Маколей Томас Бабингтон
Макиавели

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: Маколей. Полное собраніе сочиненій. Томъ I. С.-Петербургъ. 1865.

Т. Б. Маколей

МАКІАВЕЛИ.
(Мартъ, 1827).

"Oeuvres complètes de Machiavel", traduites par J. Y. Perie. Paris,1825.-- "Полное Собраніе Сочиненій Макіавелли", переведенныхъ Ж. В. Перье. Парижъ, 1825.

  
   Маколей. Полное собраніе сочиненій.
   Томъ I. Критическіе и историческіе опыты. 2-е исправленое изданіе.
   Подъ общею редакціею Н. Тиблена и Г. Думшина
   С.-Петербургъ. Изданіе Книгопродавца-Типографа М. О. Вольфа. 1865
   OCR Бычков М. Н.
  
   Кто слѣдилъ за практикою нашего литературнаго судилища, тотъ хорошо знаетъ, что мы, съ помощью нѣкоторыхъ легальныхъ фикцій, подобныхъ фикціямъ Вестминстеръ-Голя, часто бываемъ въ состояніи вѣдать дѣла, находящіяся внѣ сферы спеціальной нашей юрисдикціи. Поэтому, едвали нужно говорить, что въ настоящемъ случаѣ г-нъ Перье есть просто Ричардъ Ро, о которомъ ни разу не будетъ упомянуто въ дальнѣйшемъ производствѣ дѣла и котораго имя употреблено единственно для того, чтобы привлечь Макіавелли къ суду. {Въ англійскихъ судахъ существовалъ прежде обычай, при разборѣ тяжбъ о наслѣдственныхъ правахъ на недвижимую собственность, начинать изложеніе дѣла предполагаемымъ споромъ между вымышленными лицами: Ричардомъ Ро (Roe) -- истцомъ, и Джономъ До (Doe) -- отвѣтчикомъ. Въ заключеніе соора вводились настоящіе тяжущіеся, какъ наслѣдники правъ вымышленныхъ личностей.}
   Сомнѣваемся, чтобы какое-нибудь имя въ исторіи литературы было такъ общененавистно, какъ имя того человѣка, характеръ и сочиненія котораго намѣреваемся мы разсмотрѣть. Выраженія, которыми обыкновенно описываютъ его, какъ бы означаютъ, что онъ былъ искуситель, злое начало, творецъ честолюбія и мести, первоначальный изобрѣтатель клятвопреступленія, и что до обнародованія его роковаго "Князя" никогда не существовало ни лицемѣра, ни тирана, ни измѣнника, ни притворной добродѣтели, ни ловкаго преступленія. Одинъ писатель серьёзно увѣряетъ насъ, что Морицъ Саксонскій научился всей своей лживой политикѣ изъ этой проклятой книги. Другой замѣчаетъ, что съ тѣхъ поръ, какъ она переведена на турецкій языкъ, султаны чаще прежняго стали предаваться обычаю удушать своихъ братьевъ. Лордъ Литльтонъ ставитъ въ вину бѣдному Флорентинцу многоразличныя измѣны дома Гизовъ и рѣзню Варѳоломеевской ночи. {Lord George Lyttleton -- писатель XVIII столѣтія.} Многіе писатели намекали, что Пороховой заговоръ слѣдуетъ прежде всего приписать его ученіямъ и, кажется, думаютъ, что его изображеніе должно бы замѣнить собою чучелу Гая Фокса въ тѣхъ процессіяхъ, которыми простодушная англійская молодежь ежегодно празднуетъ сохраненіе трона и парламента. Римская церковь предала его сочиненія проклятію. Наши соотечественники тоже не замедлили высказать свое мнѣніе о его достоинствахъ. Изъ фамиліи его они смастерили эпитетъ плута, а изъ христіанскаго его имени сдѣлали синонимъ дьявола.
  
