Lib.ru/Классика: Маколей Томас Бабингтон. Гораций Уолпол

Маколей. Полное собраніе сочиненій.

Томъ II. Критическіе и историческіе опыты. 2-е исправленное изданіе.

Подъ общею редакціею Н. Л. Тиблена

Санктпетербургъ и Москва. Изданіе Книгопродавца-Типографа М. О. Вольфа. 1866

ГОРАЦІЙ ВАЛЬПОЛЬ.
(Октябрь, 1833.)

"Letters of Horace Walpole, Earl of Orford, to sir Horace Mann, Britisch Envoy at the Court of Tuskany". Now first published from the Originals in the Possession of the Earl ofWaldgrave. Edited by Lord Dover. 2 vols. 8-vo. London: 1833.

Письма Горація Вальполя, графа Оксфорда, къ сэру Горацію Манну, британскому посланнику при Тосканскомъ дворѣ". Издано впервые, по принадлежащимъ графу Вальдграву подлинникамъ, лордомъ Доверомъ. 2 т. 8-vo. Лондонъ: 1833.

Мы не можемъ переписать этой заглавной страницы безъ глубокаго чувства сожалѣнія. Изданіе этихъ томовъ было послѣднею изъ полезныхъ и скромныхъ услугъ, оказанныхъ литературѣ любезнымъ, образованнымъ и пользовавшимся общимъ уваженіемъ аристократомъ. Въ этомъ, какъ и въ другихъ случаяхъ, лордъ Доверъ исполнилъ свое дѣло усердно, добросовѣстно и безъ малѣйшаго тщеславія. Онъ имѣлъ два достоинства, которыя рѣдко встрѣчаются соединенными въ комментаторѣ. Онъ довольствовался быть только комментаторомъ, держаться на заднемъ планѣ и оставлять авансцену автору, котораго онъ взялся объяснять. Но готовый служить, онъ отнюдь не былъ рабомъ; онъ не считалъ поэтому частью своей обязанности не видѣть недостатковъ въ писателѣ, которому онъ вѣрно и усердно оказывалъ самыя скромныя литературныя услуги.

Слабости головы и сердца Горація Вальполя въ. самомъ дѣлѣ, достаточно бросаются въ глаза. Его произведенія стоятъ, правда, такъ же высоко между утонченностями умственныхъ эпикурейцевъ, какъ страсбургскіе пироги между яствами, описанными въ "Almanack des Gourmands." Но, какъ pâté foie gras обязанъ своими достоинствами болѣзненному состоянію несчастнаго животнаго, изъ котораго дѣлается, и не былъ бы ни къ чему годенъ, если бы не былъ сдѣланъ изъ сверхъ-естественно-пухлой печенки; такъ только нездоровый и разстроенный умъ могъ произвести такую литературную роскошь, какъ произведенія Вальполя.

Онъ былъ, если мы только не составили себѣ весьма ошибочнаго сужденія о его характерѣ, самымъ эксцентричнымъ, самымъ искусственнымъ, самымъ брезгливымъ, самымъ капризнымъ изъ людей. Его умъ былъ связкою несовмѣстныхъ причудъ и аффектацій. Его черты были покрыты маскою подъ маской. Когда внѣшняя личина очевидной аффектаціи была удалена, вы еще были такъ же далеки, какъ и прежде, отъ того, чтобы видѣть настоящаго человѣка. Онъ игралъ безчисленныя роли, и всегда преувеличивалъ ихъ. Когда онъ говорилъ, какъ мизантропъ, то превосходилъ Тимо на въ тимонизмѣ. Когда онъ говорилъ какъ филантропъ, то оставлялъ Говарда далеко позади {Тимонъ (Аѳинскій) извѣстенъ былъ своею ненавистію къ людямъ.-- Товардъ -- благодѣтельный преобразователь тюремъ и госпиталей. Сочиненіями своими и личнымъ участіемъ онъ имѣлъ громадное вліяніе на улучшеніе быта людей, содержащихся въ такихъ заведеніяхъ. Вліяніе его распространялось не только на Европу, но и на Америку. Умеръ онъ въ Херсонѣ (1790 г.), во время путешествія въ Азію, предпринятаго съ тою же благородною цѣлью.}. Онъ смѣялся надъ дворами -- и велъ хронику ихъ самаго мелочнаго скандала; надъ обществомъ -- и вертѣлся при малѣйшемъ дуновеніи его мнѣнія; надъ литературною славою -- и оставилъ прекрасныя копіи своихъ частныхъ писемъ съ многочисленными примѣчаніями, для того, чтобы они были изданы послѣ его смерти; надъ званіемъ -- и никогда ни на минуту не забывалъ, что онъ былъ почтенный; надъ употребленіемъ Фидеикоммиссовъ -- и испытывалъ остроуміе нотаріусовъ, чтобы связать свою виллу самыми строгими Фидеикомиссарными опредѣленіями.

