громъ.
             Бурно свергаясь съ отвѣсной громады,
             Пѣной дробятся и бьютъ водопады;
                       Нѣжнымъ охвачены трепетомъ,
                                 Вѣютъ осины зеленыя,
                       Съ томнымъ проносятся лепетомъ,
                                 Вѣтры влюбленные.
  
             То въ безнадежной и мрачной кручинѣ
             Вижу себя я въ зловѣщей пустынѣ,
             Тамъ, гдѣ слезами струится Коцитъ,
             Ночи безмолвье и ужасъ царитъ.
             Правду скажи мнѣ: тобою случайно
             Райскихъ напѣвовъ открыта-ли тайна?
             О, разрѣши мнѣ сомнѣніе вмигъ --
             Это ли горнихъ селеній языкъ?
                                                     О. Чюмина.
  

 []

                                 РУССО.
                                 (1781).
             Монументъ, возникшій злымъ укоромъ
             Нашимъ днямъ и Франціи позоромъ,
             Гробъ Руссо, склоняюсь предъ тобой!
             Миръ тебѣ, мудрецъ уже безгласный!
             Мира въ жизни ты искалъ напрасно:
             Миръ нашелъ ты, но въ землѣ сырой.
  
             Язвы міра вѣкъ не заживали:
             Встарь былъ мракъ -- и мудрыхъ убивали,
             Нынче -- свѣтъ, а меньше-ль палачей?
             Палъ Сократъ отъ рукъ невѣждъ суровыхъ,
             Палъ Руссо,-- но отъ рабовъ христовыхъ,
             За порывъ создать изъ нихъ людей.
                                                               Л. Мей.
  
                       УПОЕНІЕ (ЛАУРѢ).
                                 (1781).
  
             О Лаура! міръ забывши бренный,
             Въ сферахъ неба нѣжусь я, блаженный,
             Если взоръ твой на меня глядитъ!
             Мнится, пью эѳиръ я благодатный,
             Если взглядъ твой, кроткій и пріятный,
                       Вдругъ мой образъ отразитъ!
  
             Мнится, слышу звуки райской лиры,
             Или арфы изъ другого міра
             Услаждаютъ мнѣ мой жадный слухъ;
             Муза чаетъ мигъ любви и счастья,
             Если звукъ сребристый сладострастья
                       Съ устъ твоихъ прольется вдругъ.
  
             Мнится, машетъ Купидонъ крылами,
             За тобой кружатся сосны сами,
             Какъ подъ звукъ Орфеевой струны;
             Ускоряетъ шаръ земной движенье
             Въ мигъ, когда ты пляшешь въ упоеньи
                       И летишь быстрѣй волны.
  
             И твой взоръ любви такъ полонъ силы,
             Что онъ въ мраморъ -- въ каменныя жилы --
             Поселилъ бы духъ живой!
             Облеклись бы въ плоть мои мечтанья,
             Если бъ въ немъ я могъ прочесть признанье:
                       О, Лаура! ты моя, я твой!
                                                               Ѳ. Миллеръ.

 []

                       ДѢТОУБІЙЦА.
                            (1781).
  
             Чу, ударилъ колоколъ печальный!
             Вотъ онъ, вотъ -- и часъ послѣдній мой...
             Міръ живыхъ, тебѣ -- привѣтъ прощальный! I
             Съ Богомъ, въ путь! На площадь! Всѣ -- за мной!..
             Жизнь, прими послѣдній даръ завѣтный,!
             Эти слезы жгучія прими!
             Сладокъ былъ ядъ страсти беззавѣтной...
             Слезъ отраву за него возьми!..
  
             Вы сокройтесь, тѣни дней блаженныхъ:
             Мракъ могилы мнѣ замѣнитъ васъ!
             Скройся, солнце радостей священныхъ,
             Озарявшее любовью счастья часъ...
             Вы простите, юныхъ грезъ видѣнья, |
             Дѣти рая -- свѣтлыя мечты! j
             Вы завяли въ утро упоенья, |
             Не расцвѣсть вамъ, мертвые цвѣты!.. |
  
             Шли гирлянды розъ благоуханныхъ
             Къ лебединой бѣлизнѣ одеждъ моихъ,
             Помню -- въ годы первыхъ думъ нежданныхъ
             Въ кудри я всегда вплетала ихъ...
             И въ одеждѣ бѣлой, какъ бывало,
             Я стою на роковомъ пути:
             Вмѣсто розъ чернѣетъ покрывало --
             Знакъ, что скоро мнѣ на казнь идти!..
  
             Плачьте вы о жертвѣ увлеченья --
             Чья невинность лиліей цвѣтетъ,
             Въ чьихъ сердцахъ отъ самаго рожденья
             Сила воли -- что ни день -- растетъ!..
             Горе мнѣ -- забывшей вашъ обычай!
             Я -- себѣ вонзила въ сердце ножъ:
             Усыпила весь мой стыдъ дѣвичій
             Клятвъ измѣнника плѣнительная ложь!..
  
             Можетъ быть, невинность обольщая,
             Онъ змѣинымъ сердцемъ льнетъ къ другой
             Въ часъ, когда -- отъ горя изнывая --
             Я стою у плахи роковой...
             Можетъ быть, отъ прежней лжи далекъ, онъ
             Въ поцѣлуяхъ пьетъ блаженство вновь;
             И лобзать онъ станетъ новой жертвы локонъ
             Въ мигъ, когда моя прольется кровь...
  
             Нѣтъ, Іосифъ!.. за тобою тѣнью
             Плачъ Луизы всюду полетитъ;!
             Этотъ звонъ, взывая къ отомщенью,
             Слухъ твой страхомъ смерти поразитъ!
             Въ мигъ, когда ты -- съ милой сливъ дыханье --
             Станешь слушать и ласкать ее,--
             До нея дойдетъ мое страданье
             И отравитъ счастіе твое!..
  
             Злой измѣнникъ!.. Мой позоръ нежданный,
             Муки сердца, пылкихъ клятвъ слова,
             Сынъ -- твой сынъ безродный, безымянный
             (О, смягчить могло-бы это тигра, льва!..)...
             Все забылъ ты, рабъ своей измѣны!..
             Парусъ поднятъ и -- пропалъ изъ глазъ...
             Юнымъ дѣвамъ на прибрежьѣ Сены
             Ты сплетаешь лживый свой разсказъ...
  
             Сынъ, мой сынъ... Въ моихъ объятьяхъ нѣжныхъ
             Онъ лежалъ -- въ волшебномъ царствѣ сна,
             Улыбался въ грезахъ безмятежныхъ;
             Расцвѣтала жизнь въ немъ, какъ весна...
             Мой малютка! Что съ тобою сталось?!
             Мой любимый, вѣчно дорогой!..
             Я смотрѣла,-- сердце разрывалось
             Отъ любви и муки неземной...
  
             "Гдѣ отецъ мой?" -- слышался безмолвный
             Роковой, мучительный вопросъ...
             " Гдѣ твой мужъ? `-звучалъ страданья полный
             Голосъ сердца -- голосъ жгучихъ слезъ...
             Ахъ, напрасно ждать его, напрасно!
             Онъ теперь -- среди дѣтей другихъ...
             Проклянешь, малютка мой несчастный,
             Счастья нашего ты каждый часъ и мигъ!..
  
             Цѣлый адъ въ душѣ моей безумной;
             Міръ лежитъ пустыней предо мной!..
             Жажду радостей, волненій жизни шумной!..
             И всего, что память шлетъ съ тобой!..
             Дѣтскій лепетъ мнѣ напоминаетъ
             Тѣнь погибшихъ невозвратныхъ дней;
             Въ сердце мнѣ стрѣлою проникаетъ
             Каждый взглядъ младенческихъ очей!..
  
             Адъ мнѣ, адъ -- тебя не видѣть, милый;
             Муки ада -- видѣть мнѣ тебя!..
             Сколько счастья далъ отецъ постылый,
             Столько горя ты даешь -- любя...
             Слышу клятвы, съ ихъ лукавой лестью;
             Вѣчно слышать суждено мнѣ ихъ!
             Вѣчно!.. Тутъ -- забилось сердце местью,
             И -- убійство совершилось вмигъ!..
  
             О, злодѣй!.. Неслышными шагами
             Призракъ сына всюду за тобой
             Пусть идетъ, пусть мертвыми руками
             Въ сладкомъ снѣ тебя онъ обовьетъ!
             Пусть, при звѣздномъ ласковомъ мерцаньѣ,
             Онъ развѣетъ міръ твоей любви --
             Этотъ призракъ бѣднаго созданья,
             Блѣдный призракъ мертвеца въ крови!.. і
  
             Онъ у ногъ убійцы, холодѣя,
             Трепеталъ, и кровь его лилась.
             Жизнь моя струилась вмѣстѣ съ нею,
             Обрывалась въ сердцѣ съ міромъ связь...
             Чу, стучится въ двери вѣстникъ казни!
             Я на смерть съ отрадою спѣшу;
             Холодъ смерти встрѣтивъ безъ боязни,
             Я имъ пламя страсти погашу!..
  
             Пусть Творецъ проститъ тебя, Іосифъ!
             Я -- тебя... прощаю на землѣ,
             Все -- и гнѣвъ, и злую месть отбросивъ
             Въ этихъ писемъ тлѣющей золѣ...
             Тлѣйте, клятвы! Тлѣйте, поцѣлуи!
             Васъ съ собой въ могилу не возьмешь!..
             Все и всѣхъ забывъ, на казнь иду я...
             Догорай, погибшей жизни ложь!..
  
             Дѣвы, розамъ юности не вѣрьте
             О, не вѣрьте, сестры, никому!..
             Здѣсь, идя къ своей позорной смерти,
             Шлю проклятья счастью моему!..
             Слезы? Слезы палача?!.. На плаху!..
             Дай скорѣй повязку!.. О, не плачь!
             Рви смѣлѣй цвѣтокъ! Руби съ-размаху!
             Не блѣднѣй, кончай скорѣй, палачъ!..
                                                               Аполлонъ Коринфскій.

 []

  

 []

                       СРАЖЕНЬЕ.
                       (1781).
  
             Тяжко, мрачно, тучей грозовою
             По полянѣ грозный строй идетъ.
             Широко раскинулась поляна:
             Для игры кровавой мѣсто есть.
             Долу взоръ всѣ опустили,
             Всѣ сердца усиленно забились...
             Передъ фронтомъ, мимо блѣдныхъ лицъ,
             Проскакалъ майоръ; раздался голосъ: "Стой!"
  
                       И мгновенно замеръ строй.
                       Фронтъ стоитъ безмолвно.
                       Что тамъ въ утреннихъ лучахъ
                       Такъ сверкаетъ на пригоркѣ?
                       Не знамена ли враговъ?
                       То они -- мы видимъ ихъ...
                       Женъ, дѣтей поручимъ Богу...
                       Ну, смѣлѣе! чу! гремитъ
                       Барабанъ, труба звучитъ,
                                 Потрясая душу...
                       Сладокъ битвы дикій кликъ:
                       Въ мозгъ и кости онъ проникъ.
  
                       Съ Богомъ,братья! Братское прощанье!
                       Въ мірѣ лучшемъ до свиданья!
  
                       Тамъ ужъ молніи сверкаютъ
                       И орудій громъ гремитъ....
                       Больно глазу... Вотъ опять!..
                       По рядамъ несется лозунгъ...
                       Съ Богомъ, братья!-- пусть гремитъ!
                       Легче дышатъ наши груди.
  
                       Свирѣпѣетъ смерть; летятъ
                       Пули, какъ желѣзный градъ,
                                 Въ синихъ тучахъ дыма.
  
                       Вотъ войска уже сошлись;
                       Вотъ ужъ битва завываетъ...
                       На колѣни вдругъ припавъ,
                       Залпомъ первый рядъ стрѣляетъ;
                       Но не многіе встаютъ.
             Тѣсный строй картечь опустошаетъ;
             На переднихъ трупахъ возникаетъ
             Новый рядъ; повсюду истребленье..
             
                       Батальоны носятъ смерть!
                       Бой кипитъ. Ужъ солнце сѣло:
                       Ночь враждующихъ одѣла.
  
                       Съ Богомъ, братья! Братское прощанье!
                       Въ мірѣ лучшемъ до свиданья!
  
                       Кровь и брызжетъ, и струится:
                       Все смѣшалось -- и нога
                       Попираетъ трупъ врага...
             "Францъ! ты тутъ? Другъ! поклонись невѣстѣ!"
                       Битва жарче все кипитъ...
                       "Поклонюсь!" -- Ужасный видъ!
                       Намъ во слѣдъ картечью свищутъ!...
                       "Поклонюсь! спи съ миромъ, другъ..."
                       Я жъ туда спѣшу, гдѣ градомъ
                       Пули сыплются на насъ...
                       Все кипитъ кровавый бой;
                       Все покрылъ ужъ мракъ ночной.
  
                       Съ Богомъ, братья! Братское прощанье!
                       Въ мірѣ лучшемъ до свиданья!
  
                       Чу! несутся тамъ въ галопъ!
                                 Скачутъ адъютанты.
                       Гонятъ всадники враговъ --
                                 И умолкли громы...
                                 Слава намъ! Побѣда!
                       Конченъ, конченъ жаркій бой!
                       День разсѣялъ мракъ ночной...
                       Чу! труба отбой звучитъ,
                       Барабанный громъ гремитъ...
                       Падшимъ -- братское прощанье!
                       Въ мірѣ лучшемъ до свиданья!
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  

 []

             ТОРЖЕСТВО ЛЮБВИ.
                       ГИМНЪ
                       (1781).
  
             Счастливы любовью
                       Боги!-- не любовью ль
             Мы равны богамъ?
             Съ нею рай свѣтлѣе;
             Съ нею міръ подлунный
             Небомъ свѣтитъ намъ!
  
             Древле -- слышится преданье --
                       Изъ недвижныхъ скалъ
             Вмигъ возникло мірозданье,
                       Смертныхъ родъ возсталъ.
  
             Ихъ сердца -- какъ хладный камень,
             Злоба въ нихъ и страхъ,
                       И небесъ всесильный пламень
             Не пылалъ въ сердцахъ.
             Ни Амуровъ рой воздушной
                       Не манилъ четы послушной
  
             Цѣпью изъ цвѣтовъ;
                       Хоръ Каменъ -- Любови милыхъ --
             Не плѣнялъ сердецъ унылыхъ
                       Звукомъ голосовъ.
  
             Ахъ! любовники не знали
                       Плесть вѣнцы порой;
             Весны съ грустью отлетали
                       Въ слѣдъ одна другой.
  
             И Аврора безъ привѣта
                       Возставала съ водъ;
             Безъ привѣта нисходило
                       Солнце въ лоно водъ.
  
             По лѣсамъ сыны печали
             Одинокіе блуждали --
                       Бремя въ ихъ сердцахъ.
             И слеза любви, страданья
             Не искала упованья
             Въ мрачныхъ небесахъ.
  
                                 *
  
             Но вдругъ всплыла изъ свѣтлыхъ волнъ
             " Дщерь неба: взоръ любовью полнъ...
                       И вотъ плывутъ въ пучинѣ
                       Наяды въ слѣдъ богинѣ.
  
             Какъ утра юнаго разсвѣтъ --
             Такъ озарилъ весны привѣтъ
                       Творенья мракъ бездонный;
             Стихіи дышатъ, жизнью полны.
  
             Денница съ звѣздной высоты
                       Богинѣ улыбнулась,
             И роза съ трона красоты
                       Предъ нею развернулась.
  
             Ужъ заунывный соловей
                       Запѣлъ ей пѣснь любви;
             Ужъ волны оживилъ ручей
                       Дыханіемъ любви;
  
             Твой мраморъ дышетъ красотой,
             О, Пигмальонъ! о, воскреситель!
             О, богъ любви; ты -- побѣдитель:
             Твои созданья предъ тобой.
  
                                 *
  
                       Счастливы любовью
                       Боги!-- не любовью ль
                       Мы равны богамъ?
                       Съ нею рай свѣтлѣе;
                       Съ нею міръ подлунный
                       Небомъ свѣтитъ намъ!
  
                                 *
  
             Какъ мечта, какъ нектаръ алый,
             Бьющій искрами въ фіалы,
                       Средь любви пировъ
                       Дни летятъ боговъ.
  
             Громовымъ Перуномъ блещетъ
             Съ трона гордаго Кронидъ;
             Гнѣвъ власы его крутитъ,
             И Олимпъ подъ нимъ трепещетъ.
  
             Зевсъ богамъ оставилъ тронъ:
             Богъ міровъ -- съ земли сынами --
             Въ мглѣ дубравъ вздыхаетъ онъ.
             Смолкли громы подъ стопами;
             Леды пламенной устами
             Страхъ Титановъ усыпленъ.
             Въ голубыхъ волнахъ эѳира
             Коней бѣлою четой
             Правитъ Фебъ въ бронѣ златой:
             Въ прахъ предъ нимъ народы міра!
             Что ему его порфира?
             Что ему народы міра?
             Для любви, для звучныхъ лиръ
             Онъ забылъ, забылъ про міръ.
  
                                 *
  
             Тамъ къ Юнонину престолу
             Сонмъ богинь склонился долу;
             Гордый взоръ ея скользитъ
             Надъ четой младыхъ павлиновъ;
             Блескомъ радужныхъ рубиновъ
             На власахъ вѣнецъ горитъ.
  
             О, богиня! что намъ въ славѣ?
             Нѣтъ любви въ твоей державѣ!
             Вянутъ жизни въ ней цвѣты...
             Но кому сей гласъ молебный?
             Съ гордой трона высоты
             Молитъ -- поясъ дать волшебный --
             Не богиню ль красоты?
  
                                 *
  
                       Счастливы любовью
                       Боги!-- не любовью ль
                       Мы равны богамъ?
                       Съ нею рай свѣтлѣе;
                       Съ нею міръ подлунный
                       Небомъ свѣтитъ намъ.
  
                                 *
  
             Свѣтъ любви пронзаетъ адъ!
             Тамъ лучи его блестятъ,
             Въ темномъ царствѣ злой судьбины;
             Предъ улыбкой Прозерпины
             Возсіялъ Плутона взглядъ:
             Свѣтъ любви смиряетъ адъ.
  
             Зазвучали ада своды,
             Церберъ смолкъ: то гласъ свободы,
             Лиры гласъ твоей, Орфей!
             Тамъ Миносъ въ тоскѣ глубокой
             Укрощаетъ судъ жестокой;
             На власахъ Мегеры хладной
             Змій смирился кровожадной;
  
             Спитъ тяжелый звукъ цѣпей;
             Тронутѣ пѣснію Орфея,
             Вранъ покинулъ Прометея,
             И Коцитъ, дотолѣ громкой,
             Стихъ -- и вотъ струею звонкой
             Вторитъ пѣснь твою, Орфей:
             О любви ты пѣлъ, Орфей!
  
                                 *
  
                       Счастливы любовью
                       Боги!-- не любовью ль
                       Мы равны богамъ?
                       Съ нею рай свѣтлѣе;
                       Съ нею міръ подлунный
                       Небомъ свѣтитъ намъ.
  
                                 *
  
             Весь природы стройный храмъ
             Ей возноситъ ѳиміамъ;
                       Міръ -- алтарь любови.
             Изъ-за дальнихъ, синихъ горъ
             Не Діаны ль вижу взоръ?
                       Нѣтъ!-- то взоръ любови.
             Не богиня въ вышинѣ,
             Улыбаясь, зрится мнѣ;
             Не свѣтила въ небесахъ
             Блещутъ въ радужныхъ лучахъ:
             Все любовь -- и здѣсь, и тамъ.
             И природа свѣтитъ намъ
                       Взорами любови!
  
             Про любовь журчитъ ручей --
             Быстрый токъ любовь смиряетъ;
             Запоетъ ли соловей --
             Пѣснь любви любовь вдыхаетъ:
             Все любовь, любовь одна
             Въ звукахъ радости слышна.
  
             Мудрость въ солнечныхъ лучахъ!
             Пусть твой огнь горитъ въ умахъ!
                       Уступи любови!
             Предъ любимцами молвы
             Не склоняла ты главы --
                       Покорись любови!
  
             Кто надъ сонмами свѣтилъ
             Въ вѣчность путь тебѣ открылъ
                       Свѣтлою стезею?
             Кто, разрушивъ мглы покровъ,
             Сквозь разсѣлины гробовъ
                       Возсіялъ зарею?
  
             Все любви небесной взоръ
             Храмъ безсмертья освѣщаетъ,
             И духовъ согласный хоръ
             Ею къ Вышнему пылаетъ.
             Такъ любовь, любовь одна
             Намъ вождемъ къ Творцу дана!
  
                       Счастливы любовью
                       Боги!-- не любовью ль
                       Мы равны богамъ?
                       Съ нею рай свѣтлѣе;
                       Съ нею міръ подлунный
                       Небомъ свѣтитъ намъ!
                                                     С. Шевыревъ.
  

 []

                                 ВЕЛИЧІЕ МІРА.
                                      (1781).
  
             Надъ бездной возникшихъ изъ мрака міровъ
                       Несется челнокъ мой на крыльяхъ вѣтровъ.
                                 Проплывши пучину,
                                 Свой якорь закину,
                       Гдѣ жизни дыханіе спитъ,
                       Гдѣ грань мірозданья стоитъ.
  
             Я видѣлъ: звѣзда за звѣздою встаетъ --
             Свершать вѣковѣчный, размѣренный ходъ.
                                 Вотъ къ цѣли, играя,
                                 Несутся... блуждая,
                       Окрестъ обращается взоръ
                       И видитъ беззвѣздный просторъ.
  
             И вихря, и свѣта быстрѣй мой полетъ.
             Отважнѣе! въ область хаоса! впередъ!
                                 Но тучей туманной
                                 По тверди пространной,
                       Ладьи дерзновенной во слѣдъ,
                       Клубятся системы планетъ.
  
             И вижу -- пловецъ мнѣ на встрѣчу спѣшитъ
             "О, странникъ! зачѣмъ и куда ты?" кричитъ.
                                 -- Проплывши пучину,
                                 Свой якорь закину.
                       Гдѣ жизни дыханіе спитъ,
                       Гдѣ грань мірозданья стоитъ!
  
             "Вотще! безпредѣльны пути предъ тобой!"
             -- Межи не оставилъ и я за собой!..
                                 Напрасны усилья!
                                 Орлиныя крылья,
                       Пытливая мысль, опускай
                       И якорь, смиряясь, бросай!
                                                               М. Михайловъ.
  
  
                       ФОРТУНА и МУДРОСТЬ.
                                 (1781).
  
             Съ временщикомъ Фортуна въ спорѣ
             Къ убогой Мудрости летитъ;
             "Сестра, дай руку мнѣ -- и горе
             Твоя мнѣ дружба облегчитъ!
  
             Дарами лучшими своими
             Его осыпала, какъ мать --
             И что жъ?-- ничѣмъ ненасытимый,
             Меня скупой онъ смѣлъ назвать!
  
             Софія, вѣрь мнѣ -- будемъ дружны...
             Смотри -- вотъ горы серебра!
             Кинь заступъ твой, теперь ненужный:
             Съ насъ будетъ, милая сестра".
  
             "Лети!" ей Мудрость отвѣчала:
             "Не слышишь? другъ твой жизнь клянетъ!
             Спаси безумца отъ кинжала;
             А мнѣ въ фортунѣ нужды нѣтъ".
                                                               Ѳ. Тютчевъ.
  

 []

                       МОРАЛИСТУ.
                            (1781).
  
             Лекажи, зачѣмъ надъ юностію смѣлой
             Глумишься ты, клянешь любовь,
             И -- въ хладѣ вьюгъ окоченѣлый --
             Цвѣтущій май бранить всегда готовъ?
  
             Была пора -- вкругъ нимфъ ты увивался,
             Губилъ сердца, кружился и плясалъ,
             Дыханьемъ устъ прекрасныхъ упивался
             И рай земной въ объятіяхъ сжималъ.
  
             О, селадонъ! Когда бы въ тѣ мгновенья
             Нашъ шаръ земной съ оси своей упалъ,
                       Конечно бъ ты его паденья,
                       Прильнувъ къ устамъ, не услыхалъ
  
             Повѣрь мнѣ, философскія ученья
             Бываютъ непреложны не всегда,
             Какъ пульса нашего неровное біенье:
             Богами мы не будемъ никогда!
  
             Порою кровь струею пробиваетъ --
             На радость намъ -- разсудка твердый ледъ...
             Пусть то святые ангелы свершаютъ,
             На что намъ, грѣшнымъ, силъ недостаетъ.
  
             Мой вольный духъ гнететъ земное тѣло:
             Оно тѣснитъ -- оно мѣшаетъ мнѣ
             Быть ангеломъ, но мнѣ какое дѣло?
             Я человѣкомъ быть могу вполнѣ.
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ГРУППА ИЗЪ ТАРТАРА.
                                 (1781).
  
                       Чу! какъ ревъ взволнованнаго моря,
                       Словно плачъ у скалъ дробимыхъ волнъ,
             Изъ пучинъ несутся вопли горя --
                       Мертвыхъ мчитъ Хароновъ челнъ.
  
                                 Исказились лики
             Скорбью страшной; бѣшеные крики
             Мукой ада вырваны изъ устъ;
  
             Очи впалы: тщетно взоръ безумной
             За волной Коцита вѣчно-шумной
             Мчится въ мглу -- ужасный берегъ пустъ.
  
             Вопрошаютъ шепотомъ братъ брата:
             Что-то рокъ изъ нашихъ вынетъ урнъ?
             Ахъ! предъ нами вѣчность безъ возврата --
             И косу переломилъ Сатурнъ.
                                                               Д. Минъ.
  

 []

                       ЦВѢТЫ.
                       (1781).
             Дѣти солнечнаго всхода,
             Пестрыхъ пажитей цвѣты,
             Васъ взлелѣяла природа
             Въ честь любви и красоты.
             Ваши яркіе уборы,
             Подъ перстомъ прозрачнымъ Флоры,
             Такъ нарядно-хороши;
             Но любимцы нѣги вешней,
             Плачьте: прелесть жизни внѣшней
             Не вдохнула въ васъ души.
  
             Вслѣдъ за жаворонкомъ нѣжно
             Соловьи о васъ грустятъ;
             На листахъ у васъ, небрежно
             Колыхаясь, сильфы спятъ;
             Ваши пышныя короны
             Превратила дочь Діоны
             Въ брачный пологъ мотыльковъ,
             Плачьте, плачьте, дѣти свѣта!
             Въ васъ тоска понятна эта --
             Вамъ невѣдома любовь.
  
             Но томленіе разлуки
             Выношу я, не скорбя...
             Другъ мой, Нанни! эти руки
             Вьютъ подарокъ для тебя.
             Жизнь и душу, страсть и рѣчи,
             Сердца нѣжныя предтечи,
             Вамъ теперь передаю --
             И сильнѣйшій межъ богами,
             Здѣсь подъ скромными листами
             Скрылъ божественность свою.
                                                     А. Фетъ.

 []

  

 []

                                 ДРУЖБА.
             Изъ "Писемъ Юлія къ Рафаэлю;-- романа еще не изданнаго.
                                 (1781).
  
             Другъ! доволенъ малымъ 'Вседержитель,
             И напрасно думаетъ мыслитель,
             Что законъ такъ сложенъ міровой.
             Нѣтъ, одно лишь колесо въ движенье --
             И планетный міръ, и міръ мышленья
                       Приводить должно собой.
  
             И ему-то, какъ рабы, послушны,
             Сонмы звѣздъ текутъ единодушно
                       По пространнымъ небесамъ.
             Да, оно влечетъ и направляетъ
             Духъ нашъ къ солнцу духа: такъ стекаетъ
                       Сѣть ручьевъ земныхъ къ морямъ.
  
             О, не та же ль міровая сила
             И меня, мой другъ, соединила
             Въ вѣчно-счастливый союзъ съ тобой?
             О, Рафаэль! пусть рука съ рукою
             Къ солнцу духа я всегда съ тобою
             Къ совершенству путь свершаю свой!
  
             Я нашелъ тебя, о, часъ счастливый!
             Изъ мильоновъ выбралъ -- и ревниво
             Говорю: ты изъ миліоновъ мой!
             Пусть настанетъ свѣта преставленье,
             Пусть все будетъ хаосъ и смѣшенье --
             Ввѣкъ пребудетъ нашъ союзъ святой!
  
             Не въ твоихъ ли взорахъ, добрый геній,
             Собственныхъ желаній и стремленій
                       Отраженье вижу я?
             При тебѣ мнѣ краше и свѣжѣе
             Божій міръ, и сводъ небесъ синѣе
                       И ручья свѣтлѣй струя.
  
             Къ чьей же груди припаду съ рыданьемъ,
             Истомленный жизненнымъ страданьемъ,
                       Рафаэль, какъ не къ твоей?
             Вѣдь восторгъ -- и тотъ нетерпѣливо
             Ждетъ, чтобъ друга взоръ краснорѣчиво
                       Отвѣчалъ ему скорѣй.
  
             Еслибъ въ мірѣ вдругъ людей не стало,
             То считалъ бы я живыми скалы,
                       Ихъ бы страстно цѣловалъ;
             Полюбилъ бы горныя тѣснины;
             Мнѣ друзьями были бы равнины;
             Тайны вѣтрамъ я бы повѣрялъ!
  
             Мертвецы мы, если ненавидимъ,
             Боги -- если любимъ; счастье видимъ
             Въ дружбѣ и любви святой.
             Восходя все выше постепенно,
             Мы вездѣ замѣтимъ неизмѣнно
                       Силу связи круговой.
  
             Цѣпью -- отъ монгола начиная
             И эллинскимъ мудрецомъ кончая --
                       Свѣтлымъ ангеламъ во слѣдъ,
             Обнимаясь, въ пляскѣ братской мчимся
             Мы впередъ, пока не погрузимся
             Въ вѣчность, гдѣ ни лѣтъ, ни мѣры нѣтъ.
  
             Одинокъ былъ самъ Отецъ творенья,
             И -- своихъ же качествъ отраженье
             Онъ духамъ безплотнымъ передалъ --
             И Ему на встрѣчу вѣковая
             Безпредѣльность мчится, воздымая
                       Вслѣдъ за валомъ валъ.
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                       МЕЛАНХОЛІЯ (ЛАУРѢ).
                                 (1781).
  
             Взоръ Лаура, твой горитъ
                       Лучезарною зарею!
             Краска рдѣющихъ ланитъ,
                       Слезъ твоихъ прелестный видъ
             Всѣхъ плѣнять должны собою!
                       О, счастливъ, кому съ слезой
             На глазахъ любви святой
                       Ты клялась быть вѣчно неизмѣнной!
             О, счастливъ тотъ юноша блаженный!
  
             Ты свѣтла, какъ солнца отраженье,
                       Что въ серебряномъ теченьѣ
             Ручейка сверкаетъ, и весной
                       Смотритъ осень предъ тобой;
             Степи можешь дать ты оживленье,
                       Даже мглу грядущихъ лѣтъ
                       Озаритъ твой ясный свѣтъ.
             Ты гордишься прелестью своею,
                       Я же слезы лью надъ нею.
  
                       Гдѣ временъ прошедшихъ слѣдъ?
             Все, что полно было обаянья,
             Сгибло все; роскошныя всѣ зданья --
                       Гордость, прелесть нашихъ лѣтъ --
             На останкахъ прежнихъ все возстало.
             Наши розы сладкій ароматъ
             Изъ могилъ сосутъ; ключей начало
             Тамъ, гдѣ кости сгнившія лежатъ.
  
             О, взгляни на небо голубое:
             Звѣзды скажутъ пусть тебѣ былое!
                       Имъ, мой другъ, была видна
                       Не одна у насъ весна:
                       Видны были имъ паденья
             Многихъ троновъ, многія сраженья.
                                 Въ глубинахъ земныхъ
                       Видимъ слѣдъ мы дѣлъ былыхъ.
             Раньше-ль,позже-ль,-- что тутъ значатъ годы!
                       Лишь настанетъ смерти мигъ
                                 На часахъ природы,
  
             И погаснетъ даже солнца свѣтъ
                       И его погибнетъ слѣдъ...
             Ты спроси, давно-ль краса твоя блистаетъ?
             Что гордишься тѣмъ, что взоръ горитъ,
             Свѣжъ румянецъ розовыхъ ланитъ?
  
             Изъ могилъ все это возникаетъ.
             Но, вѣдь, смерть за даръ заемный свой,
             За румянецъ юности, двойной
                                 Мѣрой вымогаетъ!
  
             Не шути надъ смертью, ангелъ мой!
                       Алый цвѣтъ, глазамъ отрадный,
             Только лучшій тронъ для смерти злой --
             И какъ разъ рукою безпощадной
             Смерть ужасный лукъ натянетъ свой!
             Вѣрь мнѣ, другъ, о, вѣрь мнѣ, дорогая:
             Лишь на смерть глаза твои глядятъ,
             И блеститъ на гибель каждый взглядъ,
             Все тебя лишь къ смерти приближая.
             Ты довольна: пульсъ твой оживленъ,
             Крови юной горячо теченье!
             Но твой пульсъ рабъ смерти: только къ тлѣнью
                       Такъ спѣшитъ и бьется онъ!
  
             Съ устъ улыбку вмигъ прикосновеньемъ --
                       Смерть прогонитъ: въ морѣ валъ
             Такъ бѣжитъ подъ легкимъ дуновеньемъ --
             И навѣки слѣдъ его пропалъ.
                       Такъ изъ жизненныхъ началъ
             Возникаетъ смерть -- и верхъ надъ тлѣньемъ
             Все никто еще не одержалъ!
  
             Я предвижу: ликъ твой поблѣднѣетъ,
             И поблекнутъ алыя уста;
                       Щекъ прелестныхъ полнота
             Отъ заботъ житейскихъ похудѣетъ;
             Сила лѣтъ туманомъ омрачитъ
             Юной жизни ключъ; ты станешь хилой,
             Станешь ты сама себѣ немилой,
             И другимъ не будетъ милъ твой видъ.
  
             Посмотри: во мнѣ играетъ сила --
             И могучъ, какъ дубъ я молодой;
             Не боюся стрѣлъ я смерти злой;
             Взоръ мой ясенъ, какъ небесъ свѣтила;
             Духъ же мой горитъ еще страстнѣй,
             Чѣмъ всѣ звѣзды: лучъ ихъ не блистаетъ
             Такъ, когда ихъ хороводъ гуляетъ
                       Въ небесахъ во мглѣ ночей!
             Мысль моя чрезъ міръ весь мчится смѣло
             До его конечнаго предѣла.
  
             Вижу, дѣва, ты гордишься мной!
             Но небесный кубокъ золотой,
             Мнѣ дающій радость и отраду,
                                 Не лишенъ и яду!
                       О, стократъ несчастенъ тотъ,
             Кто себѣ изъ праха создаетъ
             Идеалъ. Ахъ, звукомъ слишкомъ смѣлымъ
             Можно струны арфы разорвать:
                       Геній же привыкъ летать,
             Не стѣсняясь никакимъ предѣломъ,
             Покоряя все себѣ кругомъ.
             А потомъ что будетъ? О, потомъ...
             Погляди: ужъ на меня -- о горе!--
             Возстаютъ мечтанья въ смѣломъ спорѣ!
             Нѣтъ, не долго ужъ моимъ лучамъ
             Догорать; лишь года два -- и зданье
             Упадетъ, обрушась въ основаньѣ:
             Я въ своихъ лучахъ угасну самъ!
  
             Плачешь ты? О, прочь слеза-злодѣйка!
             Развѣ лучше старость-лиходѣйка?
             Прочь, слеза! исчезни поскорѣй!
             Развѣ лучше, чтобъ безъ силъ скитался
             Въ мірѣ я, въ которомъ отличался
             Силой жизни въ юности моей?
             Чтобы проклялъ хладною душою
             Юность я съ любовью золотою?
             Чтобъ въ духовной слѣпотѣ своей,
             Передъ смертью, я съ ожесточеньемъ
             Слалъ проклятья лучшимъ заблужденьямъ?
             Прочь, слеза! исчезни поскорѣй!
             Рви цвѣтокъ,богъ смерти,въ лучшемъ цвѣтѣ!
             Угаси теперь же на разсвѣтѣ
             Со слезою жизни факелъ мой!
             Такъ при лучшей сценѣ ниспадаетъ
             Занавѣсъ; но театръ еще внимаетъ,
             Будто ждетъ развязки роковой...
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  
                       ГЕНІЙ ВЕСНЫ.
                            (1781).
  
             Привѣтъ тебѣ, прекрасный!
             Съ кошницею цвѣтовъ,
             Природы упоенье,
             Пришелъ ты средь луговъ.
  
             И вотъ опять ты съ нами,
             И милъ и вновь красивъ...
             Мы радостно на встрѣчу
             Идемъ на твой призывъ.
  
             И дѣвушку ты помнишь,
             Которая меня
             Любила и все любитъ
             До нынѣшняго дня.
  
             Для дѣвушки цвѣточекъ
             Прошу я у тебя.
             А ты? Цвѣтокъ даешь ты.
             Любой даешь, любя.
  
             Привѣтъ тебѣ, прекрасный!
             Съ кошницею цвѣтовъ,
             Природы упоенье,
             Пришелъ ты средь луговъ.
                                                     К. Фофановъ.
  

 []

                       МИННѢ.
                       (1781).
  
             Странно мнѣ, непостижимо:
             Минна ль милая идетъ?
             Какъ? она?-- проходитъ мимо
             И меня не узнаетъ?
             Съ свитой франтовъ выступаетъ
             И, тщеславія полна,
             Гордо вѣеромъ играетъ...
             Нѣтъ, да это не она!
  
             Съ лѣтней шляпки перья вѣютъ --
             Подаренный мной нарядъ;
             Эти ленты, что алѣютъ,
             "Минна!-- стыдно!" говорятъ.
             И цвѣты на ней... не я ли
             Эти выростилъ цвѣты?
             Прежде чѣмъ они завяли,
             Измѣнила, Минна, ты!
  
             Съ этой вѣтренной толпою --
             Позабудь меня -- иди!
             Въ этой, бившейся тобою,
             Я найду еще груди
             Благородныхъ силъ довольно
             Низкій твой обманъ стерпѣть,
             И -- хоть тягостно и больно --
             Безразсудную презрѣть.
  
             Сердце Минны исказилось
             Милымъ личикомъ -- о, стыдъ!
             Но вѣдь прелесть -- мигъ -- и скрылась:
             Не надеженъ розы видъ.
             Гнѣзда ласточками свиты
             По веснѣ до первыхъ вьюгъ:
             Разнесутся волокиты,
             И отринетъ вѣрный другъ.
  
             Красоты твоей развалинъ
             Представляется мнѣ видъ:
             Взоръ твой -- сумраченъ, печаленъ --
             На минувшее глядитъ,
             Тѣ, которые такъ жадно
             Поцѣлуй ловили твой,--
             Глядь, хохочутъ безпощадно
             Надъ отцвѣтшей красотой.
  
             Сердце Минны исказилось
             Этимъ личикомъ -- о, стыдъ!
             Но вѣдь прелесть -- мигъ -- и скрылась
             Прелесть розы отлетитъ.
             Какъ тогда я смѣхомъ гряну
             Самъ въ глаза твоей судьбѣ!.
             Нѣтъ! о, нѣтъ!-- я горько стану,
             Минна, плакать о тебѣ.
                                                     В. Бенедиктовъ.

 []

  
                       БѢГЛЕЦЪ.
                       (1781).
  
             Дыханье утра всю землю живитъ,
             Разсвѣтъ, сквозь древесныя вѣтви сіяя,
             Блистаньемъ пурпурнымъ кусты золотитъ
                       И высится ярко, пылая,
                       Вершина горы золотая.
             Привѣтствуютъ юнаго солнца восходъ
             Проснувшихся птичекъ веселые хоры,
                       А солнце, въ объятьяхъ Авроры
             Пылая, въ красѣ молодой возстаетъ.
  
                       Благое свѣтило!
                       Лучей твоихъ силой
             Пространный весь міръ оживленъ и согрѣтъ.
                       И лугъ весь цвѣтистый
                       Росой серебристой
             Блеститъ, отражая въ ней ясный твой свѣтъ.
  
                       Ужъ утра дыханье
                       Земныя созданья
                       Живитъ всѣ вокругъ;
                       Зефиръ шаловливый
                       Надъ розой красивой
             Порхаетъ, смѣется проснувшійся лугъ.
  
             Ужъ трубы дымятся сосѣдняго зданья,
             И слышны мычанье, и топотъ, и ржанье
                       Коней и быковъ;
                       Скрипъ тяжкихъ возовъ,
                       Погонщиковъ зовъ
                       Поля оживляютъ;
             Орлы, ястреба беззаботно летаютъ
             И крылья купаютъ въ парахъ облаковъ.
  
                       Покой вожделѣнный
                       Душѣ истомленной
                       Найду ли гдѣ я?
                       Природа прекрасна
                       Но въ прелести ясной
                       Мертва для меня.
  
             О, взойди Аврора и лобзаньемъ
             Оживи скорѣе лѣсъ и лугъ!
             Закатися, солнце!-- всѣмъ созданьямъ
             Даруй сонъ, все успокой вокругъ!
             Завтра, ахъ, быть можетъ, лучъ Авроры
                       Смерть мнѣ возвѣститъ,
             А закатъ мнѣ отуманитъ взоры
             И меня въ сонъ вѣчный погрузитъ.
                                                     Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                       ТАЙНА ВОСПОМИНАНІЯ. (ЛАУРѢ).
                                 (1781).
  
                       Вѣчно льнуть къ устамъ съ безумной страстью,
             Кто ненасыщаемому счастью,
             Этой жаждѣ пить твое дыханье,
             Слить съ твоимъ свое существованье
                       Дастъ истолкованье?
  
                       Не стремятся ль, какъ рабы, охотно,
             Отдаваясь власти безотчетно,
             Силы духа быстрой чередою
             Черезъ жизни мостъ, чтобы съ тобою
                       Жизнью жить одною?
  
                       О, скажи: владыку оставляя,
             Не въ твоемъ ли взглядѣ память рая
             Обрѣли разрозненные братья
             И -- свободны вновь отъ узъ проклятья --
                       Въ немъ слились въ объятья?
  
                       Или мы когда-то единились --
             Иль затѣмъ сердца въ насъ страстью бились?
             Не въ лучѣ-ль погасшихъ звѣздъ съ тобою
             Были мы единою душою,
                       Жизнію одною?
  
                       Да, мы были -- внутренно была ты
             Въ тѣхъ зонахъ (имъ же нѣтъ возврата)
             Связана со мною... Такъ въ скрижали
             Мнѣ прочесть бъ той довременной дали
                       Вдохновенья дали.
  
