Маколей Томас Бабингтон
Беседы Соути

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Январь 1830).
    "Sir Thomas More, or, Colloquies on the Progres, and Prospects of Society". By Robert Southey, Esq. LL. D., Poet Laureate. 2 vols. 8-то. London, 1829.- "Сэр Томас Мор или беседы о прогрессе и будущности общества". Сочинение Роберта Соути, доктора прав, поэта-лауреата.

Т. Б. Маколей

Бесѣды Соути.
(Январь, 1830).
"Sir Thomas More, or, Colloquies on the Progres, and Prospects of Society". By Robert Southey, Esq. LL. D., Poet Laureate. 2 vols. 8-то. London, 1829.-- "Сэръ Томасъ Моръ или бесѣды о прогрессѣ и будущности общества". Сочиненiе Роберта Соути, доктора правъ, поэта-лавреата.

  
   Маколей. Полное собранiе сочиненiй.
   Томъ I. Критическiе и историческiе опыты. 2-е исправленое изданiе.
   Подъ общею редакцiею Н. Тиблена и Г. Думшина
   С.-Петербургъ. Изданiе Книгопродавца--Типографа М. О. Вольфа. 1865
   OCR Бычков М. Н.
  
   Казалось бы почти невозможнымъ для человѣка съ талантомъ и познанiями м-ра Соути написать два тома, которые, при значительномъ объемѣ, какимъ отличаются лежащiя предъ нами книги, были бы совершенно лишены всякой поучительности и занимательности. Тѣмъ не менѣе мы не припомнимъ, чтобы намъ случалось читать съ меньшимъ удовольствiемъ одинаковое число страницъ, написанныхъ человѣкомъ съ дѣйствительными способностями. Съ большимъ сожалѣнiемъ замѣтили мы, съ нѣкотораго времени, странное самообольщенiе, побуждающее поэта-лавреата {Придворный (лавровѣнчанный) поэтъ.} покидать тѣ отрасли литературы, въ которыхъ онъ могъ бы имѣть успѣхъ, и приниматься за поученiе публики въ наукахъ, въ которыхъ ему еще слѣдовало бы заняться азбукой. Въ настоящемъ же случаѣ онъ дошелъ, кажется, до крайности. Предметъ, о которомъ онъ взялся наконецъ разсуждать, требуетъ всѣхъ высшихъ, какъ умственныхъ, такъ и нравственныхъ качествъ философа-политика: ума обширнаго и въ то же время остраго, сердца правдиваго и въ то же время мягкаго. М-ръ Соути прилагаетъ къ своей задачѣ двѣ способности, которыми, какъ намъ кажется, ни одно человѣческое существо не было еще одарено въ такой сильной мѣрѣ: способность вѣрить безъ всякаго основанiя и способность ненавидѣть безъ всякаго повода.
   Дѣйствительно, чрезвычайно странно, чтобы умъ, подобный уму м-ра Соути, умъ во многихъ отношенiяхъ щедро одаренный природою и высоко образованный ученiемъ, умъ, имѣвшiй значительное влiянiе на просвѣщеннѣйшее поколѣнiе просвѣщеннѣйшаго въ мiрѣ народа, -- чтобы такой умъ былъ совершенно лишенъ способности отличать истину отъ лжи. Тѣмъ неменѣе это -- фактъ. Для м-ра Соути государственное управленiе -- одно изъ изящныхъ искусствъ. Онъ судитъ о какой-нибудь теорiи, о государственной мѣрѣ, о религiи или политической партiи, о мирѣ или войнѣ, какъ другiе судятъ о картинѣ или статуѣ, -- по впечатлѣнiю, производимому на воображенiе. Для него цѣпь сближенiй то же, что для другихъ цѣпь умозаключенiй; и его такъ-называемыя убѣжденiя оказываются на дѣлѣ не болѣе какъ его склонностями.
   Извѣстная доля этой характеристики могла бы, пожалуй, быть примѣнена къ болѣе великому человѣку, м-ру Борку. Но м-ръ Боркъ конечно обладалъ умомъ въ высшей степени способнымъ къ изслѣдованiю истины, умомъ, который былъ сильнѣе ума всякаго другаго политическаго дѣятеля или мыслителя XVIII столѣтiя, сильнѣе всего на свѣтѣ, кромѣ его собственной пылкой, необузданной страстности. Поэтому онъ вообще избиралъ ту или другую сторону какъ фанатикъ, а защищалъ ее какъ философъ. Поведенiе его въ самыхъ важныхъ случаяхъ его жизни, напримѣръ во время обвиненiя Гастингса и во время Французской революцiи, проистекало, повидимому, изъ тѣхъ чувствъ и побужденiй, которыя такъ удачно изобразилъ Кольриджъ:
  
   "Stormy pity, and the cherish'd lure
   Of pomp, and proud precipitance of soul." (*)
   (*) "Бурное состраданiе, дорогая приманка блеска и гордая опрометчивость души."