Складъ его ума былъ таковъ, что все мелочное казалось ему великимъ, а все великое мелочнымъ. Серьезное дѣло было для него цустяками, а пустяки были для него серьезнымъ дѣломъ. Болтать съ синими чулками, писать поздравительные стишки на мелкіе случаи, наблюдать надъ частной типографіей, охранять бренныя интересны Ранела и Вайта {Ranelagh -- увеселительное мѣсто, закрытое въ началѣ настоящаго столѣтія.-- White -- одинъ изъ древнѣйшихъ лондонскихъ клубовъ.} отъ естественнаго разрушенія, толковать о разводахъ и пари, глупостяхъ м-съ Чодлей и остротахъ Джоржа Сельвина {Mary Chudleigh -- посредственная писательница начала XVIII вѣка -- George Selwyn -- одинъ изъ корифеевъ моды того же времени.}, украшать фантастическій домъ зубцами изъ паштетной корки, собирать рѣдкія гравюры и античные карнизы для каминовъ, составлять пары изъ различныхъ перчатокъ, устроивать лабиринтъ дорожекъ на пространствѣ пяти акровъ,-- вотъ важныя занятія его долгой жизни. Отъ нихъ онъ обращался къ политикѣ, какъ къ забавѣ. Послѣ трудовъ въ магазинѣ эстамповъ и въ аукціонной камерѣ, онъ давалъ своему уму отдыхъ въ палатѣ общинъ. И понѣжившись отдыхомъ при составленіи законовъ и вотированіи милліоновъ, онъ возвращался къ болѣе важнымъ занятіямъ, къ розыскамъ о гребнѣ королевы Маріи, красной шляпѣ Вольсея, трубкѣ, которую курилъ Ванъ-Тромпъ {Van-Tromp -- голландскій адмиралъ, отличавшійся въ войнахъ средины XVII вѣка.} во время послѣдняго своего морскаго сраженія, и шпорѣ, которую король Вильгельмъ вонзилъ въ бокъ Сорреля {Лошадь Вильгельма III.}.

Во всемъ, чѣмъ ни занимался Вальполь: въ изящныхъ искусствахъ, въ литературѣ, въ общественныхъ дѣлахъ, онъ былъ увлекаемъ какою-то особенною силой отъ великаго къ ничтожному я отъ полезнаго къ странному. Политическія дѣла, въ которыхъ онъ принималъ самое живое участіе, были дѣлами, едва ли заслуживающими названія политическихъ. Ворчанье Георга II, кокетничанье принцессы Эмиліи съ герцогомъ Графтономъ, любовныя дѣла принца Фридриха съ леди Мидльсэксъ, ссоры между Gold Stick {Гвардейскій полковникъ, состоящій при особѣ государя въ торжественныхъ случаяхъ.} и оберъ-егермейстеромъ, несогласія между наставниками принца Георга -- вотъ предметы, которые занимали почти все вниманіе, какое Вальполь могъ удѣлить отъ занятія еще болѣе важными предметами: предложеніемъ цѣнъ за произведенія Цинке и Петито {Christian Frederic Zincke и Jean Petitot -- эмальные живописцы, первый XVIII, а второй -- XVII вѣка.}, сбиваніемъ цѣнъ на лоскутья старыхъ драпировокъ и рукоятки старыхъ копій, склеиваніемъ кусочковъ цвѣтныхъ стеколъ и составленіемъ записокъ объ околѣвшихъ кошкахъ и собакъ. Разузнавая и развозя сплетай Кенсингтонскаго дворца и Карлтонъ-гауса, онъ воображалъ, что занимался политикою; а записывая эти сплетни -- воображалъ, что пишетъ исторію.

Онъ самъ говоритъ намъ, что любилъ борьбу партій, какъ развлеченіе. Онъ любилъ ссору, но любилъ и покой, и постоянно подстерегалъ удобные случаи, чтобы разомъ удовлетворить своему двоякому вкусу. Онъ успѣвалъ иногда, не показываясь лично, разстроивать ходъ министерскихъ переговоровъ и распространять смятеніе въ политическихъ кругахъ. Онъ не утверждаетъ, чтобы въ этихъ случаяхъ на него дѣйствовало общественное мнѣніе и не видно также, чтобы онъ имѣлъ въ виду какую-нибудь частную выгоду. Онъ считалъ хорошею практическою шуткой, поссорить государственныхъ людей, и наслаждался ихъ затрудненіями, ихъ взаимными обвиненіями, какъ злой мальчикъ наслаждается затруднительнымъ положеніемъ путешественника, которому невѣрно указана дорога.