                       Въ существѣ, соединенномъ тѣсно,
             Взоромъ вѣщимъ я прочелъ чудесно:
             Мы единымъ Богомъ неизмѣнно,
             Творческою силой вдохновенной
                       Были во вселенной.
  
                       Нектара источники предъ нами
             Разливались свѣтлыми волнами;
             Смѣло мы печали разрѣшали,
             Къ свѣтозарной правды вѣчной дали
                       Гордо возлетали.
  
                       Плачь, Лаура, Бога въ насъ не стало,
             Мы -- обломки дивнаго начала,
             И не зная удовлетворенья,
             Ненасытно въ насъ живетъ влеченье:
                       Къ Божеству стремленье.
  
                       Отъ того-то вся преданность счастью --
             Вѣчно льнуть къ устамъ съ безумной страстью,
             Эта жажда пить твое дыханье,
             Слить съ твоимъ свое существованье
                       Въ вѣчное лобзанье.
  
                       Отъ того-то, какъ рабы, охотно,
             Отдаваясь власти безотчетно,
             Силы духа быстрой чередою
             Черезъ жизни мостъ бѣгутъ съ тобою
                       Жизнью жить одною.
  
                       Отъ того, владыку оставляя,
             У тебя во взглядѣ память рая
             Обрѣли -- и, тяжкій гнетъ проклятья
             Позабывъ, сливаются въ объятья
                       Вновь они, какъ братья.
  
                       Ты сама... пускай глаза сокрыты,
             Но горятъ зарей твои ланиты...
             Мы родные: изъ страны изгнанья
             Въ край родной летимъ мы въ мигъ сліянья
                       Въ пламени лобзанья.
                                                     Аполлонъ Григорьевъ.
  

 []

                       ЭЛИЗІУМЪ.
                       (1781).
             Стенящіе вопли минули!
                       Въ пирахъ Елисейскихъ Полей
                       Печали и скорбь утонули!
             Дней замогильныхъ теченье --
             Вѣчнаго счастья восторгъ и паренье,
             Тихой долиной бѣгущій ручей.
  
                                 Юно-лелѣющій
                                 Май вѣчно-вѣющій
                       Носится здѣсь по доламъ;
             Время во снахъ золотыхъ пролетаетъ.
             Духъ въ безконечныхъ пространствахъ витаетъ,
             Истина рветъ свой покровъ пополамъ.
  
                                 Восторгъ безъ конца
                                 Волнуетъ сердца.
             Здѣсь нѣту печальному горю прозванья;
             Здѣсь сладкимъ восторгомъ зовется страданье.
             Странникъ усталый, отъ зноя старая,
             Члены въ прохладной тѣни расправляя,
  
             Ношу кладетъ здѣсь навѣкъ наконецъ;
             Серпъ изъ руки утомленной роняетъ --
             И подъ бряцаніе арфъ засыпаетъ,
             Грезя о жатвѣ поконченной, жнецъ.
             Знамя-ль чье бури земныя вздымали,
             Стоны-ль убійства чей слухъ поражали,
  
             Иль у кого подъ громовой пятой
                       Горы дрожали порой --
             Тихо тотъ дремлетъ у звучнаго лона
             Ясныхъ ключей, межъ осокой зеленой,
                       Бьющихъ живымъ серебромъ:
                       Чуждъ ему воинскій громъ.
  
             Съ вѣрнымъ супругомъ обнявшись, супруга
             Пьетъ поцѣлуи средь злачнаго луга --
                       Нѣжитъ ихъ сладкій зефиръ;
             Свѣтлый вѣнецъ свой любовь обрѣтаетъ
             И жала смерти навѣкъ избѣгаетъ,
             Празднуя вѣчно свой свадебный пиръ.
                                                     Григорій Данилевскій.
  
  
                       ДОСТОИНСТВО МУЖЧИНЫ.
                                 (1781).
  
             Мужчина я!-- и кто мечтой
              Себя достойнѣй чаетъ.
             Пусть выйдетъ тотъ на свѣтъ дневной
             И съ пляской припѣваетъ!
  
             Подобье Божіе -- мой видъ,
             Я смѣло увѣряю,
             И мнѣ свободный входъ открытъ
             Ко всѣмъ утѣхамъ рая.
  
             Пройдетъ ли дѣва красоты --
             Смѣлѣе, другъ, смѣлѣе!
             Я говорю: мужчина ты --
             Цѣлуй ее скорѣе!
  
             Корсетъ сжимаетъ грудь ея,
             Сильнѣй она краснѣетъ:
             Вѣдь знаетъ, что мужчина я,--
             Затѣмъ она и млѣетъ.
  
             Зайди лишь я въ купальню къ ней,
             Она бы закричала:
             Мужчина я, а то бы ей
             Кричать на умъ не вспало.
  
             Мнѣ слово -- что мужчина я --
             Къ ней доступъ открываетъ;
             Не страшенъ я, но отъ меня
             Принцесса убѣгаетъ.
  
             А знатныхъ, дамъ любовь снискать
             Мнѣ развѣ будетъ трудно?
             Повсюду слово то опять
             Мнѣ помогаетъ чудно.
  
             Мужчина я -- то слышно всѣмъ
             По звукамъ лиры смѣлой:
             Въ другихъ рукахъ она совсѣмъ
             Иначе бы запѣла.
  
             А умъ мужской? вѣдь онъ беретъ
             Оттуда же начало,
             Откуда Божій духъ течетъ;
             А это развѣ мало?
  
             Тирановъ врагъ, мой талисманъ
             Ихъ смѣло поражаетъ;
             А если верхъ возьметъ тиранъ,--
             Онъ съ честью умираетъ.
  
             Германцамъ этотъ талисманъ
             Надъ Римомъ верхъ доставилъ;
             Онъ при Гранинѣ персіянъ
             На вѣки обезславилъ.
  
             Вотъ гордый римлянинъ сидитъ
             Подъ африканскимъ зноемъ;
             Въ его глазахъ огонь горитъ,
             И смотритъ онъ героемъ.
  
             Вотъ отрокъ смѣлый подошелъ
             Къ бѣжавшему изъ плѣна...
             "Скажи: ты Марія нашелъ
             На пеплѣ Карѳагена!".
  
             Такъ онъ велѣлъ сказать своимъ,
             Великій и въ паденьѣ;
             Мужчина онъ -- и передъ нимъ
             Всѣ чувствуютъ смущенье.
  
             Его жъ потомки не могли
             Сберечь свои владѣнья,
             И суетную жизнь вели
             Въ пустомъ увеселеньи.
  
             О, какъ постыдна участь ихъ!
             На вѣки родъ презрѣнныхъ
             Лишился правъ мужскихъ своихъ,
             Небесъ даровъ священныхъ!
  
             И такъ влачатъ они вѣкъ свой,
             Живутъ не съ головою,
             А развѣ съ тыквою большой,
             Внутри совсѣмъ пустою.
  
             Такъ у аптекаря вино --
             Въ реторту лишь вольется --
             Теряетъ спиртъ свой весь оно:
             Вода лишь остается.
  
             Они отъ женщины бѣгутъ,
             Дрожатъ, ее встрѣчая,
             И -- если въ кругъ ихъ попадутъ --
             Стоятъ, отъ страха тая.
  
             Счастливый семьянинъ -- и тотъ
             Ихъ взоръ собой тревожитъ:
             Кто людямъ жизни не даетъ,
             Людей любить не можетъ!
  
             Такъ я иду, гордясь собой,
             И кто себя считаетъ,
             Какъ я, мужчиной -- тотъ со мной
             Пусть пляшетъ, припѣваетъ!
                                                     Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

             ГРАФЪ ЭБЕРГАРДЪ ГРЕЙНЕРЪ.
                       ВОЕННАЯ ПѢСНЯ
                                 (1781).
  
             Ну что вы тамъ,въ землѣ своей
                       Дерете носъ подъ-часъ?,
             Немало доблестныхъ мужей, і
             Не мало есть богатырей
                       И въ Швабіи у насъ!
  
             У васъ -- Карлъ, и Эдуардъ.
                       И Фрицъ... и кто потомъ?
             И Карлъ, и Фрицъ, и Эдуардъ...
             У насъ -- одинъ: графъ Эбергардъ
                       Въ сраженьи Божій громъ.
  
             Змѣя подъ сердцемъ... "А! постой!"
                       Задумалъ онъ съ тѣхъ поръ --
             И клялся отчей бородой
             Омыть кровавою рѣкой
                       Свой гнѣвъ и свой позоръ.
  
             И дождался... Давно пора'-..
                       И людямъ, и конямъ
             Пришлось подъ Деффингенъ съ утра
             Сойдтись на полѣ и -- "ура!"...
                       Ой, жарко было тамъ!
  
             И Ульрихъ, сынъ его... и тотъ
                       Любилъ желѣза звонъ:
             Бывало, врагъ громитъ и жжетъ --
             Сынъ графа Ульрихъ не вздрогнетъ
                       И вспять ни пяди онъ.
  
             Рейтлингцы, съ зависти, не разъ
                       Ковали тайный ковъ --
             И препоясались на насъ
             Они мечомъ въ недобрый часъ;
                       А графъ -- не ждетъ враговъ:
  
             Нашъ лозунгъ былъ: "врага топчи
                       За прежній бой!" Потомъ
             Съ утра до поздней до ночи
             Трещали копья и мечи,
                       И била кровь ключомъ.
  
             А Ульрихъ?-- львенка не серди:
                       Къ врагамъ домчался онъ --
             И страхъ, и ужасъ впереди,
             И крикъ, и стоны позади,
                       И смерть со всѣхъ сторонъ!
  
             Вломился къ нимъ -- не побѣдилъ,
                       Вернулся недобромъ;
             Отецъ свою досаду скрылъ;
             А сыну Божій свѣтъ не милъ --
                       И плачетъ онъ тайкомъ.
  
             Но съ смертію не спорятъ львы:
                       Сверкнула сабля въ тылъ --
             Всѣ разомъ къ Ульриху... увы!
             Не опустилъ онъ головы,
                       Да жгучій взоръ застылъ.
  
             Какъ будто голову намъ ссѣкъ,
                       Самъ врагъ заплакалъ... Га!
             Нашъ графъ не плакалъ весь свой вѣкъ.
             "Мой сынъ такой же человѣкъ!--
                       Маршъ, дѣти, на врага!"
  
             И сердце жолчью облилось,
                       И копья гнѣвъ навелъ,
             И много труповъ улеглось;
             А врагъ бѣжалъ -- и вкривь и вкось --
                       На горы, въ лѣсъ и въ долъ.
  
             И съ трубнымъ звукомъ мы въ свой станъ
                       Вернулися потомъ --
             И пиръ-горой у поселянъ:
             И вальсъ, и пѣсни -- и стаканъ
                       Заискрился виномъ.
  
             А гдѣ жъ нашъ графъ? Сидитъ
                       Въ шатрѣ однимъ одинъ;
             Слеза въ глазахъ его блеститъ;
             Предъ нимъ убитый сынъ лежитъ,
                       Лежитъ убитый сынъ.
  
             Затѣмъ при графѣ мы своемъ
                       И тѣломъ, и душой.
             Въ его рукѣ не мечъ, а громъ.
             Онъ -- буря въ полѣ боевомъ,
                       Звѣзда земли родной!
  
             Такъ что-жъ вы тамъ, въ землѣ своей,
                       Дерете носъ подъ-часъ?
             Не мало доблестныхъ мужей,
             Не мало есть богатырей
                       И въ Швабіи у насъ.
                                                     Л. Мей.

 []

  

 []

                       ПРИМИРЕНІЕ.
                           (1784).
  
             И я, увы, въ Аркадіи родился!
                       Была мнѣ радость суждена,
             Надъ колыбелью лучъ ея свѣтился...
             И я, увы, въ Аркадіи родился...
                       Но вся въ слезахъ прошла весна.
  
             А жизни Май не расцвѣтаетъ снова,
                       Онъ для меня отцвѣлъ,
             Дыханье слышу генія другого;
             Онъ здѣсь, мой свѣточъ гаситъ онъ сурово.
                       Мой день прошелъ.
  
             Предъ входомъ въ міръ незримый,необъятный
                       Являюсь съ трепетной мольбой:
             Верни-же мнѣ права мои обратно,
             Я не сорвалъ печати святотатно,
                       Не вѣдалъ радости земной.
  
             У твоего престола въ ожиданьи,
                       Стою, таинственный судья,
             Вѣдь на землѣ живетъ еще преданье,
             Что на вѣсахъ ты вѣсишь воздаянье
                       И праведна рука твоя.
  
             Здѣсь ждутъ тебя и добрые, и злые,
                       Всѣмъ по заслугамъ воздаешь.
             Въ сердцахъ читая помыслы людскіе,
             Рѣшаешь ты загадки вѣковыя
                       И каждому свое вернешь.
  
             Изгнанника верни изъ чуждой дали,
                       Дозволь тернистый кончить путь!
             Мой свѣточъ люди истиною звали,
             Но сами дальше отъ него бѣжали,
                       Мнѣ-жъ не далъ онъ съ пути свернуть.
  
             "Отдай мнѣ молодость. За всѣ страданья
                       Награду ты получишь тамъ,
             За гробомъ ты дождешься воздаянья!"
             И я повѣрилъ, принялъ обѣщанья
                       И радость жизни отдалъ самъ.
  
             "Отдай Лауру -- все, что сердцу мило!
                       Вѣдь только въ небѣ цѣль твоя;
             Познаешь ты блаженство за могилой".
             И я любовь изъ сердца вырвалъ силой,
                       Ее рыдая бросилъ я.
  
             "Со смертью ты вступаешь въ договоры,
                       Коварный принялъ ты обѣтъ;
             Когда настанетъ срокъ, померкнутъ взоры
             И самого тебя не будетъ скоро" --
                       Такъ надо мной смѣялся свѣтъ.
  
             Смѣялись всѣ: "Что значатъ обѣщанья?
                       Какихъ боговъ страшишься ты?
             Хранители больного мірозданья,
             Они людского вымысла созданья
                       Плоды болѣзненной мечты!"
  
             "Чего еще за гробомъ ожидаешь?
                       Всю вѣчность покрываетъ прахъ.
             Когда-жъ въ нее неясный взоръ вперяешь,
             Ты самъ миражъ ужасный вызываешь --
                       Онъ отражаетъ твой же страхъ.
  
             Давно отжившее вновь воскрешая,
                       Какъ мумію прошедшихъ лѣтъ,
             Въ тебѣ надежда теплится живая;
             Но, тѣни тѣ изъ гроба вызывая,
                       Безсмертіемъ зовешь ты жалкій бредъ.
  
             Надежда? Вѣчно той-же лжи мерцанье,--
                       Все за нее ты потерялъ,
             А смерть шесть тысячъ лѣтъ хранитъ молчанье,
             И до сихъ поръ, глася о воздаяньи,
                       Никто изъ гроба не вставалъ".
             
   Я видѣлъ -- время въ вѣчность улетало,
                       И вся цвѣтущая земля
             За нимъ мертва, какъ блѣдный трупъ, лежала,
             Могила-жъ никого не отдавала,--
                       Въ обѣтъ боговъ все вѣрилъ я.
  
             Я на землѣ не вѣдалъ утѣшенья
                       И не жалѣлъ себя,
             Насмѣшки слушалъ, видѣлъ я презрѣнье!
             Но ожидалъ лишь твоего рѣшенья,
                       Награды отъ тебя.
  
             И вдругъ я слышу голосъ надъ собою:
                       "Всѣ дѣти равны предо мной;
             Но два цвѣтка цвѣтутъ здѣсь надъ землею:
             Одинъ зовутъ надеждою святою
                       И наслажденіемъ другой.
  
             "Но кто сорвалъ одинъ -- не жди другого;
                       Бери-же все, что тутъ,
             Коль ты не вѣришь, и не жди иного --
             Коль вѣришь, отрекайся отъ земного --
                       Исторія есть страшный судъ.
             
   "Ты самъ нашелъ въ надеждѣ утѣшенье,
                       А вѣра счастіе даетъ.
             Проси всѣхъ мудрецовъ рѣшить сомнѣнье,
             Но знай -- того, что унесло мгновенье,
                       Того вся вѣчность не вернетъ".
                                                               Кн. Д. Цертелевъ.
             
  
                                 БОРЬБА.
                                 (1784).
  
             Нѣтъ, прочь суровый долгъ! зачѣмъ мнѣ сердце гложешь?
             Не требуй жертвъ напрасныхъ отъ меня.
             Когда ужъ погасить въ груди моей не можешь
                       Ея палящаго огня!
  
             Я клялся, да, я клялся мощной воли
                       Признать надъ сердцемъ власть...
             Теперь... вотъ твой вѣнокъ -- онъ мнѣ не нуженъ болѣ.
                       Возьми его -- и дай мнѣ пасть!
  
             Разорванъ нашъ союзъ! Она, я знаю, любитъ...
                       И вдругъ отречься отъ нее!
             О. нѣтъ! пусть страсти пылъ на вѣкъ меня погубитъ:
             Въ моемъ паденіи -- блаженство все Мое!
  
             Что точитъ червь мнѣ жизнь, что гибну я въ молчаньи --
                                 Все поняла душой она
                       И на мои безмолвныя страданья
                                 Глядитъ участія полна.
  
             О, Боже! вотъ оно желанное участье!
                       Одинъ лишь шагъ остался роковой...
             Но нѣтъ, постой, дитя! мнѣ страшно это счастье:
                       Въ немъ приговоръ конечный мой.
  
             О, страшная судьба! коварное сомнѣнье!
                       Я здѣсь у цѣли наконецъ:
             Въ ней тайныхъ мукъ моихъ награда и вѣнецъ
             И роковой ударъ преступнаго паденья.
                                                                         А. Майковъ.
  

 []

                       ПѢСНЬ РАДОСТИ
                             (1785).
  
             Радость, первенецъ творенья,
                       Дщерь великая Отца,
             Мы, какъ жертву прославленья,
             Предаемъ тебѣ сердца!
             Все, что дѣлитъ прихоть свѣта,
             Твой алтарь сближаетъ вновь;
             И душа, тобой согрѣта,
             Пьетъ въ лучахъ твоихъ любовь.
  
                       ХОРЪ.
  
             Въ кругъ единый, божьи чада!
             Вашъ Отецъ глядитъ на васъ!
             Святъ Его призывный гласъ
             И вѣрна Его награда!
  
                                 *
  
             Кто небесъ провидѣлъ сладость,
             Кто любилъ на сей земли,
             Въ миломъ взорѣ черпалъ радость --
             Радость нашу раздѣли:
             Всѣ, чье сердце сердцу друга
             Въ братской вторило груди;
             Кто-жъ не могъ любить -- изъ круга
             Прочь, съ слезами, отойди!
  
                       ХОРЪ.
  
             Душъ родство! о, лучъ небесный!
             Вседержащее звено!
             Къ небесамъ ведетъ оно,
             Гдѣ витаетъ Неизвѣстный!
  
                                 *
  
             У груди благой природы
             Все, что дышетъ, радость пьетъ!
             Всѣ созданья, всѣ народы
             За собой она влечетъ;
             Намъ друзей дала въ несчастьи,
             Гроздій сокъ, вѣнки Харитъ,
             Насѣкомымъ -- сладострастье...
             Ангелъ -- Богу предстоитъ.
  
                       ХОРЪ.
  
             Что, сердца, благовѣстите?
             Иль Творецъ сказался вамъ?
             Здѣсь лишь тѣни -- солнце тамъ
             Выше звѣздъ Его ищите!
  
                                 *
  
             Душу божьяго творенья
             Радость вѣчная поитъ,
             Тайной силою броженья
             Кубокъ жизни пламенитъ;
             Травку выманила къ свѣту,
             Въ солнцы хаосъ развила
             И въ пространствахъ, звѣздочету
             Неподвластныхъ, разлила.
  
                       ХОРЪ.
  
             Какъ міры катятся слѣдомъ
             За вседвижущимъ перстомъ,
             Къ нашей цѣли потечемъ
             Бодро, какъ герой къ побѣдамъ!
  
                                 *
  
             Въ яркомъ истины зерцалѣ
             Образъ твой очамъ блеститъ;
             Въ горькомъ опыта фіалѣ
             Твой алмазъ на днѣ горитъ.
             Ты, какъ образъ прохлажденья,
             Намъ предходишь средь трудовъ,
             Свѣтишь утромъ возрожденья
             Сквозь разсѣлины гробовъ.
  
                       ХОРЪ.
  
             Вѣрьте правящей Десницѣ!
             Наши скорби, слезы, вздохъ
             Въ ней хранятся какъ залогъ --
             И искупятся сторицей!
  
                                 *
  
             Кто постигнетъ Провидѣнье?
             Кто явитъ стези Его?
             Въ сердцѣ сыщемъ откровенье,
             Сердце скажетъ -- Божество!
             Прочь вражда съ земного круга!
             Породнись душа съ душой!
             Жертвой мести купимъ друга,
             Пурпуръ -- вретища цѣной.
  
                       ХОРЪ.
  
             Мы врагамъ своимъ простили!
             Въ книгѣ жизни нѣтъ долговъ!
             Тамъ, въ святилищѣ міровъ,
             Судитъ Богъ, какъ мы судили!
  
                                 *
  
             Радость грозди наливаетъ,
             Радость кубки пламенитъ,
             Сердце дикаго смягчаетъ,
             Грудь отчаянья живитъ!
             Въ искрахъ къ небу брызжетъ пѣна,
             Сердце чувствуетъ полнѣй:
             Други -- братья!-- на колѣна!
             Всеблагому кубокъ сей!
  
                       ХОРЪ.
  
             Ты, чья мысль духовъ родила,
             Ты, чей взоръ міры зажегъ --
             Пьемъ -- Тебѣ, великій Богъ,
             Жизнь міровъ и душъ свѣтило!
  
                                 *
  
             Слабымъ -- братскую услугу,
             Добрымъ -- братскую любовь,
             Вѣрность клятвъ -- врагу и другу,
             Долгу въ дань -- всю сердца кровь,
             Гражданина голосъ смѣлый
             На совѣтъ къ земнымъ богамъ...
             Торжествуй, святое дѣло!
             Вѣчный стыдъ его врагамъ!
  
                       ХОРЪ.
  
             Нашу длань къ Твоей, Отецъ,
             Простираемъ въ безконечность!
             Нашимъ клятвамъ даруй вѣчность:
             Наши клятвы -- гимнъ сердецъ!
                                                     Ѳ. Тютчевъ.

 []

  

 []

                       НЕПОБѢДИМЫЙ ФЛОТЪ.
                       Подражаніе старому поэту.
                                 (1786).
  
             Идетъ, идетъ полудня флотъ надменный!
                  Подъ нимъ кипитъ всемірный океанъ,
             И громъ цѣпей среди грозы военной
             Тебѣ несетъ изъ отдаленныхъ странъ;
             Пловучія войска твердынь непобѣжденныхъ
                  (Подобныхъ имъ еще не видѣлъ свѣтъ)
                  Тебѣ несутъ на волнахъ устрашенныхъ
                  Всѣ ужасы знакомыхъ имъ побѣдъ.
             Ихъ имя грозное, какъ вѣстникъ истребленья,
                  Разноситъ всюду гибель и смятенье.
                  Идетъ спокойный флотъ непобѣдимый,
                  Погибелью грозя врагамъ своимъ;
             Подъ нимъ смиряется Нептунъ неукротимый
                  И вопли бурь смолкаютъ передъ нимъ.
  
                  Твой врагъ стоитъ передъ тобою,
                  Британія, владычица морей!
             Тебѣ грозятъ войска гальонъ, готовыхъ къ бою,
                  И рядъ высокихъ кораблей.
                  Передъ тобой, какъ громовыя тучи,
             Они стоятъ, безстрашны и могучи.
  
                  Кто далъ тебѣ сокровищъ милліоны,
                  Вознесъ тебя владычицей морей?
                  Не ты ль сама мудрѣйшіе законы
                  Исторгла силою у гордыхъ королей?
             Великой хартіей сравнивъ гражданъ съ князьями
             И королей съ гражданами въ правахъ,
                  Не ты ли спорила о власти надъ морями
                  И, отстоявъ свой флагъ передъ врагами,
                  Прославила его въ морскихъ бояхъ?
                  Кто далъ тебѣ и славу, и значенье,
                  Какъ не твои же мечъ и просвѣщенье?
  
             Несчастная, взгляни въ предчувствіи конца
             На огневержущихъ гигантовъ истребленья!
             Въ смущеніи весь міръ ждетъ твоего паденья,
                       Трепещутъ многія сердца.
                  Всесильный Богъ увидѣлъ вражью силу,
                  Надменный флагъ враговъ увидѣлъ Онъ.
  
             Увидѣлъ для тебя отверзтую могилу --
                  Вѣщалъ:,уже-ль падетъ мой Альбіонъ!
             Угаснетъ съ нимъ героевъ родъ избранный,
             Отъ угнетенія послѣдній вѣрный щитъ?
                       Уже-ли онъ средь бури бранной
                       Своихъ враговъ не сокрушитъ?
                  Нѣтъ,-- Онъ вѣщалъ,-- сильна моя ограда
                       И крѣпокъ мужества оплотъ!"
                       Всесильный дунулъ -- и армада
                       Разнесена по лону водъ. *)
                                                                         В. Гаевскій.
  
   *) Послѣдніе два стиха намекаютъ на медаль, выбитую, по приказанію Елисаветы, въ воспоминаніе ея побѣды. На медали изображенъ флотъ, погибающій въ бурю, и подъ нимъ надпись: Aflavit Deus -- et dissipati sunt (Богъ дунулъ -- и разсѣялись).

 []

  

 []

                       БОГИ ГРЕЦІИ.
                            (1786).
             Какъ еще вы правили вселенной,
             И забавъ на легкихъ помочахъ
             Свой народъ водили вожделѣнной,
             Чада сказокъ въ творческихъ ночахъ...
             Ахъ! пока служили вамъ открыто,
             Былъ и смыслъ иной у бытія,
             Какъ вѣнчали храмъ твой, Афродита,
             Ликъ твой, Аматузія.
  
             Какъ еще покровъ свой вдохновенье
             Налагало правдѣ на чело,
             Жизнь полнѣй текла чрезъ все творенье;
             Что и жить не можетъ,-- все жило.
             Цѣлый міръ возвышенъ былъ уборомъ,
             Чтобъ прижать къ груди любой предметъ;
             Открывало посвященнымъ взорамъ
             Все боговъ завѣтный слѣдъ.
  
             Гдѣ теперь, какъ намъ твердятъ сторицей,
             Пышетъ шаръ, вращаясь безъ души,
             Правилъ тамъ златою колесницей
             Геліосъ въ торжественной тиши.
             Здѣсь на высяхъ жили Ореады,
             Безъ Дріадъ ни рощи, ни лѣсовъ,
             И изъ урны радостной наяды
             Пѣна прядала ручьевъ.
  
             Этотъ лавръ стыдливость дѣвы прячетъ,
             Дочь Тантала въ камнѣ томъ молчитъ,
             Въ тростникѣ вотъ здѣсь Сиринкса плачетъ,
             Филомела въ рощѣ той груститъ.
             Въ тотъ потокъ какъ много слезъ, Церера,
             Ты о Персефонѣ пролила,
             А съ того холма вотще Цитера
             Друга нѣжнаго звала.
  
             Къ порожденнымъ отъ Девкаліона
             Нисходилъ весь сонмъ небесный самъ:
             Посохъ взявъ, пришелъ твой сынъ, Латона,
             Къ Пирринымъ прекраснымъ дочерямъ.
             Между смертнымъ, богомъ и героемъ
             Самъ Эротъ союзы закрѣплялъ,
             Смертный рядомъ съ богомъ и героемъ
             Въ Аматунтѣ умолялъ.
  
             Строгій чинъ съ печальнымъ воздержаньемъ
             Были чужды жертвенному дню,
             Счастье было общимъ достояньемъ
             И счастливецъ къ вамъ вступалъ въ родню.
             Было лишь прекрасное священно,
             Наслажденья не стыдился богъ,
             Коль улыбку скромную Камены
             Иль хариты вызвать могъ.
  
             Свѣтлый храмъ не вѣдалъ стѣнъ несносныхъ,
             Въ славу вамъ герой искалъ мѣты
             На Олимпійскихъ играхъ вѣнценосныхъ,
             И гремѣли колесницъ четы.
             Хороводы въ пляскѣ безупречной
             Вкругъ вились уборныхъ алтарей,
             На вискахъ у васъ вѣнокъ цвѣточный,
             Подъ вѣнцами шелкъ кудрей.
  
             Тирсоносцевъ радостныхъ "эвое"
             Тамъ, гдѣ тигровъ пышно запрягли,
             Возвѣщало о младомъ героѣ,
             И Сатиръ, и Фавнъ шатаясь шли.
             Предъ царемъ неистово менады
             Прославлять летятъ его вино,
             И зовутъ его живые взгляды
             Осушать у кружки дно.
  
             Не костякъ ужасный въ часъ томленій
             Подступалъ къ одру, а уносилъ
             Поцѣлуй послѣдній вздохъ, и геній,
             Наклоняя, факелъ свой гасилъ.
             Даже въ Оркѣ судіей правдивымъ
             Возсѣдалъ съ вѣсами смертной внукъ;
             Внесъ Ѳракіецъ пѣснью сиротливой
             До Иринній грустный звукъ.
  
             Въ Елисей, къ ликующему кругу,
             Тѣнь слетала землю помянуть,
             Обрѣтала вѣрность вновь подругу,
             И возница находилъ свой путь.
             Для Линоса лира вновь отрада,
             Предъ Алцестой дорогой Адметъ,
             Узнаетъ Орестъ опять Пилада,
             Стрѣлы друга -- Филоктетъ.
  
             Ждалъ борецъ высокаго удѣла
             На тяжеломъ доблестномъ пути;
             Совершитель дѣлъ великихъ смѣло
             До боговъ высокихъ могъ дойти.
             Сами боги, преклонясь, смолкаютъ
             Предъ зовущимъ цъ жизни мертвецовъ,
             И надъ кормчимъ свѣточи мерцаютъ
             Олимпійскихъ близнецовъ.
  
             Свѣтлый міръ! о, гдѣ ты? Какъ чудесенъ
             Былъ природы радостный разцвѣтъ.
             Ахъ! въ странѣ одной волшебныхъ пѣсенъ
             Не утраченъ сказочный твой слѣдъ.
             Загрустя повымерли долины,
             Взоръ нигдѣ не встрѣтитъ божества,
             Ахъ! отъ той живительной картины
             Только тѣнь видна едва.
  
             Всѣхъ цвѣтовъ душистыхъ строй великой
             Злымъ дыханьемъ сѣвера снесенъ;
             Чтобъ одинъ возвысился владыкой,
             Міръ боговъ на гибель осужденъ.
             Я ищу по небу, грусти полной,
             Но тебя, Селена, нѣтъ какъ нѣтъ,
             Оглашаю рощи, кличу въ волны,--
             Безотвѣтенъ мой привѣтъ.
  
             Безъ сознанья радость расточая,
             Не привидя блеска своего,
             Надъ собой вождя не сознавая,
             Не дѣля восторга моего,
             Безъ любви къ виновнику творенья,
             Какъ часы, не оживленъ и сиръ,
             Рабски лишь закону тяготѣнья
             Обезбоженъ -- служитъ міръ.
  
             Чтобъ плодомъ на завтра разрѣшиться,
             Рыть могилу нынче суждено,
             Самъ собой въ ущербъ и въ ширь крутится
             Мѣсяцъ все на то-жъ веретено.
             Праздно въ міръ искусства скрылись боги,
             Безполезны для вселенной той,
             Что, у нихъ не требуя подмоги,
             Связь нашла въ себѣ самой.
  
             Да, они укрылись въ область сказки,
             Унося туда-же за собой,
             Все величье, всю красу, всѣ краски,
             А у насъ остался звукъ пустой.
             И взамѣнъ вѣковъ и поколѣній
             Имъ вершины Пинда лишь на часть;
             Чтобъ безсмертнымъ жить средь пѣснопѣній,
             Надо въ жизни этой пасть.
                                                               А. Фетъ.

 []

  

 []

                       ВЪ АЛЬБОМЪ ДѢВУШКИ.
                                 (1788)
  
             Какъ мальчикъ розовый и рѣзвый и болтливый,
             Мой милый другъ, играетъ свѣтъ съ тобой;
             Но въ чистомъ зеркалѣ души твоей правдивой
             Онъ отражается фальшивой стороной.
             Онъ не таковъ! Ты дань молитвъ и поклоненій,
             Что люди нехотя, бреди своихъ сомнѣній,
             Несутъ, покорствуя, душѣ твоей --
             Ты чудеса, созданныя тобою,
             Ты счастье, данное твоею-жъ красотою,
             Считаешь счастьемъ, даннымъ жизнью сей;
             Но кто-жъ предъ юностью твоей прекрасной,
             Кто, знать хотѣлъ бы я, предъ этой жизнью ясной
             Не преклонился бы, не сталъ бы самъ добрѣй?
  
             И весело тебѣ порхать по полю свѣта,
             Среди цвѣтовъ, цвѣтущихъ подъ тобой.
             Средь душъ тобой отысканныхъ, пригрѣтыхъ,
             Среди сердецъ твоей счастливыхъ красотой.
             Такъ будь же счастлива средь милыхъ заблужденій;
             Пусть съ высоты своихъ невинныхъ сновидѣній
             Тебя дѣйствительность не свергнетъ невзначай;
             И -- лучшій цвѣтъ сама въ семьѣ цвѣтовъ душистой --
             Для взора ихъ лелѣй съ любовью чистой!
             Люби ихъ издали, но только не срывай.
             Созданныя для глазъ разсчетливой природой,
             Они отъ рукъ твоихъ умрутъ, какъ въ непогоду:
             Чѣмъ дальше ты отъ нихъ, тѣмъ ихъ длиннѣе май.
                                                                         М. Достоевскій.

 []

  

 []

                       ЗНАМЕНИТАЯ ЖЕНЩИНА.
                       Письмо мужа къ другому мужу.
                                 (1788).
  
             Ты жалуешься, другъ, на узы Гименея,
                       Съ раскаяньемъ готовъ порвать ихъ и проклясть,
                       Затѣмъ что, страстью пламенѣя,
                       Въ объятія къ другому пасть
             Твоя жена рѣшилася безстыдно.
             Чужія, другъ, страданія узнай:
             Тогда тебѣ не будетъ такъ обидно.
  
                       Ты огорченъ?-- въ твой свѣтлый рай
                       Вступилъ другой? Судьба твоя завидна!
             Моя жена -- та всѣмъ доступна безобидно
                       Отъ здѣшнихъ мѣстъ и до вершинъ
                       Покрытыхъ снѣгомъ Аппенинъ,
                       Вплоть до Парижа, гдѣ безбожно
             Лишь мода властвуетъ -- вездѣ ее возможно
                       И дешево купить. О ней
                       Въ общественной каретѣ, въ пакетботѣ --
                       И вкривь, и вкось -- судачитъ по охотѣ
                       Студентъ съ компаніей своей,
             Филистръ въ очкахъ ее осмотру подвергаетъ,
             А тощій аристархъ пророчитъ ей судьбу:
             Въ храмъ славы ль ей идти, великой, подобаетъ
                       Или къ позорному столбу.
             А лейпцигецъ -- такъ тотъ -- о Судія всезрящій!--
                       Съумѣлъ ее себѣ въ аренду взять,
             Чтобъ по частямъ потомъ другимъ распродавать,
             Тогда какъ я одинъ владѣлецъ настоящій.
  
                       Законамъ ты воздай благодаренье:
                       Жена твоя хоть цѣнитъ то значенье,
                       Что титулъ мужа ей даетъ.
             Я-жъ лишь "Ниноны мужъ",-- такъ міръ меня зоветъ.
             Я знаю, добрый другъ, злыхъ языковъ шипѣнье
             Привѣтствуетъ твое въ собраньяхъ появленье.
                       О, какъ бы я былъ радъ
                       Такому счастью! Я же, братъ,
             Счастливымъ чту себя, когда мнѣ позволяетъ
                       Она съ собою рядомъ сѣсть...
                       Я -- нуль: меня никто не замѣчаетъ:
                       Съ нея же глазъ не могутъ свесть.
                       Едва блеснетъ разсвѣтъ,
                       Какъ ужъ по лѣстницѣ, цвѣтнымъ
                       Ковромъ покрытой,
             Идутъ -- и женщинѣ приносятъ знаменитой
             Тьму книгъ и писемъ, и газетъ.
             Она такъ сладко спитъ; но -- рабъ ея велѣнья --
             Я долженъ ей сказать: "извольте встать, мадамъ!
                       Изъ Іены и Берлина вамъ
                       Пришли газеты!" И въ мгновенье
                       Съ очей спадаютъ грезы сна --
                       И на критическія мнѣнья
                       Глядитъ съ любовію она.
                       Увы! вся чтенью отдана,
             Она меня почти не замѣчаетъ,
             И дѣтскій крикъ ее отъ грезъ не отвлекаетъ.
                       Вотъ туалета часъ:
             Но зеркало ея очей не привлекаетъ...
                       Ея уста слагаются въ приказъ --
                       И, поклонясь, служанка исчезаетъ.
             Къ ней граціи своихъ казать не смѣютъ глазъ;
                       Вкругъ, вмѣсто нихъ, эриніи летаютъ
                       И локоны ей въ кольца завиваютъ.
             Вотъ полдень: у крыльца каретъ блестящихъ рядъ;
             Лакеи впопыхахъ гостей принять спѣшатъ:
             Вотъ старенькій баронъ, поклонникъ именитый,
             Вотъ мускусомъ пропитанный аббатъ,
             Вотъ самъ банкиръ N. N., вотъ англичанинъ бритый,
             Который двухъ нѣмецкихъ словъ подрядъ
             Связать не можетъ -- всѣ увидѣться спѣшатъ
             Съ моей женой -- съ Ниноной знаменитой.
             А мужъ сидитъ въ углу -- не входитъ въ разговоръ;
             Надменный гость къ нему едва склоняетъ взоръ...
  
             О, твой домашній другъ, конечно, не посмѣетъ
             Сказать того, что самый пошлый фатъ
             При мнѣ ей говоритъ: что онъ благоговѣетъ
                       Предъ ней, что всѣ ее боготворятъ...
                       А я все слушай -- радъ не радъ!--
             И если не хочу невѣжей показаться,
             То долженъ попросить откушать ихъ остаться.
             Тутъ пытка новая готова мнѣ опять:
             Такъ какъ бургонское врачи мнѣ запретили,
             То мнѣ приходится не пить, а угощать
             Поклонниковъ жены, просить, чтобъ больше пили.
                       И вотъ мой хлѣбъ тяжелый, трудовой
             Питаетъ и крѣпитъ обжоръ безстыдныхъ стаю...
                       О, тогда трикраты проклинаю
             Безсмертіе свое: оно мнѣ врагъ лихой!
             Всѣмъ, кто печатаетъ, я шлю мое проклятье!
             И что же вижу я?-- увы! плечей пожатье,
             Гримасу, жалобу.. Какъ это мнѣ понять?
             А такъ: какъ-де я смѣлъ -- такой уродъ презрѣнный --
                       Себѣ въ супруги взять
                       Такой брильянтъ неоцѣненный?
  
                       Пришла весна: луга и поле --
             Все покрывается цвѣтнымъ ея ковромъ,
             Лѣсъ одѣвается зелененькимъ пушкомъ,
             И жаворонокъ пѣснь поетъ свою на волѣ.
                       Но не мила ей чудная весна,
             Не милъ ей лѣсъ, въ которомъ я, бывало,
             Гулялъ съ ней по утрамъ и тѣшился не мало...
                       Теперь забыла все она!
             Вѣдь лилія ея твореній не читаетъ,
                       И соловей хвалы ей не поетъ.
                       Увы! ее природа не плѣняетъ
                       И вдохновенья къ пѣснямъ не даетъ.
                       Нѣтъ, здѣсь теперь ей стало тѣсно:
                       Пора весны манитъ ее къ водамъ,
             Въ Пирмонтъ, въ Карлсбадъ, гдѣ жить такъ весело, прелестно.
                       Взгляни, теперь она ужъ тамъ,
             Гдѣ весь блестящій кругъ, отъ князя до барона,
             Гдѣ знаменитости -- одна важнѣй другой --
                       Вокругъ стола сидятъ семьей одной,
                                 Ну, точно какъ въ ладьѣ Харона,
                                 Гдѣ добродѣтель язвы ранъ
             Своихъ пріѣхала лѣчить изъ дальнихъ странъ...
                       Она ужъ тамъ, о другъ счастливый!
             А я съ дѣтьми одинъ сижу здѣсь сиротливый!
                       Любви своей я помню первый годъ...
                       Увы! какъ онъ промчался скоро!
             Какъ вѣстница плѣнительныхъ щедротъ,
             Она цвѣла отрадою для взора.
                       Что за развитье! что за умъ!
             Что за манеры, вкусъ -- изящный, утонченный!...
             Прекрасенъ былъ предметъ моихъ завѣтныхъ думъ,
             Сіявшій майскимъ днемъ -- и вотъ я, восхищенный
                       Ея умомъ и красотой,
                       Соединилъ съ ея судьбой --
             Прочтя въ глазахъ любви ея признанье --
                       Судьбу бездольную свою.
             Исполнились мои завѣтныя мечтанья,
             Открылось небо мнѣ: я мнилъ себя въ раю.
             Я представлялъ себя въ кругу дѣтей прелестныхъ,
             Мечталъ, что съ милою подругою моей
                       Я буду жить въ семьѣ своей --
             И будетъ наша жизнь гармоніей чудесной...
             И что жъ?-- явился умный человѣкъ,
                       Великій геній -- и въ мгновенье
             Разрушилъ миръ, лишилъ меня на вѣкъ
             Моихъ надеждъ, и грезъ, и наслажденій...
  
             Что сталось съ ней потомъ? чѣмъ сдѣлалась она?
             Мнѣ кажется -- увы!-- что я возсталъ отъ сна!
             Куда умчался онъ -- онъ, ангелъ мой небесный?
                       Остался въ тѣлѣ слабомъ духъ
                       И что-то среднее изъ двухъ
             Между мужчиною и женщиной прелестной.
             Не можетъ ни любить, ни властвовать она.
                       Она -- дитя въ одеждѣ великана...
                       Ахъ! что она -- мудрецъ иль обезьяна?--
                       Задача та еще не рѣшена.
             Рѣшась за сильнымъ поломъ вслѣдъ тащиться,
             Престола своего пришлося ей лишиться --
                       И вотъ она на вѣкъ исключена
             Изъ книги золотой самою Афродитой...
                       За то теперь ей, знаменитой,
                       Построчная цѣна положена.
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                                 ХУДОЖНИКИ.
                                      (1789).
  