  
   Индостанъ съ его обширными городами, его великолѣпными пагодами, его безчисленными роями смуглаго населенiя, его древними династiями, его пышными церемонiями, возбуждалъ въ многообъемлющемъ, пылкомъ и воспрiимчивомъ умѣ Борка самое живое участiе. Особенности костюма, обычаевъ и законовъ, самая таинственность, прикрывавшая языкъ и происхожденiе индiйскаго народа, плѣняли воображенiе Борка. Держать рѣчь подъ древними сводами Вестминстерской залы, именемъ англiйскаго народа, предъ лицомъ англiйской знати, въ защиту великихъ нацiй и царей, отдѣленныхъ отъ него полъ-мiромъ, казалось ему верхомъ человѣческой славы. Съ другой стороны, не трудно понять, что его враждебное настроенiе противъ Французской революцiи проистекало главнѣйшимъ образомъ отъ той досады, которая овладѣла имъ, когда онъ увидѣлъ, что всѣ старинныя политическiя понятiя его перепутаны, что всѣмъ извѣстныя границы государствъ сглажены, а имена и отличiя, наполнявшiя исторiю въ продолженiе многихъ вѣковъ, разомъ снесены. Онъ испыталъ то, что почувствовалъ бы антикварiй, найдя свой древнiй щитъ отчищеннымъ, или знатокъ живописи, увидѣвъ своего Тицiана подмалеваннымъ. Но какимъ бы путемъ онъ ни приходилъ къ тому или другому убѣжденiю, лишь только оно зарождалось въ немъ, онъ тотчасъ же озабочивался прiисканiемъ для него благовиднаго основанiя. Разумъ его, подобно духу порабощенному волшебникомъ, сохранилъ свое могущество и въ оковахъ очарованiя. Онъ дѣлалъ все, что повелѣвали ему страсти и воображенiе. Но исполнялъ эту обязанность, какъ ни была она трудна, съ неимовѣрною ловкостью и силой. Хотя онъ доходилъ до своихъ убѣжденiй не путемъ аргументовъ, но зато умѣлъ привести въ защиту самаго дикаго мнѣнiя своего аргументы убѣдительнѣе тѣхъ, которыми люди обыкновенно подкрѣпляютъ мнѣнiя, принятыя ими послѣ самаго здраваго обсужденiя. Разумъ, даже въ тѣхъ хорошо организованныхъ головахъ, въ которыхъ онъ занимаетъ первое мѣсто, едвали отличался когда-либо такою силою и такою энергiею, какiя обнаруживаетъ разумъ Борка въ отправленiи низшихъ обязанностей этого царственнаго рабства.
   У м-ра Соути разумъ вовсе не проявляется, ни какъ руководитель, ни какъ послѣдователь, ни въ качествѣ владыки, ни въ качествѣ раба. Онъ, повидимому, не знаетъ, что такое аргументъ. Онъ самъ никогда не употребляетъ аргументовъ. Онъ никогда не заботится отвѣчать на аргументы своихъ противниковъ. Ему никогда не приходило въ голову, что человѣкъ долженъ быть въ состоянiи дать отчетъ въ томъ, какимъ путемъ онъ дошелъ до своихъ убѣжденiй, отчетъ болѣе удовлетворительный, чѣмъ простое показанiе, что ему угодно или что ему прiятно придерживаться того или другаго мнѣнiя. Ему никогда не приходило въ голову, что есть различiе между увѣренiемъ и доказыванiемъ, что молва не всегда доказываетъ фактъ, что одного факта -- даже и доказаннаго -- едвали достаточно для основанiя на немъ теорiи, что два противорѣчащiя положенiя не могутъ быть оба непреложными истинами, что предположенiе впередъ рѣшенiя не ведетъ къ уясненiю вопроса и что на сдѣланное возраженiе слѣдуетъ отвѣчать чѣмъ-нибудь болѣе убѣждающимъ, чѣмъ ругательства: мошенникъ, болванъ.