О политикѣ, въ высокомъ значеніи слова, онъ ничего не зналъ и нисколько не заботился. Онъ называлъ себя вигомъ. Сынъ его отца едва-ли могъ принять другое названіе. Ему нравилось также принимать видъ глупаго отвращенія къ королямъ, какъ королямъ, и глупой любви h удивленія къ мятежникамъ, какъ мятежникамъ; и, пока короли не были въ опасности и мятежники не существовали, онъ, можетъ быть, дѣйствительно думалъ: что держится ученія, которое объявлялъ публично. Уже изъ однихъ писемъ, которыя теперь передъ нами, видно, что онъ постоянно хвасталъ другу своему Манну отвращеніемъ своимъ къ королевской власти и къ королевскимъ личностямъ. Онъ называетъ преступленіе Даміена "наименѣе дурнымъ изъ убійствъ -- убійствомъ короля" {Rob Franèois Damiens (Robert le diable) покушался убить Людовика XV.}. Онъ повѣсилъ въ своей виллѣ печатный смертный приговоръ Карла съ надписью: Major Charta. Однако, самое поверхностное знаніе исторіи могло бы научить его, что Реставрація, какъ и преступленія и безумства 28 лѣтъ, слѣдовавшихъ за Реставраціею, были слѣдствіемъ этой Величайшей Хартіи. И въ самыхъ средствахъ, которыми былъ добытъ этотъ документъ, было немного такого, что могло бы удовлетворить благоразумнаго любителя свободы. Человѣкъ долженъ очень сильно ненавидѣть королей прежде нежели онъ пожелаетъ, чтобы представители народа, для полученія королевской головы, были выгнаны за двери драгунами. Впрочемъ, вигизмъ Вальполя былъ весьма безвреднаго свойства. Онъ сохранялъ его, какъ сохранялъ въ Strawberry Hill {Обыкновенное мѣстопребываніе Вальполя.} старыя копья и шлемы, только на показъ. Онъ не скорѣе вздумалъ бы снять со стѣнъ своей залы оружіе древнихъ тампліеровъ и госпиталіеровъ и отправиться въ крестовый походъ въ Святую землю, чѣмъ дѣйствовать въ духѣ тѣхъ отважныхъ воиновъ и государственныхъ людей, великихъ даже въ своихъ ошибкахъ, которыхъ имена и печати были приложены къ приговору, такъ высоко имъ цѣнимому. Онъ любилъ революцію и цареубійство только по прошествіи 100 лѣтъ. Его республиканизмъ, подобно храбрости буяна или любви легкомысленнаго человѣка, былъ силенъ и пылокъ, когда не представлялось для него повода, и утихалъ, когда представлялся удобный случай выказать его. Какъ скоро революціонный духъ дѣйствительно началъ возбуждаться въ Европѣ, какъ скоро ненависть къ королямъ сдѣлалась чѣмъ-то болѣе звонкой фразы, онъ со страху обратился въ фантастическаго роялиста и сдѣлался однимъ изъ самыхъ изступленныхъ алармистовъ тѣхъ несчастныхъ временъ. На самомъ дѣлѣ, болтовня его о свободѣ,-- зналъ ли онъ это или нѣтъ,-- была съ самаго начала однимъ лицемѣріемъ, остаткомъ фразеологіи, которая значила кое-что въ устахъ тѣхъ, отъ которыхъ онъ ей научился; въ его же устахъ значила почти столько же, сколько и клятва, которою рыцари нѣкоторыхъ новыхъ орденовъ обязываются отмщать за обиды, нанесенныя всѣмъ оскорбленнымъ дамамъ. Въ дѣтствѣ своемъ онъ былъ питаемъ вигскими теоріями о правительствѣ. Онъ, должно быть, часто видѣлъ въ Houghton или Downing Street людей, которые были вигами, когда быть вигомъ было такъ же опасно, какъ быть разбойникомъ на большихъ дорогахъ; людей, которые вотировали за Биллъ объ исключеніи, которые послѣ сраженія при Седжмурѣ {Между войсками Монмута и Гакова II, въ 1685.} скрывались на чердакахъ и въ подвалахъ и которые приложили свои имена къ деклараціи о томъ, что они и живутъ и умрутъ съ принцемъ Оранскимъ. Онъ усвоилъ себѣ языкъ этихъ людей и повторялъ заученное наизусть, хотя оно и не согласовалось со всѣми его вкусами и чувствами; точно также какъ нѣкоторыя старыя якобитскія семейства, долго послѣ того, какъ они сдѣлались вѣрною подпорою правительства Георга III, продолжали молиться за претендента и передавать свои стаканы черезъ графинъ съ водою, когда пили за здоровье короля {Приверженцы Стюартовъ пили такимъ образомъ за здоровье сына Іакова II. Іакова III, который былъ по ту сторону Ла-Манша.}. Онъ былъ вигомъ только по наслѣдственнымъ связямъ, въ сущности же былъ царедворцемъ, царедворцемъ не смотря на то, что притворялся въ этомъ случаѣ смѣющимся надъ предметами, которые возбуждали его удивленіе и зависть. Настоящія наклонности его постоянно выказываются сквозь тонкую личину. Между тѣмъ какъ онъ исповѣдывалъ презрѣніе Брадшо и Лодло {John Bradshaw былъ предсѣдателемъ верховнаго судилища (High Court of Justice), приговорившаго Карла I къ смертной казни.-- Edmund Ludlow -- одинъ изъ ревностнѣйшихъ поборниковъ республиканскихъ идей и членъ того же трибунала.} къ коронованнымъ главамъ, онъ далъ себѣ трудъ написать книгу о "королевскихъ авторахъ". Онъ вникалъ съ величайшею заботливостью въ самая мелкія подробности, касавшіяся королевской Фамиліи. Еще ребенкомъ, былъ онъ преслѣдуемъ желаніемъ видѣть Георга I и не давалъ своей матери покоя, пока она не нашла средства удовлетворить его любопытству. То же самое чувство, въ разныхъ видахъ, сопровождало его до могилы. Никакое замѣчаніе, сорвавшееся съ устъ величества, не касалось ему слишкомъ мелочнымъ, чтобы не бытъ записаннымъ. Французскія пѣсни принца Фридриха, произведенія -- по своему внутреннему достоинству -- конечно, не заслуживающія быть сохраненными, были заботливо сбережены для насъ этимъ презирателемъ королевской власти. На самомъ дѣлѣ каждая страница произведеній Вальполя выдаетъ его. Этотъ Діогенъ, который, казалось бы, предпочитаетъ свою бочку дворцу и у котораго не было никакой просьбы къ повелителямъ Виндзора и Версаля, кромѣ той, чтобы они не застили ему свѣта,-- былъ въ душѣ церемоніймейстеромъ.