   {"Nick Machiavel had ne'er а trick,
   Tho'he gave his name to our old Nick."
   "Hudibras", Part III, Canto I. (*)
   Ворочемъ, относительно этого предмета существуетъ, кажется, расколъ между антикваріями.
   (*) "Никъ Макіавелли никогда не плутовалъ,
   Только имя свое дьяволу онъ далъ."
   Никъ -- уменьшительное отъ Николай. Старый Никъ (old Nick) -- англійское прозвище чорта.-- "Гудибрасъ", откуда Маколей заимствовалъ два стиха о Макіавелли,-- знаменатая сатира Ботлера, поэта XVII столѣтія.}
  
   Дѣйствительно, едвали возможно кому-нибудь, не вполнѣ знакомому съ исторіей и литературой Италіи, читать безъ ужаса и изумленія знаменитый трактатъ, навлекшій столько позора на имя Макіавелли. Такое проявленіе развратности, нагой и въ то же время безстыдной, такая холодная, разсудительная, наукообразная безнравственность, казалось бы, скорѣе принадлежатъ дьяволу, нежели развратнѣйшему изъ людей. Принципы, такіе, что самый закоренѣлый злодѣй едвали рѣшился бы намекнуть на ихъ надежнѣйшему своему сообщнику, или сознаться въ нихъ безъ помощи какого-нибудь извиняющаго софизма, собственному своему уму,-- провозглашаются въ этомъ трактатѣ безъ малѣйшихъ околичностей и принимаются за основныя аксіомы всей политической науки.
   Не удивительно, что обыкновенные читатели должны были считать автора подобной книги существомъ въ высшей степени развратнымъ и безстыднымъ. Благоразумные люди, однако, всегда были наклонны смотрѣть съ большимъ недовѣріемъ на ангеловъ и демоновъ толпы; а въ настоящемъ случаѣ различныя обстоятельства заставили даже поверхностныхъ наблюдателей усомниться въ справедливости общаго рѣшенія. Извѣетно, что Макіавелли всю жизнь былъ ревностнымъ республиканцевъ. Въ томъ самомъ году, когда онъ составилъ свое руководство къ искусству царствовать, онъ подвергся тюремному заключенію и пыткѣ въ интересѣ народной свободы. Непонятнымъ кажется, чтобы мученикъ свободы умышленно дѣйствовалъ какъ апостолъ тіранніи. Оттого-то многіе знаменитые писатели старались открыть въ этомъ несчастномъ сочиненіи какой-нибудь затаенный смыслъ, болѣе соотвѣтствующій характеру и поведенію автора, нежели тотъ, который является при первомъ взглядѣ.
   Одна гипотеза заключаегся въ томъ, что Макіавелли намѣревался примѣнить къ молодому Лаврентію Медичи хитрость, подобную той, которую Сондеглавдъ, говорятъ, употребилъ противъ нашего Іакова II, и что онъ побуждалъ своего воспитанника къ жестокимъ и вѣроломнымъ мѣрамъ, какъ къ вѣрвѣйшему средству ускорить минуту освобожденія и отмщенія. Другое предположеніе, съ которымъ, нажется, соглашается и лордъ Беконъ, состоитъ въ томъ, что трактатъ былъ просто произведеніемъ серьёзной ироніи, имѣвшимъ цѣлью предостеречь народы отъ коварства честолюбцевъ. Легко было бы доказать, что ни одно изъ этихъ объясненій не согласно со многими мѣстаии въ самомъ "Князѣ". Но самое рѣшительное опроверженіе представляютъ другія произведенія Макіавелли. Во всѣхъ его сочиненіяхъ, какъ имъ самимъ изданныхъ, такъ и открытыхъ въ теченіе трехъ столѣтій поисками издателей: въ комедіяхъ, написанныхъ для забавы толпы, въ комментаріяхъ на Ливія, предназначенныхъ для назиданія самыхъ восторженныхъ флорентійскихъ патріотовъ, въ исторіи, посвященной одному изъ любезнѣйшихъ и достойнѣйшиъ папъ, въ государственныхъ депешахъ, въ частныхъ запскахъ,-- вездѣ болѣе или менѣе замѣтно у него то же искаженіе нравственнаго начала, за которое такъ строго осужденъ "Князь". Мы сомнѣваемся, можно ли найти во всѣхъ многочисленныхъ томахъ его сочиненій хотя одно выраженіе, доказывающее, что притворство и предательство когда-нибудь поражали его, какъ дѣла безчестныя.