             Съ какимъ величьемъ ты, о, геній человѣка,,
             Въ гордынѣ мужества стоишь на склонѣ вѣка,;
             Съ побѣдной пальмою въ рукахъ,
             Съ умомъ развившимся, духовной силы полный,
             Сынъ зрѣлый времени, дѣятельно-безмолвный j
             Съ привѣтной кротостью въ очахъ!
             Свободный разумомъ, закономъ сильный,
             Великъ ты благостью, числомъ даровъ обильный,
             Молчавшихъ столько лѣтъ въ душѣ твоей,
             Природы царь, которая такъ любитъ
             Тяжелый грузъ твоихъ цѣпей,
             Которая въ борьбѣ съ тобой твой умъ сугубитъ
             И возстаетъ въ красѣ изъ дикости своей!
  
             Но упоенъ побѣдою надъ ней,
             Не забывай любить ту руку,
             Что на пустынныхъ жизненныхъ брегахъ,
             Какъ сироту, рожденнаго на муку,
             Въ добычу случая, нашла тебя въ слезахъ,--
             Ту длань, что съ первыхъ дней для высшаго призванья
             Твой юный умъ направила въ тиши
             И всѣ порочныя желанья
             Исторгла изъ неопытной души,--
             Ту добрую, что въ играхъ и случайно
             Въ тебѣ понятія о долгѣ создала
             И добродѣтели высокой тайны
             Въ загадкахъ легкихъ отгадать дала,
             Ту мать, что поручивъ любимца чуждой длани,
             Вновь зрѣлымъ юношей прижметъ тебя къ груди.
             О, человѣкъ! въ чаду слѣпыхъ желаній
             Къ ногамъ ея рабынь во прахъ не упади!
             Въ умѣніи пчела тебя наставитъ,
             И прилежанію научитъ червь долинъ;
             Познаніе твой умъ съ духами рядомъ ставитъ:
             Искусство-жь, человѣкъ, имѣешь ты одинъ.
             Лишь свѣтлыми прекраснаго вратами
             Въ міръ чудный знанья вступишь ты;
             Чтобъ высшій блескъ снести очами,
             Постигни прелесть красоты.
             Чѣмъ музъ бряцающія струны
             Такъ сладко потрясли твой слухъ,
             То воспитало умъ твой юный,
             Чтобъ онъ позналъ всемірный духъ.
  
             Что нѣкогда, въ теченіи столѣтій,
             Умомъ созрѣвшимъ понялъ ты,
             То ужъ давно предузнавали дѣти
             Въ символѣ вѣчной красоты.
             Ея прелестный ликъ гнушаться насъ заставилъ
             Порочныхъ чувствъ, любить добро,какъ свѣтъ,
             Когда еще Солонъ не написалъ намъ правилъ,
             Принесшихъ медленно свой блѣдный цвѣтъ.
             Еще идея о пространствахъ бездны
             Не создалась въ умѣ людей --
             Кто, созерцая своды звѣздны,
             Ужъ не предчувстовалъ о ней?
  
             Въ коронѣ звѣздной Оріона,
             Доступная чистѣйшимъ лишь духамъ,
             Сіяя съ солнечнаго трона
             По безпредѣльнымъ небесамъ,
             Вселяя ужасъ блескомъ вѣчной славы,
             Уранія нисходитъ съ высоты
             И, снявъ съ главы вѣнецъ свой величавый,
             Намъ предстоитъ, какъ символъ красоты;
             Здѣсь, поясъ прелести вкругъ стана обвивая,
             Становится дитей для дѣтскаго ума.
             Что здѣсь встрѣчаетъ насъ, какъ красота земная,
             То встрѣтитъ нѣкогда, какъ истина сама.
             
             Когда Творящій Духъ отринулъ человѣка
             Отъ лика Своего и въ области утратъ
             Опредѣлилъ ему стезею трудной вѣка
             Найдти ко свѣту поздній свой возвратъ,
             Когда отъ узника въ обители печали
             Всѣ небожители безжалостно бѣжали,
             Великодушная, она
             Осталась съ изгнаннымъ одна.
             Летая вкругъ него, она надеждой дышетъ
             Любимцу своему въ печальномъ мірѣ семъ
             И на стѣнахъ его темницы пишетъ
             Въ прелестныхъ вымыслахъ Эдемъ.
  
             Доколь покоился въ объятьяхъ нѣжныхъ этой
             Кормилицы невинный родъ людей,
             Міръ не дымился, кровью жертвъ согрѣтый,
             Не возжигала брань священныхъ алтарей;
             Ведомъ на помочахъ ея рукой нестрогой,
             Какъ рабъ не слѣдовалъ за долгомъ человѣкъ,
             И нравственности съ солнечной дорогой
             Сливался свѣтлый путь его невинныхъ нѣгъ.
             Кто цѣломудренно служилъ ея законамъ,
             Тотъ, низкихъ чуждъ страстей, былъ самъ себѣ глава,
             Тотъ предъ ея священнымъ трономъ
             Обратно получалъ въ духовномъ мірѣ ономъ
             Свободы сладостной права.
  
             Блаженны вы, кого изъ милліоновъ
             Она въ свой храмъ къ служенью призвала,
             Чьимъ голосомъ вѣщала смыслъ законовъ,
             Въ чьемъ сердцѣ тронъ священный создала,
             Вы, чьей рукой предъ алтарями храма
             Зажгла огонь святаго ѳиміама,
             Предъ чьими взорами сняла съ себя покровъ,
             Въ одинъ союзъ соединивъ жрецовъ!
             Гордитесь славною ступенью,
             Гдѣ высшій жребій васъ постановилъ!
             Въ духовномъ мірѣ высшихъ силъ
             Вы были первою ступенью.
  
             Но прежде, чѣмъ внесли гармонію вы къ намъ,
             Ту связь, которой все покорствуетъ предъ взоромъ,
             Для дикаря природы дивный храмъ
             Былъ зданьемъ безъ границъ, подъ чернымъ ночи флеромъ,
             Чуть-освѣщаемымъ затеряннымъ лучомъ,
             Толпой враждебною видѣній,
             Сгнетавшихъ умъ его неволь ничьимъ ярмомъ,
             Его избравшихъ цѣлью нападеній
             И, дикія, какъ онъ, съ нимъ спорившихъ во всемъ.
             Прикованъ къ нимъ тяжелыми цѣпями,
             Коснѣя въ нравственной глуши,
             Природу созерцалъ онъ мертвыми очами,
             Не видя чудной въ ней души.
             Но тѣни сей души, мелькнувшей передъ вами,
             Рукою тихой, нѣжнымъ чувствомъ музъ
             Вы чудодѣйно уловили
             И въ гармоническій союзъ
             Сливать ихъ тайну изучили,
             Вы съ чувствомъ радостнымъ стремили къ небу взоръ,
             Любуясь стройностью роскошной пальмы гибкой;
             Предъ вами отражалъ кристаллъ потока зыбкій
             Дрожащей зелени уборъ.
  
             Могли ль вы не признать прекраснаго намека,
             Съ которымъ въ помощь вамъ сама природа шла?
             Въ изображеніи на зеркалѣ потока
             Она искусство вамъ ей подражать дала.
              Съ своею тайной разлучася,
             Она прелестный призракъ свой
             Въ потокъ повергнула живой
             И вамъ въ добычу отдалася.
             И сила творчества тогда проснулась въ васъ.
             Но слишкомъ гордые, чтобъ брать одни даянья,
             Вы стали подражать тѣнямъ, плѣнявшимъ глазъ,
             На глинѣ, на пескѣ творя ихъ начертанья.
             Тогда силъ творческихъ въ васъ ожилъ сладкій пиръ --
             И первое созданье вышло въ міръ.
             Предъ силой вашихъ наблюденій
             Отбросивъ тайный свой туманъ,
             Вамъ обнаружили довѣрчивыя тѣни
             Васъ чаровавшій талисманъ.
             Законы силой чудотворной,
             Богатства прелести и думъ
             Въ созданьяхъ вашихъ рукъ сліялъ въ союзъ покорный
             Изобрѣтательный вашъ умъ.
             И обелискъ взлетѣлъ, воздвиглись пирамиды.
             Всталъ Гермесъ на межѣ, колонна поднялась,
             Лѣсовъ мелодія въ свирѣли раздалась
             И въ пѣсняхъ стали жить Атриды.
             Какъ въ первый разъ въ одинъ пучекъ цвѣтки
             Связалъ разумный выборъ чувства,
             Такъ первое явилось въ міръ искусство;
             Но вотъ ужъ изъ пучковъ свиваются вѣнки --
             И новое является искусство,
             Искусство смертнаго въ дѣлахъ его руки.
             Оно, дитя красы, довольное собою,
             Исшедъ доконченнымъ, творцы, изъ вашихъ рукъ,
             Вѣнецъ теряетъ надъ главою,
             Едва войдетъ въ дѣйствительности кругъ.
  
             Теперь, подчинена закону симметріи,
             Колонна встать должна въ ряду сестеръ своихъ,
             Герой исчезъ въ толпѣ героевъ и впервые
             Пѣвецъ Меоніи намъ воспѣваетъ ихъ.
             Но вскорѣ въ міръ созданій новыхъ
             Свершился варваровъ набѣгъ.
             "Смотрите!" вопіютъ толпы бойцовъ суровыхъ:
             "Все это создалъ человѣкъ!"
             И весело согласными толпами
             Они спѣшатъ за лирою пѣвцовъ,
             Имъ пѣвшихъ грозную титановъ брань съ богами,
             Гигантовъ родъ и истребленье львовъ;
             И, внемля имъ, изъ слушателей сами
             Становятся героями-бойцами.
             Тогда впервые духъ вкусилъ
             Блаженство радостей игривыхъ,
             Питавшихъ издали его восторговъ пылъ,
             Безъ возбужденья думъ пытливыхъ
             Проникнуть въ сущность скрытыхъ силъ.
             Теперь отъ нравственной дремоты
             Освобожденный духъ воскресъ,
             И вы ввели раба заботы
             На лоно счастія съ небесъ.
             Теперь онъ свергъ съ себя ярмо животной злости,
  
             Мракъ человѣчностью разсѣявъ на челѣ --
             И думы выспренные гости,
             Въ его блеснули головѣ.
             Теперь, къ звѣздамъ направивъ очи,
             Подъемлетъ царственный онъ ликъ:
             Ужъ въ даль міровъ къ свѣтиламъ ночи,
             Ужъ къ солнцамъ взоръ его проникъ.
             Расцвѣлъ улыбкой ликъ прекрасный.
             Взоръ блещетъ влагою страстей,
             И голосъ въ пѣснѣ сладкогласной
             Развилъ всю страсть души своей,
             И шутка съ кротостью, въ одинъ союзъ слитыя,
             Изъ вдохновенныхъ устъ излилися впервые.
  
             Онъ весь былъ преданъ, червь земли,
             Желаньямъ низкимъ въ мглѣ грѣховной;
             Но вы зародышъ въ немъ нашли
             Любви святой, любви духовной.
             И если въ міръ любви духовъ
             Широкій путь ему указанъ,
             Конечно, этимъ былъ обязанъ
             Онъ первой пѣснѣ пастуховъ.
             Облагорожена мышленьемъ,
             Страсть сердца сладкимъ пѣснопѣньемъ
             Изъ устъ поэта излилась,
             Слеза ланиты оросила
             И нѣга страсти возвѣстила,
             Высокихъ думъ святую связь.
  
             Прекрасныхъ грацію, могучихъ крѣпость стали,
             И кроткихъ кротость, и разумныхъ умъ
             Въ одну вы славу сочетали
             Въ картинѣ дивной, полной думъ.
             И предъ Невѣдомымъ сталъ человѣкъ смиряться
             И отблескъ полюбилъ Его,
             И пламенный герой горѣлъ уподобляться
             Великой сущности всего.
             Всего прекраснаго вы первый звукъ въ тѣ годы
             Исторгли для него изъ струнъ самой природы.
  
             Порывы дикіе страстей,
             Измѣнчивость судьбы отъ самой колыбели.
             Уставъ инстинктовъ, должностей --
             Все, взвѣсивъ чувствомъ, вы съумѣли
             Направить съ выборомъ къ своей высокой цѣли.
  
             Что въ ходѣ медленномъ своемъ
             Развить въ вѣкахъ природѣ надлежало,
             То въ пѣснопѣніи, на сценѣ яснымъ стало,
             То приняло доступный всѣмъ объемъ,
             Предъ хоромъ фурій устрашенный,
             Злодѣй, еще не уличенный,
             Ужъ въ пѣснѣ приговоръ внималъ;
             Еще не смѣлъ мудрецъ рѣшать судьбы вопроса,
             А міру юному слѣпой пѣвецъ Хіоса
             Ужъ тѣ загадки разрѣшалъ,
             И Ѳесписъ въ тишинѣ съ походной колесницы
             Ужъ Промыслъ низводилъ въ подлунныя границы.
  
             Но преждевременно вы въ тѣсныя границы
             Законъ гармоніи внесли.
             Еще судьба въ нѣмой дали
             Подъ темной тайной покрывала
             Кругъ полной жизни на земли
             Отъ вашихъ взоровъ укрывала --
             А васъ уже стремилъ отваги смѣлый духъ
             За ночь грядущаго раздвинуть жизни кругъ.
             Тогда вы ринулись безъ страха
             Чрезъ океанъ Аверна роковой
             И жизнь, бѣжавшую, изъ праха,
             Вновь обрѣли за урной гробовой,
             Тогда явился намъ, на Поллукса склоненный,
             Съ поникшимъ факеломъ Кастора ликъ младой,
             Какъ мѣсяцъ, тѣнью омраченный,
             Покуда не свершилъ онъ кругъ сребристый свой.
  
             Но выше все, паря все къ высшей грани,
             Стремилъ творящій геній васъ,
             Уже созданія возстали изъ созданій
             И изъ гармоніи гармонія лилась.
             Чѣмъ упоенный взоръ плѣнялся здѣсь донынѣ,
             То высшей красотѣ смиренно служитъ тамъ:
             Всѣ нимфы прелести, столь милыя очамъ,
             Слились съ величіемъ въ божественной Аѳинѣ;
             И сила, мускулы напрягшая въ бойцѣ,
             Прелестно смолкнула въ чертахъ прекрасныхъ бога.
             И Зевсъ смягчилъ гордыню на лицѣ
             Средь Олимпійскаго чертога.
             Преобразованный трудами міръ вокругъ
             И сердце, полное стремленій новыхъ,
             Развитое въ борьбахъ съ природою суровыхъ,
             Расширили созданій вашихъ кругъ.
  
             Тогда вознесъ съ собой на крыліяхъ свободы
             Искусства человѣкъ, какъ лучшіе дары,
             Творя изъ щедрыхъ нѣдръ природы
             Прекраснаго волшебные міры.
             Предѣлы знанія раздвинулись предъ нами
             И легкостью побѣдъ, пріобрѣтенныхъ вами,
             Духъ, приготовленный отыскивать тропы,
             Ведущія во храмъ къ искусствамъ и свободѣ,
             Природы дальные возстановилъ столпы
             И перегналъ ее въ ея туманномъ ходѣ.
             Ее онъ взвѣшивалъ, свой примѣняя вѣсъ,
             Онъ мѣрилъ мѣрою, отъ ней же полученной,
             И міръ разумнѣе тогда предъ нимъ воскресъ,
             Красы законамъ подчиненный.
  
             Теперь гармонію онъ сферамъ возвратилъ
             Съ самодовольнымъ, юнымъ обаяньемъ,
             И если онъ плѣнялся мірозданьемъ,
             Онъ симметрію въ немъ любилъ.
             Теперь во всемъ, что зритъ онъ предъ собою,
             Онъ зритъ ужъ равенства черты;
             Свился съ златой его стезею
             Прелестный поясъ красоты:
             Предъ нимъ съ побѣдой совершенство
             Созданій вашихъ предлетитъ!
             Гдѣ шумно празднуетъ блаженство,
             Гдѣ скорбь бозмолвная груститъ,
             Гдѣ медлитъ съ думой созерцанье,
             Гдѣ слезы льютъ въ жилищѣ бѣдъ,
             Гдѣ самъ онъ вѣдаетъ страданье --
             Вездѣ онъ видитъ высшій свѣтъ,
             Вездѣ играютъ съ нимъ хариты,
             И самъ онъ, чувствами развитый,
             Подругамъ милымъ мчится вслѣдъ.
             И такъ въ прекрасныхъ переливахъ
             Явленья, линіи красы
             Свиваются предъ нимъ въ видѣніяхъ игривыхъ,
             Такъ мчатся дней его часы.
             И съ моремъ музыки, такъ сладострастно льющей
             Струи для чувствъ его, онъ духъ сливаетъ свой
             И предается пламенной мечтой
             Въ объятія Цитеры всюду -- сущей.
             Вступивъ съ судьбой въ возвышенный союзъ,
             Любимецъ грацій и питомецъ музъ,
             Онъ тихую стрѣлу изъ лука всемогущей
             Необходимости готовъ принять въ тиши --
             Въ грудь обнаженную безъ трепета души.
             I Любимцы кроткіе гармоніи священной,
             Благіе спутники по жизненнымъ волнамъ,
             Вы -- даръ прекраснѣйшій, даръ высшій, данный намъ
             Для жизни Тѣмъ, Кто жизнь даетъ вселенной!
             Коль нынѣ цѣнитъ долгъ свободный человѣкъ,
             Коль любитъ цѣпь свою, ей подчинивъ свой вѣкъ,
             И случая надъ нимъ безсиленъ скиптръ желѣзный --
             За все въ безсмертіи своемъ
             Найдете нѣкогда себѣ вѣнецъ возмездный!
             Когда вкругъ чаши той, гдѣ мы свободу пьемъ,
             Играютъ радостей плѣнительные боги
             И создаютъ изъ сновъ волшебные чертоги --
             За все мы вамъ любовью воздаемъ!
  
             Вы духу дивному, увившему цвѣтами
             Всѣхъ прелестей самой судьбы чело,
             Тому, Кто повелѣлъ,чтобъ пламенѣлъ свѣтло
             Его эѳиръ несчетными звѣздами,
             Тому Зиждителю, Который даже въ часъ,
             Когда грозитъ, во ужасъ облеченный,
             Своимъ величіемъ, красой плѣняетъ насъ --
             Вы подражаете Создателю вселенной.
             Какъ въ свѣтломъ зеркалѣ ручей
             Вечерній блескъ, цвѣты полей
             И зыбкій берегъ отражаетъ,
             Такъ въ жизненныхъ волнахъ сіяетъ
             Міръ поэтическихъ тѣней.
             Вы къ намъ на свѣтъ въ одеждѣ брачной
             Ликъ, ужасающій и мрачный,
             Жестокой Парки привели;
             Какъ въ ваши урны кости тлѣнья,
             Такъ хоръ заботъ и треволненья
             Вы въ блескъ волшебный облекли.
             Я пробѣгалъ крылатой думой
             Минувшее изъ вѣка въ вѣкъ:
             Безъ васъ -- какъ все вокругъ угрюмо,
  
             Гдѣ вы -- какъ счастливъ человѣкъ!
             Искусство, нѣкогда на легкихъ крыльяхъ силы
             Изъ вашихъ вышедшее рукъ,
             Опять въ объятья къ вамъ сошло въ тотъ вѣкъ унылый,
             Когда временъ томительный недугъ,
             Разрушивъ въ членахъ жизни силы,
             Въ щекахъ румянецъ угасилъ,
             И человѣкъ, какъ старецъ хилый,
             Склонясь на посохъ свой, бродилъ.
             Тогда вы жаждущимъ устамъ изъ свѣжей влаги
             Вновь чашу поднесли живительной отваги;
             Два раза изъ сѣмянъ, посѣянныхъ вокругъ,
             Два раза вызвали вы къ жизни жизни духъ.
             Бѣжавъ отъ варварскихъ гоненій,
             Вы съ опозоренныхъ востока алтарей
             Огонь послѣднихъ жертвоприношеній
             Внесли въ міръ новыхъ дикарей.
             И юный день, бѣглецъ изъ странъ востока,
             Блеснулъ опять на западѣ зарей --
             И на поляхъ Гесперіи далеко
             Расцвѣлъ цвѣтокъ Іоніи святой;
             И кротко отразясь въ душѣ поэта,
             Природа лучшая прекрасный свѣтъ дала
             И дивная богиня свѣта
             Въ сердца людей торжественно вошла.
             Тогда оковы съ милліоновъ пали
             И право за рабовъ свой голосъ подало;
             Какъ братья жизнь ведутъ безъ распрей и печали,
             Такъ племя юное крѣпчало и росло.
             Тогда съ высокимъ наслажденьемъ
             Вы зрѣли счастіе земли
             И, облеченные смиреньемъ,
             Съ заслугой молча отошли.
  
             И если по полямъ проложеннымъ мышленья
             Съ отважнымъ счастіемъ паритъ теперь мудрецъ,
             И, упоенъ пеаномъ дерзновенья,
             Рукою смѣлою хватаетъ ужъ вѣнецъ,
             И если мыслитъ онъ, что платою презрѣнной
             Онъ, какъ наемникамъ, воздастъ своимъ вождямъ
             И у престола истины священной
             Художникамъ дастъ мѣсто, какъ рабамъ --
             Простите вы ему: свершенія корона
             Надъ вашей головой сіяетъ съ небосклона
             Какъ вами, первымъ вешнихъ дней цвѣткомъ,
             Духъ разливая, начала природа;
             Такъ вами, чуднымъ жатвеннымъ вѣнкомъ,
             Закончила, все совершивъ, природа.
             Изъ мрамора, изъ глины вознесясь,
             Духъ творческій искусствъ ужъ побѣдилъ для насъ
             Неизмѣримые духовные предѣлы.
             Что въ мірѣ знанія открылъ мыслитель смѣлый,
             То завоевано открыто лишь чрезъ васъ.
             Всѣ тѣ сокровища, что собралъ умъ прозрѣвшій,
             Изъ вашихъ только рукъ пойметъ мыслитель самъ,
             Когда тѣ знанія, до красоты созрѣвши,
             Какъ перлъ созданія, блеснутъ его очамъ,
             Когда на холмъ взойдетъ онъ вмѣстѣ съ вами
             И позлащенную вечерними лучами
             Долину вдругъ увидитъ тамъ.
             Чѣмъ больше прелестей для взора и для слуха,
             Чѣмъ съ высшей красотой созданья духа
             Въ одинъ союзъ сольете вы,
             Въ одно роскошное блаженство для толпы,
             Чѣмъ шире помыслы и чувства
             Раскроете для творчества искусства,
             Для чуднаго потока красоты,
             Тѣмъ совершеннѣй въ звеньяхъ мірозданья,
             Теперь разорванныхъ безъ смысла и сознанья,
             Узритъ онъ чудныхъ формъ изящныя черты,
             Тѣмъ больше выйдетъ тайнъ сквозь ночи мракъ безмолвный,
             Тѣмъ далѣе предъ нимъ раздвинетъ міръ столпы,
             Тѣмъ шире жизнь польетъ живыя волны,
             Тѣмъ для него слабѣй слѣпая мощь судьбы,
             Тѣмъ выше всѣ его стремленья,
             Тѣмъ болѣ въ немъ любви, тѣмъ болѣ въ немъ смиренья...
             Ведите же его таинственной стезей
             Чрезъ формы чистыя, чрезъ звуковъ міръ чистѣйшій
             Все къ высшимъ высотамъ, все въ красотѣ полнѣйшей
             По чудной лѣстницѣ поэзіи святой,
             Чтобъ на концѣ временъ еще порывъ живой,
             Еще одно святое вдохновенье --
             И человѣкъ повергся въ упоеньѣ
             Въ объятья истины самой.
             Въ коронѣ звѣздной, безъ покрова
             Тогда для зрѣлаго ума
             Предстанетъ ликъ Киприды снова,
             Какъ ты, Уранія сама.
             И чѣмъ упорнѣй отъ богини
             Бѣжалъ онъ, къ истинѣ стремясь,
             Тѣмъ онъ скорѣй постигнетъ нынѣ
             Межъ двухъ богинь святую связь,
             Такъ въ изумленіи чудесномъ
             Улиссовъ юный сынъ стоялъ,
             Когда въ вождѣ своемъ небесномъ
             Онъ дщерь Юпитера узналъ.
  
             Достоинство людей вамъ вручено судьбами!
             Храните же его!
             Оно и падаетъ, и возникаетъ съ вами.
             Поэзіи священной волшебство
             Премудрому въ семъ мірѣ служитъ плану:
             Да льется жъ вѣчно къ океану
             Святой гармоніи оно!
             Гонимый злобой закоснѣлой,
             Суровой истины глаголъ
             Въ союзѣ музъ и въ пѣснѣ смѣлой
             Себѣ пристанище обрѣлъ;
             И подъ блестящей пеленою
             Грозящей прелестью самою,
             Онъ звучно въ пѣснѣ прогремѣлъ
             И, внемля гимнъ его побѣдный,
             Смущенный, трепетный и блѣдный
             Предъ нимъ гонитель онѣмѣлъ.
             Сыны свободные природы
             Свободной матери сыны!
             Летите на крылахъ свободы
             Въ красѣ надзвѣздной стороны!
             Другихъ вѣнцовъ себѣ не ждите!
             Что потеряли въ жизни сей,
             То снова нѣкогда узрите
             На лонѣ матери своей.
             На крыльяхъ смѣлыхъ мчась высоко,
             Временъ перегоните бѣгъ!
             Ужъ въ вашемъ зеркалѣ далеко
             Горитъ зарей грядущій вѣкъ.
             Идя несчетными путями
             Многообразности земной,
             Сойдитесь всѣ, сплетясь руками,
             При тронѣ благости святой.
             Какъ въ семь лучей, блестя прелестно,
             Дробится бѣлый свѣтъ межъ тучъ,
  
             Какъ семь лучей дуги небесной
             Должны сливаться въ бѣлый лучъ,
             Такъ упоенный взоръ плѣняйте
             Волшебной ясностью своей
             И съ моремъ истины сливайте
             Свѣтъ ослѣпительныхъ лучей.
                                                     Д. Минъ.
  
                       ВЪ АЛЬБОМЪ IN FOLIO.
                                 (1793).
  
             Въ былые годы мудрость заключали
             Лишь въ фоліанты, а для близкихъ лицъ
             Альбомъ былъ. Но теперь ужъ въ альманахахъ стали
             Наукамъ удѣлять по нѣскольку страницъ.
             А ты, добрякъ, о, какъ ты милъ!
             Какой огромный домъ ты для друзей открылъ!
             Скажи жъ по совѣсти, не тяготитъ собою
             Тебя друзей обиліе такое?
                                                               Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                                 ПОЭЗІЯ ЖИЗНИ.
                                      (1795).
             Могу ли тѣнью я обманчивой плѣняться
             "И ложнымъ призракомъ, какъ правдой, наслаждаться?
             "Вся обнаженная, безъ дымки покрывала,
             "Хочу, что бъ истина передо мной сіяла.
             "Пусть меркнутъ небеса съ исчезнувшей мечтою,
             "И пусть свободный духъ, привыкшій улетать
             "И въ безконечности все жаждавшій познать,
             "Дѣйствительность скуетъ тяжелою рукою.
             "Тогда научится онъ властвовать собою,
             "Пойметъ, что значитъ долгъ святой,
             "Весь ужасъ нищеты земной
             "И, примирившійся, склонится предъ судьбою.
             "Кто истины владычества боится,
             "Сумѣетъ-ли нуждѣ тяжелой покориться?"
             Такъ восклицаешь ты, о мой суровый другъ,
             И, опытомъ жестокимъ умудренный,
             Все отрицая, ты глядишь вокругъ.
             Твоею рѣчью строгою смущенный,
             Прочь улетаетъ свѣтлый сонмъ боговъ
             И нѣжныхъ музъ забавы умолкаютъ,
             Богини юныя съ кудрей своихъ роняютъ
             Гирлянды свѣжія цвѣтовъ,
             Волшебный жезлъ о землю разбиваетъ
             Гермесъ и музу -- Аполлонъ,
             Какъ утренній туманъ покровы жизни таютъ
             И ликъ печальный обнаженъ.
             Дѣйствительность является уныло,
             И міръ становится тѣмъ, что онъ есть -- могилой.
             Повязку съ глазъ своихъ амуръ сорветъ отнынѣ
             И на него любовь испуганно глядитъ,
             Вдругъ узнаетъ въ своемъ небесномъ сынѣ
             Лишь смертнаго и въ ужасѣ бѣжитъ.
             Ликъ юный красоты морщины покрываютъ
             И на устахъ твоихъ, блѣднѣя, остываетъ
             Горячій поцѣлуй... Исчезло заблужденье
             И въ жизни ждетъ тебя покой окаменѣнья.
                                                                         Allegro
  

 []

                  ВЛАСТЬ ПѢСНОПѢНЬЯ.
                       (1795).
  
             Бушуетъ ливень, вторятъ скалы;
             А тамъ, надъ вздувшимся ручьемъ
             Гремятъ и падаютъ обвалы,
             Деревья ломятся кругомъ;
             Внимаетъ путникъ одинокій,
             Въ восторгъ и ужасъ погруженъ,
             Волнамъ ревущаго потока,
             Не зная, гдѣ бушуетъ онъ.
             Такъ волны пѣсни мчатся мимо
             Изъ глубины недостижимой.
  
             Кто можетъ, звукамъ тѣмъ внимая,
             Въ себѣ ихъ чары побѣдить?
             Слышна въ нихъ сила роковая,
             Она сплетаетъ жизни нить;
             То въ міръ тѣней насъ погружаетъ,
             Исполнивъ трепетомъ сердца,
             То разомъ въ небо увлекаетъ
             По мановенію пѣвца,
             И между дѣломъ и игрою
             Колышетъ зыбкою волною.
  
             Такъ часто входитъ въ кругъ веселый,
             Гдѣ шумъ и радость, и борьба
             Своею поступью тяжелой
             Неумолимая судьба;
             И все склоняется мгновенно
             Предъ этимъ гостемъ неземнымъ,
             Смолкаетъ говоръ жизни бренной
             И маски падаютъ предъ нимъ.
             Такъ передъ истиной ничтожно
             Все то, что суетно и ложно.
  
             Такъ пѣсня чуть коснется слуха,
             И въ сердцѣ нѣтъ тоски земной,
             И смертный разомъ въ царство духа
             Несется вольною душой.
             Смолкаютъ бурные порывы,
             Ему не надо ничего
             И голосъ жизни суетливый
             Уже не трогаетъ его.
             Забыты горе и страданье,
             Пока царитъ очарованье.
  
             Какъ послѣ тягостной разлуки
             Дитя, раскаявшись, опять
             Въ простертыя навстрѣчу руки
             Спѣшитъ и обнимаетъ мать,
             Такъ пѣсня намъ звучитъ родная
             И голосъ чистый и святой,
             Изъ чуждой сферы вырывая,
             Насъ манитъ снова въ край родной,
             Въ объятья вѣрныя природы
             Забыть про холодъ и невзгоды.
                                                     Кн. Д. Церетелевъ.

 []

  

 []

                                 ДИТЯ ВЪ КОЛЫБЕЛИ.
                                           (1795).
  
             Крошка-счастливецъ! Теперь для тебя колыбель безгранична;
             Мужемъ ты станешь -- и міръ цѣлый тебя не вмѣститъ.
                                                                                   А. Фетъ.
  
                       ЗЕВЕСЪ ГЕРКУЛЕСУ.
                                 (1795).
  
             Не чрезъ нектаръ боговъ ты къ сонму боговъ пріобщился:
             Божественной силѣ твоей нектаръ наградою былъ.
                                                                         И. Болдаковъ.
  
                                 ОДИССЕЙ.
                                 (1795).
             Всѣ моря переплылъ Одиссей, возвращаясь въ отчизну;
             Слышалъ и Сциллы онъ лай, зрѣлъ и Харибды грозу,
             Моря враждебнаго злобу и горе на сушѣ извѣдалъ,
             Даже и въ темный Аидъ, долго блуждая, попалъ.
             Соннаго волны его принесли ко прибрежью Итаки:
             Скорбный, отъ сна пробудясь, родины онъ не узналъ.
                                                                         М. Михайловъ.
  
                                 НЕИЗМѢННОЕ.
                                 (1795).
  
             Время летитъ невоздержно! Оно постояннаго ищетъ;
             Будь постояненъ -- и вѣчною цѣпью его окуешь.
                                                                         Ѳ. Кони.
  
                                 ПЛЯСКА.
                                 (1795).
             Плавно и мѣрно, какъ волны за парою пара кружится,
                       Чуть прикасаясь къ землѣ рѣзво-крылатой ногой.
             Вижу ль я тѣни летучія безъ оболочки тѣлесной,
                       Или воздушной толпой эльфы сплелись въ хороводы?
             Какъ дуновеніе вѣтра по воздуху дымъ развѣваетъ,
                       Какъ серебристая зыбь тихо колышетъ ладью,--
             Такъ мелодичный размѣръ управляетъ ногой обученной,
                       Такъ рокотаніе струнъ тѣло, поднявши, несетъ.
             Какъ бы затѣмъ, чтобы силою цѣпь разорвать плясовую,
                       Смѣлая пара летитъ прямо на сомкнутый рядъ.
             Сразу же путь ей проложенъ -- и сразу же нѣтъ его снова,
                       Будто волшебной рукой доступъ открытъ и закрытъ.
             Пары не видишь ты больше, и вѣчно-подвижнаго царства
                       Въ дикомъ смятеньи во прахъ рушится дивный чертогъ.
             Нѣтъ, выростаетъ опять онъ, ликующій: узелъ развязанъ,
                       Прежній порядокъ во всемъ -- лишь измѣнилась краса.
             То разрушается, то воздвигается зданье живое --
                       И въ прихотливой игрѣ чуется скрытый законъ.
             Но почему же, скажи мнѣ, при смѣнѣ картинъ безконечной,
                       Въ бурномъ движеньи царитъ невозмутимый покой?
             Каждый себѣ господинъ, своему только сердцу послушенъ,--
                       И неизмѣнно, межъ тѣмъ, общему вѣренъ пути?
             Хочешь ты знать? Это богъ, мощный богъ музыкальныхъ созвучій: j
                       Онъ изъ нестройныхъ прыжковъ стройную пляску творитъ; j
             Какъ Немезида, онъ властенъ уздой обольстительной ритма!
                       Буйную радость смирить, дикое сдѣлать ручнымъ.
             И равнодушно внимаешь ты чудной гармоніи міра?
                       Не увлекаетъ тебя пѣсни великой потокъ,--
             Тактъ животворный, который ты въ каждомъ созданіи слышишь,--
                       Пляски стремительный вихрь, что въ безпредѣльную даль
             Смѣлымъ размахомъ уноситъ лучистое солнце? Ты мѣру
                       Знаешь въ игрѣ: отчего жъ въ дѣлѣ не знаешь ея?
                                                                                   В. С. Лихачовъ.
  
  
                       ИЗРЕЧЕНІЯ КОНФУЦІЯ.
                                 (1795).
  
                                 I.
             Трояко время шлетъ свои дары:
             Грядущій день подходитъ къ намъ несмѣло,--
             То, чѣмъ живемъ, летитъ скорѣй стрѣлы,--
             А прошлое стоитъ окаменѣло.
             Когда замедленъ шагъ грядущихъ близко дней,
                       То время никогда не знаетъ нетерпѣнья;
                       Но лишь наступитъ мигъ... и нѣтъ его быстрѣй,
                       И не продлить его отъ страха и сомнѣнья.
                       Ничѣмъ не замолить, нельзя заворожить
                       Тѣхъ неподвижныхъ дней, что вновь не пережить!
                       И если хочешь ты пройдти свой жизни путь
             Безъ горя и тоски, и мудро, и счастливо,--
             Грядущему во мглѣ довѣрься прозорливо,
             Судьбы не искушай, корысть одну забудь,
             Не избирай въ друзья летучаго мгновенья
             И бойся какъ врага въ прошедшемъ осужденья!
  
  
                                 II.
             Пространство безъ границъ являетъ намъ во всемъ
             Такія же черты для думы и сравненья:
             Какъ въ даль бѣжитъ длина, такъ долженъ человѣкъ
             Стремиться къ лучшему, не зная прегражденья,--
             Безъ устали идти обязанъ ты впередъ
             На трудовомъ пути къ предѣламъ совершенства,
             Какъ въ ширь идетъ просторъ, такъ ты иди и вѣрь,
             Что расцвѣтетъ въ тебѣ міръ правды и блаженства,
             На глубинѣ его провидишь Божество
             Лишь твердостью одной мечта осуществится,
             Лишь полнотой бытья яснѣй бываетъ жизнь,
             А гдѣ-то въ безднѣ тамъ лишь истина таится!
                                                               Кн. Э. Ухтомскій.
             
  
                                 ПОЧЕСТИ.
                                 (1795).
             Когда струится свѣтъ на лоно зыбкихъ водъ,
             Волна какъ-бы огнемъ и дышетъ и сверкаетъ --
             Но быстрая рѣка другихъ за ней влечетъ,
             Другая вслѣдъ за ней намъ небо отражаетъ.
             Не такъ ли на землѣ, о смертный, счастья лучъ
             Лишь временно тебя почетомъ облекаетъ,--
             Но стоитъ не дойдти сіянью изъ-за тучъ
             И весь случайный блескъ мгновенно исчезаетъ.
             Не сами мы,-- а мѣсто, гдѣ стоимъ,
             Насъ украшаетъ отблескомъ своимъ.
                                                               Кн. Э. Ухтомскій.
  
  
                       ГЕРМАНІЯ И ЕЯ ГОСУДАРИ.
                                 (1795).
             Много великихъ монарховъ дала ты -- и ты ихъ достойна!
             Славу монарху всегда можетъ лишь подданный дать;
             Но содѣлай, Германія, такъ, чтобъ твои государи,
             Славные славой своей, были бы больше людьми.
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                       ПЕГАСЪ ВЪ ЯРМѢ.
                                 (1795).
  
             На конскій торгъ -- не въ Гэй-маркетъ-ли даже,
             Гдѣ сверхъ того различный есть товаръ --
             Привелъ поэтъ голодный для продажи
             Коня, отъ музы имъ полученнаго въ даръ.
  
             Онъ такъ взвивался горделиво,
             Такъ громко ржалъ, что восклицали всѣ:
             -- Что говорить! Конь царскій! Конь на диво!
             Лишь крылья гадкія -- во вредъ его красѣ,
             А въ цугѣ онъ пошелъ бы славно.
             Порода ихъ, какъ говорятъ, рѣдка.
             Но денежки терять навѣрняка
             И въ воздухѣ летать -- кому забавно?
             Однако, фермеръ Гансъ рѣшаетъ такъ вопросъ:
             -- Отъ крыльевъ,-- говоритъ,-- мнѣ прибыли немного.
  
             Связать, иль срѣзать ихъ -- туда имъ и дорога,
             И будетъ конь годиться мнѣ въ извозъ;
             Отъ фунтовъ двадцати авось не обѣднѣю.--
             И радуясь такимъ словамъ,
             Нашъ продавецъ ударилъ по рукамъ,
             И Гансъ спѣшитъ домой съ покупкою своею.
  
             Пегаса запрягли, но непривычный гнетъ
             Едва почуявъ, оскорбленный,
             Негодованьемъ гордымъ распаленный,
             Помчался яростно впередъ
             И опрокинулъ онъ съ разбѣгу
             У края пропасти тяжелую телѣгу.
             -- Постой,-- рѣшаетъ Гансъ,-- нельзя скотину эту
             Впрягать въ возы, я къ завтрашнему дню --
             И этимъ двухъ коней навѣрно замѣню --
             Впрягу его въ почтовую карету.
  
             "Ретивый конь! Но можетъ быть
             Съ годами онъ и поубавитъ прыть.--
             Казалося, все ладилось вначалѣ.
             Съ Пегасомъ во главѣ -- карету кони мчали,
             Которая неслась стрѣлой.
             И что жъ? Едва лишь конь, не свыкшійся съ землей,
             Увидѣлъ облако, скользившее въ лазури,--
             Конь вѣренъ лишь своей натурѣ,--
             Свернувъ съ пути, что раньше проторенъ --
             По пашнямъ и лугамъ, какъ вихрь, помчался онъ.
  
             За нимъ -- и прочіе.-- Ни крикомъ, ни уздою
             Коней не удержать. Карету на куски
             Едва не расщепивъ, въ которой сѣдоки
             Дрожали -- бѣшеной испуганы ѣздою --
             Онъ на гору ее примчалъ.
  
             Гансъ головою покачалъ,
             Но вслѣдъ затѣмъ сообразилъ онъ что то:
             -- Авось его смирятъ хоть голодъ да работа!--
             Попытка сдѣлана,-- уже на третій день
             Конь дивный исхудалъ и сталъ похожъ на тѣнь.
  
             Доволенъ Гансъ:-- Теперь все будетъ ладно,
             "Я вижу, онъ ужъ не таковъ.
             "Запречь его -- что бъ было не повадно,
             Въ одно ярмо съ сильнѣйшимъ изъ быковъ!--
             Какъ сказано -- такъ сдѣлано. Другъ съ другомъ --
             Смѣшно глядѣть!-- идутъ за тѣмъ же плугомъ
             Крылатый конь и быкъ -- въ одномъ ярмѣ.
             Но мысль одну лелѣялъ конь въ умѣ:
             Стремясь на волю изъ подъ гнета --
             Онъ силы напрягалъ для мощнаго полета
  
             Напрасно! Голову склоня,
             Шагаетъ мѣрно быкъ, и Фебова коня
             Неволитъ онъ идти съ нимъ въ ногу.
             Тогда, усильемъ истощенъ,
             Подъ бременемъ стыда и горести согбенъ,--
             Пегасъ упалъ безъ силы на дорогу.
             Взбѣсился Гансъ.-- Проклятіе скоту!
             Съ нимъ и пахать нельзя, какъ видно.--
             И разсердись, прибѣгнулъ онъ къ кнуту.
             -- Мошенникомъ обманутъ я безстыдно!--
  
             Межъ тѣмъ какъ въ ярости слѣпой
             Онъ дѣйствовалъ кнутомъ, проворною стопой
             Шелъ мимо юноша. Какъ золото блистая,
             Вилися волосы вокругъ его 4ела,
             Вѣнчала ихъ повязка золотая
             И лира звонкая въ рукахъ его была.
             Дивясь, воскликнулъ онъ:-- куда же
             Ты съ этой парою невиданною, другъ?
             Быка и птицу впречь въ одинъ и тотъ, же плугъ --
             О томъ не слыхивали даже!
             Довѣрь мнѣ этого коня на полчаса --
             И ты увидишь чудеса!--
  
             Пегаса отпрягли, и на него съ улыбкой
             Вскочилъ ѣздокъ. Почуявъ сѣдока
             Съ рукой привольною и гибкой --
             Конь захрапѣлъ, заржалъ. Два пламенныхъ зрачка,
             Какъ молнія, мгновенно заблистали.
             Не тотъ, какимъ сейчасъ его видали --
             Въ величьи царственномъ и дивной красотѣ,
             Какъ духъ, какъ божество, однимъ порывомъ бурнымъ
             Изъ глазъ исчезъ онъ въ высотѣ
             И къ небесамъ взвился лазурнымъ.
                                                                         О. Чюмина.
  