Онъ, безъ сомнѣнія, имѣлъ безпокойное сознаніе суетности своихъ любимыхъ занятій, и это сознаніе производило одну изъ самыхъ забавныхъ его аффектацій. Свою суетливую праздность, свое равнодушіе къ предметамъ, которые свѣтъ вообще считаетъ важными, свою страсть къ пустякамъ онъ считалъ приличнымъ удостоить имени философіи. Онъ говорилъ о себѣ, какъ о человѣкѣ, у котораго душевное спокойствіе было безопасно отъ честолюбивыхъ надеждъ и опасеній, который научился цѣнить могущество, богатство и славу ихъ истинною цѣною, и у котораго борьба партій, возвышеніе и паденіе государственныхъ людей, приливъ и отливъ общественнаго мнѣнія -- вызывали только улыбку жалости, смѣшанной съ презрѣніемъ. Онъ былъ обязанъ особенной возвышенности своего характера тѣмъ, что заботился о мельчайшихъ подробностяхъ архитектуры болѣе, нежели о Мидльсэкскихъ выборахъ, и о миніатюрѣ Граммона болѣе, нежели объ американской революціи. Пусть Питтъ и Moppe охрипнутъ, говоря о пустякахъ. Но вопросы гражданскаго и военнаго управленія были слишкомъ незначительны, чтобы привлечь умъ, который былъ занятъ записываніемъ скандаловъ въ комнатахъ клуба и шептаній на черныхъ лѣстницахъ, да выборомъ и разстановкою стульевъ изъ чернаго дерева и щитовъ изъ кожи носорога.