   Нелѣпо было бы читать сочиненiя такого писателя съ цѣлью политическаго образованiя. Все, чего можно ожидать отъ проповѣдуемыхъ имъ системъ, это блеска, поразительности, возвышенныхъ и прелестныхъ образовъ. Его философская система просто мечта, поэтическое созданiе, въ родѣ Домданiелевой пещеры, Сверги или Падалона; {Сравненiе заимствовано изъ произведенiй Соути.} она въ самомъ дѣлѣ имѣетъ немалое сходство съ этими роскошными грезами. Подобно имъ, она отличается извѣстнымъ богатствомъ вымысла, величiемъ и блескомъ. Но, подобно имъ же, она причудлива и странна и постоянно грѣшитъ противъ того условнаго правдоподобiя, отъ котораго существенно зависитъ успѣхъ художественныхъ произведенiй.
   Самые жаркiе приверженцы м-ра Соути едвали могутъ не согласиться съ тѣмъ, что успѣхъ всѣхъ его предпрiятiй находился почти всегда въ обратной пропорцiи къ той степени логичности, какая требовалась для ихъ выполненiя. Что стихотворенiя, взятыя въ совокупности, стоятъ гораздо выше его прозаическихъ произведенiй. Правда, что его торжественныя оды, къ которымъ должно отнести и "Видѣнiе Суда" {Соути, по званiю поэта-лавреата, обязанъ былъ писать оды на разныя важныя событiя. Къ такимъ сочиненiимъ относится и ода "Vision of Judgment", написанная по случаю смерти Георга III.}, по большей части слабѣе одъ Пайя и столь же слабы, какъ оды Сиббера; {Руе и Cibber -- самые плохiе поэты-лавреаты, бывшiе до Соути.} мы не находимъ также, чтобы онъ имѣлъ особенный успѣхъ въ мелкихъ стихотворенiяхъ. Но его длинныя поэмы, хоть полныя недостатковъ, составляютъ тѣмъ неменѣе весьма необыкновенныя произведенiя. Мы сильно сомнѣваемся, чтобы ихъ стали читать чрезъ 50 лѣтъ; если же будутъ читать, то нѣтъ никакого сомнѣнiя, что онѣ и тогда возбудятъ удивленiе.
   Но, предпочитая вообще стихи м-ра Соути его прозѣ, мы должны однако допустить одно исключенiе. "The Life of Nelson" есть, безъ всякаго сомнѣнiя, совершеннѣйшее и занимательнѣйшее изъ его сочиненiй. Дѣло въ томъ, что онъ далеко не съ такимъ искусствомъ задумывалъ свои сочиненiя, съ какимъ выполнялъ ихъ, чему служатъ самымъ лучшимъ доказательствомъ его стихотворенiя. Поэтому для него особенно было благопрiятно, когда онъ имѣлъ уже готовыя очертанiя характеровъ и событiй и когда ему не оставалось ничего больше, какъ только вдохнуть жизнь въ холодные очерки. Еще не существовало, можетъ быть, писателя, который, по роду своего таланта, былъ бы въ такой мѣрѣ способенъ написать исторiю великаго моряка-воина. Тутъ не требовалось ни разгадывать глубокiя тайны человѣческаго сердца, ни выводить теорiи, ни отыскивать скрытыя причины, ни предсказывать отдаленныя послѣдствiя. Характеръ героя былъ весь наружу. Подвиги были блестящи и живописны. Необходимость придерживаться дѣйствительнаго хода событiй избавляла м-ра Соути отъ тѣхъ ошибокъ, которыя искажаютъ первоначальный планъ почти всѣхъ его стихотворенiй и которыя едвали искупаются даже безчисленными красотами подробностей. Предметъ не требовалъ примѣненiя силы логики, недостатокъ которой налагаетъ пятно на его прозу. Не легко найти во всей исторiи литературы болѣе удачный выборъ авторомъ предмета для описанiя. "John Wesley" {Основатель секты методистовъ.} и "Peninsular War" составляли предметы совершенно другаго рода, предметы, требовавщiе всѣхъ качествъ историка-философа. Эти сочиненiя ему вообще не удались; но въ каждомъ изъ нихъ встрѣчаются тѣмъ неменѣе очаровательные образчики повѣствованiя. "John Wesley" вѣроятно будетъ жить въ потомствѣ. Хотя сочиненiе это и имѣетъ много недостатковъ, но оно содержитъ единственный популярный разсказъ о самомъ замѣчательномъ нравственномъ переворотѣ и о человѣкѣ, который, по краснорѣчiю и уму, могъ бы занять высокое мѣсто въ литературѣ, котораго административныя способности не уступали способностямъ Ришелье и который -- каковы бы ни были его заблужденiя -- стремился всѣми силами, не взирая на осужденiя и насмѣшки, къ осуществленiю того, что онъ признавалъ чистосердечно за величайшее благо рода человѣческаго. Исторiя войны на полуостррвѣ уже умерла; второй томъ ея оказался даже мертворожденнымъ. Такимъ образомъ честь передачи потомству разсказа объ этой великой борьбѣ остается, повидимому, за полковникомъ Непиромъ. {Братъ извѣстнаго адмирала, полковникъ William Napier, написалъ лучшую исторiю войны на Пиринейскомъ полуостровѣ: "History of the war in the Peninsula and in the south of France".}