   Послѣ этого можетъ показаться смѣшнымъ, если мы скажемъ, что знаемъ не много сочиненій, представляющихъ столько возвышенности чувства, такое чистое и горячее рвеніе къ общественному благу, или такой вѣрный взглядъ на обязанности и права гражданъ, какъ сочиненія Макіавелли. Но оно такъ. И даже изъ самаго "Князя" могли бы мы привести множество мѣстъ въ подтвержденіе этого замѣчанія. Читателя нашего времени и нашей страны такая несообразность ставитъ съ перваго раза совершенно въ тупикъ. Весь человѣкъ кажется загадкою, безобразнымъ сочетаніемъ несовмѣстныхъ качествъ -- себялюбія и великодушія, жестокости и доброты, коварства и простодушія, гнусной подлости и романическаго героизма. Иная мысль такова, что опытный дипломатъ врядъ-ли рѣшился бы написать ее шифромъ въ инструкціи вѣрнѣйшему изъ своихъ шпіоновъ; зато другая, рядомъ, какъ будто выхвачена изъ сочиненія, написаннаго пылкимъ школьникомъ на смерть Леонида. Дѣло искуснаго вѣроломства и дѣло патріотическаго самоотверженія вызываютъ одинаковый родъ и одинаковую степень почтительнаго удивленія. Нравственная чувствительность писателя кажется въ одно и то же время болѣзненно-притупленною и болѣзненно-изощренною. Два характера совершенно несходные совмѣщены въ немъ во-едино. Они не просто сплочены, а переплетены другъ другомъ. Они -- основа и утокъ его духа; сочетаніе ихъ, подобно пестрымъ нитямъ двуличневаго шелка, придаетъ всей ткани блестящій и вѣчно мѣняющііся видъ. Объясненіе было бы легко, еслибъ онъ былъ очень ограниченнымъ или очень наклоннымъ къ аффектаціи человѣкомъ; но онъ, очевидно, не былъ ни тѣмъ, ни другимъ. Сочиненія его неоспоримо доказываютъ, что умъ у него былъ сильный, вкусъ чистый, а чувство смѣшнаго необыкновенно острое.
   Это странно, но самое странное еще впереди. Нѣтъ никакого основанія думать, чтобы тѣ, среди которыхъ онъ жилъ, видѣли въ его сочиненіяхъ что-либо возмутительное или нелѣпое. Многія данныя свидѣтельствуютъ о высокомъ уваженіи, какое питали и къ произведеніямъ его и къ его личности достойнѣйшіе изъ его современниковъ. Климентъ VII покровительствовалъ изданію тѣхъ самыхъ книгъ, которыя Тридентскій соборъ, въ слѣдующемъ поколѣніи, призналъ неприличными для чтенія христіанъ. Нѣкоторые члены демократической партіи порицали Макіавелли за посвященіе "Князя" патрону, носившему непопулярное имя Медячи. Но тѣми безнравственными ученіями, которыя впослѣдствіи вызвали такія строгія хулы, никто, повидимому, не возмущался. Вопль противъ нихъ впервые раздался по ту сторону Альпъ и, кажется, былъ услышанъ съ изумленіемъ въ Италіи. Первымъ нападчикомъ, сколько намъ извѣстно, былъ соотечественникъ нашъ, кардиналъ Поль. Авторъ "Анти-Макіавелъ" былъ французскій протестантъ. {Фридрихъ Великій.}
   Поэтому настоящаго объясненія того, что кажется наиболѣе загадочнымъ въ жизни и сочиненіяхъ этого замѣчательнаго человѣка, должны мы искать въ состояніи нравственнаго чувства между тогдашними итальянцами. Такъ какъ этотъ предметъ внушаетъ много любопытныхъ политическихъ и метафизическихъ соображеній, то мы и не станемъ извиняться въ томъ, что разсмотримъ его довольно подробно.
   Въ теченіе мрачныхъ и бѣдственныхъ вѣковъ, слѣдовавшихъ за паденіемъ Римской имперіи, Италія сохраняла, въ гораздо большей степени, чѣмъ какая-либо другая страна западной Европы, слѣды древней цивилизаціи. Ночь, нисшедшая на нее, была ночью арктическаго лѣта. Заря стала заниматься, прежде чѣмъ исчезъ на горизонтѣ послѣдній отблескъ предшествовавшаго заката. Во время французскихъ Меровинговъ и саксонской гептархіи, невѣжество и свирѣпость достигли, казалось, крайнихъ предѣловъ. Но даже и тогда неаполитанскія провинціи, признававшія надъ собою власть Восточной имперіи, сохранили долю восточной науки и утонченности. Римъ, охраняемый священнымъ значеніемъ папъ, наслаждался, по крайней мѣрѣ относительно, безопасностью и спокойствіемъ. Даже въ тѣхъ странахъ, гдѣ кровожадные лонгобарды основали свою монархію, было несравненно больше богатства, знаній, матеріальныхъ удобствъ и общественнаго порядка, чѣмъ въ Галліи, Британіи или Германіи.