Одною изъ его безчисленныхъ причудъ было чрезвычайное нехотѣніе считаться литераторомъ,-- но не оттого, чтобы онъ былъ равнодушенъ къ литературной славѣ. Далеко нѣтъ. Едва ли какой-нибудь писатель такъ много безпокоился о томъ, въ какомъ видѣ появятся его произведенія въ потомствѣ. Но онъ стремился къ несовмѣстнымъ цѣлямъ. Онъ желалъ бытъ знаменитымъ авторомъ и, въ то же время, вполнѣ празднымъ джентльменомъ, однимъ изъ тѣхъ эпикурейскихъ боговъ земли; которые ровно ничего не дѣлаютъ, а проводятъ свое существованіе въ созерцаніи собственныхъ совершенствъ. Ему не нравилось имѣть что-нибудь общее съ бѣдняками, жившими на маленькихъ дворахъ за церковью св. Мартина и урывавшимися по воскресеньямъ, чтобы пообѣдать со своимъ книгопродавцемъ. Онъ избѣгалъ общества авторовъ. Онъ говорилъ съ презрѣніемъ лорда о самыхъ замѣчательныхъ изъ нихъ. Онъ пытался отыскать какой-либо предлогъ писать книги, какъ отецъ Журдена продавать сукно, не уклоняясь отъ своего характера жантильома. "Онъ, купецъ? Это чистое злословіе: онъ никогда не былъ имъ. Все что онъ дѣлалъ заключалось только въ томъ, что онъ былъ очень обязателенъ, очень услужливъ, и, такъ какъ отлично зналъ толкъ въ тканяхъ, то вездѣ ходилъ выбирать ихъ, приказывалъ пряность къ себѣ и давалъ своимъ друзьямъ за деньги." {Molière: Le bourgeois gentilhomme," IV, 5.} Въ письмахъ, лежащихъ передъ нами, есть нѣсколько занимательныхъ указаній на понятія Вальполя относительно этого предмета. Маннъ похвалилъ ученость, которая проявлялась въ его "Catalogue of Royal and Noble thors"; и любопытно, какъ нетерпѣливо Вальполь переносилъ обвиненіе въ томъ, что онъ заботился о такой нефашіонэбельной вещи, какъ образованіе своего ума. "Я ничего не знаю. Какъ бы я могъ знать? Я, который всегда жилъ въ суетѣ большаго свѣта, который лежу въ постели все утро,-- называя утромъ столько времени, сколько вамъ угодно,-- который ужинаю въ гостяхъ, который игралъ въ банкъ половину своей жизни, а теперь въ loo до 2 я 3 часовъ утра, который всегда любилъ удовольствія, посѣщалъ аукціоны.... Какъ я смѣялся, когда нѣкоторые журналы называли меня ученымъ джентльменомъ. Прошу, не дѣлайте, какъ журналы!" Эта глупость могла бы быть простительна въ мальчикѣ. Но человѣкъ между 40 и 50 годами, какимъ былъ тогда Вальполь, долженъ былъ бы совершенно одинаково стыдиться и играть въ loo до 3 часовъ каждаго утра, и быть такой вульгарной тварью, ученымъ джентльменомъ.

Характеръ литератора имѣетъ, безъ сомнѣнія, свою водную мѣру недостатковъ, и очень серьёзныхъ и неприличныхъ недостатковъ. Если бы Вальполь избѣгалъ этихъ недостатковъ" мы могли бы простить ему брезгливость, съ которою онъ уклонялся отъ всякаго сотоварищества съ писателями. Но Вальполь не былъ ни на одну йоту свободнѣе отъ этихъ недостатковъ, нежели обитатели чердака, соприкосновенія съ которыми онъ гнушался. Его жизнь и произведенія содержатъ такъ же много доказательствъ литературныхъ низостей и литературныхъ вороховъ, какъ жизнь и произведенія какого нибудь члена Джононскаго клуба. Дѣло въ томъ" что Вальполь имѣлъ недостатки Grab Street съ большимъ прибавленіемъ St. James's Street: тщеславіе, зависть, раздражительность литератора, жеманную надменность и апатію человѣка съ тономъ.