  
                       ИГРАЮЩІЙ МАЛЬЧИКЪ.
                                 (1795).
             Смѣйся, играй о, дитя, у родимой груди; на священномъ
                       Островѣ, гдѣ не найдутъ тебя скорбь и заботы.
             Держутъ надъ бездной тебя руки родныя любовно,
                       Въ глубь ледяную могилъ смотришь ты, веселъ и милъ.
             Крошка невинный, играй. Ты, покуда, въ Аркадіи свѣтлой.
                       Радость, лишь радость одна властно владѣетъ тобой.
             Силы кипучей приливъ самъ себѣ ставитъ предѣлы,
                       Чужды отвагѣ слѣпой долгъ и житейская цѣль.
             Смѣйся! Ужъ трудъ недалекъ, истощающій, тяжко гнетущій,
                       Долгъ, повелительный долгъ пылъ и отвагу убьетъ.
                                                                                   А. М. Ѳедоровъ.

 []

                                           ІОАННИТЫ.
                                               (1795).
  
             Краситъ васъ грозный уборъ крестоносцевъ, съ львиной отвагой
             Родосъ и Акконъ прибрежный твердымъ прикрывшихъ щитомъ,
             Ставшихъ съ мечемъ херувима у Гроба Господня,
             Въ зноѣ сирійской пустыни паломнику путь оградившихъ туда...
             Всѣхъ же доспѣховъ одинъ окружаетъ васъ ярче сіяньемъ:
             Скромный передникъ прислужника тяжко больнымъ.
             Славнаго рода сыны, вы приносите дань милосердья
             Страждущимъ, съ лаской нѣмой освѣжая уста и чело!
             Вѣра Христа, только ты въ свой вѣнецъ изъ вѣтвей непокорныхъ
             Можешь сплетать со смиреньемъ и витязей гордую мощь!
                                                                         Кн. Э. Ухтомскій.
  
                                 СѢЯТЕЛЬ.
                                    (1795).
             Полонъ надежды, землѣ ты ввѣряешь зерно золотое --
             И ожидаешь весной радостно всхода его.
             Что же боишься на полѣ временъ свои сѣять дѣянья?
             Мудрости смѣлый посѣвъ тихо цвѣтетъ для вѣковъ.
                                                                         М. Михайловъ.
  
  
                       ДВА ПУТИ КЪ ДОБРОДѢТЕЛИ.
                                 (1795).
             Есть два пути, по которымъ идетъ къ добродѣтели смертный;
             Скрылся внезапно одинъ, тотчасъ другой предъ тобой:!
             Дѣломъ ея достигаетъ счастливый, несчастный -- терпѣньемъ.
             Благо тому, кого рокъ къ ней по обоимъ ведетъ!
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ИДЕАЛЫ.
                          (1795).
  
             Такъ отъ меня ты мчишься, младость,
             И всѣ отрадныя мечты,
             Восторгъ и грусть, тоску и радость --
             Съ собою вдаль уносишь ты!
             Златое время жизни полной!
             Постой, еще со мной побудь --
             Вотще! твои стремятся волны
             И въ море вѣчности бѣгутъ!
  
             Потухли ясныя свѣтила,
             Предъ мной блиставшія въ тиши;
             Мои мечты судьба разбила --
             Созданья пламенной души,
             И вѣра сладкая -- далеко
             Въ святыя прежде существа,
             Добыча истины жестокой
             Всѣ идеалы божества.
  
             Какъ нѣкогда въ объятья камень,
             Любя, Пигмаліонъ схватилъ,
             И чувства трепетнаго пламень
             Холодный мраморъ оживилъ;
             Такъ я къ природѣ весь приникнулъ
             Умомъ, душою, жизнью всей,--
             Пока согрѣлъ ее, подвигнулъ
             На пламенной груди моей.
  
             Она любовь мою дѣлила,
             Безмолвная -- языкъ нашла,
             Мнѣ поцѣлуй мой возвратила
             И сердца трепетъ поняла.
             Лѣса и горы стали живы,
             Потокъ серебряный мнѣ пѣлъ,
             Отвсюду на мои призывы
             Отвѣтъ желанный мнѣ летѣлъ.
  
             Вселенная во мнѣ кипѣла,
             Тѣснила грудь и всякій часъ
             Въ звукъ, въ образъ, и въ слова и въ дѣло,
             Жизнь изъ груди моей рвалась.
             О какъ великъ мнѣ міръ явился,
             Пока скрывался онъ въ зернѣ!
             Но, ахъ! Какъ мало онъ развился,
             Какъ бѣденъ показался мнѣ!
  
             Какъ смѣло съ бодрою охотой,
             Мечты надѣясь досягнуть,
             Еще не связанный заботой,
             Пустился юноша въ свой путь!
             Туда невольное стремленье,
             Гдѣ хоръ далекихъ звѣздъ горѣлъ;
             Нѣтъ высоты, нѣтъ отдаленья,
             Куда-бы онъ не долетѣлъ!
  
             Какъ онъ легко впередъ стремился!
             Что для счастливца тяжело?
             Какой воздушный рой тѣснился
             Вкругъ свѣтлаго пути его!
             Любовь съ улыбкой благосклонной,
             И счастье съ золотымъ вѣнцомъ,
             И слава съ звѣздною короной,
             И въ свѣтѣ истина живомъ.
  
             Но середи дороги, скоро
             Всѣ спутники разстались съ нимъ;
             Свернули въ сторону отъ взора
             Одинъ сокрылся за другимъ.
             Умчалось счастье, другъ летучій,
             Отрады знанье не нашло,
             Сомнѣнье потянулось тучей
             И истину заволокло.
  
             Горѣлъ надъ презрѣнной главою
             Вѣнецъ и славы и добра,
             И скоро скрылась за весною
             Любви прекрасная пора,
             Все тише, тише становилось,
             Пустыннѣй на пути моемъ,
             Одна надежда мнѣ свѣтилась
             Своимъ блѣднѣющимъ лучомъ.
  
             Изъ шумныхъ спутниковъ стремленья,
             Остался кто теперь со мной?
             Кто подаетъ мнѣ утѣшенье,
             Кто до могилы спутникъ мой?
             Ты исцѣляющая раны,
             Ты, дружба, всѣхъ отрада золъ,
             Товарищъ горестей желанный,
             Тебя искалъ я -- и нашолъ.
  
             И ты ее сопровождаешь,
             Ты, трудъ, души покой хранишь,
             Ты никогда не изнуряешь,
             Не разрушая ты творишь;--
             Слѣпляешь среди силъ природы
             Песчинку за песчинкой ты,
             За то минуты, дни и годы
             У времени тобой взяты.
                                                     К. Аксаковъ.
  
  
                                 КУПЕЦЪ.
                                 (1795).
             Чей несется корабль? Это сидонскіе люди
             Держатъ съ сѣвера путь, олово съ ними, янтарь.
             Будь, Нептунъ, милосердъ,-- бережно,вѣтры, качайте,--
             Прѣсноводный родникъ, въ бухтѣ радушной журчи!
             Властны вы надъ купцомъ, боги; онъ ищетъ богатства,
             Но съ его кораблемъ связано тѣсно добро.
                                                               В. С. Лихачовъ.
  
  
                       ПРОЗЕЛИТИЗМУ.
                                 (1795).
  
             "Дайте внѣ шара земного мнѣ только лишь точку опоры",
                       Мудрый сказалъ Архимедъ, "я его сдвину съ пути".
             Сдѣлайте такъ, чтобъ на мигъ я могъ быть внѣ себя совершенно --
                       И въ вашу вѣру тотчасъ я соглашусь перейти.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                                 ВЕЧЕРЪ.
                                 (1795).
  
             Богъ лучезарный, спустись:-- жаждутъ долины
             Вновь освѣжиться росой;люди томятся;
                       Медлятъ усталые кони --
                       Спустись въ золотой колесницѣ!
  
             Кто,посмотри, тамъ манитъ изъ свѣтлаго моря
             Милой улыбкой тебя! узнало ли сердце?
                       Кони помчались быстрѣе:
                       Манитъ Ѳетида тебя.
  
             Быстро въ объятія къ ней, возжи покинувъ,
             Спрянулъ возничій; Эротъ держитъ за узды!
                       Будто вкопаны кони
                       Пьютъ прохладную влагу.
  
             Ночь по своду небесъ, прохладою вѣя,
             Легкой стопою идетъ съ подругой любовью.
                       Люди, покойтесь, любите:
                       Фебъ влюбленный почилъ.
                                                               А. Фетъ.
  
  
                       МЕТАФИЗИКЪ.
                                 (1795).
             Какъ низко міръ весь подо мной!
             Едва людей внизу я различаю;
             Посредствомъ высшаго искусства возлетаю
             Я прямо къ тверди голубой!"
             Такъ съ кровли башни недокрытой
             Кричалъ великій малый человѣкъ,
             Гансъ-кровельщикъ.
             А ты, Гансъ-метафизикусъ, мыслитель знаменитый,
             Великій малый человѣкъ,
             Скажи намъ: башня та, откуда ты взираешь,
             На чемъ и изъ чего? Какъ полагаешь,
             Какъ влѣзъ ты на нее? Затѣмъ ли тутъ она,
             Что свысока на міръ смотрѣть тебѣ нужна?
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       КОЛУМБЪ
                          (1795).
  
             Далѣе, смѣлый пловецъ! Пускай невѣжды смѣются;
             Пусть, утомившися, руль выпуститъ кормчій изъ рукъ --
             Далѣе, далѣе къ западу! Долженъ тамъ берегъ явиться:
             Ясно видится онъ мысли твоей вдалекѣ!
             Вѣруй вожатаю-разуму! бодро плыви океаномъ!
             Если земли тамъ и нѣтъ -- выйдетъ она изъ пучинъ.
             Въ тѣсномъ союзѣ и были и будутъ природа и геній:
             Что обѣщаетъ намъ онъ -- вѣрно исполнитъ она!
                                                                         М. Михайловъ.

 []

                        ДОСТОИНСТВО ЖЕНЩИНЫ.
                                 (1795).
             Женщинѣ -- слава. Межъ будничной прозы
                       Вьетъ и вплетаетъ небесныя розы
                       Въ терніи жизни вседневной она.
                       Ею любовная сѣть сплетена;
                       Свѣтлаго чувства огонь затаенный
                       Граціи нѣжной покровомъ прикрытъ --
                       Въ кроткой груди неизмѣнно горитъ,
                       Бережно женской рукой сохраненный.
  
                       Истины отвергнувъ власть,
                       Сила грубая мужчины
                       Устремляется въ пучины,
                       Гдѣ царитъ мятежно страсть.
                       Сердцемъ вѣкъ неутоленнымъ,
                       Обольщаемъ суетой,
                       Онъ въ погонѣ за мечтой
                       Рвется къ звѣздамъ отдаленнымъ.
  
             Съ силой чарующей женщины взглядъ
             Вновь бѣглеца призываетъ назадъ
             Въ міръ настоящаго. Скромно стыдливой
             Въ домѣ родномъ расцвѣтала она,
             Вѣчнымъ завѣтамъ природы правдивой --
             Матери общей, оставшись вѣрна.
  
                       Духъ мужчины -- разрушенье
                       Дышитъ силой роковой;
                       Въ необузданномъ стремленьѣ
                       Онъ проносится грозой.
                       Разрушаетъ онъ сурово
                       Совершенный имъ же трудъ,
                       Вѣчно гидрой стоголовой
                       Въ немъ желанія растутъ.
  
             Жены, довольствуясь славой спокойной,
             Счастья цвѣтокъ охраняютъ достойно;
             Въ самой неволѣ свободнѣй ихъ умъ,
             Въ области чувства познанія -- шире,
             Чѣмъ у живущихъ въ таинственномъ мірѣ
             Чистой науки и творческихъ думъ.
  
                       Холодна душа мужская,
                       И съ суровой прямотой
                       Онъ не вѣдаетъ, лаская,
                       Глубины любви святой.
                       Онъ не знаетъ душъ обмѣна,
                       Сладкихъ слезъ не знаетъ онъ,
                       Битвой жизни неизмѣнно
                       Духъ суровый закаленъ.
  
             Женскія души отзывчиво юны.
             Словно отъ вѣтра Эоловы струны.
             Дивно трепещутъ. Вздымается грудь
             Нѣжнымъ участьемъ при видѣ страданья,
             Кроткія очи слезой состраданья --
             Райской росою готовы блеснуть.
  
                       Право сильнаго -- властитель
                       Тамъ, гдѣ мечъ пути отверзъ:
                       Скиѳъ надъ персомъ побѣдитель
                       И томится въ рабствѣ персъ.
                       Страсти бѣшеною бурей
                       Разыгрались,-- и царитъ
                       Всюду голосъ адскихъ фурій
                       Вмѣсто голоса харитъ.
  
             Но женщина -- властью своей неизмѣнной --
             Мольбою и лаской -- царица вселенной.
             Смягчая раздоръ, зажигающій кровь,
             Она примиряетъ враждебныя силы;
             Поклявшимся въ вѣчной враждѣ до могилы --
             Она возвѣщаетъ святую любовь.
                                                               О. Чюмина.
  

 []

                       ПРОЩАНІЕ ПѢВЦА.
                                 (1795).
             Умолкла муза, легкое смущенье
                       На дѣвственномъ лицѣ ея горитъ,
             Она пришла, чтобъ знать твое сужденье,
                       Но приговоръ ее не устрашитъ.
             Ей дорого и важно одобренье
                       Того, чье сердце правдою горитъ,
             Кто все прекрасное душой воспринимаетъ,
                       -- Одинъ лишь тотъ ее достойно увѣнчаетъ.
  
             Не будутъ длиться эти пѣснопѣнья,
                       Лишь только въ сердце радость низведутъ,
             Слетятъ къ нему, какъ свѣтлыя видѣнья
                       И высшія въ немъ чувства создадутъ.
             Не нужно имъ потомства одобренья,
                       На мигъ они родятся и умрутъ,
             Лишь краткой радости мгновенныя созданья
                       Они умчатся прочь, какъ звуки ликованья.
  
             Пришла весна, на нивахъ обновленныхъ
                       Трепещетъ жизнь и рвется на просторъ,
             Струится паръ отъ всходовъ пробужденныхъ,
                       А въ небесахъ поетъ веселый хоръ,
             И старъ и малъ изъ улицъ запыленныхъ
                       Спѣшатъ въ лѣса, чтобъ нѣжить слухъ и взоръ,
             Но вотъ весна прошла, ужъ сѣмена роняютъ
                       Поблекшіе цвѣты -- и вновь не расцвѣтаютъ.
                                                                         Allegro.

 []

  

 []

                       ИДЕАЛЫ И ЖИЗНЬ.
                                 (1795).
  
             Вѣчно ясно, въ счастьи безконечномъ
             И въ спокойствіи безпечномъ
             На Олимпѣ жизнь боговъ течетъ.
             На землѣ проходятъ поколѣнья;
             Но безъ увяданья и безъ тлѣнья
             Юность вѣчныхъ розами цвѣтетъ.
             Людямъ здѣсь иль чувствъ ихъ услажденье,
             Иль покой души въ удѣлъ даны;
             Оба же они въ соединеньѣ
             Уранидамъ лишь обречены.
  
             Если хочешь быть богамъ подобнымъ,
             Во владѣньяхъ смерти быть свободнымъ --
             Не срывай плодовъ ея земныхъ:
             Пусть они лишь тѣшатъ вкусъ и зрѣнье!
             Знай, что скоро, скоро пресыщенье
             Замѣняетъ наслажденья мигъ.
             Вѣрь, преградою для Прозерпины
             Былъ не Стиксъ! Нѣтъ, въ Орковомъ саду
             Сорвала она лишь плодъ единый --
             И навѣкъ осталася въ аду.
  
             Тѣло лишь та сила подчиняетъ,
             Что судьбою темной управляетъ;
             Но -- свободный отъ вліянья лѣтъ --
             Божество среди боговъ блаженныхъ,
             Духъ витаетъ въ сферахъ просвѣтленныхъ
             И ему нигдѣ преграды нѣтъ.
             Если хочешь равнымъ быть съ богами,
             Отрекись отъ всѣхъ земныхъ суетъ --
             Узкихъ, душныхъ -- и взлети мечтами
             Въ лучезарный идеала свѣтъ.
  
             Жизнію земной не омраченный,
             Лучезарный, вѣчно-совершенный,
             Человѣчества прообразъ здѣсь;
             Какъ умершихъ призраки толпою
             Передъ Стиксомъ полные покоя
             Молча бродятъ; такъ среди небесъ
             Онъ витаетъ, полный обаянья,
             Въ первобытномъ блескѣ красоты,
             И хоть въ мірѣ лишь борьба, страданье
             Власть побѣды здѣсь увидишь ты.
  
             Не затѣмъ, чтобъ оживить вашъ бѣдный
             И усталый духъ -- вѣнецъ побѣдный
             Лучезарно здѣсь для васъ блеститъ.
             О, хотя бъ вы не желали сами,
             Жизнь впередъ васъ унесетъ волнами
             И въ безумной пляскѣ закружитъ.
             Но когда, борьбою утомленный,
             Станетъ падать духъ усталый твой,--
             Къ цѣли новой, къ цѣли вожделѣнной
             Вознесенъ ты будешь красотой.
  
             Если-жъ вамъ придется за владѣнье
             Выдержать упорное боренье,
             Къ счастью или къ славѣ на пути --
             О, тогда пусть сила съ силой бьется,
             Пусть громъ битвы бурно раздается.
             Чтобъ на этомъ поприщѣ итти
             Безопасно, чтобъ достичь награды,
             Надлежитъ отважнымъ только быть;
             Побѣдитъ лишь сильный, а пощады
             Могутъ только слабые просить.
  
             Но, пробравшись будто сквозь тѣснины,
             Снова тихо посреди равнины
             Заструится жизненный потокъ,
             Въ красотѣ роскошной и тѣнистой,
             И въ струѣ прозрачной и сребристой
             Отразитъ и западъ, и востокъ.
             Подчинись взаимному влеченью,
             Чувства слиться всѣ тогда спѣшатъ;
             Смолкнутъ всѣ враждебныя стремленья,
             И исчезнетъ ненависти ядъ.
  
             И когда, почуя вдохновенье
             Творчества, искать соединенья
             Станетъ геній веществомъ --
             Пусть тогда онъ рвеніемъ пылаетъ!
             Пусть себѣ идея подчиняетъ
             Вещество! Лишь тѣмъ, кто предъ трудомъ
             Не отступитъ, силъ не пожалѣетъ,
             Правда ликъ рѣшится свой открыть;
             Лишь рѣзецъ способенъ и умѣетъ
             Твердый мраморъ оживить.
  
             Но едва проникнитесь мышленьемъ
             Красоты, то съ восхищеньемъ
             Вы увидите, какъ вдругъ назадъ
             Вещества вся тяжесть отступаетъ,
             И не плодъ труда ужъ созерцаетъ,
             А идею красоты нашъ взглядъ.
             Кончена борьба, прочь всѣ сомнѣнья,
             И гордясь побѣдою своей,
             Мы охотно предаемъ забвенью
             Ограниченность людей.
  
             О, когда соблазномъ мы томимы,
             И законъ неумолимый
             Васъ страшитъ и пасть иной готовъ,
             Пусть тогда бъ вамъ истина предстала,
             И предъ блескомъ чуднымъ идеала
             Отлетитъ вліяніе грѣховъ.
             Къ этой цѣли дивной и высокой
             Смертному дорога не дана:
             Нѣтъ моста надъ пропастью глубокой,
             Не достанетъ якорь дна.
  
             Но, покинувъ бренности предѣлы.
             Вознеситесь мыслью смѣло,
             И исчезнетъ то, что васъ страшитъ,
             И не будетъ бездны подъ ногами.
             Къ божеству взлетите лишь мечтами,--
             Къ вамъ оно само когда слетитъ.
             Да, въ комъ рабства духъ преобладаетъ,
             Тѣмъ законъ тяжеле всѣхъ оковъ;
             Съ твердостію мужа исчезаетъ
             И величіе боговъ.
  
             О, когда томитесь вы скорбями,
             Съ той же силой, какъ змѣями
             Сдавленный, страдалъ Лаокоонъ,
             Шлите къ небу скорбныя стенанья,
             Возставайте горько на страданье,
             Пусть сердца вашъ раздираетъ стонъ;
             Пусть природы грубыя влеченья
             Выступятъ наружу, пусть умретъ
             Въ васъ въ тотъ мигъ безсмертное стремленье,
             Холодъ душу обойметъ.
  
             Но въ жилищахъ свѣтлыхъ, вождѣленныхъ,
             Гдѣ мы видимъ формъ нетлѣнныхъ
             Совершенство, тамъ печали нѣтъ:
             Тамъ навѣкъ простимся мы съ скорбями.
             Позабудемъ горе со слезами,
             Загорится въ насъ духовный свѣтъ.
             И, какъ ярко радуга сіяетъ
             Рядомъ съ тучей черной, грозовой:
             Такъ тамъ послѣ скорби наступаетъ
             Миръ душевный и покой.
  
             У царя земного въ подчиненьи
             Геркулесъ томился и въ сраженьи
             Проводилъ онъ вѣчномъ жизнь свою;
             То со львомъ, то съ гидрою сражался
             И живой еще не побоялся
             Броситься въ Харонову ладью.
             Всѣмъ трудамъ и всѣмъ земнымъ мученьямъ
             Былъ богами подвергаемъ онъ;
             Но сносилъ покорно и съ терпѣньемъ
             Все, на что былъ осужденъ.
  
             Но насталъ послѣдній часъ -- и смѣло
             Мощный духъ покинулъ тѣло
             И понесся въ высь къ богамъ святымъ,
             Восхищаясь самъ своимъ пареньемъ --
             И, подобно легкимъ сновидѣньямъ,
             Все земное сгинуло предъ нимъ.
             И, напѣвамъ горнихъ лиръ внимая,
             Олимпійцамъ полубогъ предсталъ --
             И богиня юности благая
             Подала ему бокалъ.
                                                               Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                                           ГЕНІЙ.
                                           (1795).
             Вѣрю ли я, говоришь ты, чему мудрецы меня учатъ,
                       Что почитателей ихъ сонмъ вслѣдъ за ними твердитъ,
             Что лишь наука къ благому покою привесть меня можетъ
                       И на системѣ ея зиждется счастіе все?
             Долженъ ли не довѣрять я влеченью тому, что природа
                       Напечатлѣла сама въ сердцѣ моемъ, какъ законъ,
             Ждать, пока мнѣ его школа клеймомъ освятитъ своимъ вѣчнымъ,
                       И необузданный мой формулѣ духъ подчинитъ?
             Ты мнѣ повѣдай, вѣдь ты нисходилъ въ глубины преисподней
                       И изъ могилы нѣмой къ намъ возвратился живой?
             Всѣ ужъ извѣстны тебѣ эти темныя тайны могилы:
                       Будетъ ли радость живымъ тамъ, въ этомъ царствѣ тѣней?
             Долженъ ли я идти темной тропой? Сознаюся, мнѣ страшно:
                       Но я пройду этотъ путь, если онъ къ правдѣ ведетъ".
             -- Слышалъ ты, другъ, было время златое; много поэты
                       Повѣствовали о немъ въ сагахъ наивныхъ своихъ;
             Время, когда еще святость у насъ на землѣ пребывала,
                       Въ дѣвственно-чистыхъ сердцахъ чувство хранилось еще;
             И тотъ же самый законъ, что на небѣ планетами движетъ
                       И оживляетъ въ яйцѣ скрытый зародышъ его,
             Тихій законъ непреложности, ровный, всегда постоянный,
                       Онъ и въ сердцахъ у людей кроткія волны вздымалъ.
             Время, когда еще, будто часовъ неизмѣнная стрѣлка,
                       Умъ только въ правдѣ одной намъ указанье давалъ.
             О, когда не было ни посвященныхъ, ни темныхъ профановъ:
                       Чѣмъ наслаждался живой, то онъ въ гробахъ не искалъ.
             Вѣчныя правила каждому были доступны и ясны,
                       Но для всѣхъ былъ равно ключъ ихъ рожденья закрытъ.
             Ахъ, миновало счастливое время, и произволомъ
                       Дерзко нарушенъ теперь сладкій природы покой,
             И оскверненное чувство гласомъ боговъ ужъ не стало,
                       Смолкнулъ оракулъ въ сердцахъ, святость утратившихъ всю.
             Только глубоко внутри себя духъ его изрѣдка слышитъ,
                       Чувства священныя тамъ тайное слово хранитъ,
             И чистый сердцемъ при немъ добиться истины можетъ,
                       И что утрачено имъ -- мудрецъ ему возвратитъ.
             Если, счастливецъ, тебя не покинулъ твой геній-хранитель,
                       И гласъ инстинкта въ тебѣ не замолкалъ никогда,
             Если твой взоръ цѣломудренный чистою правдой сіяетъ
                       И ясно голосъ ея слышишь въ своей ты груди;
             Если въ тебѣ еще миръ и сомнѣній не знаешь ты бурныхъ
                       И ты увѣренъ, что ввѣкъ ихъ не узнаешь совсѣмъ;
             Если не нуженъ судья для спора чувствъ разногласныхъ,
                       Сердце твое никогда разумъ тебѣ не затмитъ --
             О, тогда совершай путь жизни въ невинности дѣтской!
                       Знанья наука не дастъ; нѣтъ, пусть она отъ тебя
             Учится; строгій законъ, подчиняющій волю строптивыхъ,
                       Не для тебя: что тебѣ нравится, то и законъ.--
             И перейдетъ твое слово святое по всѣмъ поколѣньямъ:
                       То, что святою рукой создано, что языкомъ
             Сказано будетъ святымъ, то всесильно владѣетъ умами.
                       Ты не увидишь одинъ Бога, который въ тебѣ;
             Ты не сознаешь ту власть, что тебѣ всѣ умы подчиняетъ;
                       Скромно и тихо пройдешь свой завоеванный міръ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ЭГОИСТУ-ФИЛОСОФУ.
                                           (1795).
  
             Видѣлъ ли ты, какъ младенецъ, еще нечувствительный къ ласкамъ
                       Матери нѣжной своей, дремлетъ въ объятьяхъ ея --
             Дремлетъ, пока наконецъ онъ, разбуженный голосомъ страсти,
                       Бодро воспрянетъ отъ сна юношей, полнымъ огня?
             Видѣлъ ли мать ты, когда она, нѣжно заботясь о сынѣ,
                       Ночи проводитъ безъ сна, сонъ охраняя его?
             Собственной жизнью питаетъ она молодое растенье,
                       Видитъ отраду себѣ только въ заботахъ о немъ.
             Ты ль порицаешь природу, которая то принимаетъ,
                       Какъ младенецъ, дары, то раздаетъ ихъ, какъ мать?
             Ты ль исключаешь, надменный, себя изъ прелестнаго круга
                       Дружбы взаимной, святой, лучшаго дара земли?
             Бѣдный! ты хочешь стоять одинокимъ, одинъ самъ-собою,
                       Тамъ, гдѣ вѣчное даже обмѣномъ взаимнымъ лишь сильно.
                                                                                             Ѳ. Миллеръ.
  

 []

             ПОКРЫТЫЙ ИСТУКАНЪ ВЪ САИСѢ.
                                 (1795).
  
             Жрецами Саиса, въ Египтѣ, взятъ въ ученье
             Былъ пылкій юноша, алкавшій просвѣщенья.
             Могучей мыслію онъ быстро обнялъ кругъ
             Хранимыхъ мудростью таинственныхъ наукъ;
             Но смѣлый духъ его рвался къ познаньямъ новымъ.
             Наставникъ-жрецъ вотще старался кроткимъ словомъ
             Въ душѣ ученика смирять мятежный пылъ.
             "Скажи мнѣ, что мое, пришелецъ говорилъ:
             Когда не все мое? Гдѣ знанью грань положимъ?
             Иль самой истиной, какъ наслажденьемъ, можемъ
             Лишь въ разныхъ степеняхъ и порознь обладать?
             Ее ль, единую, дробить и раздѣлять?
             Одинъ лишь звукъ убавь въ гармоніи чудесной,
             Одинъ лишь цвѣтъ возьми изъ радуги небесной:
             Что значитъ звукъ одинъ, и что единый цвѣтъ?
             Но нѣтъ гармоніи -- и радуги ужъ нѣтъ!"
             Однажды, говоря о таинствахъ вселенной,
             Наставникъ съ юношей къ ротондѣ отдаленной
             Пришли, гдѣ полотномъ закрытый истуканъ
             До свода высился, какъ грозный великанъ.
             Дивяся юноша подходитъ къ изваянью.
             --"Чей образъ кроется подъ этой плотной тканью?"
             Спросилъ онъ.-- "Истины подъ ней таится ликъ!"
             Отвѣтилъ спутникъ.-- "Какъ!" воскликнулъ ученикъ:
             .Лишь истины ищу; по ней одной тоскую --
             А отъ меня ее сокрыли вы, святую!"
             --.То воля божества!" промолвилъ жрецъ въ отвѣтъ:
             "Завѣсы не коснись -- таковъ его завѣтъ --
             Пока съ себя само ея не совлеку я!
             Кто жъ, сокровенное преступно испытуя,
             Подниметъ мой покровъ, тому присуждено..."
             "Что?" -- " Истину узрѣть".-- "Значенье словъ темно;
             Въ нихъ смыслъ таинственный. Запретнаго покрова
             Не поднималъ ты?" -- "Нѣтъ! и искушенья злого
             Не вѣдалъ умъ".-- Дивлюсь! О, если бъ, точно, я
             Былъ имъ лишь отдѣленъ отъ цѣли бытія --
             Отъ истины!" -- Мой сынъ!" прервалъ его сурово
             Наставникъ: "преступить божественное слово
             Не трудно. Долго ли завѣсу приподнять?
             Но каково душѣ себя преступной знать?"
             Изъ храма юноша, печальный и угрюмой,
             Пришелъ домой. Душа одной тревожной думой
             Была полна -- и сонъ отъ глазъ его бѣжалъ
             Въ жару метался онъ на ложѣ и стоналъ.
             Ужъ было за полночь, какъ шаткими стопами
             Пошелъ ко храму онъ. Цѣпляйся руками
             За камни, на окно вскарабкался, съ окна
             Спустился въ темный храмъ, и вотъ -- предъ нимъ она,
             Ротонда дивная, гдѣ цѣль его исканья.
             Повсюду мертвое, могильное молчанье;
             Порой лишь смутный гулъ изъ склеповъ отвѣчалъ
             На робкіе шаги. Повсюду мракъ лежалъ,
             И только блѣдное, сребристое мерцанье
             Лила изъ купола луна на изваянье,
             Въ покровъ одѣтое... И, словно богъ живой,
             Казалось, истуканъ качаетъ головой;
             Казалось, движутся края одежды бѣлой.
             И къ богу юноша приблизилъ шагъ несмѣлой
             И косная рука ужъ поднята была;
             Но кровь пылала въ немъ и капалъ потъ съ чела
             И вспять его влекла незримая десница.
             "Безумецъ, что творишь? куда твой духъ стремится?
             Тебѣ ли, бренному, безсмертное пытать?"
             Взывалъ гласъ совѣсти: Ты хочешь приподнять
             Завѣсу, а забылъ завѣщанное слово:
             До срока не коснись запретнаго покрова!"
             -- "Но для чего-жъ завѣтъ божественный гласитъ:
             Кто приподниметъ ткань, тотъ истину узритъ?
             О, что бы ни было, я вскрою покрывало!
             Увижу!" вскрикнулъ онъ. "Увижу!" прокричало
             И эхо громкое изъ сумрачныхъ угловъ.
             И дерзкою рукой онъ приподнялъ покровъ.
             Что жъ увидалъ онъ тамъ? У ногъ Изиды въ храмѣ,
             Поутру недвижимъ онъ поднятъ былъ жрецами.
             И что онъ увидалъ? и что постигнулъ онъ?
             Вопросы слышались ему со всѣхъ сторонъ.
             Угрюмый юноша на нихъ отвѣта не далъ...
             Но въ жизни счастья онъ и радости не вѣдалъ:
             Въ могилу раннюю тоска его свела,
             И къ людямъ рѣчь его прощальная была:
             "Кто къ истинѣ идетъ стезею преступленья,
             Тому и въ истинѣ не вѣдать наслажденья!"
                                                               М. Михайловъ.
  
  
                                 НѢМЕЦКАЯ ВѢРНОСТЬ.
                                           (1795).
             Призванъ былъ къ трону Германіи Людвигъ Баварскій и юный
             Фридрихъ Габсбургскій: война споръ ихъ должна порѣшить,
             Хитростью воинской скоро врагамъ заманить удалося
             Юнаго Фридриха въ плѣнъ: пылкость его увлекла.
             Онъ выкупаетъ себя лишь обѣтомъ -- свои притязанья
             Прежнія бросить и мечъ противъ друзей обнажить.
             Но, что въ плѣну обѣщалъ онъ, свободный не въ силахъ исполнить --
             И добровольно опять въ плѣнъ онъ отдался врагамъ.
             Тронутый Людвигъ его обнимаетъ. Отнынѣ друзьями
             Оба изъ чаши одной пьютъ они вмѣстѣ вино,
             Оба, обнявшись, на общей постели они засыпаютъ.
             Но межъ народовъ вражда все не затихла еще --
             И съ ополченьями Фридриха Людвигъ отправился биться;
             Стражемъ Баваріи -- врагъ, Фридрихъ, остался межъ-тѣмъ.
             "Это дѣйствительно правда: такъ мнѣ объ этомъ писали!"
             Папа воскликнулъ, когда вѣсть онъ о томъ услыхалъ.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                       АНТИЧНОЕ -- СѢВЕРНОМУ СТРАННИКУ.
                                           (1795).
  
             Много ты рѣкъ перешелъ и морей переплылъ отдаленныхъ;
             Ты чрезъ альпійскіе льды смѣло свой путь проложилъ,
             Чтобъ на меня посмотрѣть и моей красотѣ подивиться,
             Той, о которой гремитъ славой всемірной молва;
             Вотъ -- ты стоишь предо мною и можешь коснуться святыни:
             Ближе ли ты мнѣ теперь? ближе ли сталъ я тебѣ?
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           ИЛІАДА.
                                           (1795).
             Рвите Гомеровъ вѣнокъ и считайте отцовъ совершенной,
             Вѣчной поэмы его! Матерь одна у нея:
             Ясно и стройно на ней родныя черты отразились --
             Вѣчной природы черты въ ихъ неизмѣнной красѣ.
                                                                         М. Михайловъ.
             
  
                                           БЕЗСМЕРТІЕ.
                                           (1795).
  
             Смерть страшна для тебя? Ты хочешь быть вѣчно безсмертнымъ?
             Въ цѣломъ живи: ты умрешь, цѣлое жъ все будетъ жить.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.

 []

                                      ПРОГУЛКА.
                              (1795).
  
             Здравствуй, гора моя, съ блещущей, алой своею вершиной!
                       Здравствуй, о солнце, по ней теплый разлившее свѣтъ!
             Здравствуй, веселое поле, ты, шелестящая липа,
                       Неумолкающій хоръ въ зелени гибкихъ вѣтвей!
             Здравствуй и ты, синева, захватившая въ мирный свой куполъ
                       Темную сторону горъ, округъ зеленѣющій лѣсъ
             И меня, который, бѣжавъ изъ комнаты душной
                       И отъ пошлыхъ рѣчей, ищетъ спасенья въ тебѣ...
             Свѣжій твой воздухъ меня проникаетъ цѣлебной струею,
                       И мой жаждущій взоръ крѣпнетъ отъ сильныхъ лучей.
             На цвѣтущемъ лугу играютъ, переливаясь,
                       Краски, но пестротой не оскорбляется вкусъ.
             Лугъ разстилаетъ свободно свой пышный коверъ предо мною,
                       Въ зелени яркой по немъ змѣйкой тропинка бѣжитъ;
             Неусыпная пчелка жужжитъ за работой; качаясь
                       На дятлинѣ, повисъ слабымъ крыломъ мотылекъ.
             Стрѣлы солнца пронзаютъ меня, не шелохнется вѣтеръ,
                       Только жавронка дробь въ воздухѣ ясномъ кружитъ.
             Вотъ зашумѣло въ ближайшемъ кустѣ, нагнулись верхушки
                       Ольхъ, и подъ вѣтромъ волной вкругъ заходила трава.
             Ароматная ночь объемлетъ меня, и въ прохладу
                       Подъ роскошный навѣсъ темные буки зовутъ.
             Въ тайнѣ лѣса ландшафтъ на минуту изъ глазъ исчезаетъ,
                       А тропинка меня выше и выше ведетъ;
             Лишь украдкою сквозь густыя листвы кружева
                       Пробивается свѣтъ и глядитъ синева...
             Но внезапно распался покровъ, и прогалина лѣса
                       Возвращаетъ глазамъ ослѣпительный блескъ.
             Безконечная даль открывается взору, и въ дымкѣ
                       Испареній горой замыкается міръ.
             Глубоко, у подошвы горы, повисшей вершиной,
                       Катитъ зеленый ручей зыбкое зеркало водъ.
             Безпредѣленъ вокругъ меня воздухъ: взглянешь на небо --
                       Помутится въ глазахъ, взглянешь на бездну -- дрогнешь.
             Но межъ вѣчной высотой и пропастью вѣчной
                       Путникъ спокойно идетъ безопасной стезей.
             Улыбаясь, бѣгутъ ко мнѣ берега, и долина
                       Въ пышномъ убранствѣ своемъ славитъ живительный трудъ.
             Видишь тѣ полосы? Это межи земли селянина:
                       Что за дивный коверъ посланъ Церерой на нихъ!
             Дружелюбный законъ, начертанный людямъ въ то время,
                       Какъ на крыльяхъ любовь мѣдный покинула вѣкъ.
             Но въ размѣренномъ полѣ, какъ прежде, змѣится дорожка,
                       То скрывается въ лѣсъ, то, мелькая, бѣжитъ
             Въ гору извилистый путь, связуя разъединенныхъ.
                       Внизъ по гладкой рѣкѣ тихо спустились плоты,
             Колокольчики стадъ раздаются на тысячу тоновъ,
                       И пастушій напѣвъ будитъ эхо вдали.
             Села вѣнчаютъ потокъ, то прячутся въ темный кустарникъ,
                       То съ откоса горы прямо надъ бездной глядятъ.
             Здѣсь человѣкъ еще неразлучный сосѣдъ своей нивы:
                       Сельскую кровлю его окружаютъ поля;
             Цѣпкой лозой виноградъ бѣжитъ по низкимъ окошкамъ,
                       И древесная вѣтвь бѣдный шатеръ обняла.
             Сельскій, счастливый народъ! Безъ лишнихъ заботъ и стремленій,
                       Весело съ нивой своей дѣлишь ты скромный удѣлъ;
             Всѣ желанья твои ограничены мирною жатвой,
                       И, какъ твой дневной трудъ, льется ровная жизнь.
             Кто же вдругъ отъ глазъ моихъ отнимаетъ прелестный
                       Видъ? Невѣдомый духъ вѣетъ средь чуждыхъ полей.
             Все, что прежде мѣшалось любя -- распалось на классы.
                       Тополей гордыхъ ряды въ пышномъ порядкѣ идутъ.
             Всюду правильность, всюду выборъ, всюду различье:
                       Это служителей рядъ, далѣе -- самъ властелинъ.
             Издалека вѣщаютъ о немъ купола золотые,
                       Изъ зародка-скалы башнями городъ растетъ.
             Въ глушь пустыни изгнаны изъ лѣсу бѣдные фавны;
                       Но рѣзецъ даровалъ камню лучшую жизнь.
             Ближе сходится здѣсь человѣкъ съ человѣкомъ, тѣснѣе
                       Окружающій міръ, полнѣе міръ внутренній въ немъ.
             Видишь, какъ въ огненной битвѣ калятся желѣзныя силы,
                       Но чѣмъ больше ихъ споръ, тѣмъ крѣпче ихъ будетъ союзъ.
             Тысячу рукъ оживляетъ единый духъ, и высоко
                       Въ тысячѣ грудей кипитъ, бьется сердце одно --
             Бьется оно за отчизну, за обычаи предковъ,
                       Кости коихъ лежатъ въ этой безцѣнной землѣ.
             Вотъ и боги сходятъ съ небесъ,-- водвориться въ жилищахъ,
                       Приготовленныхъ имъ за священной чертой.
             И съ какими дарами являются боги! Церера
                       Первая смертнымъ даритъ обвитый колосьями плугъ,
             Бахусъ -- кисть винограда, Минерва -- отростокъ оливы,
                       Гермесъ якорь несетъ, Посейдонъ коня осѣдлалъ,
             И въ колесницѣ на львахъ, гражданкой въѣзжаетъ Цибелла,
                       Мать безсмертныхъ, въ черту гостепріимныхъ воротъ.
             О, благодатные камни, разсадникъ познаній! Отсюда
                       Послано сѣмя искусствъ дальнимъ морскимъ островамъ;
             Здѣсь, у этихъ воротъ, мудрецы возвѣщали законы,
                       Храбрые въ битву рвались за пенатовъ своихъ,
             А толпы матерей, на персяхъ лелѣя младенцевъ,
                       Взоромъ слѣдили со стѣнъ за уходившимъ отрядомъ,
             И съ молитвой потомъ повергалися предъ алтарями:
                       Славы просили онѣ, побѣды, возврата мужьямъ...
             Да! они побѣдили, но воротилась лишь слава!
                       Вѣщій камень хранитъ память о славныхъ дѣлахъ:

 []

             "Путникъ, если будешь ты въ Спартѣ, скажи, что насъ видѣлъ:
                       Всѣ мы костями легли, какъ повелѣлъ намъ законъ".
             Почивайте, друзья! Напоенная вашею кровью,
                       Въ листьяхъ олива стоитъ, корни пускаетъ посѣвъ.
             Радуясь благамъ своимъ, цвѣтетъ ремесло на просторѣ,
                       Изъ ручья въ камышѣ синій киваетъ мнѣ богъ.
             Свищетъ сѣкира, впиваяся въ дерево, стонетъ Дріада,
                       И лѣсной великанъ громомъ валится съ горы.
             Рычагомъ окрыленный, камень стремится съ утеса;
                       Въ темныя щели земли смѣлый нырнулъ рудокопъ;
             Въ мѣрномъ паденьи стучитъ въ наковальню молотъ циклоповъ,
                       И подъ сильной рукой сыплетъ искрами сталь.
             Пляшетъ веретено, тучнѣя льномъ золотистымъ,
                       Между нитей шумитъ быстрый челнокъ у ткача;
             Лоцмана крикъ раздается на рейдѣ; суда то отходятъ
                       Къ чуждымъ предѣламъ, неся бремя туземныхъ трудовъ,
             То веселыя въ гавань стремятся съ дарами чужбины --
                       И нарядный вѣнокъ вѣетъ на мачтѣ у нихъ.
             Что за вольная жизнь кипитъ на ликующихъ рынкахъ!
                       Что за смѣсь языковъ, изумляющихъ слухъ!
             На подмостки купецъ высыпаетъ земныя богатства:
                       Все, что почва родитъ подъ африканскимъ лучемъ.
             Что вскипаетъ въ Аравіи, что Ѳуле производитъ --
                       Сыплетъ все черезъ край Амальеея въ свой рогъ.
             Здѣсь счастье небесныхъ дѣтей таланту рождаетъ,
                       И -- любимцы боговъ -- скоро искусства растутъ.
             Подражательной жизнью радуетъ взоры художникъ:
                       Оживленный рѣзцомъ, камень сталъ говорить!
             Рукотворное небо легло на стройныхъ колоннахъ,
                       Пантеонъ заключилъ въ стѣны свои весь Олимпъ.
             Легка, какъ Ирисы полетъ въ воздушномъ пространствѣ,
                       Какъ изъ лука стрѣла, арка летитъ надъ рѣкой.
             И въ безмолвномъ пріютѣ, погрузись въ размышленье,
                       Чертитъ фигуры мудрецъ: онъ изслѣдуетъ духъ,
             Силу матеріи, ненависть и любовь магнита,
                       Ловитъ въ воздухѣ звукъ, разлагаетъ лучи,
             Въ ужасающемъ чудѣ случаевъ ищетъ закона
                       И явленій хаосъ къ единству хочетъ привесть.