   "The Book of the Church" содержитъ нѣсколько событiй весьма хорошо разсказанныхъ. Остальное просто соръ. Трудъ былъ очевидно такого рода, что выполнить его былъ бы въ состоянiи только глубокiй мыслитель, да и глубокiй мыслитель могъ бы не успѣть въ немъ безъ строгаго надзора за своими страстями. Во всѣхъ литературныхъ предпрiятiяхъ, въ которыхъ м-ръ Соути вовсе оставлялъ повѣствованiе и принимался за обсужденiе нравственныхъ и политическихъ вопросовъ, онъ подвергался совершенной и постыдной неудачѣ. Въ подобныхъ случаяхъ сочиненiя его избѣгали рѣшительнаго пренебреженiя и осмѣянiя только благодаря красотѣ и чистотѣ языка. Мы, признаться, такъ увлекаемся слогомъ м-ра Соути, что даже, когда онъ пишетъ безсмыслицу, читаемъ ее вообще съ удовольствiемъ, исключая, правда, тѣхъ мѣстъ, гдѣ онъ пробуетъ острить. Болѣе несноснаго остряка еще не существовало. Онъ часто пытается шутить, а между тѣмъ мы не припомнимъ ни одного случая, въ которомъ бы онъ поднялся выше изысканной и гладкой пошлости. Въ одномъ изъ своихъ сочиненiй онъ говоритъ намъ, что епископъ Спраттъ кстати носитъ это имя, такъ какъ онъ очень мелкiй поэтъ. Въ книгѣ же, лежащей предъ нами, онъ не можетъ упомянуть Франциска Богга, {Первая фамилiя пишется -- Spratt, а sprat называется по-англiйски салакушка; вторая -- Bogg, а bug значитъ -- клопъ.} квакера-ренегата, безъ того, чтобы не сдѣлать замѣчанiя на счетъ его противнаго имени. И мудрецъ могъ бы говорить подобныя глупости у своего домашняго очага; но чтобы какое-нибудь человѣческое существо, сказавъ такую остроту, записало ее, потомъ переписало, отдало въ печать, исправляло въ корректурныхъ листахъ и выпустило въ свѣтъ, -- этого достаточно, чтобы заставить насъ устыдиться нашей породы.
   Необыкновенное ожесточенiе, которое обнаруживаетъ м-ръ Соути по отношенiю къ своимъ противникамъ, должно, конечно, быть въ значительной мѣрѣ отнесено на счетъ способа составленiя его убѣжденiй. Часто было замѣчено, что различiе вкусовъ порождаетъ между людьми большее озлобленiе, чѣмъ то, которое происходитъ отъ несогласiя мнѣнiй о научныхъ предметахъ. Но это еще не все. Почти всѣ сужденiя м-ра Соути о людяхъ и дѣлахъ носятъ отпечатокъ какой-то особенной суровости. Мы далеко не осуждаемъ его за установленiе строгаго мѣрила нравственности и за примѣненiе этого мѣрила ко всѣмъ случаямъ; но строгость должна быть сопровождаема разборчивостью, а разборчивости м-ръ Соути, повидимому, вовсе лишенъ. Его образъ сужденiя -- монашескiй. Такого точно могли бы мы ожидать отъ угрюмаго стараго бенедиктинца, предохраненнаго отъ многихъ общечеловѣческихъ слабостей самыми условiями монашеской жизни. Ни одинъ человѣкъ, напримѣръ, внѣ монастыря, не писалъ о любви такъ холодно и въ то же время такъ грубо. Описанiя этого чувства совершенно уподобляются у него тому, что мы могли бы услышать отъ затворника, знавшаго страсти только изъ подробностей конфессiонала. У м-ра Соути почти всѣ герои любятъ или какъ серафимы, или какъ скоты. Онъ, повидимому, не имѣетъ никакого понятiя ни о чемъ среднемъ между платоническою страстью Глендовира, который смотритъ съ восторгомъ на свою прокаженную любовницу, и скотскою похотью Арвалана и Родрига. {Дѣйствующiя лица въ поэмахъ Соути.} Правда, въ Родригѣ соединены оба характера. Сперва онъ весь плоть, а потомъ онъ весь духъ. Онъ начинаетъ свое поприще Таркинелемъ, а при концѣ оказывается существомъ слишкомъ неземнымъ чтобы жениться.