Его сужденіе о литературѣ, о современной литературѣ въ особенности, было совершенно извращено его аристократическими наклонностями. Безъ сомнѣнія, никакой писатель не былъ повиненъ въ такомъ количествѣ ложной и безсмысленной критики. Онъ почти постоянно говоритъ съ презрѣніемъ о книгахъ, которыя всѣми признаются теперь лучшими изъ появившихся въ его время; и съ другой стороны, онъ такъ отзывается о знатныхъ и модныхъ писателяхъ, какъ будто-бы они имѣли право на такое же первенство въ литературѣ, какое было имъ предоставлено въ гостиной. Въ письмахъ своихъ, напримѣръ, онъ говоритъ, что скорѣе написалъ бы самыя безсмысленныя строки Ли {Nathaniel Lee -- драматическій писатель XVII вѣка.} нежели "Seasons" Томсона. Въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ, что періодическая газета "The World" была издаваема "первоклассными нашими писателями." А кто были первыми писателями Англіи въ 1753 году? Вальполь говорятъ намъ объ этомъ въ примѣчаніи. Читатели предположатъ вѣроятно, что Юмъ, Фильдингъ, Смоллетъ, Ричардсонъ, Джонсонъ, Варбортонъ, Коллинсъ, Аквисайдъ, Грэй, Дайеръ Юнгъ, Вартонъ, Масонъ, или хоть нѣкоторые изъ этихъ замѣчательныхъ людей окажутся въ спискѣ. Ни чуть не бывало. Нашими первыми писателями были, кажется, лордъ Честерфильдъ, лордъ Батъ, м-ръ В. Витгедъ, сэръ Чарльзъ Вилліамсъ, м-ръ Соамъ Дженинсъ, м-ръ Кембриджъ, м-ръ Ковентри. Изъ этихъ семи лицъ, Витредъ стоялъ ниже всѣхъ по положенію, но былъ самый искусный охотникъ того времени. Ковентри былъ дворянскаго происхожденія. Остальнымъ пяти принадлежали два мѣста въ палатѣ лордовъ, два мѣста въ палатѣ общинъ, три мѣста въ тайномъ совѣтѣ, одно баронетство, одна голубая лента, одна красная лента, около 100,000 ф. годоваго дохода; но но принадлежало и десяти страницъ, стоющихъ прочтенія. Сочиненія Витгеда, Кембриджа, Ковентри и лорда Бата забыты. Соамъ Дженинсъ остался въ памяти только благодаря Джонсонову разбору глупаго "Essay on the Origin of Evil". Лордъ Честерфильдъ стоитъ гораздо ниже во мнѣніи потомства, нежели онъ стоялъ бы, если бы его письма вовсе не были изданы. Пасквили сэра Чарльза Вилліамса читаются теперь только изъ любопытства, и хотя они не безъ случайныхъ блёстокъ остроумія, но -- мы должны признаться -- всегда казались намъ очень плохими произведеніями.

Вальполь судилъ о французской литературѣ такимъ же образомъ. Онъ понималъ и любилъ французскій языкъ. Въ сущности онъ слишкомъ любилъ его. Ето слогъ глубже зараженъ галлицизмами, нежели слогъ какого-либо изъ извѣстныхъ намъ англійскихъ писателей. Его сочиненія читаются, часто цѣлыми страницами, какъ грубый переводъ съ французскаго. Мы ежеминутно встрѣчаемъ выраженія, подобныя слѣдующимъ: "One knows what temperaments Annibal Garacci painted." "The impertinent personage!" "She is dead rich." "Lord Dalkeith is dead of the small-pox in three days." "It will now de seen whether he or they are most patriot."

Любовь его къ французскому языку была особеннаго рода. Онъ любилъ его, какъ языкъ, бывшій въ продолженіе столѣтія проводникомъ всѣхъ полированныхъ ничтожностей въ Европѣ; какъ знакъ, по которому модные франкмасоны узнавали другъ друга въ любой столицѣ отъ Петербурга до Неаполя; какъ языкъ насмѣшки; какъ языкъ анекдота; какъ языкъ мемуаровъ; какъ языкъ корреспонденціи. Высшимъ значеніемъ его онъ совершенно пренебрегалъ. Французская литература была для кашей литературы, чѣмъ Ааронъ былъ для Моисея: передатчикомъ великихъ истинъ, которыя иначе погибли бы, за отсутствіемъ голоса, способнаго внятно выразить ихъ. Отношеніе, существовавшее между Бентамомъ и Дюмономъ, есть точное объясненіе умственнаго отношенія, въ которомъ находились обѣ страны. Великія открытія въ физикѣ, въ метафизикѣ, въ политикѣ -- принадлежатъ вамъ. Но едва ли какая-нибудь чужеземная нація, за исключеніемъ Франціи, получила ихъ отъ несъ прямымъ путемъ. Уединенные по нашему положенію, уединенные по нашимъ нравамъ, ни открывали истину, но не дѣлились ею. Франція была толкователемъ между Англіею и человѣчествомъ.