 []

             Тѣломъ и словомъ письмо облекаетъ безгласныя мысли,
                       Говорящій листокъ ихъ относитъ вѣкамъ,
             Изумленному взору срываетъ туманы съ неправды
                       И картины ночей вызываетъ на свѣтъ.
             Рветъ оковы свои человѣкъ, счастливецъ! Но только
                       Съ узами страха, чтобъ онъ поводъ стыда не порвалъ.
             Воли, простора жаждетъ разсудокъ. Желанія дико,
                       Буйно рвутся, бѣгутъ отъ природы святой.
             Ахъ! и въ бурѣ погибъ хранительный якорь, державшій
                       У прибрежья; пловца бѣшено волны несутъ
             Въ безконечную даль, исчезнулъ изъ виду берегъ --
                       И безъ мачтъ на горахъ влаги качается челнъ.
             За покровами тучъ погасли Медвѣдицы звѣзды,
                       Ничего не осталось, всюду какой-то хаосъ...
             Правда ушла изъ бесѣды, вѣра и вѣрность
                       Скрылись изъ жизни, и ложь клятвой въ устахъ говоритъ.
             Въ тѣсныя связи сердецъ, въ любовныя тайны впускаетъ
                       Жало свое Сикофантъ, разлучаетъ друзей.
             Пожирающій взглядъ измѣна вперила въ невинность
                       И преступника зубъ укушеньемъ мертвитъ.
             Въ груди растлѣнной продажныя мысли, и благородство
                       Чувства свободнаго бросила наша любовь.
             Хитрый обманъ усвоилъ себѣ черты твои, правда!
                       У природы схватилъ лучшіе всѣ голоса.
             На трибунѣ славится право, въ хатѣ согласье,
                       Возлѣ трона стоитъ привидѣнье-законъ.
             Много лѣтъ и много столѣтій мумія длилась,
                       Ложнымъ ликомъ своимъ замѣнявшая жизнь.
             Но проснулась природа, тяжкой, мѣдяной рукою
                       Двинула въ остовъ пустой нужду и время. Тогда,
             Дикой тигрицѣ подобно, которая, клѣтку разрушивъ,
                       Вспоминаетъ просторъ нумидійскихъ лѣсовъ,
             Въ гнѣвѣ на скопище золъ встаетъ человѣкъ, и подъ пепломъ
                       Города ищетъ опять онъ природы своей.
             О, разомкнитесь же, стѣны, дайте плѣннику выходъ!
                       Онъ спасенъ и бѣжитъ въ лоно покинутыхъ нивъ.
             Но гдѣ же я?... Не видно тропинки; ущелья, сдвигаясь
                       Предо мной и за мной, заслоняютъ мнѣ путь.
             Сзади меня остались сады, кустовъ вереницы.
                       Скрылися всѣ слѣды человѣческихъ рукъ.
             Лишь громады базальта, въ которыхъ почіетъ зародышъ
                       Жизни, дикія ждутъ животворной руки.
             Шумно стремится потокъ по ребрамъ утесовъ, и послѣ
                       Подъ корнями деревъ пробиваетъ свой путь.
             Страшно, дико въ этой пустынѣ! Лишь одинокій,
                       Крылья раскинувъ, орелъ подъ облаками повисъ.
             Ни одинъ вѣтерокъ не доноситъ ко мнѣ отголоска
                       Радостей или скорбей, наполняющихъ жизнь...
             Но неужели одинъ я? Нѣтъ, я съ тобою, природа,
                       Я на сердцѣ твоемъ: это былъ одинъ сонъ,
             Страхомъ объявшій меня. Съ мрачною жизни картиной,
                       Гдѣ въ долинѣ обрывъ, рухнула греза моя.
             На престолѣ твоемъ очищаются всѣ мои чувства,
                       И молодѣетъ мой духъ, полный веселыхъ надеждъ.
             Воля вѣчно мѣняетъ проэкты и цѣли, дѣла же --
                       Повторенье одно: ходятъ вкругъ оси своей.
             Но всегда молода, во всѣхъ красоты измѣненьяхъ,
                       Цѣломудренно ты чтишь свой древній законъ.
             Что довѣряетъ тебѣ младенецъ и отрокъ, всецѣло
                       Въ чистыхъ и вѣрныхъ рукахъ ты для мужа хранишь,
             Разные возрасты жизни кормишь ты грудью одною...
                       Подъ одной синевой, все по той же травѣ
             Бродятъ вмѣстѣ и близкіе намъ и дальніе роды:
                       Видишь, свѣтитъ и намъ солнце гомеровыхъ дней.
                                                                                   И. Крешевъ.
  
  
                                 ТЕОФАНIЯ.
                                     (1795).
  
             Видя счастливца, боговъ -- небожителей я забываю,
             Но предо мною они, когда я увижу страдальца.
                                                                         Л. Мей.
  
  
                                 РАЗДѢЛЪ ЗЕМЛИ.
                                          (1795).
             Возьмите міръ!-- сказалъ съ высотъ далекихъ
                       Людямъ Зевесъ:-- онъ долженъ вашимъ быть.
             Владѣйте имъ во всѣхъ странахъ широкихъ,
                       Но только все по-братски раздѣлить.
             И вотъ спѣшатъ всѣ, кто имѣетъ руки.
                       Хлопочатъ взять, что можно, старъ и младъ:
             Взялъ землепашецъ пышной нивы туки,
                       Стрѣлокъ пошелъ въ погоню дикихъ стадъ.
             Купецъ въ амбарахъ счелъ свои итоги,
                       Аббаты взяли лучшее вино,
             Король возвелъ заставы и дороги
                       И говоритъ: десятое мое.
             Позднѣе всѣхъ изъ дальняго предѣла
                       Пришелъ поэтъ; увы, онъ не поспѣлъ!
             Все на землѣ хозяина имѣло,
                       Все кончено, былъ совершенъ раздѣлъ.
             О, горе мнѣ! Я обдѣленъ судьбою
                       Одинъ изъ всѣхъ, тогда воскликнулъ онъ,--
             Твой вѣрный сынъ совсѣмъ забытъ Тобою,--
                       И ницъ упалъ передъ Зевесовъ тронъ.
             -- Ты былъ тогда въ странѣ своихъ мечтаній,
                       Богъ возразилъ, когда дѣлилъ Я свѣтъ,--
             Ты не пришелъ и не взялъ лучшей дани.
                       -- Я былъ съ Тобой, сказалъ ему поэтъ.
             Прикованный къ божественному лику,
                       Твоихъ небесъ гармонію мой слухъ
             Ловилъ... прости, что созерцалъ Владыку
                       И что земнымъ не тѣшился мой духъ.
             -- Міръ розданъ весь,-- сказалъ Зевесъ,-- пустыни,
                       Охота, рынокъ, жатва и лѣса.
             Но ты Мой гость желаемый отнынѣ.
                       Тебѣ всегда открыты небеса.
                                                               К. Фофановъ.

 []

  

 []

                       МУДРЕЦЫ.
                          (1795).
  
             Глаголъ, который образъ далъ
                       Всему опредѣленный,
             Тотъ блокъ, что самъ Зевесъ избралъ
             Подпорой міру, чтобъ не палъ
                       Онъ въ бездну, раздробленный,--
             Какъ ихъ назвать? И геній тотъ,
             Кто ихъ пойметъ и назоветъ;
                       Названье же простое:
                       Шесть есть не три, а вдвое.
  
             Огонь горитъ, ледъ холодитъ,
                       Мы всѣ съ двумя ногами,
             Сводъ неба солнцами горитъ --
             Кто даже логики не чтитъ,
                       Всѣ это знаютъ сами.
             Кто жъ метафизикомъ слыветъ,
             Тотъ знаетъ, что не грѣетъ ледъ,
                       Что свѣтлое сіяетъ,
                       Сырое жъ промокаетъ.
  
             Гомеръ поетъ, среди трудовъ
                       Герои побѣждаютъ;
             Мужъ честный былъ всегда таковъ,
             Когда еще и мудрецовъ
                       Не вѣдали. Всѣ знаютъ,
             Что геній часто совершалъ,
             Чего Декартъ впередъ не зналъ,
                       Хотя по совершеньѣ
                       Могъ дать и объясненье.
  
             Теряетъ въ жизни тотъ, кто слабъ:
                       Имъ сильный помыкаетъ;
             Кто не господствуетъ, тотъ рабъ:
             Живется плохо; но когда бъ --
                       Иной такъ размышляетъ --
             Пришлося міръ пересоздать,
             То нужно мудрыхъ изучать,
                       Чтобъ знать, какъ о морали
                       Они намъ толковали.
  
             Намъ нужно общество людей:
                       Лишь съ нимъ въ соединеньѣ
             Достигнемъ цѣли мы своей:
             Безъ капель не было бъ морей;
                       Оставьте жъ положенье
             Волковъ свирѣпыхъ и звѣрей,
             Въ союзъ вступите поскорѣй!
                       Такъ съ каѳедры вѣщая,
                       Насъ учитъ мудрыхъ стая.
  
             Но такъ какъ ихъ ученье намъ
                       Не всѣмъ узнать удастся,
             Законъ природы смотритъ самъ
             За всѣмъ, и міровымъ связямъ
                       Не дастъ онъ разорваться.
             Покуда міра строй и видъ
             Намъ философія хранитъ,
                       Землею правитъ всею
                       Любовь и голодъ съ нею.
                                                     Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

             МОЛОДОМУ ДРУГУ, ПРИСТУПАЮЩЕМУ КЪ ФИЛОСОФІИ.
                                           (1795).
  
             Многимъ и труднымъ искусамъ юноша-грекъ подвергался,
                       И, ужъ испытанный въ нихъ, въ домъ елевзинскій входилъ.
             Ты же готовъ ли, скажи, войти въ тотъ храмъ заповѣдный,
                       Гдѣ подозрительный кладъ строго Аѳина хранитъ?
             Или ты знаешь, что ждетъ тебя тамъ? за что ты такъ платишь?
                       Что неизвѣстное ты купишь извѣстнымъ добромъ?
             Въ силахъ ли въ бой ты вступить, въ бой изъ трудныхъ труднѣйшій.
                       Съ чувствомъ гдѣ борется мысль, сердце враждуетъ съ умомъ?
             Будешь ли смѣло душить сомнѣнья безсмертную гидру,
                       И со врагомъ въ тебѣ сущимъ вступишь ли въ битву, какъ мужъ?
             Съ окомъ бодрымъ и здравымъ, съ сердцемъ невиннымъ, сорвешь ли
                       Маску съ обмана, когда правдой прикинется онъ?
             Прочь же, пока не обрѣлъ ты вожатая въ собственномъ сердцѣ!
                       Дальше отъ берега, иль бездна поглотитъ тебя!
             Многіе къ свѣту стремились и въ горшую ночь лишь упали;
                       Только дѣтство туда твердо идетъ на зарѣ.
                                                                                   М. Достоевскій.
  
                                 ЧЕЛОВѢЧЕСКОЕ ЗНАНІЕ.
                                           (1795).
  
             Такъ! потому что читаешь въ ней то, что самъ произвольно
                       Въ ней написалъ, что ты свелъ въ группы явленья ея,
             Нити свои протянулъ въ ея необъятномъ пространствѣ,
                       Думаешь ты, что твой умъ жалкій природу постигъ?
             Такъ астрономы фигурами сводъ небесъ наполняютъ,
                       Чтобъ не терялся ихъ взоръ въ вѣчномъ пространствѣ его,
             И составляютъ изъ солнцевъ, далекихъ одно отъ другого,
                       Строгаго лебедя видъ или бычачьи рога;
             Но развѣ могутъ постигнуть они сферъ движенья и тайны,
                       Взоромъ объявши хоть весь полный созвѣздьями сводъ?
                                                                                             Ѳ. Миллеръ.

 []

                                 АРХИМЕДЪ и УЧЕНИКЪ.
                                           (1795).
             Юноша, жаждущій знаній, однажды пришелъ къ Архимеду.
                       "О, посвяти меня въ тайну науки божественной!" молвилъ.
                       "Той, что отчизнѣ столь дивныя службы служила
                       И охранила отъ вражьей самбуки родныя твердыни!"
                       -- "Ты называешь науку божественной! мудрый отвѣтилъ:
                       Да, не служа государству, была таковою наука.
                       Хочешь плодовъ отъ нея? но плодовъ и отъ смертной добудешь:
                       Хочешь богиню святую въ ней видѣть, жены не ищи въ ней".
                                                                                             М. Михайловъ.
  
  
                                 ПѢВЦЫ МИНУВШАГО.
                                           (1795).
             Гдѣ тѣ пѣвцы, что прекрасное пѣли? Найду-ли
                       Славныхъ пѣвцовъ тѣхъ, которымъ народы внимали.
                       Пѣли и небо, и Бога они, и пѣсней своей возносили,
                       Духъ возносили высоко на крыліяхъ пѣсни.
  
             Ахъ, еще живы пѣвцы, только подвиговъ нѣтъ, чтобы лиру
             Радостно имъ пробуждать; нѣтъ и отзывнаго слуха.
             Счастливцы, поэты счастливаго міра! Изъ рода
             Въ родъ поколѣній грядущихъ летѣло ихъ слово.
  
             Какъ откровеніе Бога, привѣтствовалъ каждый, бывало,
             То, что ему говорилъ вдохновленнымъ твореніемъ геній;
             Отъ пламенной пѣсни его загоралися мысли и чувства,
             Слушатель чувствомъ своимъ чувства пѣвца возбуждалъ.
  
             Счастливецъ! Съ народомъ онъ чувствовалъ связь единенья;
             Отзвукъ для пѣсни его голосъ народа давалъ.
             Здѣсь, въ этой жизни, являлось блаженство поэту,
             Которое новымъ пѣвцамъ нынѣ доступно едва-ль.
                                                                         К. Фофановъ.
  
  
                                 ЗЕНИТЪ и НАДИРЪ.
                                           (1795).
             Волею выспренъ, великъ ты, Зенитомъ небесъ досягая,
                       Все же Надиромъ своимъ къ оси прикованъ земной,
                       Духомъ ли мчишься въ пространствѣ, въ лазури ли тонешь -- все то же:
                       Около оси земной воля вертится твоя.
                                                                                   А. Струговщиковъ.
  

 []

                       ПУТЕВОДИТЕЛИ ЖИЗНИ.
                                 (1795).
  
             Въ мірѣ два генія есть, путеводители въ жизни.
                       Если оба съ тобой шествуютъ, благо тебѣ!
             Слухъ игрой веселя, одинъ тебѣ путь сокращаетъ;
                       Легче, объ-руку съ нимъ, выполнить долгъ и завѣтъ;
             Средь забавъ и бесѣдъ тебя доведетъ онъ до бездны,
                       Гдѣ передъ вѣчности моремъ съ трепетомъ смертный стоитъ.
             Здѣсь другой тебя приметъ, рѣшительный, строгій, безмолвный,
                       И исполинской рукой ввысь надъ лучиной взнесетъ!...
             Но изъ нихъ никогда никому не ввѣряйся всецѣло:
                       Первому -- чести, счастья -- второму не довѣряй своего.
                                                                                   А. Колтоновскій.
  
  
                                 КАРѲАГЕНЪ.
                                 (1795).
  
             Выродокъ матери славной, съ римскою силой въ союзѣ
                       Хитрость Тирійскую ты дружно въ себѣ сочеталъ.
             Властвовалъ силою тотъ надъ землей покоренной, а этотъ
                       Мудростью свѣтъ наставлялъ, обирая искусно его.
             Что въ тебѣ славитъ историкъ? Какъ римлянинъ, властнымъ желѣзомъ,
                       Ты покорялъ, а затѣмъ золотомъ правилъ, какъ Тиръ.
                                                                                   А. М. Ѳедоровъ.
  
  
                                 ЗАКОНОДАТЕЛЯМЪ.
                                           (1796).
  
             Помнить должны вы, что Правда людямъ лишь въ цѣломъ доступна;
                       Правду же въ мелочи каждой тщетно хотѣть соблюсти.
                                                                                   И. Болдаковъ.
  

 []

                       ПОМПЕЯ и ГЕРКУЛАНУМЪ.
                                 (1796).
             Что за диво свершилось? Земля, у тебя мы просили
                       Чистыхъ источниковъ, что жъ лоно твое намъ даетъ?
             Или есть жизнь подъ землею? или подъ лавою скрытно
                       Новое племя живетъ? видимъ былое опять!
             Римляне! греки! сюда! смотрите: вотъ городъ Помпея!
                       Снова открытъ онъ, и вновь градъ Геркулеса возсталъ.
             Своды надъ сводами высятся; портикъ обширный открылъ вамъ
                       Залы свои, о, скорѣе ихъ оживите собой!
             Вотъ отворенъ огромный театръ: такъ пусть же рѣкою
                       Въ семь растворовъ его шумная хлынетъ толпа!
             Гдѣ же актеры? сюда! пусть совершается жертва
                       Сына Атреева! пусть хоръ за Орестомъ войдетъ!
             Но куда же ведетъ тріумфальная арка?-- то форумъ:
                       Мужи почтенные тамъ въ креслахъ курульныхъ сидятъ.
             Ликторы! что жъ -- выступайте съ сѣкирами: претору должно
                       Мѣсто на стулѣ занять, судъ и расправу творить.
             Какъ широко раздвинулась тутъ мостовая! для пѣшихъ
                       Есть тротуары: они тянутся подлѣ домовъ;
             Сверху навѣсомъ впередъ выдались кровли надъ ними;
                       Комнаты чистыя дворъ весь окружаютъ внутри.
             Ставни откройте скорѣй и давно заваленныя двери!
                       Пусть ихъ ужасная ночь яснымъ освѣтится днемъ.
             Вотъ, смотрите: кругомъ разставлены строемъ скамейки;
                       Камнями разныхъ цвѣтовъ блещетъ узорчатый полъ.
             Свѣжи еще на стѣнѣ эти ярко горящія краски.
                       Гдѣ же художникъ? давно ль кисть онъ оставилъ свою?
             Тамъ, изъ сочныхъ плодовъ и роскошныхъ цвѣтовъ соплетенный,
                       Вдоль по карнизамъ каймой тянется чудный фестонъ.
             Здѣсь хлопотливые геніи сокъ выжимаютъ пурпурный;
                       Съ полной корзиною тутъ крадется милый Амуръ.
             Далѣе -- пляшетъ вакханка, а тамъ ужъ она отдыхаетъ;
                       Фавнъ любопытный тайкомъ страстно глядитъ на нее;
             Здѣсь она мчится на быстромъ кентаврѣ и посохомъ, стоя
                       Лишь на колѣнѣ одномъ, бѣгъ ускоряетъ его.
             Отроки! что же вы медлите? вотъ вамъ сосуды -- возьмите!
                       Вазы этрусскія здѣсь: дѣвы наполните ихъ.
             Вотъ и треножникъ стоитъ на сфинксахъ крылатыхъ; скорѣе
                       Угольевъ дайте, рабы -- и разведите огонь!
             Вотъ вамъ монета могучаго Тита -- ступайте на рынокъ;
                       Вотъ и вѣсы тутъ лежатъ -- видите, есть къ нимъ и вѣсъ.
             Вставьте зажженныя свѣчи въ красивые эти шандалы,
                       Масломъ прозрачнымъ скорѣй лампы наполните всѣі
             Что въ этомъ ящикѣ? ахъ! посмотрите-ка, дѣвы: браслеты
                       И ожерелья женихъ вамъ золотыя прислалъ.
             Такъ отведите жъ невѣсту въ душистую баню; вотъ мази,
                       Вотъ и румяна лежатъ въ этомъ граненномъ стеклѣ.
             Гдѣ же вы, древніе! гдѣ -- еще вашихъ безсмертныхъ твореній
                       Рѣдкіе свитки хранитъ вашъ величавый музей.
             Вотъ и прутики тутъ для письма и вощенныя доски --
                       Все уцѣлѣло: земля вѣрная все сберегла.
             Также и ваши пенаты всѣ тутъ, и древніе боги
                       Всѣ на прежнихъ мѣстахъ! что же не видно жрецовъ?
             Вотъ взмахнулъ золотымъ кадуцеемъ Гермесъ прекрасный --
                       И надъ рукою его гордо Побѣда летитъ.
             Тутъ, какъ и прежде, стоятъ алтари... О, придите, жъ, придите
                       И позабытымъ богамъ жертвы сожгите свои!
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ДѢВА ИЗЪ ЧУЖБИНЫ.
                                 (1796).
  
             Съ прилетомъ первой стаи вешней,
             Въ долину, къ бѣднымъ пастухамъ,
             Сіяя прелестью нездѣшней,
             Являлась дѣва ихъ очамъ.
  
             И кто она, откуда родомъ --
             Не зналъ о томъ никто изъ нихъ,
             И слѣдъ ея съ ея уходомъ
             Терялся въ тотъ же самый мигъ.
  
             Отъ дивной вѣяло блаженствомъ.
             И мощно къ ней сердца влекло,
             Но недоступнымъ совершенствомъ
             Дышало гордое чело.
  
             Она несла плоды съ цвѣтами,
             Что зрѣли въ солнечныхъ лучахъ,
             Подъ голубыми небесами,
             Въ иныхъ счастливѣйшихъ краяхъ.
  
             Всѣмъ людямъ щедрою рукою
             Она дарила плодъ и цвѣтъ --
             И старцу дряхлому съ клюкою
             И юношѣ во цвѣтѣ лѣтъ.
  
             Ко всѣмъ являлась благосклонной,
             Но чтя любви священный жаръ,
             Она несла четѣ влюбленной
             Цвѣты прекраснѣйшіе въ даръ.
                                                     О. Чюмина.
  
  
                                 ЛУЧШЕЕ ПРАВЛЕНІЕ.
                                           (1796).
  
             То хорошо лишь, которое мысли къ добру направляетъ,
                       Но не нуждается, чтобъ мыслили всѣ о добрѣ.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.

 []

 []

             ЖАЛОБА ЦЕРЕРЫ.
                       (1796).
  
             Снова геній жизни вѣетъ;
             Возвратилася весна;
             Холмъ на солнцѣ зеленѣетъ;
             Ледъ разрушила волна,
             Распустившійся дымится
             Благовоніями лѣсъ,
             И безоблаченъ глядится
             Въ воды зеркальны Зевесъ.
             Все цвѣтетъ -- лишь мой единый
             Не взойдетъ прекрасный цвѣтъ.
             Прозерпины, Прозерпины
             На землѣ моей ужъ нѣтъ!
  
             Я вездѣ ее искала,
             Въ дневномъ свѣтѣ и въ ночи:
             Всѣ за ней я посылала
             Аполлоновы лучи;
             Но ее подъ сводомъ неба
             Не нашелъ всезрящій богъ;
             А подземной тьмы Эреба
             Лучъ его пронзить не могъ;
             Тѣ брега недостижимы --
             И богамъ ихъ страшенъ видъ...
             Тамъ она; неумолимый
             Ею властвуетъ Аидъ.
  
             Кто-жъ мое во мракъ Плутона
             Слово къ ней перенесетъ?
             Вѣчно ходитъ челнъ Харона,
             Но лишь тѣни онъ беретъ.
             Жизнь подземнаго страшится;
             Недоступенъ адъ и тихъ:
             И съ тѣхъ поръ, какъ онъ стремится,
             Стиксъ не видывалъ живыхъ.
             Тьма дорогъ туда низводитъ,
             Ни одной оттуда нѣтъ --
             И отшедшій не приходитъ
             Никогда опять на свѣтъ.
  
             Сколь завидна мнѣ, печальной,
             Участь смертныхъ матерей!
             Легкій пламень погребальной
             Возвращаетъ имъ дѣтей;
             А для насъ, боговъ нетлѣнныхъ,
             Что усладою утратъ?
             Насъ безрадостно-блаженныхъ
             Парки строгія щадятъ..
             Парки, Парки, поспѣшите
             Съ неба въ адъ меня послать!
             Правъ богини не щадите;
             Вы обрадуете мать!
  
             Въ тотъ предѣлъ -- гдѣ, утѣшенью
             И веселію чужда,
             Дочь живетъ -- свободной тѣнью
             Полетѣла-бъ я тогда;
             Близъ супруга на престолѣ
             Мнѣ предстала бы она,
             Грустной думою о волѣ
             И о матери полна;
             И ко мнѣ бы взоръ склонился,
             И меня узналъ бы онъ,
             И надъ нами-бъ прослезился
             Самъ безжалостный Плутонъ.
  
             Тщетный призракъ! стонъ напрасный!
             Все однимъ путемъ небесъ
             Ходитъ Геліосъ прекрасный;
             Все навѣкъ рѣшилъ Зевесъ;
             Жизнью горнею доволенъ,
             Ненавидя адску ночь,
             Онъ и самъ отдать не воленъ
             Мнѣ утраченную дочь.
             Тамъ ей быть, доколь Аида
             Не освѣтитъ Аполлонъ,
             Или радугой Ирида
             Не сойдетъ на Ахеронъ!
  
             Нѣтъ ли мнѣ чего отъ милой,
             Въ сладко-памятный завѣтъ:
             Что осталось все, какъ было,
             Что для насъ разлуки нѣтъ?
             Нѣтъ ли тайныхъ узъ, чтобъ иии
             Снова сблизить мать и дочь,
             Мертвыхъ -- съ милыми живыми,
             Съ свѣтлымъ днемъ -- подземну ночь?
             Такъ, не всѣ слѣды пропали!
             Къ ней дойдетъ мой нѣжный кликъ:
             Намъ святые боги дали
             Усладительный языкъ.
  
             Въ тѣ часы, какъ хладъ Борея
             Губитъ нѣжныхъ чадъ весны,
             Листья падаютъ, желтѣя,
             И лѣса обнажены --
             Изъ руки Вертумна щедрой
             Сѣмя жизни взять спѣшу
             И, его въ земное нѣдро
             Бросивъ, Стиксу приношу;
             Сердцу дочери ввѣряю
             Тайный даръ моей руки
             И, скробя, въ немъ посылаю
             Вѣсть любви, залогъ тоски,
  
             Но когда съ небесъ слетаетъ
             Вслѣдъ за бурями весна --
             Въ мертвомъ снова жизнь играетъ,
             Солнце грѣетъ сѣмена;
             И умершія для взора,
             Внявъ они весны привѣтъ,
             Изъ подземнаго затвора
             Рвутся радостно на свѣтъ:
             Листъ выходитъ въ область неба,
             Корень ищетъ тьмы ночной;
             Листъ живетъ лучами Феба,
             Корень -- Стиксовой струей.
  
             Ими таинственно слита
             Область тьмы съ страною дня
             И приходятъ отъ Коцита
             Съ ними вѣсти для меня;
             И ко мнѣ въ живомъ дыханьѣ
             Молодыхъ цвѣтовъ весны
             Подымается признанье,
             Гласъ родной изъ глубины;
             Онъ разлуку услаждаетъ.
             Онъ душѣ моей твердитъ,
             Что любовь не умираетъ
             И въ отшедшихъ за Коцитъ.
  
             О, привѣтствую васъ, чада
             Расцвѣтающихъ полей!
             Вы тоски моей услада,
             Образъ дочери моей;
             Васъ налью благоуханьемъ,
             Напою живой росой
             И съ Авроринымъ сіяньемъ
             Поравняю красотой.
             Пусть весной природы младость,
             Пусть осенній мракъ полей
             И мою вѣщаютъ радость,
             И печаль души моей.
                                           В. Жуковскій.
  
  
                       ДОСТОЙНОЕ УВАЖЕНІЯ.
                                 (1796).
  
             Вы уважаете цѣлое, мнѣ же лишь частное важно;
                       Въ частномъ одномъ я всегда цѣлое могъ усмотрѣть.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ИСТОЧНИКЪ ЮНОСТИ.
                                 (1796).
             Вѣрьте мнѣ, это не сказка: ключъ юности вѣчной струею
                       Тихо течетъ; только гдѣ? Въ мірѣ поэзіи онъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ЛЖЕУЧЕНЫЕ.
                                      (1796).
  
             Сколько у истины новыхъ враговъ! Душа замираетъ...
                       Къ свѣту тѣснится -- увы!-- стая незрячая совъ.
                                                                         М. Михайловъ.
  
  
                                 КРУГЪ ПРИРОДЫ.
                                           (1796).
  
             Въ царствѣ твоемъ все, природа, соприкасается вѣчно:
                       Такъ, одряхлѣвши, старикъ въ дѣтство приходитъ опять.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                                           ДВА ПОЛА.
                                              (1796).
  
             Два прелестныхъ цвѣтка сочетались въ невинномъ младенцѣ:
                       Дѣва и отрокъ; ростокъ почку еще не раскрылъ.
             Но вотъ расторгнулись узы -- и оба они раздѣлились:
                       Съ дѣвственнымъ, милымъ стыдомъ сила разстаться спѣшитъ.
             Отрокъ пусть рѣзвится бурно; пресытясь свободою, сила
                       Можетъ вернуться опять къ кротости и красотѣ.
             Началъ межъ тѣмъ разновидный цвѣтокъ развиваться изъ почвы:
                       Милъ и хорошъ каждый видъ; но совершенства въ немъ нѣтъ.
             Вотъ округлились ужъ члены дѣвицы красиво и нѣжно;
                       Но, точно поясъ, всегда гордость ихъ строго хранитъ.
             Словно серна охотниковъ дѣва мужчинъ избѣгаетъ
                       И ненавидитъ ихъ всѣхъ, ибо не знаетъ любви.
             Смѣлыми взорами юноша смотритъ на міръ необъятный --
                       И тетиву онъ на бой смѣло уже натянулъ;
             Въ поле брани стремится, на поприще битвы, побѣды;
                       Славы онъ жаждетъ душой; пылкій въ немъ духъ говоритъ.
             Дѣйствуй, природа, теперь, или то, что сліянія ищетъ,
                       Можетъ навѣкъ разойтись, въ сердцѣ питая вражду.
             Но ты приходишь, благая, и изъ вражды вызываешь
                       Снова гармонію ты: миръ возникаетъ опять.
             Вотъ ужъ затихла охота, и шумъ замолчалъ ежедневный,
                       Звѣзды на небѣ взошли; нѣжно играетъ ихъ свѣтъ;
             Тихо тростникъ шелеститъ; ручейки заструились игриво,
                       И соловьиная пѣснь весь огласила ужъ лѣсъ.
             Что такъ отъ вздоховъ волнуется грудь твоя, милая дѣва?
                       Юноша смѣлый! зачѣмъ слезы туманятъ твой взоръ?
             Ахъ, жаждетъ дѣва напрасно поддержки въ объятіяхъ нѣжныхъ,
                       И безъ подпоры, какъ плодъ зрѣлый, склонилась къ землѣ.
             Юноша, внутреннимъ пламенемъ мучимый, ищетъ покоя,
                       И не находитъ его -- нѣтъ облегченья ему.
             Вотъ они встрѣтились; видишь: Амуръ ихъ крылатый сближаетъ;
                       Слѣдомъ на крыльяхъ за нимъ быстро побѣда летитъ.
             Ты, о любовь, два цвѣтка человѣчества нѣжно связуешь,
                       И хоть различны они, ты ихъ сливаешь въ одно.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                                           ПОДАРОКЪ.
                                               (1796).
  
             Посохъ съ кольцомъ! какъ вы мнѣ на бутылкахъ рейнвейна пріятны!
                       Да, кто поитъ такъ овецъ, тотъ по мнѣ славный пастухъ!
             Благословенный напитокъ! дарованъ ты мнѣ самой музой,
                       И наложила печать церковь сама на тебя,
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
             ГЕНІЙ СМЕРТИ СЪ ОПРОКИНУТЫМЪ ФАКЕЛОМЪ-
                                           (1796).
  
             Милъ и прекрасенъ съ своимъ угасающимъ факеломъ, геній,
                       Смерть же сама, господа, право не такъ хороша.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       МОГУЩЕСТВО ЖЕНЩИНЫ.
                                 (1796).
  
             Вы всемогущи однимъ: присущей вамъ прелестью тихой,
                       Тамъ, гдѣ не властенъ покой, тамъ не поможетъ гроза,
                       Силы я жду отъ мужей, блюдущихъ величье закона,
                       Жены царятъ и царили лишь обаяньемъ своимъ.
                       Славились, правда, иныя силою духа и дѣла,
                       Но отреклися онѣ отъ лучшаго въ мірѣ вѣнца.
                       Женщину лишь красота вѣнчаетъ на царство побѣдно:
                       Гдѣ появилась -- царитъ однимъ появленьемъ своимъ.
                                                                                   О. Чюмина.
  
  
                       ДОБРОДѢТЕЛЬ ЖЕНЩИНЫ
                                 (1769).
  
             Въ жизни обязанъ имѣть добродѣтелей много мужчина;
             Счастье сильнѣе его; съ нимъ онъ вступаетъ въ борьбу.
             Женщинѣ только нужна одна добродѣтель: являясь,
             Сердце плѣняетъ она, а вмѣстѣ -- плѣняетъ и взоръ.
                                                                         О. Чюмина.
  

 []

                                 СУДЪ СЕРДЦА.
                                       (1796).
             Сердцемъ женщина судитъ, не зная другого закона;
                       Гдѣ отреклась отъ любви, тамъ осудила она.
                                                               А. Струговщиковъ.
  
  
                                 СУДЪ ЖЕНЩИНЫ.
                                           (1796).
  
             Женщины! будете дѣйствія мужа судить -- ошибетесь!
                       Мужа всего, какъ онъ есть, можете только судить.
                                                               А. Струговщиковъ.
  
  
                                 ЖЕНСКІЙ ИДЕАЛЪ.
                                           (1796).
  
             Женщины намъ уступаютъ, мужчинамъ, во всемъ, только въ высшемъ
                       Сильный мужчина всегда слабой уступитъ женѣ.
             Что же считаю я высшимъ? Спокойную ясность побѣды:
                       Вижу, она у тебя блещетъ на свѣтломъ челѣ,
             О, дорогая Аманда! И облако грусти не можетъ
                       Блескъ его чудный затмить: въ грусти онъ даже свѣтлѣй.
             Думаемъ мы о себѣ, что свободны; нѣтъ, ты такъ свободна,
                       Ибо другіе въ тебѣ ищутъ, ты же -- ни въ комъ.
             Если жъ отдашься кому, то вполнѣ; невозможно иначе,
                       Ибо малѣйшій твой взоръ есть уже полное ты.
             Въ этомъ есть вѣчная юность й неистощимая прелесть,
                       И ты скрываешь за разъ плодъ и душистый цвѣтокъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ПРЕКРАСНѢЙШЕЕ ЯВЛЕНІЕ.
                                 (1796).
  
             Если тебѣ не случалось печальной красавицы видѣть --
                       Ты никогда не видалъ красоты;
             Если тебѣ не случалось въ прекрасномъ лицѣ читать радость --
                       Радости ты никогда не видалъ.
                                                                                   Л. Мей.
  
  
                                 ГРЕЧЕСКІЙ ГЕНІЙ.
                                           (1796).
  
             Кто съ глухимъ сердцемъ его вопрошалъ, передъ тѣми былъ нѣмъ онъ;
                       Только съ тобой, какъ съ роднымъ, онъ свои рѣчи ведетъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
                       ОЖИДАНІЕ И ИСПОЛНЕНІЕ.
                                 (1796).
             Съ тысячью гордыхъ судовъ пускается юноша въ море;
                       Чуть уцѣлѣвшій челнокъ къ пристани правитъ старикъ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                 ОБЩАЯ УЧАСТЬ.
                                         (1796).
  
             Ненависть, распри межъ нами: и мнѣнья, и чувства насъ дѣлятъ...
                       Время-жъ идетъ, серебря кудри и мнѣ и тебѣ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                 ДѢЯТЕЛЬНОСТЬ ЧЕЛОВѢКА.
                                           (1796).
  
             Каждое поприще намъ представляетъ въ виду необъятность,
                       Но узкимъ кругомъ мудрецъ самъ ограждаетъ себя.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ОТЕЦЪ.
                                 (1796).
  
             Сколько хочешь твори, но всегда одинокимъ пребудешь,
                       Если природа сама съ цѣлымъ не свяжетъ тебя.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ЛЮБОВЬ И АЛКАНІЕ.
                                           (1796).
  
             Вѣрно, Шлоссеръ. Мы любимъ свое, но чужого алкаемъ:
                       Любитъ богатый лишь духъ, бѣдный же алчетъ всегда.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ДИѲИРАМБЪ.
                                 (1796).
  
                       Знайте, съ Олимпа
                       Являются боги
                       Къ намъ не одни;
             Только что Бахусъ придетъ говорливый,
             Мчится Эротъ, благодатный младенецъ;
             Слѣдомъ за нимъ и самъ Аполлонъ.
                       Слетѣлись, слетѣлись
                       Всѣ жители неба,
                       Небесными полно
                       Земное жилище.
  
                       Чѣмъ угощу я,
                       Земли урожденецъ,
                       Вѣчныхъ боговъ?
             Дайте мнѣ вашей, безсмертные, жизни.
             Боги, что смертный могу поднести вамъ?
                       Прекрасная радость
                       Живетъ у Зевеса.
                       Гдѣ нектаръ? Налейте,
                       Налейте мнѣ чашу!
  
                       Нектара чашу
                       Пѣвцу, молодая
                       Геба, подай!
             Очи небесной росой окропите;
             Пусть онъ не зритъ ненавистнаго Стикса,
             Быть да мечтаетъ однимъ изъ боговъ.
                       Шумитъ, заблистала
                       Небесная влага,
                       Спокоилось сердце,
                       Провидѣли очи.
                                                     В. Жуковскій.
  
  
                                 ДОБРО И ВЕЛИЧІЕ.
                                           (1796).
             Двѣ только есть добродѣтели. Быть бы имъ вѣчно въ союзѣ:
                       Вѣчно великимъ добру, вѣчно величью благимъ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  

 []

НАДПИСИ.
(1797).

                                           I.
  
             Все, чему Богъ научилъ меня, что примѣнялъ я и въ жизни,
                       Все, благодарный, храню въ этомъ святилищѣ я.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
                                           II.
                          РАЗЛИЧНОЕ НАЗНАЧЕНІЕ.
  
             Пусть милліоны стараются, чтобы ихъ родъ продолжался,
                       Но человѣчество лишь черезъ немногихъ растетъ.
             Осень зародышей тьму разсѣваетъ, но рѣдкій приноситъ
                       Плодъ: много гибнетъ сѣмянъ, въ прахъ обращаясь опять;
             Но уцѣлѣвшій зародышъ одинъ создаетъ ужъ міръ цѣлый,
                       Также способный опять новую жизнь произвесть.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           III.
                                 ЖИВОТВОРНОЕ.
  
             Въ мірѣ живыхъ организмовъ, согрѣтыхъ огнемъ ощущеній,
                       Новому вспыхнуть дано я ишь на вершинѣ -- въ цвѣткѣ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           IV.
                       ДВА РОДА ДѢЯТЕЛЬНОСТИ.
  
             Сдѣлавъ добро, ты вспоилъ человѣчества божьи посѣвы.
                       Образъ создавъ красоты -- божье посѣялъ зерно.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           V.
                                 РАЗЛИЧІЕ СОСЛОВІЙ.
  
             Въ мірѣ духовномъ есть также сословія: низкорожденный
                       Дорогъ намъ тѣмъ, что свершилъ, рыцарь же -- тѣмъ, что онъ есть.
                                                                                             Н. Минскій.
  
  
                                           VI.
                                 ЦѢННОЕ И ДОСТОЙНОЕ.
  
             Есть у тебя что нибудь, дай и мнѣ -- и ты плату получишь.
                       Если жъ ты самъ что нибудь, души другъ другу дадимъ.
                                                                                   Н. Минскій.
  
                                           VII.
                                 НРАВСТВЕННАЯ СИЛА.
  
             Если ты чувствомъ прекрасному чуждъ, будь хоть волей разуменъ.
                       То, въ чемъ какъ личность ты слабъ, силою духа сверши.
                                                                                   Н. Минскій.
  
                                           VIII.
                                      СООБЩЕНІЕ.
  
             Даже изъ рукъ недостойныхъ правда дѣйствуетъ сильно:
                       Лишь у одной красоты сила во внѣшности вся.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
                                           IX.
                                           КЪ *
  
             Знанья свои сообщи мнѣ: я буду тебѣ благодаренъ;
                       Но предлагаешь ты мнѣ самого себя...нѣтъ, другъ, уволь!!
                                                                                   Л. Мей.
  