   Сколько мы припомнимъ, единственная сцена любви въ "Madoc" заключается въ нѣжныхъ вниманiяхъ, которыя дикарь, выпившiй слишкомъ много отличнаго княжескаго меда, оказываетъ Гоэрвилѣ. Потребовалось бы недѣли труда на то, чтобы отыскать въ огромной массѣ стихотворенiй м-ра Соути хоть одно мѣсто, обнаруживающее симпатiю съ тѣми чувствами, которыя освятили тѣнистыя рощи Воклюзы и скалы Мельери.
   И въ самомъ дѣлѣ, за исключенiемъ нѣсколькихъ весьма живыхъ изображенiй отеческой любви и сыновней почтительности, едвали есть въ стихотворенiяхъ м-ра Соути что-либо нѣжное или человѣчное. То, что теологи называютъ грѣхами духа -- у него главныя добродѣтели: ненависть, гордость и неутолимая жажда мщенiя. Страсти эти скрываются у него подъ названiемъ обязанностей; онъ очищаетъ ихъ отъ примѣси низкихъ интересовъ, облагороживаетъ соединенiемъ съ энергiею, храбростью и строгою святостью нравовъ и затѣмъ выставляетъ на удивленiе человѣчеству. Таковъ духъ Талябы, Ладурлада, Адозинды и Родрига, послѣ его обращенiя. Этотъ-то духъ м-ръ Соути стремится, повидимому, проявить во всѣхъ своихъ сочиненiяхъ. "Я хорошо дѣлаю, что сержусь" есть, какъ кажется, преобладающее сознанiе его души. Единственный знакъ его милосердiя къ противникамъ -- молитва о ихъ исправленiи; да и въ молитвѣ этой употребляетъ онъ выраженiя въ родѣ тѣхъ, какiя мы можемъ предположить въ устахъ португальскаго священника, когда онъ ходатайствуетъ предъ Небомъ за еврея, преданнаго въ руки свѣтской власти за уклоненiе изъ христiанства въ еврейство.
   Мы всегда слышали и совершенно увѣрены, что м-ръ Соути человѣкъ очень любезный и гуманный и не думаемъ относить лично къ нему ни одного изъ замѣчанiй, сдѣланныхъ нами на счетъ духа его сочиненiй. Таковы причуды человѣческой природы. Даже Дядя Тоби {Дѣйствующее лицо въ романѣ Стерна "Tristram Shandy".} весьма мало безпокоился о французскихъ гренадерахъ, падшихъ на гласисѣ Намюра. И м-ръ Соути, когда онъ берется за свое перо, въ такой же мѣрѣ измѣняетъ свою природу, въ какой дѣлалъ это капитанъ Шенди, когда онъ опоясывалъ свой мечъ. Только тѣ противники находятъ пощаду у нашего лавреата, въ которыхъ онъ видитъ отчасти отраженiе свойствъ своего собственнаго характера. Онъ, какъ кажется, имѣетъ инстинктивную антипатiю къ людямъ спокойнымъ и умѣреннымъ, къ людямъ, которые избѣгаютъ крайностей и всему приводятъ основанiя. Онъ оказывалъ, напримѣръ, м-ру Овену изъ Ламарка несравненно больше уваженiя, чѣмъ м-ру Галламу или д-ру Лингарду; и мы не можемъ открыть другой причины тому, кромѣ той, что м-ръ Овенъ заблуждается болѣе неразумно и безнадежно, чѣмъ кто-либо изъ теоретиковъ нашего времени.