Во времена Вальполя, этотъ процессъ толкованія былъ въ полномъ дѣйствіи. Великіе французскіе писатели заняты были провозглашеніемъ по Европѣ именъ Бакона, Ньютона и Локка. Англійскія начала терпимости, англійское уваженіе къ личной свободѣ, англійское ученіе о томъ, что всякая вистъ довѣряется ради общественнаго блага -- дѣлали быстрые успѣхи. Едва ли есть въ исторіи что-либо столь интересное, какъ это сильное движеніе французскаго духа, это коренное потрясеніе всѣхъ установившихся мнѣній, это искорененіе старой истины и стараго заблужденія. Ясно было, что -- для блага или для вреда -- но могущественныя начала были въ дѣйствіи. Ясно было, что приближалась большая перемѣна во всей общественной системѣ. Фанатики одного рода могли предвидѣть золотой вѣкъ, въ которомъ люди будутъ жить подъ простымъ господствомъ разума, въ совершенномъ равенствѣ и въ совершенной дружбѣ, безъ собственности, безъ брака, безъ государя, безъ Бога. Фанатикъ другаго рода могъ видѣть въ ученіи философовъ только анархію и атеизмъ, могъ сильнѣе цѣпляться за всѣ старыя злоупотребленія и сожалѣть о добрыхъ старыхъ дняхъ, когда св. Доминикъ и Симонъ-де-Монфоръ низвергали возраставшія ереси Прованса. Здравый человѣкъ съ сожалѣніемъ видѣлъ бы крайности, къ которымъ стремились реформаторы; но отдалъ бы справедливость ихъ генію и ихъ филантропіи. Онъ порицалъ бы ихъ ошибки, но помнилъ бы, что, макъ сказалъ Мильтонъ, ошибка есть только выработывающееся мнѣніе. Осуждая ихъ непріязнь къ религіи, онъ призналъ бы, что непріязнь эта была естественнымъ слѣдствіемъ системы, ври которой религія постоянно представлялась имъ въ формахъ, отвергаемыхъ здравымъ смысломъ и ужасающихъ чувство гуманности. Осуждая нѣкоторыя изъ ихъ политическихъ ученій, какъ несовмѣстныя ни съ какимъ закономъ, ни съ какимъ правомъ собственности и ни съ какою цивилизаціею -- онъ призналъ бы, что поданные Людовика XV имѣли все оправданіе, какое только могутъ имѣть люди, въ ихъ ревности низвергать и въ ихъ невѣденіе гораздо высшаго искусства -- воздвигать. Предвидя яростную борьбу, сильное и все-опустошительное разрушеніе, отъ смотрѣлъ бы однако впередъ, на окончательный исходъ, съ свѣтлою надеждою для Франціи и для человѣчества.

Вальполь не имѣлъ ни надеждъ, ни опасеній. Хотя онъ былъ самый офранцуженный англійскій писатель XVIII вѣка, онъ надо заботился о предзнаменованіяхъ, которыя ежедневно являлись во французской литературѣ его времени. Между тѣмъ, какъ замѣчательнѣйшіе французы съ восторженнымъ наслажденіемъ изучали англійскую политику и англійскую философію, онъ столь же напряженно изучалъ сплетни стараго французскаго двора. Моды и скандалъ Версаля и Марли, ходы и скандалъ, которымъ было уже 100 лѣтъ, занимали его безконечно болѣе, нежели великій нравственный переворотъ, происходившій передъ его глазами. Онъ принималъ огромное участіе во всякомъ плутѣ-дворянинѣ, котораго парикъ обширнаго размѣра и безконечной длины ленты присутствовали при одѣваніи или раздѣваніи Людовика XIV, и въ каждой развратной женщинѣ знатнаго происхожденія, которая водила свою вереницу любовниковъ, во время войнъ Фронды, взадъ я впередъ отъ короля къ парламенту и отъ парламента къ королю. Это были люди, о которыхъ онъ собиралъ малѣйшія воспоминанія, о которыхъ онъ любилъ слушать пустѣйшіе анекдоты и за портреты которыхъ онъ далъ бы всякую цѣну. Изъ великихъ Французскихъ писателей его времени, Монтескьё -- единственный, о которомъ, онъ говорятъ съ энтузіазмомъ. Да даже и о Монткскьё онъ говоритъ съ меньшимъ энтузіазмомъ, нежели объ этомъ низкомъ существѣ Кребильонѣ младшемъ, писакѣ столь же безнравственномъ, какъ Луве и столь же скучномъ, какъ Рапенъ. Человѣкъ, который можетъ интересоваться педантическими дневниками, разсказывающими о блокированіи герцогомъ А. сердца маркизы де В. или графинѣ де С.,-- долженъ быть странно устроенъ. Эту дрянь Вальполь превозноситъ языковъ приличнымъ для описанія достоинствъ "Донъ-Кихота". Онъ желалъ имѣть портретъ Кребильона; и Ліотару, первой у изъ тогдашнихъ миніатюрныхъ живописцевъ, поручено было увѣковѣчить черты этого распутнаго невѣжды. Поклонникъ "Sofha" и "Lettres Athéniennes" мало могъ питать уваженія къ людямъ, которые стояли тогда во главѣ французской литературы. Онъ заботливо избѣгалъ встрѣчи съ ними. Онъ пытался удерживать другихъ людей отъ оказыванія имъ какого-нибудь вниманія. Онъ не могъ отрицать, что Вольтеръ и Руссо были умные люди; но пользовался всякимъ удобнымъ случаемъ, чтобы унизить ихъ. О д'Аламберѣ онъ говорилъ съ презрѣніемъ, которое если сравнить умственныя силы этихъ двухъ людей, кажется чрезвычайно смѣшнымъ. Д'Аламберъ жаловался, что его обвиняли въ сочиненіи пасквиля Вальполя противъ Руссо. "Я надѣюсь, говоритъ Вальполь, что никто не припишетъ мнѣ произведеній д'Аламбера." Ему, дѣйствительно, не угрожала эта опасность.