                                           X.
                                           КЪ **
  
             Истину хочешь открыть мнѣ?-- Зачѣмъ? Вѣдь не самый предметъ я
                       Льщусь чрезъ тебя изучить, но лишь тебя чрезъ него.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XI.
                                           КЪ ***
  
             Будь мнѣ учитель и другъ. Ты живымъ своимъ творчествомъ духа
                       Учишь меня; твоя рѣчь, поучая, мнѣ сердце живитъ.
                                                                                   П. Вейнбергъ.
  
  
                                           XII.
                                 ТЕПЕРЕШНЕЕ ПОКОЛѢНІЕ.
  
             Было ль всегда, какъ теперь? Не пойму, своего поколѣнья.
                       Старость еще молода; юность -- увы!-- ужъ стара.
                                                                         М. Дмитріевъ.
  
  
                                           XIII.
                                           КЪ МУЗѢ.
  
             Чѣмъ бы я былъ безъ тебя -- я не знаю, но грустно мнѣ видѣть,
                       Чѣмъ безъ тебя столько сотенъ и тысячъ бываетъ.
                                                                                   Л. Мей.
  
  
                                           XIV.
                                 УЧЕНЫЙ РАБОТНИКЪ.
  
             Ты дерево взростилъ, но не вкусилъ плода;
                       Изящный вкусъ сорветъ плодъ знанья и труда.
                                                                         M. Михайловъ.
  
  
                                           XV.
                                 ДОЛГЪ КАЖДАГО.
  
             Къ цѣлому вѣчно стремясь, ты не можешь быть цѣлымъ;
                       Но въ безконечной цѣпи будь хоть малѣйшимъ звеномъ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                           XVI.
                                           ЗАДАЧА.
  
             Не уподобьтесь другъ другу, высшему будьте подобны.
                       Какъ это выполнить? Всякъ будь совершененъ въ себѣ.
                                                                                   Н. Минскій.
  
  
                                           XVII.
                                           ИДЕАЛЪ.
  
             Мысль -- достояніе всѣхъ. Только чувствомъ своимъ мы владѣемъ.
                       Хочешь обрѣсть Божество -- чувствуй что мыслишь о Немъ.
                                                                                             Л. Мей.
  
  
                                           XVIII.
                                      МИСТИКАМЪ.
  
             Истиной тайной зову я лишь ту, что у всѣхъ предъ глазами!
                       Всѣхъ окружаетъ собой, все же незрима никѣмъ.
                                                                                   Н. Минскій.
  
                                           XIX.
                                           КЛЮЧЪ.
  
             Хочешь себя научить -- посмотри на людей и дѣла ихъ;
                       Хочешь людей изучить -- въ сердце къ себѣ загляни.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                           XX.
                                    ПОРИЦАТЕЛЮ.
  
             Строго, какъ совѣсть всегда ты мои подмѣчалъ прегрѣшенья;
                       Вотъ почему я тебя также какъ совѣсть люблю.
                                                                                   Н. Минскій.
  
  
                                           XXI.
                                 УМЪ И МУДРОСТЬ.
  
             Хочешь ли ты переплыть далекое мудрости море?--
                       На посмѣянье ума смѣло себя обреки:
             Онъ, близорукій, лишь берегъ, тобою оставленный, видитъ;
                       Онъ же не видитъ того, гдѣ тебя встрѣтитъ успѣхъ.
                                                                                   А. Струговщиковъ.
  
  
                                           XXII.
                                           СОГЛАСІЕ.
  
             Истины оба мы ищемъ: ее ты ищешь въ природѣ,
                       Въ сердцѣ ищу я, и -- вѣрь! оба ее обрѣтемъ.
             Здравое око увидитъ Творца въ чудесахъ мірозданья;
                       Здравое сердце въ себѣ міръ и Творца отразитъ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                           XXIII.
                                 ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПРАВИЛО.
  
             Будь справедливымъ во всемъ, что творишь, и довольствуйся этимъ,
                       Но не старайся творить все справедливое, другъ!
             Честное рвеніе въ сдѣланномъ требуетъ лишь совершенства;
                       Ложное -- хочетъ всегда только, чтобъ было оно.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXIV.
                                 MAJESTAS POPULI.
  
             Гдѣ человѣка величіе? Гдѣ ты? Искать тебя въ массѣ!
                       Но ты -- немногихъ лишь даръ; такъ окружаетъ собой
             Масса билетовъ пустыхъ и ничтожныхъ числонебольшое
                       Тѣхъ нумеровъ, по которымъ выиграть можно.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXV.
                                 ИСПРАВИТЕЛЮ ЧЕЛОВѢЧЕСТВА.
  
             Жертвовалъ всѣмъ я, ты говоришь, человѣчества благу!
                       Тщетенъ и горекъ былъ плодъ: ненависть мздой мнѣ была!
             Другъ! сказать ли мнѣ, какъ съ человѣчествомъ я поступаю?
                       Этому правилу вѣрь: не былъ обманутъ я имъ.
             Мысль человѣчество" -- эту высокую мысль, безъ сомнѣнья,
                       Какъ сохраняешь въ груди, такъ выражай и въ дѣлахъ!
             И человѣку, котораго встрѣтишь въ ущеліяхъ жизни,
                       Дружески, если нужно, помощи руку подай;
             Но о дождѣ и росѣ, и о благѣ всѣмъ своихъ ближнихъ
                       Небу пещись предоставь, нынѣшній день, какъ вчера.
                                                                                   М. Дмитріевъ.
  
  
                                           XXVI.
                                 МОЯ АНТИКРИТИКА.
  
             Я ненавижу порокъ, но вдвойнѣ еще то ненавижу,
                       Что заставляетъ онъ такъ про добродѣтель кричать.
             Ты добродѣтели врагъ?-- О, пусть ею каждый владѣетъ,
                       Только бы больше никто не толковалъ такъ о ней.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXVII.
                                 АСТРОНОМАМЪ.
  
             Полно вамъ вѣчно болтать про туманныя пятна и солнца!
                       Міръ оттого-ли великъ, что научилъ васъ считать?
             Вашей науки предметъ совершеннѣе прочихъ въ пространствѣ,
                       Но не въ пространствѣ, друзья, жить совершенству дано.
                                                                                   Н. Минскій.
  
  
                                           XXVIII.
                                 АСТРОНОМИЧЕСКІЯ ПИСАНІЯ.
  
             Какъ ни велико и какъ ни безмѣрно возвышенно небо,
                       Мелкой учености духъ небо на землю низвелъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXIX.
                                 ЛУЧШЕЕ ГОСУДАРСТВО.
  
             Чѣмъ отличаются лучшія, другъ, государства? Чѣмъ жены
                       Лучшія: тѣмъ, что о нихъ толковъ совсѣмъ не слыхать.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXX.
                                           МОЯ ВѢРА.
             Ты изъ религій которой, скажи, отдаешь предпочтенье?
                       Я -- ни одной.-- Почему-же? Изъ религіозности, другъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
                                           XXXI.
                                 ВНУТРЕННЕЕ и ВНѢШНЕЕ.
  
             "Богъ только видитъ въ насъ сердце!"Одинъ только Онъ его видитъ:
                       Такъ покажи же ты что-нибудь сносное также и намъ.
                                                                                   Л. Мей.
  
  
                                           XXXII.
                                      ДРУГЪ И ВРАГЪ.
  
             Дорогъ мнѣ другъ, но полезенъ и врагъ: наблюденія друга
                       Силу оцѣнятъ мою; врагъ мнѣ укажетъ мой долгъ.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                           XXXIII.
                                    СВѢТЪ И ЦВѢТЪ.
  
             Вѣчно-единый, останься при вѣчно-единомъ!
                       Ты, перемѣнчивый цвѣтъ, къ бѣднымъ людямъ сойди.
                                                                                   Л. Мей.
  
  
                                           XXXIV.
                                 ПРЕЛЕСТНАЯ НЕРАЗДѢЛЬНОСТЬ.
  
             Ты единичнымъ быть долженъ, но съ цѣлымъ въ одно не сливайся;
                       Ты единиченъ умомъ, единодушенъ-же съ нимъ
             Сердцемъ. Твой умъ есть гласъ цѣлаго, сердце-жъ ты самъ, твоя личность.
                       Благо тебѣ, если умъ въ сердцѣ живетъ у тебя.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXXV.
                                 ИДЕАЛЬНАЯ СВОБОДА.
  
             Тебѣ двѣ дороги открыты на свѣтѣ.
                       Одна къ идеалу, другая къ могилѣ.
             Умѣй-же свободно и въ пору на первую выйдти
                       Пока не принудила Парка идти по другой.
                                                                         Л. Мей.
  
  
                                           XXXVI.
                                       РАЗНООБРАЗІЕ.
  
             Много есть добрыхъ, разумныхъ; но всѣ съ одного словно слѣпокъ;
                       Движетъ всѣми лишь умъ, ахъ! а не сердце ничуть!
             Строго господствуетъ умъ и изъ тысячи формъ разнородныхъ
                       Переливаетъ онъ ихъ всѣ на одинъ образецъ.
             Гдѣ-жъ красота съ силой творческой -- тамъ свѣжей жизнію вѣетъ,
                       И однородному дастъ новыя формы она.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
                                           XXXVII.
                                 ТРИ ВОЗРАСТА ПРИРОДЫ.
  
             Жизнь вдохнулъ въ нее миѳъ, а школа убила въ ней душу.
                       Творческой жизнью опять разумъ ее одарилъ.
                                                                                   Л. Мей.
  
  
                                           XXXVIII.
                                           ГЕНІЙ.
  
             Умъ повторяетъ лишь то, что въ природѣ уже существуетъ:
                       То, что она создаетъ, онъ вслѣдъ за ней создаетъ;
             Дальше природы ступивъ, попадаешь въ           пустое пространство:
                       Ты лишь, геній, одинъ въ природѣ природу творишь.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XXXIX.
                                 ПОДРАЖАТЕЛЬ.
  
             Да, изъ прекраснаго умный прекрасное сдѣлать съумѣетъ;
                       Но изъ плохого создастъ лучшее геній одинъ.
             Ты на созданьяхъ чужихъ упражняйся всегда, подражатель:
                       Смѣло свое создавать можетъ лишь творческій духъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XL.
                                 ГЕНІАЛЬНОСТЬ.
  
             Въ чемъ можетъ геній себя проявить? Въ чемъ Творецъ всемогущій
                       Самъ проявилъ намъ себя: въ цѣломъ созданьи своемъ.
             Свѣтелъ эѳиръ, но за-то глубина его такъ безпредѣльна,
                       Что хоть и ясный для глазъ, духу онъ тайна всегда.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XLI.
                                 ИЗСЛѢДОВАТЕЛИ.
  
             Нынѣ хотятъ въ человѣкѣ извнѣ и внутри все извѣдать.
                       Какъ ты избѣгнешь теперь, истина, хитрыхъ ловцовъ? і
             Противъ тебя они вышли съ сѣтями своими -- напрасно,
                       Ты посреди ихъ пройдешь, тихо, неслышно, какъ духъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XLII.
                                 РѢДКОЕ СОЧЕТАНІЕ.
  
             Что за причина, что геній сходится рѣдко со вкусомъ?--
                       Этотъ не любитъ вожжей, силы боится другой.
                                                                                   А. Струговщиковъ.
  
  
                                           XLIII.
                                 БЕЗУПРЕЧНОСТЬ.
  
             Быть безупречнымъ вполнѣ -- высочайшій предѣлъ и нижайшій,
                       Ибо величье къ нему или безсилье ведетъ.
                                                                                   Я. Полонскій.
  
                                           XLIV.
                                 ЗАКОНЪ ПРИРОДЫ.
  
             Вѣчно такъ было, мой другъ, и такъ будетъ: безсилье имѣетъ
                       Старый законъ за себя, сила -- грядущій успѣхъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XLV.
                                           ВЫБОРЪ.
  
             Если не можешь ты нравиться всѣмъ своими трудами --
                       Нравься немногимъ; а всѣмъ нравиться худо, мой другъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XLVI.
                                           МУЗЫКА.
  
             Жизни отъ пластики жду, отъ поэта -- паренія духа.
                       Лишь Полигимніи всю высказать душу дано.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           XLVII.
                                           ЯЗЫКЪ.
  
             Вотъ почему духъ живой не является духу. Лишь только
                       Стала душа говорить -- ужъ говоритъ не душа.
                                                                         Н. Минскій.
  
  
                                           XLVIII.
                                           ПОЭТУ.
  
             Слово да будетъ тебѣ тѣмъ, что тѣло бываетъ влюбленнымъ,
             Ихъ разлучаетъ оно, ихъ лишь оно единитъ.
                                                                         Н. Минскій.
  
  
                                           XLIX.
                                 ХУДОЖНИКЪ.
  
             Мастера прочихъ искусствъ по тому, что онъ высказалъ, судятъ.
                       Мастеръ лишь слога блеститъ знаньемъ, о чемъ умолчать.
                                                                         Н. Минскій.
  
  
                                           L.
                                         ПОЯСЪ.
  
             Поясъ Венеры таитъ ея обаянія тайну.
                       То, что связуетъ ее, прелесть даруетъ ей -- стыдъ.
                                                                         Н. Минскій.
  
  
                                           LI.
                                      ДИЛЕТАНТЪ.
  
             Стихъ одинъ ловкій сложивъ на такомъ языкѣ, что и мыслитъ
                       Самъ за тебя и творитъ -- мнишь ты поэтомъ себя!
                                                                         П. Вейнбергъ.
  
  
                                           LII.
                                 ЛЖЕЦѢНИТЕЛИ ИСКУССТВА.
  
             Вы отъ искусства хотите добра? Но достойны-ль его вы,
                       Если къ враждѣ лишь одной васъ возбуждаетъ оно?
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           LIII.
                                      ФИЛОСОФІИ.
  
             Ну, такъ которая изъ философій пребудетъ?-- Не. знаю;
                       Но философія быть, думаю, вѣчно должна.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                           LIV.
                                   МИЛОСТЬ МУЗЪ.
  
             Вмѣстѣ съ невѣждой умретъ его слава: небесная муза
                       Въ сѣнь Мнемозины вселитъ вѣрныхъ любимцевъ своихъ.
                                                                         М. Михайловъ.
  
  
                                           LV.
                       ПЕЧАТЬ СЪ ИЗОБРАЖЕНІЕМЪ ГОЛОВЫ ГОМЕРА.
  
             Старецъ Гомеръ, тебѣ довѣряю нѣжную тайну:
                       Счастье любовниковъ знай ты лишь единый, пѣвецъ!
                                                                         М. Михайловъ.
  

 []

МЕЛОЧИ

  
                       ЭПИЧЕСКІЙ ГЕКЗАМЕТРЪ.
  
             Быстро мчитъ онъ тебя валовъ неустаннымъ теченьемъ;
                       Вспять ли, впередъ ли смотрѣть -- небо одно и вода.
  
                                 ДИСТИХЪ.
  
             Бьетъ въ гекзаметрѣ вверхъ текучій столбъ водомета,
                       А въ пентаметрѣ вновь звучно онъ падаетъ внизъ.
  
                       ВОСЬМИСТРОЧНАЯ СТАНЦА.
                                 (октава).
  
             Станца! тебя любовь создала, въ томленіи нѣжномъ;
                       Ты создана, октава, любовью, въ нѣжномъ томленьи;
             Трижды, стыдливо бѣжавъ, страстно приходишь назадъ,
                       Трижды стыдливо бѣжишь, трижды стремишься назадъ.
  
                                 ОБЕЛИСКЪ.
  
             Мастеръ искусный меня воздвигъ на высокой подставкѣ:
                       "Стой!" сказалъ онъ, и я мощно и бодро стою.
  
                       ТРІУМФАЛЬНАЯ АРКА.
  
             Мастеръ сказалъ: "Не бойся небеснаго купола -- ставлю
                       Сводъ безконечный твой въ сводъ безконечный его".
  
                       ПРЕКРАСНЫЙ МОСТЪ.
  
             Катятся волны внизу, повозки, вверху, и любезно
                       Мастеръ возможность далъ также и мнѣ перейти.
  
                                 ВОРОТА.
  
             Пусть къ законамъ манятъ дикарей городскія ворота,
                       Къ вольной природѣ пускай радостно гражданъ ведутъ.
  
                       НА СОБОРЪ СВ. ПЕТРА.
  
             Если ты ищешь здѣсь безпредѣльности, другъ, ты ошибся --
                       Нѣтъ, инымъ я великъ: я возвеличу тебя.
                                                                         Орестъ Головнинъ.
  

 []

                                 ПРУЖИНЫ.
                                    (1796).
  
             Страхъ пусть прутомъ желѣзнымъ своимъ раба побуждаетъ;
                       Розовой вязью своей ты меня, радость, веди.
                                                                         М. Михайловъ.
  
  
                                 НѢМЕЦКІЙ ГЕНІЙ.
                                           (1796).
  
             Римской силы и греческой прелести алчешь ты, нѣмецъ;
                       Обѣ доступны тебѣ, только не гальскій скачекъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ПОЭТЪ МОРАЛИСТЪ.
                                           (1796).
  
             Знаю, что слабъ человѣкъ и ничтоженъ; но только объ этомъ
                       Думать совсѣмъ я забылъ -- и повстрѣчалъ вдругъ тебя.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 СРЕДСТВО СОЕДИНЕНІЯ.
                                           (1796).
  
             Какъ поступаетъ природа, чтобъ въ людяхъ высокое съ низкимъ
                       Соединить?-- Къ нимъ она въ долю тщеславье даетъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 УЛОВКА ХУДОЖНИКА.
                                           (1796).
  
             Хочешь понравиться ты и ханжѣ, и веселому люду,--
             Ты сладострастье рисуй, но и чорта при немъ помѣсти!
                                                                                   П. Вейнбергъ.
  
  
                                 ВОЗВЫШЕННЫЙ СЮЖЕТЪ.
                                           (1796).
  
             Муза воспѣла твоя, какъ надъ смертными сжалился Вышній.
                       Но поэтично ли то, что находитъ Онъ жалкими ихъ?
                                                                                   П. Вейнбергъ.
  
  
                                 ТОЛКОВАТЕЛИ КАНТА.
                                           (1796).
  
             Множество нищихъ прокормитъ иной богатѣй тароватый;
                       Вздумаютъ строить цари, плотники дѣло найдутъ.
                                                                                   К. Льдовъ.
  

 []

                                 ЭПОХА.
                                 (1796).
  
             Это столѣтіе намъ породило великое время;
                       Мигъ величавый, увы, грянулъ на мелкихъ людей!
                                                                                   К. Льдовъ.
                                 ДАНАИДЫ.
                                 (1796).
  
             Вѣки черпаемъ ситомъ и камень у сердца мы грѣемъ;
                       Холоденъ камень какъ былъ; въ ситѣ ни капли воды.
                                                                                   М. Михайловъ.
  
  
                                 НАУКА.
                                 (1796).
  
             Этотъ въ ней видитъ богиню, небесную радость, а этому
                       Просто корова она: было бы масло ему.
                                                                                   А. Струговщиковъ.
  
  
                                 НѢМЕЦКАЯ КОМЕДІЯ.
                                           (1796).
  
             Правда, у насъ и смѣшного и глупого слишкомъ довольно,
                       Но для комедіи въ томъ пользы, къ несчастію, нѣтъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 НАТУРАЛИСТЫ
                                           и
                       ТРАНСЦЕДЕНТАЛЬНЫЕ ФИЛОСОФЫ.
                                           (1796).
  
             Будьте враждебны другъ другу: союзъ заключать вамъ не время.
                       Только отдѣльно ища, истину сыщите вы.
                                                                                   M. Михайловъ.
  
  
                                 УЧЕНЫЯ ОБЩЕСТВА.
                                           (1796).
  
             Сносно смышленъ и понятливъ каждый изъ нихъ въ одиночку;
                       Вмѣстѣ сойдутся они -- выйдетъ собранье глупцовъ.
                                                                                   К. Льдовъ.
  
                       ОБЪЯВЛЕНІЕ КНИГОПРОДАВЦА.
                                           (1796).
  
             Для человѣка важнѣе всего знать свое назначенье:
                       Здѣсь за двѣнадцать грошей всѣмъ продается оно.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
  
                       ОПАСНОЕ ПОСЛѢДСТВІЕ.
                                 (1796).
  
             Думайте долго, друзья, передъ тѣмъ, какъ рѣшитеся правду
             Вымолвить громко, не то васъ же потомъ обвинятъ.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  

 []

                                 ГРЕКОМАНІЯ.
                                    (1796).
             Съ недугомъ галломаніи едва лишь простились --
                       И ужъ страдаемъ опять грекоманіею всѣ.
             Въ эллинствѣ что мы находимъ? Умъ, соразмѣрность и ясность.
                       Такъ успокойтесь сперва вы, что кричите о немъ.
             Взялись вы за дѣло достойное, такъ будьте разумны,
                       Чтобъ не посыпался смѣхъ и на него, и на васъ.
                                                                         Ѳ. Миллеръ.
  
                                 БАЛОВНИ СЧАСТІЯ.
                                           (1796).
  
             Годы мастеръ творитъ -- и вѣчно собой недоволенъ;
                       Маленькимъ геніямъ все даромъ дается -- и что жъ?
             То, что узнали сегодня, о томъ проповѣдуютъ завтра.
                       Ахъ, какъ у этихъ господъ скоро желудокъ варитъ!
                                                                         А. Струговщиковъ.
  
  
                                           ГОМЕРИДЫ.
                                           (1796).
  
             Кто здѣсь пѣвецъ Иліады? Вотъ Гейне прислалъ для подарка
                       Изъ Геттингена колбасъ: онъ ихъ назначилъ ему.
             -- Мнѣ! я распрю царей воспѣвалъ". Я сраженье при флотѣ".
                       "Мнѣ! я одинъ лишь воспѣлъ все, что на Идѣ сбылось".
             Тише, не рвитесь вы такъ: вѣдь на всѣхъ васъ колбасъ недостанетъ
                       Тотъ, кто прислалъ ихъ сюда, лишь одному ихъ отдастъ.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  

 []

РѢКИ
(1796).

                                 1. РЕЙНЪ.
  
             Вѣрно, какъ истый швейцарецъ, храню я родныя границы;
                       Но терпѣливъ я -- и Галлъ все жъ перескочитъ меня.
  
                       2. РЕЙНЪ И МОЗЕЛЬ.
  
             Сколько вѣковъ я держу лотарингскую дѣву въ объятьяхъ,
                       Но до сихъ поръ не имѣлъ сына еще отъ нея.
  
                       3. ДУНАЙ ВЪ ** (АВСТРІИ).
  
             Племя файяковъ со взоромъ блестящимъ по мнѣ обитаетъ;
                       Здѣсь воскресенье всегда, вертелъ всегда на огнѣ.
  
                                 4. МАЙНЪ.
  
             Рушатся замки мои, но старинные роды все живы;
                       Сколько вѣковъ ужъ съ отрадою вижу я ихъ предъ собой!
  
                                 5. ЗААЛА.
  
             Краткимъ теченьемъ привѣтствую я и князей и народъ ихъ;
                       И какъ всѣ добры князья, и какъ свободенъ народъ!
  
                                 6. ИЛЬМЪ.
  
             Бѣдны мои берега; но и каждая малая струйка
                       Въ свѣтломъ теченьи порой слышитъ безсмертную пѣснь.
  
                                 7. ПЛЕЙСА.
  
             Я маловодна за тѣмъ, что прозаиковъ сонмъ и поэтовъ
                       Выпили воду мою, жаждой томяся большой.
  
                                 8. ЭЛЬБА.
  
             Рѣки! неправильны ваши нарѣчья; въ Германіи цѣлой
                       Чистымъ нѣмецкимъ одна я говорю языкомъ.
  
                                 9. ШПPЕ.
  
             Нѣкогда Рамлеръ далъ мнѣ языкъ, а матерію -- Цезарь;
                       Я похвалялась тогда, но зато нынѣ молчу.
  
                                 10. ВЕЗЕРЪ.
  
             Что вамъ сказать о себѣ? Я даже и для эпиграммы
                       Самой ничтожной не могъ музѣ доставить сюжетъ.
  
             11. ЦѢЛЕБНЫЙ ИСТОЧНИКЪ ВЪ ** (КАРЛСБАДѢ).
  
             Страненъ здѣсь край: всѣ источники, рѣки свой вкусъ здѣсь имѣютъ,
                       Только у жителей я вовсе его не нашелъ.
  
                                 12. ПЕГНИЦЪ.
  
             Я иппохондрикомъ сталъ отъ томительной скуки и только
                       Лишь потому и теку, что такъ издавна велось.
  
             13.**--СКІЯ (ДУХОВНОВЛАДѢЛЬЧЕСКІЯ) РѢКИ.
  
             Нашей сестрѣ тутъ привольно въ земляхъ (духовныхъ владѣльцевъ) струиться:
                       Иго ихъ очень легко, бремя ихъ не тяготитъ.
  
                       15. БЕЗЪИМЯННАЯ РѢКА.
  
             Чтобы епископа столъ былъ постною пищей обиленъ,
                       Велѣно Богомъ мнѣ течь чрезъ голодающій край.
  
                                 14. ЗАЛЬЦА.
  
             Я въ Тирольскихъ горахъ начало беру, чтобы Зальцбургъ
                       Солью снабдить, и несу дальше въ Баварію соль.
  
                       LES FLEUVES INDISCRETS.
  
             Рѣки, молчите! въ васъ скромности, вижу я, столько же, сколько
             Въ дѣвушкѣ той, что была такъ Дидероту мила.
                                                                                   Ѳ. Миллеръ.
  
  
                                 ІЕРЕМІАДА.
                                 (1796).
  
             О какъ въ Германіи все исказилось въ поэзіи, въ прозѣ!
                       Видно на вѣки ушло время златое отъ насъ!
             Портятъ языкъ нашъ философы, логику портятъ поэты,
                       И здравый смыслъ вамъ помочь въ жизни не можетъ одинъ.
             Для добродѣтели нѣтъ ужъ и мѣста въ эстетикѣ больше:
                       Мѣсто въ политикѣ ей, гостьѣ незванной, нашли.
             Какъ намъ держаться? Естественно -- тотчасъ же скажутъ: мы пошлы;
                       Будемъ стѣсняться -- тогда скажутъ, что такта въ насъ нѣтъ.
             О, золотая наивность лейпцигскихъ горничныхъ, гдѣ ты?
                       О, возвратись къ намъ опять съ умной своей простотой!
             О, возвратися: комедія, еженедѣльная гостья,
                       Зигмундъ, нѣжный Амандъ, шутъ записной Маскариль,
             Полныя соли трагедіи, колкія, какъ эпиграммы,
                       Ты, нашъ котурнъ-минуэтъ, занятый нами взаймы,
             Ты, философскій романъ, стоящій всегда неподвижно,
                       Какъ у портного болванъ, вмѣсто природы живой.
             Старая проза, приди, ты, вѣщавшая такъ откровенно
                       Тайныя мысли свои, вмѣстѣ и мысли чтецовъ.
             О, какъ въ Германіи все исказилось въ поэзіи, въ прозѣ!
                       И ужъ навѣки ушло время златое отъ насъ!
                                                                                   Р. Миллеръ.
  

 []

                                 ФИЛОСОФЫ.
                                     (1796).
  
                                 Ученикъ.
  
             Вотъ хорошо, господа! встрѣчаю васъ вмѣстѣ in pleno.
                       То, что потребно "одно", къ вамъ привлекло меня внизъ.
  
                                 Аристотель.
  
             Прямо къ дѣлу, мой другъ! "Временникъ" получаемъ мы Іенскій
                       Здѣсь въ аду и давно знаемъ доподлинно все.
  
                                 Ученикъ.
  
             Ну и тѣмъ лучше! Такъ я ужъ съ просьбой отъ васъ не отстану.
                       Тезисъ всегодный мнѣ дать,-- былъ чтобы годенъ на все.
  
                                 Первый (Декартъ).
  
             Cogito ergo sum. Я мыслю,-- такъ я существую.
                       Въ мысли-то истина будь,-- въ дѣлѣ ужъ будетъ она.
  
                                 Ученикъ.
  
             "Мыслю,-- такъ значитъ я есмь",Да всегда-то развѣ кто мыслитъ?
                       Я вотъ часто ужъ былъ, вовсе не мысля при томъ!
  
                                 Второй (Спиноза).
  
             Разъ лишь что нибудь есть, то есть и всеобщая сущность
                       -- Вещь всякой вещи, гдѣ всѣ вмѣстѣ плаваемъ мы.
  
                                 Третій (Берклей).
  
             Прямо обратное я говорю: вещей не бываетъ
                       Внѣ меня, и весь міръ всплылъ во мнѣ какъ пузырь.
  
                                 Четвертый (Лейбницъ).
  
             Я же на два бытія согласенъ: на міръ и на душу:
                       Другъ до друга имъ нѣтъ дѣла, но смыслъ ихъ одинъ.
  
                                 Пятый (Кантъ).
  
             Знать ничего мнѣ нельзя про вещь, а также про душу;
                       Обѣ являются мнѣ, все же не призракъ онѣ.
  
                                 Шестой (Фихте).
  
             Я есмь я и себя полагаю, когда жъ съ отрицаньемъ
                       Я себя положу,-- тутъ Я Не-Я положилъ.
  
                                 Седьмой (Рейнгольдъ).
  
             Ну представленье-то есть, и значитъ предметъ его также,
                       А что-бы было ихъ три -- будь представляющій тутъ.
  
                                 Ученикъ.
  
             Этимъ-то я, господа, и пса изъ угла не прикличу:
                       Мнѣ положенье давай съ тѣмъ, что положено въ немъ.
  
                                 Восьмой (K. X. Шмидтъ).
  
             Дальше напрасно искать на теоретической почвѣ:
                       Дѣйствію принципъ все жъ есть,-- можешь, коль долгъ повелѣлъ.
  
                                 Ученикъ.
  
             Такъ я и думалъ: когда ума-то у нихъ не хватаетъ,--
                       Въ совѣсть чужую залѣзть сразу готовы они.
  
                                 Давидъ Юмъ.
  
             Съ ними -- пустой разговоръ; имъ Кантъ всѣ мысли запуталъ;
                       Лучше меня ты спроси: тотъ же я все и въ аду.
  
                                 Вопросъ права.
  
             Носъ свой давно уже я для нюханья употребляю,
                       Можно ли мнѣ доказать право свое на него?
  
                                 Пуффендорфъ.
  
             Случай трудный! Но ты вѣдь прежнее можешь владѣнье
             За собой показать?-- Ну владѣй имъ и впредь,
  
                                 Сомнѣніе совѣсти.
  
             Ближнимъ охотно служу, но увы! имѣю къ нимъ склонность.
             Вотъ и гложетъ вопросъ: вправду ли нравствененъ я?
  
                                 Рѣшеніе.
  
             Нѣтъ тутъ другого пути: стараясь питать къ нимъ презрѣнье
             И съ отвращеньемъ въ душѣ, дѣлай что требуетъ долгъ.
                                                                         Владиміръ Соловьевъ.
  
  
                                 ТѢНЬ ШЕКСПИРА.
                                           Пародія.
                                           (1796).
  
             Тамъ явилась мнѣ и великая сила Иракла,
                       Призракъ, безплотная тѣнь; самъ онъ на-вѣки исчезъ.
             Вкругъ, какъ птицы кричатъ, кричали трагиковъ сонмы,
                       И драматурги, какъ псы, стаею лаяли вкругъ.
             Мертвый, онъ страхъ наводилъ; натянутъ былъ лукъ неизмѣнный;
                       Стрѣлы, летя съ тетивы, прямо вонзались въ сердца.
             Что еще предпріемлешь, смѣлый многострадалецъ?
                       "Въ адъ-ли дерзаешь сходить въ область вѣчныя тьмы?"
             Я ищу Тирезія здѣсь; да поможетъ провидецъ
                       Древній найти мнѣ котурнъ, болѣ не зримый у насъ.
             "Если въ природу они и въ грековъ древнихъ не вѣрятъ,
                       "Всуе уроковъ отсель книгу къ нимъ принесешь".
             О! природа у насъ является часто на сцену,
                       Просто, какъ мать родила, голая вся до костей.
             "Значитъ, у васъ онъ, древній котурнъ, живымъ еще мною,
                       "Въ тартаръ нисшедшимъ за нимъ, съ тяжкимъ добытый трудомъ?"
             Нѣтъ, трагедію мы забросили вовсе, и развѣ
                       Въ годъ однажды твой выйдетъ въ латахъ мертвецъ.
             "Вижу: къ ученію разума ваше направлено чувство,
                       "Ужасъ и жалость прочь гонятъ веселость и смѣхъ".
             Да, намъ нравятся шутки, лишь были бы дерзки и сухи;
                       Любимъ мы и печаль, только была бы мокра.
             "Что-же? рядомъ съ шествіемъ важнымъ сестры-Мельпомены
                       "Талія, рѣзвясь, у васъ легкую пляску ведетъ?
             Нѣтъ ни одной! у насъ христіанское нравоученье,
                       Простонародное все -- бытъ и хозяйство мѣщанъ.
             "Какъ! и на зрѣлищахъ вашихъ Кесарь не можетъ явиться?
                       "Нѣтъ Андромахи на нихъ? согнанъ Ахиллъ и Орестъ?"
             Вотъ любимыя лица: пасторъ, торговли совѣтникъ,
                       Юнкеръ, иль секретарь, либо гусарскій майоръ.
             .Но ради Бога, другъ, что можетъ народъ этотъ жалкій
                       "Сдѣлать великаго? что съ нимъ великое быть?"
             Мало ли что: плутуютъ, ищутъ съ закладами денегъ,
                       Крадутъ ложки въ карманъ: бойки на все, хоть повѣсь.
             "Гдѣ же, откуда жъ возьмется судьба -- исполинская сила,
                       "Коею сдавленный въ прахъ къ небу взнесенъ человѣкъ?"
             Старыя сказки! Мы ищемъ въ театрѣ себя и знакомыхъ,
                       Нашу скорбь и нужду: все находимъ мы тамъ.
             "Такъ! Но это спокойнѣе и легче найдете вы дома;
                       "Нужно ль бѣжать отъ себя только для встрѣчи съ собой?"
             Просимъ прощенья, герой! тутъ разница есть пребольшая:
                       Счастіе слѣпо всегда, авторъ всегда справедливъ.
             "Значитъ, ваша натура, скудная, ходитъ по сценѣ
                       "Вашей; только большой, только божественной нѣтъ?"
             Авторъ хозяинъ гостиницы; пятый актъ -- угощенье;
                       Злымъ какъ гибель придетъ, добрые сядутъ за столъ.
                                                                                   П. Катенинъ.

 []

 []

                       ТЕАТРЪ ЖИЗНИ.
                             (1796).
  
             Взглянуть хотите ль въ ящикъ мой?
             Вся драма жизни, міръ -- миніатюра
             Пройдетъ предъ вами чередой.
             Но слишкомъ близко, зритель, ты не стой:
             Смотри при свѣтѣ факела Амура
             И при свѣчахъ любви святой.
  
             Ни на мгновенье сцена не пустѣетъ:
             Вотъ мать ребенка на рукахъ лелѣетъ,
             Вотъ скачетъ мальчикъ, рѣзвый и живой;
             Вотъ юноша врывается на сцену,
             Вотъ бодрый мужъ выходитъ на арену,
             Исполненный отваги боевой.
  
             Пытаетъ счастье каждый въ вѣчной смѣнѣ,
             Но узокъ путь для бѣга на аренѣ;
             Бѣгутъ, спѣшатъ, у колесницъ
             Дымится ось, не видно спицъ;
             Герой свой путь впередъ прокладываетъ смѣло,
             А слабый позади плетется неумѣло.
  
             И падаетъ гордецъ, всеобщій вызвавъ смѣхъ,
             И умный ихъ опережаетъ всѣхъ.
             И женщины, прекрасная плеяда,
             Вокругъ барьера на бойцовъ глядятъ,
             И побѣдителя онѣ благодарятъ
             Рукой прекрасной, нѣжной лаской взгляда.
                                                               Н. Холодковскій.
  
  
                       КЪ ЭММЪ.
                       (1796).
  
             Ты вдали, ты скрыто мглою,
             " Счастье милой старины;
             Неприступною звѣздою
             Ты сіяешь съ вышины.
             Ахъ, звѣзды не приманить!
             Счастью бывшему не быть!
  
             Если бъ жадною рукою
             Смерть тебя отъ насъ взяла,
             Ты бъ была моей тоскою,
             Въ сердцѣ все бы ты жила!
             Ты живешь въ сіяньи дня,
             Ты живешь не для меня.
  
             То, что насъ одушевляло,
             Эмма, какъ то пережить?
             Эмма! то, что миновало,
             Какъ тому любовью быть?
             Небомъ сердце зажжено,
             Умираетъ ли оно?
                                           В. Жуковскій.

 []

                                 ОЖИДАНІЕ.
                                 (1796).
  
                       Чу! скрипнули дверцей садовой?
                       Чу! брякнула ручка замка?
                       Нѣтъ, то въ тополи махровой
                       Слышенъ лепетъ вѣтерка.
                       Одѣнься густолиственной красой,
             Пышно-зеленый сводъ!-- торжественный устроимъ
                       Пріемъ мы въ честь красавицы младой.
             Вы, вѣтки, для нея сплетайтеся покоемъ,
                       Наполненнымъ таинственною мглой!
             Проснитесь, вѣтерки, играйте рѣзвымъ роемъ
                       Вкругъ розовыхъ ланитъ ея, когда
                       На зовъ любви придетъ она сюда!
                       Чу! кто это тамъ торопливо
                       Скользитъ, шелестя по кустамъ?
                       Нѣтъ, то птица боязливо
                       Пропорхнула по вѣтвямъ.
                       День, погаси свой пламенникъ скорѣй!
             Ко мнѣ, нѣмая ночь и сумракъ молчаливый!!
                       Укрой насъ въ сѣнь таинственныхъ вѣтвей,
             Набрось на насъ свой флеръ пурпурный и ревнивый;
                       Свидѣтелей докучныхъ, ихъ ушей,
             Нескромныхъ взоровъ ихъ бѣжитъ Амуръ стыдливый;
                       Лишь Гесперъ -- стражъ довѣренный любви:
                       Его, о ночь, на небо призови!
                       Чу! звукъ изъ далека домчался,
                       Какъ будто кто шепчетъ въ саду?
                       Нѣтъ, то лебедь расплескался
                       На серебряномъ пруду.
                       Мой слухъ обнялъ гармоніи потокъ:
             Ручей журчитъ волной; зари живымъ румянцемъ
                       Лобзаемый, колеблется цвѣтокъ;
             Прозрачный виноградъ горитъ янтарнымъ глянцемъ.
                       И персикъ наливной, припавши за листокъ,
             Лепечетъ радостно съ златистымъ померанцемъ,
                       И вѣтеръ ароматною волной
                       Съ моихъ ланитъ смываетъ лѣтній зной.
                       Чу! кажется, входятъ въ аллею?
                       Чу! дѣвственный шагъ прозвучалъ?
                       Нѣтъ, подъ тяжестью своею
                       Съ вѣтки спѣлый плодъ упалъ.
             День сладко задремалъ,и пламенные взгляды
                       Его угасли; меркнетъ полоса
             На западѣ; цвѣты отрадной ждутъ прохлады;
                       Сребристый серпъ взошелъ на небеса;
             Міръ растопляется въ спокойныя громады,
                       И все -- краса, волшебная краса,
             И каждая ихъ нихъ, свой поясъ разрѣшая,
             Восторженнымъ очамъ является нагая.
                       Но что тамъ во мракѣ мелькаетъ --
                       Не платье ли милой моей?
                       Нѣтъ, то бѣлый столбъ сверкаетъ
                       Въ темной зелени вѣтвей.
             О, сердце, полно ждать! къ чему мечту пустую,
                       Тѣнь счастія въ душѣ своей ласкать?
             Мечтой не остудить мнѣ грудь мою больную
                       И призрака руками не обнять...
             О, приведите мнѣ -- не тѣнь -- ее, живую,
                       О, дайте ручку нѣжную пожать,
             Коснуться хоть слегка краевъ ея мантильи..
             И надо мною сонъ простеръ незримо крылья.
                       И тихо, незримо, какъ лучъ упованья,
                       Нежданной зарею блаженнаго дня
                       Она подошла -- и лобзанья
                       Ея пробудили меня.
                                                                         Л. Мей.
  

 []

                       ТАЙНА.
                       (1796).
  
             Она стояла молчаливо
             Среди толпы -- и я молчалъ;
             Лишь взоръ спросилъ я боязливо --
             И понялъ я, что онъ сказалъ.
             Я прихожу, пріютъ вѣтвистый,
             Къ пустынной тишинѣ твоей:
             Подъ зеленью твоей тѣнистой
             Сокрой счастливыхъ отъ людей!
             Вдали, чуть слышный для вниманья,
             День озабоченный шумитъ,
             Сквозь смутный гулъ и восклицанья
             Тяжелый молотокъ стучитъ,
             Тамъ человѣкъ такъ постоянно
             Съ суровой борется судьбой --
             И вдругъ съ небесъ къ нему нежданно
             Слетаетъ счастіе порой.
             Пускай же люди не узнаютъ,
             Какъ насъ любовь животворитъ!
             Они блаженству помѣшаютъ --
             Досаденъ имъ блаженства видъ.
             Да, свѣтъ не допускаетъ счастья;
             Какъ за добычею, за нимъ
             Бѣги, лови -- и отъ участья
             Людского строго сохрани!
             Оно прокралось тихо; любитъ
             Оно и ночь, и тишину;
             Нечистый взоръ его погубитъ,
             Какъ смерть ужасенъ онъ ему.
             Обвейся, о потокъ безмолвный,
             Вокругъ широкою рѣкой
             И, грозно поднимая волны,
             Нашъ охраняй пріютъ святой!
                                                     А. Аксаковъ.
  

 []

                       ШИРИНА и ГЛУБИНА.
                                 (1797).
  
             Все видѣлъ, извѣдалъ, все знаетъ иной,
                       На все отвѣчаетъ онъ смѣло;
             Идетъ онъ открытой, широкой стезей
                       И нѣтъ его ходу предѣла;
             Послушаешь -- всѣ онъ задачи рѣшилъ;
                       Будто отъ древа познанья вкусилъ.
             Оглянется онъ, отживая свой вѣкъ --
                       За нимъ не осталось и слѣду...
             Посѣять ли доброе мнитъ человѣкъ.
                       Надъ зломъ одержать ли побѣду --
             Глашатай невѣдомый, вмалѣ большой,
                       Сѣятель движется къ цѣли святой.
             Роскошно нагнулася пихта къ рѣкѣ,
                       Высоко серебряный тополь встаетъ,
             Красуется стройная ель вдалекѣ --
                       Но въ чемъ же ихъ сила и гдѣ же ихъ плодъ?
              Въ скорлупку кедровую скрыла любовь
                       Будущій образъ любимца лѣсовъ.
                                                               А. Струговщиковъ.
  