   Политическая система м-ра Соути представляетъ именно то, чего можно было ожидать отъ человѣка, который смотритъ на политику не какъ на дѣло науки, а какъ на дѣло вкуса и чувства. Всѣ его правительственные проэкты находились въ противорѣчiи сами съ собою. Въ молодости своей онъ былъ республиканцемъ; тѣмъ неменѣе, какъ онъ объясняетъ намъ въ предисловiи къ своимъ "Бесѣдамъ", онъ былъ даже и тогда противникомъ домогательствъ католиковъ. Теперь онъ рьяный ультра-тори. Но въ то время, какъ онъ защищаетъ съ запальчивостью, доходящею до звѣрства, всѣ болѣе строгiя и жесткiя стороны правительственной теорiи ультра-торiевъ, болѣе низкая и грязная сторона этой теорiи внушаетъ ему отвращенiе. Скорѣе лишенiе правъ, преслѣдованiя, строгiя наказанiя для памфлетистовъ и демагоговъ, изгнанiя, убiйства, въ случаѣ крайности даже междоусобная война, чѣмъ какая-нибудь уступка недовольному народу, -- вотъ мѣры, которыя онъ, повидимому, склоненъ предлагать. Жестокiй и мрачный деспотизмъ, который ломаетъ оппозицiю, заставляетъ молчать всякое возраженiе и приводитъ умы народа къ безотчетному послушанiю, имѣетъ въ себѣ нѣкоторое величiе, прельщающее воображенiе м-ра Соути. Мелкiя же продѣлки и ухищренiя какого-нибудь присутственнаго мѣста не представляютъ собою ничего изящнаго, и потому м-ръ Соути не имѣетъ къ нимъ никакой терпимости. Бывъ якобинцемъ, онъ не замѣчалъ, что система его вела логически, а можетъ быть повела бы и на практикѣ, къ устраненiю всякихъ религiозныхъ различiй. Теперь онъ впадаетъ въ подобное же заблужденiе. Онъ отказывается отъ низкихъ и грязныхъ сторонъ ученiя своей партiи, не замѣчая, что онѣ составляютъ въ то же время существенную часть этого ученiя. Онъ хотѣлъ бы деспотизма и въ то же время чистоты нравовъ, между тѣмъ какъ самое поверхностное наблюденiе могло бы уже показать ему, что деспотизмъ невозможенъ безъ испорченности нравовъ.
   Однако намъ давно пора заняться разсмотрѣнiемъ книги, которая составляетъ болѣе непосредственный предметъ нашего обзора и въ которой, на каждой страницѣ, мы дѣйствительно находимъ подтвержденiе нашихъ общихъ замѣчанiй на счетъ сочиненiй м-ра Соути. Изъ предисловiя узнаемъ мы, что авторъ, несмотря на нѣкоторыя противорѣчащiя показанiя, всегда возставалъ противъ требованiй, предъявляемыхъ католиками. Мы этому вполнѣ вѣримъ, какъ вслѣдствiе убѣжденiя въ томъ, что м-ръ Соути неспособенъ печатно объявить умышленную ложь, такъ и вслѣдствiе самой правдоподобности его увѣренiя. Мы должны были ожидать, что м-ръ Соути, даже въ самомъ дикомъ припадкѣ демократическаго восторга, не почувствуетъ ни малѣйшаго желанiя видѣть простое лекарство употребленнымъ противъ великаго недуга дѣйствительной жизни. Мы должны были ожидать, что единственная мѣра, въ защитѣ которой всѣ великiе государственные люди двухъ поколѣнiй оказываются согласными между собою, будетъ единственною мѣрой, въ противодѣйствiи которой м-ръ Соути окажется согласнымъ самъ съ собою. Онъ перешелъ отъ одной крайности въ политическихъ убѣжденiяхъ къ другой, подобно тому какъ Сатана у Мильтона путешествовалъ вокругъ земнаго шара, постоянно ухитряясь "подвизаться съ темнотою." {"Потерянный Рай", 1764.} Куда въ данный моментъ падаетъ самый густой мракъ, тамъ непремѣнно находится и м-ръ Соути. Не всякiй могъ бы такъ ловко избѣгать дневнаго свѣта, чтобы какъ-нибудь не набрести на него во время путешествiя къ антиподамъ.