Невозможно, однако, отрицать, что произведенія Вальполя имѣютъ дѣйствительное и весьма рѣдкаго, хотя не очень высокаго, рода достоинство. Сэръ Джошуа Рейнольдсъ имѣлъ обыкновеніе говорить, что, хотя никто ни на минуту не сравнитъ Клода съ Рафаэлемъ, но другой Рафаэль явится прежде чѣмъ другой Клодъ. И мы тоже признаемся, что ожидаемъ увидѣть новыхъ Юмовъ и новыхъ Борковъ прежде, нежели опять повстрѣчаемся съ такимъ своеобразнымъ сочетаніемъ нравственыхъ и умственныхъ качествъ, которымъ произведенія Вальполя обязаны своею необыкновенною популярностію.

Его легко описать отрицаніями. У него не было творческаго воображенія. У него не было изящнаго вкуса. Онъ не былъ большимъ мыслителемъ. Дѣйствительно, едва ли найдется писатель, въ произведеніяхъ котораго можно было бы найти столько противорѣчивыхъ сужденій, столько ужасно безсмысленныхъ фразъ. И онъ писалъ такимъ вѣтреннымъ и непослѣдовательнымъ образомъ не только въ своей обыкновенной корреспонденціи, во и въ длинныхъ и обработанныхъ книгахъ, многократно переписанныхъ и предназначенныхъ для взоровъ публики. представимъ одинъ или два примѣра, потому что безъ примѣровъ читатели, не очень хорошо знакомые съ его произведеніями, едва ли поймутъ нашу мысль. Въ "Anecdotes of Painting" онъ очень вѣрно замѣчаетъ, что искусство стало падать послѣ начала гражданскихъ войнъ. Онъ приступаетъ къ розысканію причинъ этого явленія. Объясненіе могло бы, кажется, бытъ легко найдено. Онъ могъ бы упомянуть о потерѣ самаго щедраго и справедливаго покровителя, какого изящныя искусства когда-либо имѣли въ Англіи; о смутномъ состояніи страны; о стѣсненномъ положенія многихъ аристократовъ; пожалуй также -- о суровости побѣдившей партія. Эти обстоятельства, кажется, совершенно объясняютъ явленіе. Но это разрѣшеніе было недостаточно странно, чтобы удовлетворить Вальполя. Онъ открываетъ другую причину упадка искусства -- недостатокъ въ образцахъ. Ничего достойнаго живописи, кажется, не оставалось для кисти. "Какъ живописна была фигура анабаптиста" восклицаетъ онъ, какъ будто пуританизмъ погасилъ солнце и изсушилъ деревья; какъ будто гражданскія войны стерли выраженія характера и страсти съ человѣческихъ губъ и лба; какъ будто многіе изъ людей, которыхъ рисовалъ Вандикъ, не жили во времена республики, съ лицами нисколько не худшими отъ вліянія времени; какъ будто многія и

Оставить комментарий Маколей Томас Бабингтон (перевод: Без указания переводчика) (yes@lib.ru) Год: 1833 Обновлено: 08/09/2015. 102k. Статистика. Очерк: Переводы, Публицистика, Критика Сочинения	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: (Октябрь, 1833.) "Letters of Horace Walpole, Earl of Orford, to sir Horace Mann, Britisch Envoy at the Court of Tuskany". . Изданіе Книгопродавца-Типографа М. О. Вольфа. 1866.

Маколей Томас Бабингтон Гораций Уолпол

Маколей. Полное собраніе сочиненій.

Маколей Томас Бабингтон
Гораций Уолпол