  
                       СВѢТЪ и ТЕПЛОТА.
                       (1797).
  
             Въ жизнь лучшій человѣкъ съ душой
                       Довѣрчиво вступаетъ,
             Своей взволнованной мечтой
                       Весь міръ онъ населяетъ;
             И благородный сердца жаръ
                       Приноситъ истинѣ онъ въ даръ.
             Но видя, какъ въ толпѣ людской
                       Все мелко и ничтожно,
             Онъ вдругъ изъ битвы міровой
                       Уходитъ осторожно;
             И гордо, съ холодомъ въ крови,
                       Онъ умираетъ для любви...
             Увы, не всѣмъ сердце зажегъ
                       Лучъ истины сіяньемъ...
             Блаженъ, кто юный пылъ сберегъ,
                       Питая умъ познаньемъ.
             Блаженъ, кто зрѣлый опытъ свой
                       До гроба согрѣвалъ мечтой!
                                           А. Колтоновскій.
  
                       СЛОВА ВѢРЫ.
                       (1797).
             Три слова изъ устъ переходятъ въ уста
                       Глубокаго полны значенья;
             Источникъ ихъ въ сердцѣ находитъ мечта --
                       Не въ отблескѣ внѣшнемъ явленья.
             Кто вѣру утратилъ въ значенье тѣхъ словъ,
             Тотъ самъ сталъ ничтожнѣе сновъ,
             Всѣмъ людямъ отъ вѣка свобода дана
                       Хотя-бы родились въ цѣпяхъ.
             Не бойтесь-же, ярость толпы не страшна,
                       Зачѣмъ предъ безумцами страхъ?
             Не бойтесь, что рабъ свои цѣпи порветъ,
             Предъ вольнымъ пусть сердце у васъ не дрогнетъ.
             И есть добродѣтель -- не праздный то звукъ,
                       Ее примѣняйте вы къ жизни;
             Мы можемъ, хотя и блуждаемъ вокругъ,
                       Стремиться къ небесной отчизнѣ;
             Но то, что мудрецъ не пойметъ никакой,
             То ясно предъ дѣтски-открытой душой.
             Божественной волею міръ осѣненъ,
                       Пусть падаютъ люди, слабѣя,
             Высоко надъ бездной пространствъ и временъ
                       Безсмертная блещетъ идея;
             Пусть кружится все и, мелькая, бѣжитъ,
             Но духъ неизмѣнный въ движеньѣ сквозитъ.
             Три слова изъ устъ передайте въ уста
                       И ихъ сохраните значенье;
             Источникъ ихъ въ сердцѣ находитъ мечта,
                       Но въ призрачномъ блескѣ явленья.
             Кто вѣру хранитъ въ вѣчный смыслъ этихъ словъ,
             Души не утратитъ во вѣки вѣковъ.
                                                               Кн. Д. Цертелевъ.
  
  
                                 КУБОКЪ.
                                 (1797).
  
             Сто, рыцарь ли знатный, иль латникъ простой
                       Въ ту -бездну прыгнетъ съ вышины?
             Бросаю мой кубокъ туда золотой:
                       Кто сыщетъ во тьмѣ глубины
             Мой кубокъ и съ нимъ возвратится безвредно,
             Тому онъ и будетъ наградой побѣдной".
  
             Такъ царь возгласилъ -- и съ высокой скалы,
                       Висѣвшей надъ бездной морской,
             Въ пучину бездонной, сіяющей мглы
                       Онъ бросилъ свой кубокъ златой.
             "Кто, смѣлый, на подвигъ опасный рѣшится?
             Кто сыщетъ мой кубокъ и съ нимъ возвратится?"
  
             Но рыцарь и латникъ недвижно стоятъ;
                       Молчанье -- на вызовъ отвѣтъ;
             Въ молчаньѣ на грозное море глядятъ:
                       За кубкомъ отважнаго нѣтъ.
             И въ третій разъ царь возгласилъ громогласно:
             .Отыщется ль смѣлый на подвигъ опасный?
  
             И всѣ безотвѣтны. Вдругъ пажъ молодой --
                       Смиренно и дерзко впередъ...
             Онъ снялъ епанчу и снялъ поясъ онъ свой:
                       Ихъ молча на землю кладетъ...
             И дамы, и рыцари мыслятъ безгласны:
             "Ахъ! юноша, кто ты?куда ты, прекрасный?"
  
             И онъ подступаетъ къ наклону скалы --
                       И взоръ устремилъ въ глубину:
             Изъ чрева пучины бѣжали валы,
                       Шумя и гремя, въ вышину;
             И волны спирались, и пѣна кипѣла:
             Какъ-будто гроза, наступая, ревѣла.

 []

             И воетъ, и свищетъ, и бьетъ, и шипитъ,
                       Какъ влага, мѣшаясь съ огнемъ,
             Волна за волною -- и къ небу летитъ
                       Дымящимся пѣна столбомъ;
             Пучина бунтуетъ, пучина клокочетъ:
             Не море ль изъ моря извергнуться хочетъ?
             
             И вдругъ, успокоясь, волненье легло --
                       И грозно изъ пѣны сѣдой
             Разинулось черною щелью жерло;
                       И воды обратно толпой
             Помчались во глубь истощеннаго чрева;
             И глубь застонала отъ грома и рева.
  
             И онъ, упредя разъяренный приливъ,
                       Спасителя-Бога призвалъ,
             И дрогнули зрители, всѣ возопивъ --
                       Ужъ юноша въ безднѣ пропалъ.
             И бездна таинственно зѣвъ свой закрыла:
             Его не спасетъ никакая ужъ сила!
  
             Надъ бездной утихло...въ ней глухо шумитъ...
                       И каждый, очей отвести
             Не смѣя отъ бездны, печально твердитъ:
                       "Красавецъ отважный, прости!*
             Все тише и тише на днѣ ея воетъ...
             И сердце у всѣхъ ожиданіемъ ноетъ.
  
             "Хоть брось ты туда свой вѣнецъ золотой,
                       Сказавъ: кто вѣнецъ возвратитъ,
             Тотъ съ нимъ и престолъ мой раздѣлитъ со мной!
                       Меня твой престолъ не прельститъ.
             Того, что скрываетъ та бездна нѣмая,
             Ничья здѣсь душа не разскажетъ живая.
  
             "Не мало судовъ, закруженныхъ волной,
                       Глотала ея глубина:
             Всѣ мелкой назадъ вылетали щепой
                       Съ ея неприступнаго дна".
             Но слышится снова въ пучинѣ глубокой
             Какъ-будто роптанье грозы недалекой.
  
             И воетъ, и свищетъ, и бьетъ, и шипитъ,
                       Какъ влага, мѣшаясь съ огнемъ,
             Волна за волною -- и къ небу летитъ
                       Дымящимся пѣна столбомъ...
             И брызнулъ потокъ съ оглушительнымъ ревомъ,
             Извергнутый бездны сіяющимъ зѣвомъ.
  
             Вдругъ что-то,сквозь пѣну сѣдой глубины,
                       Мелькнуло живой бѣлизной...
             Мелькнула рука и плечо изъ волны --
                       И берется, споритъ съ волной...
             И видятъ -- весь берегъ потрясся отъ клича --
             Онъ лѣвою правитъ, а въ правой добыча.
  
             И долго дышалъ онъ, и тяжко дышалъ,
                       И божій привѣтствовалъ свѣтъ...
             И каждый съ весельемъ "онъ живъ" повторялъ:
                       "Чудеснѣе подвига нѣтъ!
             Изъ темнаго гроба, изъ пропасти влажной
             Спасъ душу живую красавецъ отважной".
  
             Онъ на берегъ вышелъ; онъ встрѣченъ толпой;
                       Къ царевымъ ногамъ онъ упалъ
             И кубокъ у ногъ положилъ золотой;
                       И дочери царь приказалъ
             Дать юношѣ кубокъ съ струей винограда:
             И въ сладость была для него та награда.
  
             "Да здравствуетъ царь! Кто живетъ на землѣ,
                       Тотъ жизнью земной веселись!
             Но страшно въ подземной таинственной мглѣ --
                       И смертный предъ Богомъ смирись:
             И мыслью своей не желай дерзновенно
             Знать тайны, имъ мудро отъ насъ сокровенной.
  
             Стрѣлою стремглавъ полетѣлъ я туда...
                       И вдругъ мнѣ на встрѣчу потокъ;
             Изъ трещины камня лилася вода,
                       И вихорь ужасный повлекъ
             Меня въ глубину съ непонятною силой...
             И страшно меня тамъ кружило и било.
  
             Но Богу молитву тогда я принесъ --
                       И Онъ мнѣ спасителемъ былъ:
             Торчащій изъ мглы я увидѣлъ утесъ
                       И крѣпко его обхватилъ;
             Висѣлъ тамъ и кубокъ на вѣтви коралла:
             Въ бездонное влага его не умчала.
  
             И смутно все было внизу подо мной
                       Въ пурпуровомъ сумракѣ тамъ;
             Все спало для слуха въ той безднѣ глухой;
                       Но видѣлось страшно очамъ,
             Какъ двигались въ ней безобразныя груды,
             Морской глубины несказанныя чуды.
  
             Я видѣлъ, какъ въ черной пучинѣ кипятъ,
                       Въ громадный свиваяся клубъ,
             И млатъ водяной, и уродливый скатъ,
                       И ужасъ морей однозубъ;
             И смертью грозилъ мнѣ, зубами сверкая, '
             Мокой ненасытный, гіена морская.
  
             И былъ я одинъ съ неизбѣжной судьбой,
                       Отъ взора людей далеко;
             Одинъ межъ чудовищъ съ любящей душой,
                       Во чревѣ земли глубоко.
             Подъ звукомъ живымъ человѣчьяго слова,
             Межъ страшныхъ жильцовъ подземелья нѣмова.
  
             И я содрогался... вдругъ слышу -- ползетъ
                       Стоногое грозно изъ мглы --
             И хочетъ схватить и разинулся ротъ...
                       Я въ ужасѣ прочь отъ скалы --
             То было спасеньемъ: я схваченъ приливомъ
             И выброшенъ вверхъ водомета порывомъ".
  
             Чудесенъ разсказъ показался царю
                       "Мой кубокъ возьми золотой;
             Но съ нимъ я и перстень тебѣ подарю,
                       Въ которомъ алмазъ дорогой,
             Когда ты на подвигъ отважишься снова
             И тайны всѣ дна перескажешь морскова".
  
             То слыша, царевна съ волненьемъ въ груди
                       Краснѣя, царю говоритъ:
             "Довольно, родитель! его пощади!
                       Подобное кто совершитъ?
             И если ужъ должно быть опыту снова,
             То рыцаря вышли, не пажа младова".
  
             Но царь, не внимая, свой кубокъ златой
                       Въ пучину швырнулъ съ высоты:
             "И будешь здѣсь рыцарь любимѣйшій мой.
                       Когда съ нимъ воротишься ты,
             И дочь моя, нынѣ твоя предо мною
             Заступница, будетъ твоею женою".
  
             Въ немъ жизнью небесной душа зажжена;
                       Отважность сверкнула въ очахъ;
             Онъ видитъ: краснѣетъ, блѣднѣетъ она;
                       Онъ видитъ: въ ней жалость и страхъ...
             Тогда, неописанной радостью полный,
             На жизнь и погибель онъ кинулся въ волны.
  
             Утихнула бездна... и снова шумитъ --
                       И пѣною снова полна...
             И съ трепетомъ въ бездну царевна глядитъ...
                       И бьетъ за волною волна:
             Приходитъ, уходитъ волна быстротечно,
             А юноши нѣтъ и не будетъ ужъ вѣчно!
                                                               В. Жуковскій.

 []

  

 []

                       ПЕРЧАТКА.
                          (1797).
  
             Передъ своимъ звѣринцемъ,
             Съ баронами, съ наслѣднымъ принцемъ,
             Король Францискъ сидѣлъ;
             Съ высокаго балкона онъ глядѣлъ
             На поприще, сраженья ожидая.
             За королемъ, обворожая
             Цвѣтущей прелестію взглядъ,
             Придворныхъ дамъ являлся пышный рядъ.
  
             Король далъ знакъ рукою:
             Со стукомъ растворилась дверь --
             И грозный звѣрь
             Съ огромной головою,
             Косматый левъ
             Выходитъ;
             Кругомъ глаза угрюмо водитъ
             И вотъ, все оглядѣвъ,
             Наморщилъ лобъ съ осанкой горделивой,
             Пошевелилъ густою гривой,
             И потянулся, и зѣвнулъ,
             И легъ. Король опять рукой махнулъ --
             Затворъ желѣзной двери грянулъ
             И смѣлый тигръ изъ-за рѣшетки прянулъ,
             Но видитъ льва -- робѣетъ и реветъ,
             Себя хвостомъ по ребрамъ бьетъ,
             И крадется, косяся взглядомъ,
             И лижетъ морду языкомъ,
             И, обошедши льва кругомъ,
             Рычитъ и съ нимъ ложится рядомъ.
             И въ третій разъ король махнулъ рукой --
             Два барса дружною четой
             Въ одинъ прыжокъ надъ тигромъ очутились;
             Но онъ ударъ имъ тяжкой лапой далъ,
             А левъ съ рыканьемъ всталъ...
             Они смирились,
             Оскаливъ зубы, отошли
  
             И зарычали, и легли.
             И гости ждутъ, чтобъ битва началася,
             Вдругъ женская съ балкона сорвалася
             Перчатка... всѣ глядятъ за ней...
             Она упала межъ звѣрей.
             Тогда на рыцаря Делоржа съ лицемѣрной
             И колкою улыбкою глядитъ
             Его красавица и говоритъ:
             Когда меня, мой рыцарь вѣрной,
             Ты любишь такъ, какъ говоришь,
             Ты мнѣ перчатку возвратишь".
             Делоржъ, не отвѣчавъ ни слова,
             Къ звѣрямъ идетъ,
             Перчатку смѣло онъ беретъ
             И возвращается къ собранью снова.
  
             У рыцарей и дамъ при дерзости такой,
             Отъ страха сердце помутилось;
             А витязь молодой.
             Какъ-будто ничего съ нимъ не случилось
             Спокойно всходитъ на балконъ;
             Рукоплесканьемъ встрѣченъ онъ;
             Его привѣтствуютъ красавицины взгляды...
             Но, холодно принявъ привѣтъ ея очей,
             Въ лицо перчатку ей
             Онъ бросилъ и сказалъ: не требую на грады".
                                                               В. Жуковскій.
  

 []

             ПОЛИКРАТОВЪ ПЕРСТЕНЬ.
                       (1797).
  
             На кровлѣ онъ стоялъ высоко
             И на Самосъ богатый око
             Съ весельемъ гордымъ преклонялъ.
             Сколь щедро взысканъ я богами!
             Сколь счастливъ я между царями!"
             Царю Египта онъ сказалъ.
  
             "Тебѣ благопріятны боги;
             Они къ твоимъ врагамъ лишь строги.
             И всѣхъ ихъ предали тебѣ;
             Но живъ одинъ, опасный мститель!
             Пока онъ дышетъ -- побѣдитель,
             Не довѣряй своей судьбѣ!"
  
             Еще не кончилъ онъ отвѣта,
             Какъ изъ союзнаго Милета
             Явился присланный гонецъ:
             "Побѣдой ты украшенъ новой!
             Да обовьетъ опять лавровой
             Главу властителя вѣнецъ!
  
             "Твой врагъ постигнутъ строгой местью!
             Меня послалъ къ вамъ съ этой вѣстью
             Нашъ полководецъ Полидоръ".
             Рука гонца сосудъ держала:
             Въ сосудѣ голова лежала;
             Врага узналъ въ ней царскій взоръ.'
  
             И гость воскликнулъ съ содроганьемъ:
             "Страшись! Судьба очарованьемъ
             Тебя къ погибели влечетъ!
             Невѣрныя морскія волны
             Обломковъ корабельныхъ полны:
             Еще не въ пристани твой флотъ".
  
             Еще слова его звучали --
             А клики брегъ ужъ оглашали.
             Народъ на пристани кипѣлъ --
             И въ пристань царь морей крылатый,
             Дарами дальнихъ странъ богатый,
             Флотъ торжествующій влетѣлъ.
  
             И гость, увидя то, блѣднѣетъ:
             "Тебѣ фортуна благодѣетъ...
             Но ты не вѣрь -- здѣсь хитрый ковъ,
             Здѣсь тайная погибель скрыта:
             Разбойники морскіе Крита
             Отъ здѣшнихъ близко береговъ".
  
             И только выронилъ онъ слово,
             Гонецъ вбѣгаетъ съ вѣстью новой:
             "Побѣда, царь! Судьбѣ хвала!
             Мы торжествуемъ надъ врагами:
             Флотъ критскій истребленъ богами:
             Его ихъ буря пожрала".
  
             Испуганъ гость нежданной вѣстью:
             "Ты счастливъ; но судьбины лестью
             Такое счастье мнится мнѣ.
             Здѣсь вѣчны блага не бывали
             И никогда намъ безъ печали
             Не доставалися они.
  
             "И мнѣ все въ жизни улыбалось;
             Неизмѣняемо, казалось,
             Я силой вышней былъ хранимъ;
             Всѣ блага прочилъ я для сына...
             Его, его взяла судьбина;
             Я долгъ мой сыномъ заплатилъ.
  
             "Чтобъ вѣрной избѣжать напасти,
             Моли невидимыя власти
             Подлить печали въ твой фіалъ.
             Судьба и въ милостяхъ мздоимецъ:
             Какой, какой ея любимецъ
             Свой вѣкъ не бѣдственно кончалъ?
  
             "Когда жъ въ несчастьи рокъ откажетъ,
             Исполни то, что другъ твой скажетъ:
             Ты призови несчастье самъ.
             Твои сокровища несмѣтны:
             Изъ нихъ скорѣй, какъ даръ завѣтный,
             Отдай любимое богамъ".
  
             Онъ гостю внемлетъ съ содроганьемъ:
             "Моимъ избраннымъ обладаньемъ
             Донынѣ этотъ перстень былъ,
             Но я готовъ властямъ незримымъ
             Добромъ пожертвовать любимымъ!"
             И перстень въ море онъ пустилъ.
  
             На утро, только лучъ денницы
             Озолотилъ верхи столицы,
             Къ царю является рыбарь:
             "Я рыбу, пойманную мною,
             Чудовище величиною,
             Тебѣ принесъ въ подарокъ, царь!"
  
             Царь изъявилъ благоволенье...
             Вдругъ царскій поваръ въ изумленьѣ
             Съ нежданной вѣстію бѣжитъ:
              Найденъ твой перстень драгоцѣнный:
             Огромной рыбой поглащенный,
             Онъ въ ней ножомъ моимъ открытъ".
  
             Тутъ гость, какъ пораженный громомъ,
             Сказалъ: Бѣда надъ этимъ домомъ!
             Нельзя мнѣ другомъ быть твоимъ;
             На смерть ты обреченъ судьбою,
             Бѣгу, чтобъ здѣсь не пасть съ тобою!"
             Сказалъ -- и разлучился съ нимъ.
                                                     В. Жуковскій.
  
             НАДОВЕССКІЙ ПОХОРОННЫЙ ПЛАЧЪ.
                                 (1797).
  
             Посмотрите! вотъ -- посаженъ
                       На плетеный одръ --
             Какъ живой, сидитъ онъ,
                       Величавъ и бодръ.
             Но ужъ тѣло недвижимо,
                       Бездыханна грудь:
             Въ трубкѣ жертвеннаго дыма
                       Ей ужъ не раздуть.
             Очи, гдѣ вашъ взоръ орлиный?
                       Не вглядитесь вы
             По долинѣ въ слѣдъ звѣриный
                       На росѣ травы.
             Ты не встанешь, легконогій,
                       Не направишь бѣгъ,
             Какъ олень вѣтвисторогій,
                       Черезъ горный снѣгъ.
             Не согнешь, какъ прежде, смѣло
                       Свой упругій лукъ...
             Посмотрите! отлетѣла
                       Жизнь изъ сильныхъ рукъ.
             Миръ душѣ его свободной --
                       Тамъ, гдѣ нѣтъ снѣговъ,
             Тамъ, гдѣ маисъ самородный
                       Зрѣетъ средь луговъ;
             Гдѣ въ кустахъ щебечутъ птицы,
                       Полонъ дичи боръ,
             Гдѣ гуляютъ вереницы
                       Рыбъ по дну озеръ.
             Уходя на пиръ съ духами,
                       Насъ оставилъ онъ,
             Чтобы здѣсь, воспѣтый нами,
                       Былъ похороненъ.
             Трупъ надъ вырытой могилой
                       Плачемъ огласимъ;
             Все, что было другу мило,
                       Мы положимъ съ нимъ:
             Въ головахъ облитый свѣжей
                       Кровью томагокъ;
             Съ боку окорокъ медвѣжій --
                       Путь его далекъ.
             Съ нимъ и ножъ: надъ вражьимъ трупомъ
                       Онъ не разъ сверкалъ,
             Какъ, бывало, кожу съ чубомъ
                       Съ черепа сдиралъ.
             Алой краски въ руки вложимъ,
                       Чтобъ, натершись ей,
             Онъ явился краснокожимъ
                       И въ страну тѣней.
                                           М. Михайловъ.
  

 []

             РЫЦАРЬ ТОГЕНБУРГЪ.
                       (1797).
             Сладко мнѣ твоей сестрою,
                       Милый рыцарь, быть;
             Но любовію иною
                       Не могу любить:
             При разлукѣ, при свиданьѣ
                       Сердце въ тишинѣ
             И любви твоей страданье
                       Непонятно мнѣ".
  
             Онъ глядитъ съ нѣмой печалью --
                       Участь рѣшена;
             Руку сжалъ ей; крѣпкой сталью
                       Грудь обложена.
             Звонкій рогъ созвалъ дружину:
                       Всѣ ужъ на коняхъ --
             И помчались въ Палестину,
                       Крестъ на раменахъ.
  
             Ужъ въ толпѣ враговъ сверкаютъ
                       Грозно шлемы ихъ;
             Ужъ отвагой изумляютъ
                       Чуждыхъ и своихъ.
             Тогенбургъ лишь выйдетъ къ бою --
                       Сарацинъ бѣжитъ...
             Но душа въ немъ все тоскою
                       Прежнею болитъ.
  
             Годъ прошелъ безъ утоленья...
                       Нѣтъ ужъ силъ страдать;
             Не найти ему забвенья --
                       И покинулъ рать.
             Зритъ корабль: шумятъ вѣтрилы,
                       Бьетъ въ корму волна --
             Сѣлъ и поплылъ въ край тотъ милый,
                       Гдѣ цвѣтетъ она.
  
             Но стучится къ ней напрасно
                       Въ двери пилигримъ;
             Ахъ, онѣ съ молвой ужасной
                       Отперлись предъ нимъ:
             "Узы вѣчнаго обѣта
                       Приняла она,
             И, погибшая для свѣта,
                       Богу отдана".
  
             Пышны праотцевъ палаты
                       Бросить онъ спѣшитъ;
             Навсегда покинулъ латы;
                       Конь навѣкъ забытъ,
             Власяной покрытъ одеждой,
                       Инокъ въ цвѣтѣ лѣтъ,
             Неукрашенный надеждой,
                       Онъ оставилъ свѣтъ.
  
             И въ убогой кельѣ скрылся
                       Близъ долины той,
             Гдѣ межъ темныхъ липъ свѣтился
                       Монастырь святой;
             Тамъ -- сіяло ль утро ясно,
                       Вечеръ ли темнѣлъ --
             Въ ожиданьи, съ мукой страстной,
                       Онъ одинъ сидѣлъ.
  
             И душѣ его унылой
                       Счастье тамъ одно;
             Дожидаться, чтобъ у милой
                       Стукнуло окно;
             Чтобъ прекрасная явилась,
                       Чтобъ отъ вышины
             Въ тихій долъ лицомъ склонилась,
                       Ангелъ тишины.
  
             И -- дождавшися -- на ложе
                       Простирался онъ;
             И надежда: завтра тоже!
                       Услаждала сонъ.
             Время годы уводило...
                       Для него жъ одно:
             Ждать, какъ ждалъ онъ, чтобъ у милой
                       Стукнуло окно;
  
             Чтобъ прекрасная явилась,
                       Чтобъ отъ вышины
             Въ тихій долъ лицомъ склонилась,
                       Ангелъ тишины.
             Разъ -- туманно утро было --
                       Мертвъ онъ тамъ сидѣлъ,
             Блѣденъ ликомъ, и уныло
                       На окно глядѣлъ.
                                           В. Жуковскій.

 []

                       ВСТРѢЧА.
                         (1797).
  
             Еще она стоитъ передо мною,
             Окружена покорною толпой,
             Блистательна, какъ солнце золотое;
             Я былъ вдали, смущенный и нѣмой.
             О, что тогда сбылось съ моей душою,
             Какъ яркій блескъ разлился предо мной!
             И вдругъ, какъ бы унесшись въ міръ подлунный,
             Ударилъ я нетерпѣливо въ струны.
  
             Что испыталъ я въ этотъ мигъ святого
             И что я пѣлъ -- все скрылось предо мной...
             Въ себѣ тогда органъ нашелъ я новый:
             Онъ высказалъ души порывъ святой.
             То былъ мой духъ, разрушившій оковы!
             Оставилъ онъ плѣнъ долголѣтній свой --
             И звуки вдругъ въ груди моей возстали,
             Что въ ней давно, невидимые спали.
  
             Когда совсѣмъ мои замолкли пѣсни,
             Душа ко мнѣ тогда слетѣла вновь:
             Въ ея чертахъ божественно-прелестныхъ
             Я замѣчалъ стыдливую любовь:
             Мнѣ чудилось -- раскрылся сводъ небесный,
             Какъ услыхалъ я тихій шопотъ словъ.
             О! только тамъ, гдѣ нѣтъ ни слезъ, ни муки,
             Услышу вновь тѣ сладостные звуки!
  
             "Кому печаль на сердце налегла
             И кто молчать рѣшился, изнывая --
             О, хорошо того я поняла!
             Съ судьбою въ бой я за него вступаю.
             Я бъ лучшій жребій бѣдному дала...
             Цвѣтокъ любви сорветъ любовь прямая.
             Тому удѣлъ прекрасный и счастливый,
             Въ комъ есть отвѣтъ на темные призывы".
                                                     К. Аксаковъ.
  

 []

                       ИВИКОВЫ ЖУРАВЛИ.
                                 (1797).
             На Посейдоновъ пиръ веселый,
             Куда стекались чада Гелы
             Зрѣть бѣгъ коней и бой пѣвцовъ,
             Шелъ Ивикъ, скромный другъ боговъ.
             Ему съ крылатою мечтою
             Послалъ даръ пѣсней Аполлонъ:
             И съ лирой, съ легкою клюкою
             Шелъ, вдохновенный, къ Истму онъ.
  
             Уже его открыли взоры
             Вдали Акрокоринѳъ и горы,
             Сліянны съ синевой небесъ.
             Онъ входитъ въ Посейдоновъ лѣсъ...
             Все тихо: лѣсъ не колыхнется;
             Лишь журавлей по вышинѣ
             Шумящая станица вьется
             Въ страны полуденны къ веснѣ.
  
             "О, спутники, вашъ рой крылатый,
             Досель мой вѣрный провожатый,
             Будь добрымъ знаменіемъ мнѣ!
             Сказавъ прости" родной странѣ,
             Чужого брега посѣтитель,
             Ищу пріюта, какъ и вы:
             Да отвратитъ Зевесъ-хранитель
             Бѣду отъ странничьей главы!"
  
             И, съ твердой вѣрою въ Зевеса,
             Онъ въ глубину вступаетъ лѣса,
             Идетъ заглохшею тропой --
             И зритъ убійцъ передъ собой.
             Готовъ сразиться онъ съ врагами;
             Но часъ судьбы его приспѣлъ:
             Знакомый съ лирными струнами,
             Напрячь онъ лука не умѣлъ.
  
             Къ богамъ, ко смертнымъ онъ взываетъ...
             Лишь эхо стоны повторяетъ --
             Въ ужасномъ лѣсѣ жизни нѣтъ.
             И такъ погибну въ цвѣтѣ лѣтъ,
             Истлѣю здѣсь безъ погребенье
             И не оплаканъ отъ друзей;
             И симъ врагамъ не будетъ мщенья
             Ни отъ боговъ, ни отъ людей!"
  
             И онъ боролся ужъ съ кончиной...
             Вдругъ -- шумъ отъ стаи журавлиной;
             Онъ слышитъ (взоръ уже угасъ)
             Ихъ жалобно-стенящій гласъ.
             Вы, журавли подъ небесами,
             Я васъ въ свидѣтели зову!
             Да грянетъ, привлеченный вами,
             Зевесовъ громъ на ихъ главу!"
  
             И трупъ узрѣли обнаженный;
             Рукой убійцы искаженны
             Черты прекраснаго лица.
             Коринѳскій другъ узналъ пѣвца.
             И ты ль недвижимъ предо мною?
             И на главу твою, пѣвецъ,
             Я мнилъ торжественной рукою
             Сосновый положить вѣнецъ".
  
             И внемлютъ гости Посейдона,
             Что палъ наперсникъ Аполлона:
             Вся Греція поражена;
             Для всѣхъ сердецъ печаль одна.
             И, съ дикимъ ревомъ изступленья,
             Притановъ окружилъ народъ
             И вопитъ: старцы мщенья! мщенья!
             Злодѣямъ казнь! ихъ сгибни родъ!"
  
             Но гдѣ ихъ слѣдъ? Кому примѣтно
             Лицо врага въ толпѣ несмѣтной
             Притекшихъ въ Посейдоновъ храмъ?
             Они ругаются богамъ.
             И кто жъ -- разбойникъ ли презрѣнный,
             Иль тайный врагъ ударъ нанесъ?
             Лишь Геліосъ то зрѣлъ священный,
             Все озаряющій съ небесъ.
  
             Съ подъятой, можетъ-быть, главою,
             Между шумящею толпою
             Злодѣй сокрытъ въ сей самый часъ
             И хладно внемлетъ скорби гласъ;
             Иль въ капищѣ, склонивъ колѣни,
             Жжетъ ладанъ гнусною рукой;
             Или тѣснится на ступени
             Амфитеатра за толпой.
  
             Гдѣ, устремивъ на сцену взоры,
             (Чуть могутъ ихъ сдержать подпоры),
             Пришедъ изъ ближнихъ, дальнихъ странъ,
             Шумя, какъ смутный океанъ,
             Надъ рядомъ рядъ, сидятъ народы;
             И движутся, какъ въ бурю, лѣсъ,
             Людьми кипящи переходы
             Всходя до синевы небесъ.
  
             И кто сочтетъ разноплеменныхъ,
             Симъ торжествомъ соединенныхъ?
             Пришли отвсюду: отъ Аѳинъ,
             Отъ древней Спарты, отъ Микинъ,
             Съ предѣловъ Азіи далекой.
             Съ Эгейскихъ водъ, съ Ѳракійскихъ горъ --
             И сѣли въ тишинѣ глубокой...
             И тихо выступаетъ хоръ.
  
             По древнему обряду, важно,
             Походкой мѣрной и протяжной,
             Священнымъ страхомъ окруженъ,
             Обходитъ вкругъ театра онъ.
             Не шествуютъ такъ персти чада;
             Не здѣсь ихъ колыбель была;
             Ихъ стана дивная громада
             Предѣлъ земного перешла.
  
             Идутъ съ поникшими главами
             И движутъ тощими руками
             Свѣчи, отъ коихъ темный свѣтъ;
             И въ ихъ ланитахъ крови нѣтъ;
             Ихъ мертвы лица, очи впалы;
             И, свитыя межъ ихъ власовъ,
             Эхидны движутъ съ свистомъ жалы,
             Являя страшный рядъ зубовъ.
  
             И стали вкругъ, сверкая взоромъ,
             И гимнъ запѣли дикимъ хоромъ,
             Въ сердца вонзающій боязнь --
             И въ немъ преступникъ слышитъ казнь!"
             Гроза души, ума смутитель,
             Эринній страшный хоръ гремитъ;
             И, цѣпенѣя, внемлетъ зритель;
             И лира, онѣмѣвъ, молчитъ:
  
             "Блаженъ, кто незнакомъ съ виною,
             Кто чистъ младенчески душою!
             Мы не дерзнемъ ему во слѣдъ:
             Ему чужда дорога бѣдъ...
             Но вамъ, убійцы, горе, горе!
             Какъ тѣнь, за вами всюду мы,
             Съ грозою мщенія во взорѣ,
             Ужасныя созданья тьмы.
  
             "Не мните скрыться -- мы съ крылами:
             Вы въ лѣсъ, вы въ бездну -- мы за вами;
             И, спутавъ васъ въ своихъ сѣтяхъ,
             Растерзанныхъ бросаемъ въ прахъ.
             Вамъ покаянье и защита:
             Вашъ стонъ, вашъ плачъ -- веселье намъ;
             Терзать васъ будемъ до Коцита,
             Но не покинемъ васъ и тамъ".
  
             И пѣснь ужасныхъ замолчала --
             И надъ внимавшими лежала,
             Богинь присутствіемъ полна,
             Какъ надъ могилой, тишина.
             И тихой, мѣрною стопою
             Онѣ обратно потекли,
             Склонивъ главы, рука съ рукою,
             И скрылись медленно вдали.
  
             И зритель -- зыблемый сомнѣньемъ
             Межъ истиной и заблужденьемъ --
             Со страхомъ мнитъ о силѣ той,
             Которая, во мглѣ густой
             Скрывался, неизбѣжима,
             Вьетъ нити роковыхъ сѣтей,
             Во глубинѣ лишь сердца зрима,
             Но скрыта отъ дневныхъ лучей.
  
             И все, и все еще въ молчаньѣ...
             Вдругъ на ступеняхъ восклицанье:
             "Парѳеній, слышишь?-- крикъ вдали...
             То Ивиковы журавли!"
             И небо вдругъ покрылось тьмою,
             И воздухъ весь отъ крылъ шумитъ --
             И видятъ: черной полосою
             Станица журавлей летитъ.
  
             "Что? Ивикъ!" Все поколебалось --
             И имя Ивика помчалось
             Изъ устъ въ уста. Шумитъ народъ,
             Какъ бурная пучина водъ:
             "Нашъ добрый Ивикъ! нашъ, сраженный
             Врагомъ незнаемымъ, поэтъ!
             Что, что въ семъ словѣ сокровенно?
             И что сихъ журавлей полетъ?"
  
             И всѣмъ сердцамъ въ одно мгновенье --
             Какъ -- будто свыше откровенье --
             Блеснула мысль: Убійца тутъ!
             То эвменидъ ужасныхъ судъ!
             Отмщенье за пѣвца готово:
             Себѣ преступникъ измѣнилъ...
             Къ суду и тотъ, кто молвилъ слово,
             И тотъ, кѣмъ онъ внимаемъ былъ!"
  
             И блѣденъ, трепетенъ, смятенный,
             Внезапной рѣчью обличенный,
             Исторгнутъ изъ толпы злодѣй:
             Передъ сѣдалище судей
             Онъ привлеченъ съ своимъ клевретомъ;
             Смущенный видъ, склоненный взоръ
             И тщетный плачъ былъ ихъ отвѣтомъ --
             И смерть была ихъ приговоръ.
                                                     В. Жуковскій.

 []

                                 НАДЕЖДА.
                                 (1797).
             Надѣются люди, мечтаютъ весь вѣкъ
                       Судьбу покорить роковую,
             И хочетъ поставить себѣ человѣкъ
                       Цѣль счастія -- цѣль золотую.
             За днями несчастій дни счастья идутъ;
             А люди все лучшаго, лучшаго ждутъ.
             Надежда ведетъ на путь жизни людей:
                       Дитя уже ей веселится,
             Манитъ она юношу блескомъ лучей
             И съ старцемъ во гробъ не ложится:
             Пусть насъ утомленье въ могилу сведетъ --
             Надежда для насъ и за гробомъ цвѣтетъ.
             Нѣтъ, нѣтъ! не пустымъ, не безумнымъ мечтамъ
             Мы духъ предаемъ съ колыбели,
             Не даромъ твердитъ сердце вѣщее намъ:
             Для высшей мы созданы цѣли!
             Что внутренній голосъ намъ внятно твердитъ,
             То намъ неизмѣнной судьбою горитъ.
                                                               А. Фетъ.
  

 []

             ПУТЕШЕСТВІЕ ВЪ ПЛАВИЛЬНЫЙ ДОМЪ.
                                 (1797).
  
             Страхъ Божій Фридолинъ хранилъ
                       Въ младенческой душѣ.
             Какъ вѣрный рабъ, онъ преданъ былъ
                       Графинѣ, госпожѣ
             Савернской. Такъ была она
             Добра, такъ кротости полна,
             Что даже прихоти велѣнье
             Онъ чтилъ священнымъ исполненье.
  
             Съ разсвѣта дня, пока съ зарей
                       Онъ снова угасалъ,
             Служилъ графинѣ онъ одной
                       И отдыхъ забывалъ;
             И если "успокойся, другъ!*
             Онъ отъ нея услышитъ вдругъ,
             Невольно духомъ онъ смущался
             И ревностнѣй служить старался.
  
             Зато предъ всѣми въ замкѣ онъ
                       Графиней молодой
             Былъ по заслугамъ отличенъ
                       И лаской и хвалой.
             Какъ къ сыну мать, къ нему она
             Была заботлива, нѣжна
             И съ чувствомъ радости взирала
             На милыя черты вассала.
  
             За это Робертъ, стремянной,
                       Враждой къ нему вскипѣлъ:
             Издавна съ завистью нѣмой
                       Онъ на пажа глядѣлъ.
             Однажды съ графомъ ѣхалъ онъ
              Домой и, злобой увлеченъ,
             Въ душѣ супруга, ради мщенья,
              Посѣялъ сѣмя подозрѣнья.
  
             "О графъ! вы счастливы вполнѣ",
                       Коварно молвилъ онъ:
             "Сомнѣній ядомъ въ тишинѣ
                       Вашъ не отравленъ сонъ!
             У васъ достойная жена,
             Любви и вѣрности полна;
             Священный долгъ -- ея хранитель:
             Ей не опасенъ искуситель".
  
             Сердито графъ нахмурилъ бровь:
                       "Что говоришь ты мнѣ?
             Кто вѣритъ въ женскую любовь,
                       Подобную волнѣ?
             Ихъ обольстить не мудрено
             Я твердо вѣрю лишь въ одно:
             На честь властителя Саверна
             Не посягнетъ никто навѣрно".
  
             А тотъ ему: Вы правы въ томъ;
                       Презрѣнье заслужилъ
             Глупецъ, кто, будучи рабомъ,
                       Свой долгъ и родъ забылъ,
             И къ той, которой служитъ онъ,
             Желаньемъ дерзкимъ воспаленъ..."
             -- "Что?"графъ воскликнулъ раздраженный:
             "И живъ онъ, этотъ дерзновенный?"
  
             -- "Ужели общій гласъ молвы
                       Безвѣстенъ только вамъ?
             Но, если скрыть хотите вы,
                       Я радъ молчать и самъ".
             -- "Все говори, иль ты пропалъ!"
             Дрожа отъ гнѣва, тотъ вскричалъ:
             "Кто смѣетъ думать о графинѣ?
             -- Я говорю о Фридолинѣ.
  
             "Не дуренъ, правда, онъ собой",
                       Предатель продолжалъ...
             (А графа между тѣмъ то зной,
                       То холодъ обдавалъ).
             "Ужели не въ примѣту вамъ,
             Какъ, волю давъ своимъ глазамъ,
             Онъ у нея за стуломъ таетъ
             И даже васъ не замѣчаетъ?
  
             "Вотъ и стихи, въ которыхъ онъ
                       Въ любви признался ей
             И проситъ, страстью ослѣпленъ,
                       Взаимности, злодѣй!
             Графиня, кроткая душой,
             Молчитъ изъ жалости одной;
             И я сказалъ о томъ напрасно:
             Что можетъ вамъ тутъ быть опасно?
  
             Графъ, молча, въ бѣшенствѣ слѣпомъ,
                       Помчался въ ближній лѣсъ,
             Гдѣ у него плавильный домъ
                       Стоялъ въ тѣни древесъ.
             Тамъ подлѣ горновъ цѣлый строй
             Рабовъ недремлющей рукой
             Мѣхами пламя раздуваютъ --
             И съ трескомъ искры вверхъ взлетаютъ.
  
             Тамъ силы влаги и огня
                       Въ союзѣ межъ собой;
             Снуетъ тамъ колесо, стеня,
                       Гонимое волной,
             И день и ночь тамъ трескъ и стукъ,
             И въ тактъ удары крѣпкихъ рукъ:
             Металлы тамъ послушно гнутся
             И огненной струею льются.
  
             И графъ, примчавшись на заводъ,
                       Сказалъ двумъ кузнецамъ:
             "Кто первый отъ меня придетъ
                       Съ такимъ вопросомъ къ вамъ:
             "Свершенъ ли графскій вамъ приказъ?--
             Туда, въ жерло его сейчасъ,
             Чтобъ тамъ онъ въ пепелъ обратился
              И ужъ ко мнѣ бъ не возвратился!"

 []

             И звѣрской радостью горятъ,
                       Глаза свирѣпыхъ слугъ:
             Сердца ихъ тверды, какъ булатъ,
                       Убійства жаждетъ духъ.
             И принялись они опять
             Мѣхами пламя раздувать
             Въ печахъ и ждутъ, удвоивъ рвенье.
             Желанной жертвы приближенье.
  
             А Робертъ юношѣ, принявъ
                       Коварный дружбы видъ;
             "Тебя зоветъ зачѣмъ-то графъ!"
                       Съ улыбкой говоритъ.
             И Фридолину графъ потомъ:
             "Отправься въ лѣсъ, въ плавильный домъ,
             И тамъ узнай: мое велѣнье
             Исполнено ль безъ замедленья?"
  
             "Исполню все!" отвѣтилъ онъ,
                       И бодро въ путь спѣшитъ;
             Вдругъ новой мыслью озаренъ,
                       Къ графинѣ онъ бѣжитъ:
             "Я посланъ въ лѣсъ, въ плавильный домъ
             И если на пути моемъ
             Отъ васъ мнѣ будетъ приказанье --
             Удвою я свое старанье".
  