   М-ру Соути вообще не удавались планы его повѣствованiй, основанныхъ на вымыслѣ. Но нигдѣ неудача эта еще не была такъ очевидна, какъ въ сочиненiи, лежащемъ предъ нами въ эту минуту, за исключенiемъ, развѣ, несчастнаго "Vision of Judgment". Въ ноябрѣ 1817 г., нашъ лавреатъ сидѣлъ, повидимому, надъ своею газетою и размышлялъ о смерти принцессы Шарлотты. Является пожилое лицо весьма почтеннаго вида, выдаетъ себя за иностранца, прибывшаго изъ отдаленной мѣстности, и весьма вѣжливо извиняется въ томъ, что не имѣетъ рекомендательныхъ писемъ. М-ръ Соути полагаетъ, что его посѣтитель какой-нибудь американскiй джентльменъ, прiѣхавшiй посмотрѣть на озера и озерныхъ поэтовъ, {Lake-poets называется небольшая школа поэтовъ, представители которой -- Soothey, Wordsworth, Coleridge и Lovell. Она получила свое названiе отъ кумберландскихъ озеръ, игравшихъ большую роль въ произведенiяхъ Вордсворта.} и потому -- съ любезностью, которая прiобрѣтается только долгимъ навыкомъ -- начинаетъ оказывать ему все то вниманiе, къ которому авторы считаютъ себя обязанными по отношенiю къ своимъ поклонникамъ. Онъ увѣряетъ своего гостя, что въ числѣ самыхъ прiятныхъ для него посѣщенiй были посѣщенiя американцевъ и что онъ знаетъ между ними людей, дарованiя и доблести которыхъ сдѣлали бы честь всякой странѣ. Мы можемъ мимоходомъ замѣтить, къ чести м-ра Соути, что, не имѣя очевидно никакого пристрастiя къ американскимъ учрежденiямъ, онъ никогда не говоритъ о жителяхъ Соединенныхъ штатовъ съ тѣмъ жалкимъ, притворнымъ презрѣнiемъ, посредствомъ котораго нѣкоторые члены его партiи способствовали -- въ большей мѣрѣ, чѣмъ всѣ войны и тарифы -- къ возбужденiю взаимной вражды между двумя общинами, созданными для взаимной дружбы. Какъ ни велики недостатки его души, подобная мелочная ненависть не находила въ ней мѣста. Въ самомъ дѣлѣ, едвали можно допустить, чтобы человѣкъ, съ его чувствительностью и его воображенiемъ, смотрѣлъ безъ удовольствiя и безъ нацiональной гордости на могучую и цвѣтущую молодость великаго народа, котораго жилы наполнены нашею кровью, котораго умы вскормлены нашею литературою и къ которому перешло богатое наслѣдiе нашей цивилизацiи, нашей свободы и нашей славы.
   Но возратимся къ м-ру Соути, сидящему въ рабочей комнатѣ своей въ Кесвикѣ. Посѣтитель сообщаетъ гостепрiимному поэту, что предъ нимъ не американецъ, а духъ. На это м-ръ Соути замѣчаетъ ему съ большею откровенностью, чѣмъ вѣжливостью, что онъ весьма странный духъ. Незнакомецъ протягиваетъ ему свою руку. Въ ней не оказывается ни вѣса, ни матерiи. Тутъ м-ръ Соути принимаетъ болѣе серьёзный видъ; у него становятся дыбомъ волосы и онъ заклинаетъ призракъ сказать ему, кто онъ и зачѣмъ пришелъ. Тѣнь сознается, что она -- сэръ Томасъ Моръ. {Sir Thomas More, великiй канцлеръ при Генрихъ VIII, былъ казненъ въ 1535 г. за сопротивленiе разводу короля съ его женой и отказъ принести присягу верховности.} Слѣды мученическихъ истязанiй носятся, повидимому, на томъ свѣтѣ, какъ на этомъ звѣзды и ленты. Сэръ Томасъ показываетъ поэту красную полосу вокругъ своей шеи, имѣющую больше блеска чѣмъ рубинъ, и сообщаетъ ему, что Кранмеръ носитъ въ раю огненную одежду, причемъ, мы полагаемъ, перчатка на правой рукѣ отличается особенною яркостью. {Кранмеръ первый возсталъ противъ первенства папы и былъ созженъ на кострѣ, какъ еретикъ, въ царствованiе Марiи, въ 1556 году. За нѣсколько времени до своей казни, онъ согласился, въ надеждѣ на помилованiе, подписать актъ, которымъ отрекался отъ своихъ религiозныхъ убѣжденiй и признавалъ первенство папы; но когда явился въ церковь для принесенiя по этому случаю клятвы, то, противъ всеобщаго ожиданiя, отказался отъ подписаннаго имъ отреченiя и торжественно подтвердилъ свои религiозныя убѣжденiя. Въ дѣйствiи этомъ поклонники Кранмера видитъ проявленiе раскаянiя, послѣ минутной слабости, Маколей же объясняетъ его тѣмъ, что Кранмеръ, получивъ убѣжденiе въ неизбѣжности своей казни, которой требовали главнѣйшимъ образомъ политическiе виды королевы Марiи, хотѣлъ по крайней мѣрѣ смыть съ своего имени пятно, наложенное на него первоначальнымъ отреченiемъ. Какъ бы то вы было, но, находясь уже на кострѣ, онъ прежде всего протянулъ въ пламя свою правую руку и терпѣливо держалъ ее въ огнѣ до тѣхъ поръ, пока она не сгорѣла, восклицая по временамъ: "эта рука согрѣшила!"}
   Сэръ Томасъ ограничивается на этотъ разъ только короткимъ визитомъ, но обѣщаетъ продолжать новое знакомство и, попросивъ о сохраненiи посѣщенiя его въ тайнѣ отъ м-съ Соути, исчезаетъ въ воздухѣ.