             И та ему отвѣтъ дала
                       Съ сердечной добротой:
             "Охотно бъ въ церковь я пошла,
                       Но сынъ хвораетъ мой.
             Зайди жъ, мой добрый Фридолинъ,
             Туда -- и помолись одинъ,
             И, каясь Богу въ прегрѣшеньѣ,
             И обо мнѣ пошли моленье".

 []

             И въ путь пошелъ онъ въ тотъ же мигъ
                       Съ веселою душой
             Конца селенія достигъ
                       Поспѣшною стопой.
             Вдругъ съ колокольни слышитъ онъ
             Священный, благовѣстный звонъ,
             Надежду грѣшникамъ дающій,
             Къ святому таинству зовущій.
  
             "Отъ Бога на пути своемъ
                       Не должно убѣгать"!
             Сказалъ -- и входитъ въ Божій домъ;
                       Все пусто; не слыхать
             Ни шороха, ни звука тамъ:
             Былъ занятъ жатвой по полямъ
             Народъ -- и причетъ не явился;
             Одинъ священникъ тамъ молился.
  
             И юноша рѣшился самъ
                       Исполнить долгъ святой,
             Подумавъ: "служба небесамъ
                       Предшествуетъ земной".
             Благоговѣйныхъ полный думъ,
             Взялъ столу онъ и цингулумъ,
             И приготовилъ все къ служенью.
  
             И рвеньемъ набожнымъ горя,
                       Служебникъ чино взялъ,
             Какъ министрантъ у алтаря,
                       Священнику предсталъ:
             Внимая пастыря словамъ,
             Склонялъ колѣно тутъ и тамъ,
             И Sanctus возглашая внятно,
             Звонилъ при имени трикратно.
  
             Когда же тотъ предъ алтаремъ
                       Съ молитвою припалъ,
             Свершилъ Дары и съ торжествомъ
                       Святой сосудъ подъялъ,
             Онъ въ колокольчикъ зазвонилъ
             И вѣрнымъ тайны возвѣстилъ --
             И всѣ склонились умиленно
             Предъ Искупителемъ вселенной.
  
             Такъ все въ порядкѣ совершилъ,
                       Какъ должно, Фридолинъ;
             Ему давно извѣстенъ былъ,
                       Церковной службы чинъ;
             Но вотъ воскликнулъ наконецъ
             "Vobiscum Dominus!" отецъ,
             Духовныхъ чадъ благословляя,--
             И служба кончилась святая.
  
             Тогда все прежде по мѣстамъ
                       Заботливой рукой
             Поставилъ онъ, очистилъ храмъ
                       И съ радостной душой,
             Спокойный совѣстью, потомъ
             Направилъ путь въ плавильный домъ,
             Въ умѣ читая, по обряду,
             Двѣнадцать Pater noster сряду.
  
             И горнъ сверкавшій увидавъ,
                       Рабочимъ онъ сказалъ:
             "Друзья, исполнено-ль, что графъ
                       Вамъ сдѣлать приказалъ?"
             И тѣ, подъ раскаленный сводъ
             Взглянувъ, скривили смѣхомъ ротъ:
             "Онъ прибранъ тамъ и скрытъ отъ свѣта
             И графъ похвалитъ насъ за это".
  
             Съ такимъ отвѣтомъ къ графу онъ
                       Въ обратный путь спѣшитъ.
             Явился въ замокъ; изумленъ,
                       Графъ на него глядитъ.
             -- "Скажи, несчастный! гдѣ ты былъ?
             -- "Въ плавильнѣ".-- "Нѣтъ! ты не ходилъ;
             Иль опоздалъ туда явиться?"
  
             -- "Графъ! я зашелъ лишь помолиться.
             Простите мнѣ: какъ на заводъ
                       Послали вы меня,
             По долгу службы напередъ
             Зашелъ къ графинѣ я.
             Къ обѣднѣ, графъ, она зайти
             Мнѣ повелѣла на пути --
             И я исполнилъ повелѣнье:
             О васъ, о ней принесъ моленье".
  
             И графъ невольно пораженъ --
                       Смутился онъ душой;
             -- "Скажи", спросилъ, блѣднѣя, онъ,
             "Отвѣтъ былъ данъ какой?"
             -- "О, графъ, темна была ихъ рѣчь!
             Смѣясь, они взглянули въ печь,
             Сказавъ; онъ тамъ и скрытъ отъ свѣта,
             И графъ похвалитъ насъ за это".
  
             -- "А Робертъ?" графъ спросилъ опять
             И снова задрожалъ:
             "Его не могъ ты не видать:
             Я въ лѣсъ его послалъ".
             -- "Нѣтъ, не встрѣчался онъ со мной!
             Ни лѣсомъ ни дорогой той".
             -- "Ну!" графъ сказалъ, смирясь душою
             "Такъ высшимъ рѣшено Судьею!"
  
             И съ кроткой ласкою беретъ
                       Онъ за руку его,
             Къ супругѣ, тронутый, ведетъ,
             Не знавшей ничего,
             И говоритъ: "передъ тобой
             Онъ чистъ и праведенъ душой;
             Ему не страшны ковы злые:
             Съ нимъ Богъ и ангелы святые".
                                                     Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

                       ДѢВИЦѢ ШЛЕФОХТЪ.
             Ко дню ея бракосочетанія съ д-ромъ Штурмомъ.
                                 (1797).
  
             Иди, возлюбленная нами!
             Твой путь усыпанъ цвѣтами!
             Иди, невѣста! Расцвѣла
             На нашихъ взорахъ ты красою,
             И -- непорочная душою --
             Любви все сердце отдала.
             Ты избрала судьбу благую,
             Друзья прощаются съ тобой
             И уступаютъ дорогую
             Вполнѣ, вполнѣ любви одной.
  
             Къ заботамъ нѣжнымъ и прелестнымъ,
             Тебѣ пока еще безвѣстнымъ,
             Тебя вѣнецъ готовитъ твой,
             И чувства дѣтства золотыя,
             И игры юности живыя
             Остались всѣ ужъ за тобой.
             Что началъ рѣзвый богъ съ крылами
             Скрѣпляетъ строгій Гименей;
             Но знай: для любящихъ цвѣтами
             Обвиты звенія цѣпей.
  
             И вѣдай: тайна есть святая,
             Чтобъ вѣчно цвѣлъ, не увядая,
             Вѣнецъ супруги молодой:
             То доброты святой храненье;
             Она лишь -- сердца украшенье --
             Ведетъ стыдливость за собой.
             Она, какъ солнце, яснымъ свѣтомъ
             Кругомъ сердца людей живитъ,
             Она, лаская всѣхъ привѣтомъ,
             Твое достоинство хранитъ.
                                           Ѳ. Миллеръ.

 []

  

 []

             БОЙ СЪ ДРАКОНОМЪ.
                       (1798).
  
             Куда бѣгутъ толпы народа,
             Шумя, крича? Нигдѣ прохода
             На улицахъ. Родосъ огнемъ
             Охваченъ, что ли? Бурно въ немъ,--
             И средь бѣгущаго потока
             Я вижу рыцаря -- высоко
             На скакунѣ; а позади
             Влекутъ -- какое, погляди,
             Чудовище!.. На видъ -- дракона.
             Пасть крокодилью онъ свою
             Разверзъ... Всѣ смотрятъ изумленно
             На рыцаря и на змѣю.
  
             И кликъ несется всенародный:
             "Смотрите, вотъ тотъ звѣрь негодный,
             Губившій пастуховъ, стада,--
             И вотъ герой, кѣмъ навсегда
             Мы спасены. Уже не мало
             Другихъ на бой съ нимъ выѣзжало:
             Но не вернулся ни одинъ...
             Хвала, отважный паладинъ!"
             И вотъ, въ обитель къ іоаннитамъ,
             Народъ, за рыцаремъ во слѣдъ,
             Идетъ, а тамъ уже синклитомъ
             Собрались главы на совѣтъ.
  
             Предъ благороднаго магистра
             Предсталъ смиренно рыцарь. Быстро,
             Ликуя, ломится народъ
             Вездѣ, гдѣ только есть проходъ.--
             И началъ юный побѣдитель:
             "Драконъ, страны опустошитель,
             Лежитъ, сраженъ моей рукой --
             Долгъ рыцаря исполненъ мной,
             Свободны всѣ пути отнынѣ,
             Пастухъ, иди къ лугамъ своимъ,
             На поклоненіе святынѣ
             Ступай безстрашно, пилигримъ".
  
             Но строгій взглядъ въ него вперяя,
             Магистръ сказалъ: Тебя такая
             Отвага краситъ; какъ герой
             Ты поступилъ, явилъ ты свой
             Безстрашный духъ. Но въ чемъ же главный
             Долгъ рыцарей, что крестъ преславный
             На платьѣ носятъ, давъ обѣтъ,
             За вѣру биться? Дай отвѣтъ!"
             Кругомъ блѣднѣютъ всѣ. Но воинъ,
             Склонивъ главу:-- Покорнымъ быть --
             Сказалъ -- нашъ главный долгъ; достоенъ
             Покорный только крестъ носить".
  
             "И этотъ долгъ, мой сынъ, тобою
             Теперь нарушенъ дерзко. Къ бою,
             Что былъ закономъ запрещенъ,
             Ты приступить дерзнулъ..." Но онъ
             Съ спокойнымъ духомъ отвѣчаетъ:
             "Отецъ, пусть судъ твой покараетъ,
             Когда услышишь все. Законъ
             Я мнилъ исполнить такъ, какъ онъ
             Гласитъ и хочетъ. Не съ слѣпою
             Отвагой я на звѣря шелъ;
             Былъ хитрый планъ обдуманъ мною,
             И въ немъ побѣду я нашелъ.
  
             "Пять нашихъ братій, бывшихъ славой
             Христовой вѣры, ужъ кровавой
             Погибли жертвой дикихъ силъ.
             Тогда ты всѣмъ намъ запретилъ
             Бороться съ змѣемъ; но желанье
             Борьбы, печаль, негодованье
             Мнѣ грызли сердце -- и во снѣ
             Казалось даже часто мнѣ,
             Что я въ бою. День новый каждый
             Вѣсть новыхъ бѣдствій Приносилъ,
             И я, охваченъ мщенья жаждой,
             Съ врагомъ помѣряться рѣшилъ.
  
             "Что -- разсуждалъ я -- украшаетъ
             Младыхъ? Что мужа возвышаетъ?
             Что совершали храбрецы,
             О коихъ намъ поютъ пѣвцы,
             Кого язычество слѣпое
             Вводило въ царство неземное
             Своихъ боговъ? Въ былые дни
             Отъ злыхъ чудовищъ міръ они
             Шли очищать; сражались съ львами,
             Вступали съ минотавромъ въ бой
             И бѣдныхъ жертвъ спасали, сами
             Отважно жертвуя собой.

 []

             "Ужели мечъ христіанина
             Достоенъ бить лишь сарацина?
             Разить боговъ невѣрныхъ? Нѣтъ!
             Онъ посланъ, какъ спаситель, въ свѣтъ,
             Онъ долженъ всякому страданью
             Несть избавленье мощной дланью;
             Но мощь умъ долженъ направлять
             И силу хитрость поражать.
             И началъ я ходить въ засады,
             Всѣ ходы хищника слѣдить,
             И -- вдругъ мой умъ разбилъ преграды,
             Нашелъ онъ средство побѣдить.
  
             "Тогда пришелъ къ тебѣ съ такою
             Я просьбой; Боленъ я тоскою
             По родинѣ". Ты отпустилъ,
             И я, едва домой приплылъ,
             Какъ поручилъ ужъ дарованью
             Художника -- по описанью
             Чертъ, мной замѣченныхъ вполнѣ,
             Фигуру змѣя сдѣлать мнѣ.
             На низкихъ лапахъ груда тѣла
             Легла всей тяжестью своей;
             Броня чешуйная одѣла
             Спину защитой страшной ей.
  
             "Безмѣрно вытянута шея,
             И пасть ужасная злодѣя,
             Какъ ада дверь, разверзта вся,
             Какъ будто онъ ужъ собрался
             Схватить добычу; зубы дико
             Торчатъ изъ бездны; точно пика
             Остеръ языкъ; изъ глазъ -- щелей
             Сверкаютъ стрѣлы злыхъ огней.
             Хребетъ чудовищный змѣинымъ
             Хвостомъ закончился такимъ,
             Что обовьетъ кольцомъ единымъ
             Коня со всадникомъ своимъ.
  
             "Все это -- снимокъ очень вѣрный --
             Окрасилъ я въ цвѣтъ мрачно сѣрый
             И полу-червь, полу-драконъ,
             Рожденный въ мерзкой лужѣ -- онъ
             Готовъ. Затѣмъ я выбралъ пару
             Здоровыхъ договъ, полныхъ жару
             И дѣло знающихъ свое --
             Ходить на дикое звѣрье.
             Я началъ ихъ травить на змѣя,
             Въ нихъ злобу дикую будить,
             Чтобъ, голосъ мой понять умѣя,
             Неслись клыки въ него вонзить.
  
             "Къ покровамъ чрева мягкошерстымъ,
             Для укушенія отверзтымъ,
             Я направляю псовъ моихъ,
             Тамъ изощряю зубы ихъ.
             А самъ, вооруженный, къ бою
             Себя готовлю. Подо мною
             Породы благородной конь,
             Арабской крови. Въ немъ огонь
             Спѣшу разжечь, въ бока вонзаю
             Желѣзо шпоръ, на змѣя мчу,
             И въ цѣль копье свое вонзаю,
             Какъ будто проколоть хочу.
  
             "Конь на дыбы встаетъ въ тревогѣ,
             Грызетъ удила съ пѣной; доги
             Въ испугѣ воютъ -- я отъ нихъ
             Не отстаю, въ трудахъ своихъ
             Неутомимъ, пока до цѣли
             Не дохожу. Такъ пролетѣли
             Три мѣсяца. Когда затѣмъ
             Псы ужъ освоились совсѣмъ --
             Сюда я съ ними въ путь пустился;
             Теперь я третье утро здѣсь,
             Но отдыхъ дать себѣ рѣшился,
             Лишь кончивъ трудный подвигъ весь.
  
             "Сжигали сердце жаждой мести
             О новыхъ злодѣяньяхъ вѣсти;
             Услышалъ я еще на дняхъ
             О трехъ погибшихъ пастухахъ.
             И долѣ я не колебался,
             Съ своимъ лишь сердцемъ совѣщался.
             Собравъ служившихъ у меня,
             Я сѣлъ на вѣрнаго коня,
             Со мной мои лихіе доги,
             И смѣло мчусь я на врага,
             Избравши тайныя дороги,
             Гдѣ не была ничья нога.

 []

             "Часовню знаешь ты святую,
             Что зодчій на скалу крутую,
             Поставилъ смѣлою рукой
             Высоко надо всей страной.
             По виду -- домикъ скромный, скудный;
             Но въ немъ хранится образъ чудный --
             Младенецъ съ Матерью Своей,
             Пріявшій даръ отъ трехъ царей.
             Сто ступеней тяжелыхъ надо
             Пройти наверхъ; но пилигримъ,
             Чуть кончилъ путь -- въ душѣ отрада;
             Онъ здѣсь съ Спасителемъ своимъ.
  
             "Внизу скалы глубоко врыта
             Пещера; вся она облита
             Болотной сыростью; туда
             Свѣтъ дня не входитъ никогда.
             Въ ней, день и ночь подстерегая
             Добычу, жилъ губитель края;
             Какъ адомъ посланный драконъ,
             На стражѣ божья дома онъ.
             И если пилигримъ сбивался
             Съ своей дороги -- страшный змѣй
             Вмигъ изъ засады устремлялся
             И жертву влекъ къ норѣ своей.
  
             "Къ опасной приготовясь битвѣ,
             Я прежде вверхъ пошелъ -- въ молитвѣ
             Склонивъ главу подъ ликъ Христовъ,
             Очистить сердце отъ грѣховъ.
             Затѣмъ въ святыхъ стѣнахъ спасенья
             Себя красой вооруженья
             Я опоясалъ; укрѣпилъ
             Въ рукѣ копье -- и скоро былъ
             Опять внизу. Теперь въ дорогу!
             Слугамъ велѣлъ я ждать меня
             И, поручивши душу Богу,
             Вскочилъ на вѣрнаго коня.
  
             "Едва въ равнину мы пробрались,
             Мои собаки заметались.
             Конь, взвившись на дыбы, храпитъ:
             Вблизи чудовище лежитъ,
             Свернувшись клубомъ, грѣя тѣло
             На знойномъ солнцѣ. Доги смѣло
             Несутся на него -- но вдругъ
             Стрѣлой назадъ ихъ мчитъ испугъ,
             Когда изъ широкораскрытой
             Свирѣпой пасти испустилъ
             На нихъ онъ вѣтеръ ядовитый
             И какъ шакалъ степной завылъ.
  
             Но я ихъ ободряю крикомъ.
             И въ бѣшенствѣ хватаютъ дикомъ
             Они змѣю, а я въ нее
             Изъ мощныхъ рукъ мечу копье.
             Но отъ брони чешуйной тѣла
             Оно безсильно отлетѣло...
             Какъ тонкій прутъ. Ударъ второй
             Готовъ -- но конь мятется мой
             Предъ зтимъ взглядомъ василиска,
             Его дыханья слыша ядъ,
             Дрожитъ, не подступаетъ близко
             И -- вдругъ прыгнулъ совсѣмъ назадъ.
  
             Тогда его я покидаю
             И быстро мечъ свой обнажаю;
             Летятъ удары -- но они
             Для твердой, какъ утесъ, брони
             Безсильны. Хвостъ въ свирѣпомъ взмахѣ,
             Меня повергъ; лежу во прахѣ
             И пасть, разверзтой глубиной,
             Уже зіяетъ надо мной.
             Но бѣшено въ мгновенье это
             Два пса впились въ его животъ,
             Отъ боли онъ не взвидѣлъ свѣта
             И съ дикимъ воемъ весь встаетъ.
  
             И прежде, чѣмъ освободился
             Отъ ихъ зубовъ -- я очутился
             Ужъ на ногахъ, и сталь свою
             Въ то мѣсто, что подъ чешую
             Не скрыто, погрузилъ глубоко;
             Волною чернаго потока
             Кровь хлынула, и рухнулъ змѣй,
             Меня подъ грудою своей
             Похоронивъ. Когда поднялся
             Я вновь, то былъ ужъ окруженъ
             Оруженосцами. Валялся
             Въ крови издохнувшій драконъ".
  
             Онъ кончилъ. Клики ликованья
             Исторгнулъ изъ груди собранья
             Его разсказъ. Шумитъ народъ,
             Десятикратнымъ ахомъ сводъ
             Высокой залы огласился
             И дальше, дальше покатился;
             И даже ордена сыны
             Кричатъ, чтобъ были возданы
             Герою почести вѣнчанья;
             Толпа тріумфа жадно ждетъ --
             Но всталъ магистръ, и знакъ молчанья,
             Чело наморщивъ, подаетъ.
  
             Онъ говоритъ: "Драконъ тобою
             Убитъ; сраженъ твоей рукою
             Бичъ всей страны: въ лицѣ твоемъ
             Народъ зритъ Бога; но врагомъ,
             Мой сынъ, ты въ орденъ возвратился:
             Страшнѣй дракона змѣй родился
             Въ твоей душѣ -- строптивый змѣй,
             Что создаетъ въ сердцахъ людей
             Вражду и гибель, разрушаетъ
             Законы дерзкою рукой,
             Порядка узы разрываетъ
             И рушитъ міра прочный строй.
  
             "Живетъ и въ сердцѣ бедуина
             Отвага; но христіанина
             Покорность украшаетъ. Тамъ,
             Гдѣ униженіе и срамъ
             Терпѣлъ Христосъ -- на той священной
             Землѣ былъ орденъ нашъ почтенный
             Основанъ съ цѣлью -- исполнять
             Труднѣйшій долгъ: свои смирять
             Желанія. Тебя подвинулъ
             Тщеславья духъ -- уйди жъ отъ насъ!
             Кто иго Господа отринулъ,
             Сними и крестъ Его тотчасъ".
  
             Сказалъ. Всѣ братья у владыки
             Пощады молятъ. Стоны, крики --
             Толпа бушуетъ, какъ гроза.
             Но рыцарь опустилъ глаза,
             Свой плащъ безъ словъ снимаетъ быстро,
             Цѣлуетъ руку у магистра,
             Идетъ... Но старца нѣжный взглядъ
             Слѣдитъ за нимъ: его назадъ
             Зоветъ: "Ко мнѣ въ объятья, чадо!
             Побѣда эта выше той.
             Пріемли крестъ сей. Онъ -- награда
             Для тѣхъ, кто духъ смиряетъ свой".
                                                     Петръ Вейнбергъ.

 []

  
                                 СЧАСТІЕ.
                                 (1798).
  
             Блаженъ, кто, богами еще до рожденья любимый,
             На сладостномъ лонѣ Киприды взлелѣянъ младенцемъ,
             Кто очи отъ Феба, отъ Гермеса даръ убѣжденія принялъ,
             А силы печать на чело отъ руки громовержца!
             Великій, божественный жребій счастливца постигнулъ;
             Еще до начала сраженья побѣдой увѣнчанъ,
             Любимецъ хариты плѣняетъ, труда не пріемля,
             Великимъ да будетъ, кто, собственной силы созданье,
             Душою превыше и тайныя Парки, и рока;
             Но счастье и грацій улыбка не силѣ подвластны.
             Высокое прямо съ Олимпа на избранныхъ небомъ нисходитъ;
             Какъ сердце любовницы тайной исполнено страсти,
             Такъ всѣ громовержца дары неподкупны едины; единый
             Законъ предпочтенья въ жилищахъ Эрота и Зевса;
             И боги въ посланіи благъ повинуются сердцу:
             Имъ милы безстрашнаго юноши гордая поступь,
             И взоръ непреклонный, владычества смѣлаго полный,
             И волны власовъ, отѣнившихъ чело и ланиты.
             Веселому чувствовать радость; слѣпымъ, а не зрящимъ,
             Безсмертные въ славѣ чудесной себя открываютъ:
             Имъ милъ простоты непорочныя дѣвственный образъ --
             И въ скромномъ сосудѣ небесное любитъ скрываться.
             Презрѣньемъ надежду кичливой гордыни смиряютъ;
             Свободные силѣ и гласу мольбы не подвластны.
             Лишь къ избраннымъ съ неба орлу-громоносцу Кроніонъ
             Велитъ ниспускаться -- да мчитъ ихъ въ обитель Олимпа,
             Свободно въ толпѣ земнородныхъ, замѣтивъ любимцевъ,
             Лишь имъ на главу налагаетъ рукою пристрастной
             То лавръ пѣснопѣвца, то власти державной повязку.
             Лишь имъ предлетитъ стрѣлоносный сразитель Пнеона,
             Лишь имъ и Эротъ златокрылый, сердецъ повелитель;
             Ихъ судно трезубецъ Нептуна, равняющій бездны,
             Ведетъ съ неприступной фортуною Кесаря къ брегу;
             Предъ ними смиряется левъ, и дельфинъ изъ пучины
             Хребтомъ благотворнымъ ихъ, бурей гонимыхъ, изъемлетъ.
             Надъ всѣмъ красота повелитель рожденный; подобіе Бога,
             Единымъ спокойнымъ явленьемъ она побѣждаетъ.
             Не сѣтуй, что боги счастливца некупленнымъ лавромъ вѣнчаютъ
             Что онъ, отъ меча и стрѣлы покровенной Кипридой,
             Исходитъ безвредно изъ битвы, летя насладиться любовью.
             И менѣе ль славы Ахиллу, что онъ огражденъ невредимымъ
             Щитомъ, искованьемъ Ифестова дивнаго млата,
             Что смертный единый все древнее небо въ смятенье приводитъ?
             Тѣмъ выше великій, что боги съ великимъ въ союзѣ,
             Что, гнѣвомъ его распаляся, любимцу во славу,
             Эллиновъ избраннѣйшихъ въ бездну Тенера низводятъ.
             Пусть будетъ красою краса -- не завидуй, что прелесть ей съ неба.
             Какъ лиліямъ пышность, дана безъ заслуги Цитерой;
             Пусть будетъ блаженна, плѣняя; плѣняйся -- тебѣ наслажденье.
             Не сѣтуй, что даръ пѣснопѣнья съ Олимпа на избранныхъ сходитъ;
             Что сладкій пѣвецъ вдохновеньемъ невидимой арфы наполненъ:
             Скрывающій бога въ душѣ претворенъ и для внемлющихъ въ бога;
             Онъ счастливъ собою -- ты, имъ наслаждаясь, блаженствуй.
             Пускай предъ зерцаломъ Ѳемиды вѣнокъ отдается заслугѣ;
             Не радость лишь боги на смертное око низводятъ.
             Гдѣ не было чуда, вотще тамъ искать и счастливца.
             Все смертное прежде родится, растетъ, созрѣваетъ,
             Изъ образа въ образъ ведомое зиждущимъ Крономъ;
             Но счастія мы и красы никогда въ созрѣваньи не видимъ:
             Отъ вѣка они совершенны во всемъ совершенствѣ созданья.
             Не зримъ ни единой земныя Венеры, какъ прежде небесной,
             Въ ея сокровенномъ исходѣ изъ тайныхъ обителей моря.
             Какъ древле Минерва, въ безсмертный эгидъ и шеломъ ополчена,
             Такъ каждая свѣтлая мысль изъ главы громовержца родится.
                                                                                   В. Жуковскій.
  

 []

                                 ПОРУКА.
                                 (1798).
             Диіонисія Дамонъ убить замышлялъ,
                       Подкравшись, ударомъ кинжала,
                       Но стража его удержала.
             "Кому, говори, ты готовилъ кинжалъ?"
             Такъ плѣннику грозный властитель сказалъ.
                       -- "Тирану отчизны священной"...
                       "Умри жъ на крестѣ, дерзновенный!"
  
             --"Готовъ я на смерть; я отъ страха далекъ;
                       Молить о пощадѣ не стану",--
                       Отвѣтилъ онъ смѣло тирану,--
             "Но дай, ради Неба,трехдневный мнѣ срокъ,
             Чтобъ замужъ я выдать сестру мою могъ,
                       Я друга оставлю въ поруки,
                       Что къ смертной предстану я мукѣ".
  
             Съ улыбкою, злобу на сердцѣ храня,
                       Царь молвилъ по краткомъ молчаньѣ;
                       "Исполню твое я желанье,
             Ступай, я даю тебѣ сроку три дня;
             Но знай, не предстанешь тогда предъ меня,--
                       Я друга предамъ на мученье,
                       Тебѣ же прощу преступленье".
  
             И къ другу пришелъ онъ: "Властитель изрекъ,
                       Чтобъ смерти мнѣ крестной мученье
                       Принять за мое покушенье;
             Но только даетъ онъ трехдевный мнѣ срокъ,
             Чтобъ замужъ я выдать сестру мою могъ;
                       Побудь за меня въ заключеньѣ
                       Въ залогъ моего возвращенья".
  
             Другъ вѣрный къ груди его молча прижалъ,
                       И далъ заковать себя въ узы;
                       А Дамонъ спѣшитъ Сиракузы
             Оставить, и только день третій насталъ,
             Поспѣшно онъ бракомъ сестру сочеталъ,
                       I И къ другу съ заботою нѣжной
                       Онъ къ смерти идетъ неизбѣжной.
  
             Вдругъ буря завыла, и шумно съ высотъ
                       Низверглись въ долину потоки,
                       Повсюду стремнины глубоки;
             Рѣка на дорогѣ,-- онъ къ мосту идетъ,--
             А волны изъ берега хлещутъ,-- и вотъ --
                       Обрушили съ грохотомъ воды
                       Его потрясенные своды.
  
             Напрасно по берегу взадъ и впередъ
                       Онъ ходитъ и даль озираетъ,
                       Напрасно свой зовъ посылаетъ!--
             Нигдѣ челнока не видать среди водъ,
             Ни парусъ привѣтный нигдѣ не мелькнетъ!
                       И сталъ онъ, подавленный горемъ...
                       Рѣка ужъ становится моремъ!
  
             Тогда на колѣна съ мольбою онъ палъ,
                       Тревоги томительной полный
                       "О Зевсъ! усмири эти волны:
             Часы улетаютъ,-- ужъ полдень насталъ,--
             Священный обѣтъ я властителю далъ...
                       Ахъ, если возвратъ запоздаетъ,
                       Мой другъ за меня пострадаетъ!"
  
             Но тщетно! пучина сильнѣе реветъ,
                       Волна на волну набѣгаетъ,
                       За часомъ другой улетаетъ;
             Тогда онъ съ отчаянья смѣло впередъ,--
             Кидается въ лоно клубящихся водъ.
                       И бьетъ ихъ рукою могучей,
                       Въ борьбѣ со стремниной кипучей.
  
             И вотъ онъ до брега достигъ и съ мольбой
                       Принесъ благодарность Зевесу;
                       Но вдругъ изъ сосѣдняго лѣсу
             Выходятъ разбойники буйной толпой,
             Убійства алкая суровой душой,
                       Дубинами грозно махаютъ
                       И страннику путь заграждаютъ.
  
             "Что нужно вамъ? нѣтъ у меня ничего" --
                       Сказалъ онъ, отъ страха блѣднѣя:
                       "Я жизнію только владѣю,--
             И ту я храню для царя моего!"
             И, вырвавъ дубину изъ рукъ одного,
                       Взмахнулъ онъ,-- и трое упали,
                       Другіе же въ лѣсъ убѣжали.
  
             Но солнце, сіяя въ лучахъ огневыхъ
                       На путника зной изливаетъ,
                       И сила его оставляетъ.
             "Ты вынесъ меня изъ пучинъ водяныхъ,
             Ты спасъ отъ ватаги злодѣевъ лѣсныхъ,
                       Пошли мнѣ, о Зевсъ, подкрѣпленье,
                       Чтобъ друга спасти отъ мученья!"
  
             И вдругъ близъ него, подъ сосѣдней скалой
                       Послышалось будто журчанье,
                       Дрожа, притаилъ онъ дыханье..
             И видитъ -- потокъ серебристый, живой,
             Бѣжитъ и шумитъ говорливой струей,
                       И Дамонъ къ нему наклонился
                       И влагой его освѣжился.
  
             И солнце бросаетъ на лугъ золотой,
                       Блестя сквозь зеленыя сѣни,
                       Деревьевъ гигантскія тѣни,
             Два путника идутъ дорогой большой;
             Онъ ихъ обгоняетъ поспѣшной стопой,
                       И звуки къ нему долетаютъ;
                       "Теперь ужъ его распинаютъ!"
  
             Тоска въ его сердцѣ, въ душѣ его адъ,
                       И страхъ его бѣгъ окрыляетъ;
                       А солнце вдали догораетъ;
             Предъ нимъ сиракузскія башни блестятъ;
             Идетъ ему встрѣчно сѣдой Филостратъ,
                       Онъ, вѣрный слуга господина,
                       Узналъ своего властелина.
  
             Назадъ! ты ужъ къ другу теперь опоздалъ;
                       О собственномъ думай спасеньѣ;
                       Царь предалъ его на мученье.
             Твой другъ до послѣдней минуты питалъ
             Надежду въ душѣ и тебя поджидалъ,
                       И тщетно врага посмѣянье
                       Смущало его упованье".

 []

             -- "И если ужъ поздно, и если ужъ мой
                       Возвратъ для него не спасенье,--
                       Такъ я раздѣлю съ нимъ мученье!
             Пусть гордый тиранъ не смѣется, что мной
             Долгъ чести и дружбы нарушенъ прямой;
                       Пусть жертву казнитъ и другую,
                       Но дружбу признаетъ святую!*
  
             И солнце ужъ сѣло, и вотъ онъ у вратъ;
                       И видитъ тамъ крестъ водруженный.
                       Народной толпой окруженный,
             И вотъ его друга ужъ тащитъ канатъ...
             Тогда раздвигаетъ онъ зрителей рядъ:
                       "Палачъ! для меня эта мука:
                       Я тотъ, за кого онъ порука!"
  
             Толпа на друзей въ изумленьи глядитъ;
                       Какъ нѣжны ихъ ласки, лобзанья,
                       Въ нихъ радость и горе свиданья...
             И слезы у всѣхъ исторгаетъ ихъ видъ.
             Объ этомъ извѣстье тирану летитъ,
                       И грозное сердце смягчаетъ,
                       И къ трону онъ ихъ призываетъ.
  
             На нихъ съ умиленной взирая душой,
                       Сказалъ онъ имъ: вы побѣдили!
                       Вы сердце мое умилили...
             Нѣтъ, вижу, что дружба не призракъ пустой!
             Примите жъ меня въ свой союзъ вы святой,
                       Пусть буду я третьимъ межъ вами,
                       И станемъ отнынѣ друзьями!"
                                                               Ѳ. Миллеръ.
  
                       ЭЛЕВЗИНСКІЙ ПРАЗДНИКЪ.
                                 (1798).
             Свивайте вѣнцы изъ колосьевъ златыхъ,
             Ціаны лазурныя въ нихъ заплетайте!
             Сбирайтесь плясать на коврахъ луговыхъ
             И съ пѣньемъ благую Цереру встрѣчайте:
             Церера сдружила враждебныхъ людей,
                       Жестокіе нравы смягчила
             И въ домъ постоянный межъ нивъ и полей
                       Шатеръ подвижной обратила.
  
             Робокъ, нагъ и дикъ скрывался
             Троглодитъ въ пещерахъ скалъ;
             По полямъ Номадъ скитался
             И поля опустошалъ;
             Звѣроловъ съ копьемъ, стрѣлами,
             Грозенъ, бѣгалъ по лѣсамъ...
             Горе брошеннымъ волнами
             Къ непріютнымъ ихъ брегамъ!
  
             Съ Олимпійскія вершины
             Сходитъ мать-Церера вслѣдъ
             Похищенной Прозерпины;
             Дикъ лежитъ предъ нею свѣтъ.
             Ни угла, ни угощенья
             Нѣтъ нигдѣ богинѣ тамъ;
             И нигдѣ богопочтенья
             Не свидѣтельствуетъ храмъ.
  
             Плодъ полей и грозды сладки
             Не блистаютъ на пирахъ;
             Лишь дымятся тѣлъ остатки
             На кровавыхъ алтаряхъ.
             И куда печальнымъ окомъ
             Тамъ Церера ни глядитъ --
             Въ униженіи глубокомъ
             Человѣка всюду зритъ.
  
             "Ты ль, Зевесовой рукою
             Сотворенный человѣкъ?
             Для того ль тебя красою
             Олимпійскою облекъ
             Богъ боговъ и во владѣнье
             Міръ земной тебѣ отдалъ,
             Чтобъ ты въ немъ, какъ въ заточеньѣ
             Узникъ брошенный, страдалъ?
  
             "Иль ни въ комъ между богами
             Сожалѣнья къ людямъ нѣтъ
             И могучими руками
             Ни одинъ изъ бездны бѣдъ
             Ихъ не вырветъ? Знать, къ блаженнымъ
             Скорбь земная не дошла?
             Знать, одна я огорченнымъ
             Сердцемъ горе поняла?
             
             "Чтобъ изъ низости душою
             Могъ подняться человѣкъ,
             Съ древней матерью-землею
             Онъ вступи въ союзъ навѣкъ;
             Чти законъ временъ спокойный,
             Знай теченье лунъ и лѣтъ,
             Знай, какъ движется подъ стройной
             Ихъ гармоніею свѣтъ".
             
             И мгновенно разступилась
             Тьма, лежавшая на ней,
             И небесная явилась
             Божествомъ предъ дикарей.
             Кончивъ бой, они, какъ тигры,
             Изъ черепьевъ вражьихъ пьютъ,
             И ее на звѣрски игры
             И на страшный пиръ зовутъ.
  
             Но богиня, съ содроганьемъ
             Отвратясь, рекла: "Богамъ
             Кровь противна; съ симъ даяньемъ
             Вы, какъ звѣри, чужды намъ:
             Чистымъ чистое угодно;
             Даръ достойнѣйшій небесъ:
             Нивы колосъ первородной,
             Сокъ оливы, плодъ древесъ".
  
             Тутъ богиня исторгаетъ
             Тяжкій дротикъ у стрѣлка,
             Остріемъ его пронзаетъ
             Грудь земли ея рука;
             И беретъ она живое
             Изъ вѣнца главы зерно --
             И въ пронзенное земное
             Лоно брошено оно.
  
             И выводитъ молодые
             Класы тучная земля --
             И повсюду, какъ златыя
             Волны, зыблются поля.
             Ихъ она благословляетъ
             И, колосья въ снопъ сложивъ,
             На смиренный возлагаетъ
             Камень жертву первыхъ нивъ.
  
             И гласитъ: Прими даянье.
             Царь Зевесъ, и съ высоты
             Намъ давай знаменованье,
             Что доволенъ жертвой ты!
             Вѣчный богъ, сними завѣсу
             Съ нихъ, не знающихъ тебя:
             Да поклонятся Зевесу,
             Сердцемъ правду возлюбя!"
  
             Чистой жертвы не отринулъ
             На Олимпѣ царь Зевесъ;
             Онъ во знаменіе кинулъ
             Громъ излучистый съ небесъ.
             Вмигъ алтарь воспламенился,
             Къ небу жертвы дымъ взлетѣлъ
             И надъ ней ropи явился
             Зевсовъ пламенный орелъ.
  
             И чудо проникло въ сердца дикарей:
             Упали во прахъ передъ дивной Церерой,
             Исторгнулись слезы изъ грубыхъ очей
             И сладкой сердца растворилися вѣрой.
             Оружіе кинувъ, тѣснятся толпой
                       И ей воздаютъ поклоненье,
             И, съ видомъ смиреннымъ, покорной душой
                       Пріемлютъ ея поученье.
  
             Съ высоты небесъ нисходитъ
             Олимпійцевъ свѣтлый сонмъ;
             И Ѳемида ихъ предводитъ,
             И своимъ она жезломъ
             Ставитъ грани юныхъ жатвой
             Озлатившихся полей
             И скрѣпляетъ первой клятвой
             Узы первыя людей.
  
             И приходитъ благъ податель,
             Другъ пировъ, веселый Комъ:
             Богъ ремеслъ изобрѣтатель,
             Онъ людей дружитъ съ огнемъ,
             Учитъ ихъ владѣть клещами,
             Движетъ мѣхомъ, млатомъ бьетъ
             И искусными трудами
             Первый плугъ имъ создаетъ.
  
             И во слѣдъ ему Паллада
             Копьеносная идетъ
             И боговъ къ строенью града
             Крѣпко-стѣннаго зоветъ,
             Чтобъ пріютно-безопасный
             Кровъ толпамъ бродящимъ дать
             И въ одинъ союзъ согласный
             Міръ разсѣянный собрать.
  
             И богиня утверждаетъ
             Града новаго чертежъ;
             Ей покорный, означаетъ
             Терминъ камнями рубежъ;
             Цѣпью смѣрена равнина,
             Холмъ глубокимъ рвомъ обвитъ,
             И могучая плотина
             Гранью бурныхъ водъ стоитъ.
  
             Мчатся нимфы, ореады,
             За Діаной по лѣсамъ,
             Чрезъ потоки, водопады,
             По долинамъ, по холмамъ
             Съ звонкимъ скачущія лукомъ;
             Блещетъ въ ихъ рукахъ топоръ --
             И обрушился со стукомъ
             Побѣжденный ими боръ.
  
             И, Палладою призванный,
             Изъ зеленыхъ водъ встаетъ
             Богъ, осокою вѣнчанный,
             И тяжелый строитъ плотъ;
             И, сіяя, низлетаютъ
             Оры легкія съ небесъ
             И въ колонну округляютъ
             Суковатый стволъ древесъ.
  
             И во грудь горы вонзаетъ
             Свой трезубецъ Посейдонъ;
             Слой гранитный отторгаетъ
             Отъ ребра земного онъ,
             И въ рукѣ своей громаду,
             Какъ песчинку, онъ несетъ --
             И огромную ограду
             Во мгновенье создаетъ.
  
             И вливаетъ въ струны пѣнье
             Свѣтлоглавый Аполлонъ:
             Пробуждаетъ вдохновенье
             Ихъ согласно мѣрный звонъ;
             И веселыя камены
             Сладкимъ хоромъ съ нимъ поютъ --
             И красивыхъ зданій стѣны
             Подъ напѣвъ ихъ возстаютъ.
  
             И творитъ рука Цибелы
             Створы вратъ городовыхъ:
             Держатъ петли ихъ дебелы,
             Утвержденъ замокъ на нихъ;
             И чудесное творенье
             Довершаетъ въ честь богамъ
             Совокупное строенье
             Всѣхъ боговъ -- великій храмъ.

 []

             И Юнона, съ окомъ яснымъ,
             Низлетѣвъ отъ высоты,
             Сводитъ съ юношей прекраснымъ
             Въ храмѣ дѣву красоты
             И Киприда обвиваетъ
             Ихъ гирляндою цвѣтовъ,
             И съ небесъ благословляетъ
             Первый бракъ отецъ боговъ.
  
             И съ торжественной игрою
             Сладкихъ лиръ, поющихъ въ ладъ,
             Вводятъ боги за собою
             Новыхъ гражданъ въ новый градъ.
             Въ храмѣ Зевсовомъ царица
             Мать-Церера тамъ стоитъ,
             Жжетъ куренія, какъ жрица,
             И пришельцамъ говоритъ:
  
             "Въ лѣсѣ ищетъ звѣрь свободы,
             Правитъ всѣмъ свободно богъ;
             Ихъ законъ -- законъ природы.
             Человѣкъ, пріявъ залогъ
             Зоркій умъ -- звено межъ ними --
             Для гражданства сотворенъ:
             Здѣсь лишь нравами одними
             Можетъ быть свободенъ онъ".
  
             Свивайте вѣнцы изъ колосьевъ златыхъ,
             Ціаны лазурныя въ нихъ заплетайте!
             Сбирайтесь плясать на коврахъ луговыхъ.
             И съ пѣньемъ благую Цереру встрѣчайте!
             Всю землю богининъ приходъ измѣнилъ:
                       Признавши ея руководство,
             Въ союзъ человѣкъ съ человѣкомъ вступилъ.
                       И жизни постигъ благородство.
                                                     В. Жуковскій.

 []

                       ЖАЛОБА ДѢВУШКИ.
                                 (1798).
  
             Проходятъ тучи по небу, дубовый лѣсъ шумитъ,
             Въ травѣ зеленой дѣвушка на берегу сидитъ.
             Несутся съ дикой силою во слѣдъ волнѣ волна;
             И вздохи шлетъ тяжелые въ морскую тишь она;
                       И взоръ слеза затмила.
  
             "На вѣки сердце умерло, пустыней сталъ мнѣ свѣтъ;
       &n