   Остальная часть книги состоитъ изъ разговоровъ между м-мъ Соути и духомъ о торговлѣ, денежномъ курсѣ, эманципацiи католиковъ, перiодической литературѣ, женскихъ монастыряхъ, мясникахъ, нюхательномъ табакѣ, книжныхъ лавкахъ и о сотнѣ другихъ предметовъ. М-ръ Соути весьма гостепрiимно пользуется случаемъ, чтобы повести тѣнь вокругъ озеръ и обращаетъ при этомъ вниманiе ея на самые живописные виды. Почему нужно было именно вызывать духъ, чтобы разговаривать о подобныхъ предметахъ или показывать такiе виды, и почему бы не годился для этого въ той же мѣрѣ приходскiй священникъ, или какой-нибудь "синiй чулокъ" изъ Лондона, или наконецъ такой американецъ, за какого м-ръ Соути принялъ вначалѣ своего воздушнаго посѣтителя, этого мы не въ состоянiи понять. Сэръ Томасъ ничего не говоритъ м-ру Соути о будущихъ событiяхъ и рѣшительно не проявляетъ дара предвидѣнiя. Онъ научился говорить новѣйшимъ англiйскимъ языкомъ. Прочелъ всѣ новѣйшiя книги и любитъ шутку не меньше, чѣмъ въ то время, когда шутилъ съ палачемъ, хотя мы не можемъ сказать, чтобы его остроумiе замѣтно усовершенствовалось въ раю. И мыслительная способность его далеко не обнаруживаетъ той силы, какою она отличалась, когда сэръ Томасъ сидѣлъ на шерстяномъ мѣшкѣ, {По званiю великаго канцлера, Моръ былъ предсѣдателемъ въ палатѣ перовъ, гдѣ сѣдалищемъ для этого сановника служитъ шерстяной мѣшокъ, какъ знакъ особеннаго уваженiя къ шерстянымъ фабрикамъ.} и хотя онъ хвастаетъ, что "съ него сняты всѣ тѣ страсти, которыя омрачаютъ умы людей и извращаютъ ихъ познавательныя способности," мы должны признаться, что находимъ его въ гораздо меньшей мѣрѣ стоикомъ, чѣмъ прежде. Что же касается какихъ-нибудь откровенiй, то онъ при самомъ вступленiи проситъ м-ра Соути не ждать отъ него ничего подобнаго. Лавреатъ выражаетъ кое-какiя сомнѣнiя, которыя конечно не возвысятъ его въ глазахъ нашихъ новѣйшихъ послѣдователей ученья о тысячелѣтнемъ царствѣ, -- сомнѣнiя на счетъ Божественнаго значенiя Апокалипсиса. Но тѣнь хранитъ непроницаемое молчанiе. Сколько мы помнимъ, у нея вырывается только одинъ намекъ на занятiе душъ отдѣленныхъ отъ тѣла. Она заставляетъ м-ра Соути надѣяться, что есть райская пресса, которая всѣ замѣчательныя изданiя м-ра Моррея и м-ра Кольберна перепечатываетъ такъ же исправно, какъ въ Филадельфiи, причемъ деликатно намекаетъ ему, что въ числѣ такихъ изданiй находятся "Thalaba" и "Тhе curse of Kehama". {Произведеня Соути.} Какую противоположность составляетъ этотъ нелѣпый вымыселъ съ тѣми очаровательными разсказами, которые Платонъ и Цицеронъ помѣстили во вступленiи къ ихъ дiалогамъ! Какое изобилiе механизмовъ, а между тѣмъ какое слабое дѣйствiе. Для того, чтобы держать рѣчи, которыя мы можемъ услышать отъ любаго смертнаго, выводится на сцену тѣнь. Блаженный духъ вел