   Существенное отличіе Италіи отъ сосѣднихъ странъ заключалось въ той важности, которую весьма рано стало пріобрѣтать ея городское населеніе. Нѣкоторые города были основаны въ пустынныхъ и отдаленныхъ мѣстностяхъ бѣглецами, спасшимися отъ ярости варваровъ. Таковы были Венеція и Генуя, которыя сохраняли свою свободу посредствомъ своей незначительности, пока не пріобрѣли возможность сохранять ее посредствомъ своего могущества. Другіе города, при всѣхъ мѣнявшихся династіяхъ завоевателей -- при Одоакрѣ и Теодорикѣ, Нарзесѣ и Альбоинѣ -- удерживали муниципальныя учрежденія, дарованныя имъ либеральною политикою Великой Республики. Въ провинціяхъ, которыхъ центральное управленіе, по слабости своей, не могло ни защищать, ни угнетать, учрежденія эти постепенно пріобрѣтали прочность и силу. Горожане, защищаемые стѣнами и управляемые собственными властями и собственными мѣстными законами, пользовались значительною долею республиканской независимости. Такимъ образомъ развился сильный демократическій духъ. Карловинги были слишкомъ слабы, чтобы сломить его. Великодушная политика Оттона его поощряла. Быть можетъ, онъ былъ бы подавленъ тѣснымъ союзомъ церкви съ имперіею. Распри ихъ вскормили и укрѣпили его. Въ XII столѣтіи онъ достигъ полной силы и, послѣ долгой и сомнительной борьбы, восторжествовалъ надъ талантами и мужествомъ швабскихъ государей.
   Помощь церковной власти много содѣйствовала успѣху гвельфовъ. Успѣхъ этотъ былъ бы однако сомнительнымъ благомъ, еслибъ единственнымъ его результатомъ была замѣна политическаго рабства моральнымъ и возвышеніе папъ на счетъ кесарей. Къ счастью, общественный духъ Италіи давно заключалъ въ себѣ сѣмена свободныхъ мнѣній, которыя стали быстро развиваться подъ благотворнымъ вліяніемъ свободныхъ учрежденій. Народъ этой страны видѣлъ весь механизмъ мѣстной церкви, ея святыхъ и чудеса, ея заносчивыя притязанія и блестящій церемоніалъ, ея благословенія и безвредныя проклятія слишкомъ долго и слишкомъ близко, чтобы его можно было морочить. Онъ стоялъ позади той сцены, на которую другіе взирали съ дѣтскимъ страхомъ и вниманіемъ. Онъ присутствовалъ при устройствѣ блоковъ и при изготовленіи громовъ. Онъ видѣлъ настоящія лица и слышалъ настоящіе голоса актеровъ. Отдаленные народы глядѣли на папу какъ на намѣстника Всемогущаго, какъ на оракула Всемудраго, какъ на третейскаго судью, на рѣшенія котораго, въ спорахъ богослововъ или королей, никто изъ христіанъ не могъ аппеллировать. Итальянцы были знакомы со всѣми дурачествами его юности, со всѣми безчестными хитростями, посредствомъ которыхъ онъ достигъ власти. Они знали, какъ часто употреблялъ онъ ключи церкви для освобожденія себя отъ священнѣйшихъ обязательствъ, а богатства ея -- для обогащенія своихъ любовницъ и родственниковъ. Къ ученіямъ и обрядамъ господствовавшей религіи они относилясь съ подобающимъ личнымъ уваженіемъ, но, продолжая называться католиками, перестали быть папистами. Духовное оружіе, вносившее ужасъ во дворцы и лагери надменнѣйшихъ государей, возбуждало одно лишь презрѣніе въ непосредственномъ сосѣдствѣ Ватикана. Александръ, когда онъ повелѣлъ нашему Генриху II подвергнуться бичеванію на могилѣ мятежнаго подданнаго, былъ самъ изгнанникомъ. Римляне, подозрѣвавшіе, что онъ питалъ замыслы противъ ихъ свободы, изгнали его изъ города; и хотя онъ торжественно обѣщалъ ограничиться на будущее время однѣми духовными обязанностями, они все-такя отказались принять его вновь.
   Во всѣхъ другихъ частяхъ Европы обширный и могущественный привилегированный классъ попиралъ народъ и пренебрегалъ правятельствомъ. Но въ Италіи, въ самыхъ цвѣтущихъ ея частахъ, феодальные дворяне были доведены, сравнительно, до ничтожества. Въ нѣкоторыхъ областяхъ они пріютидись подъ кровомъ могущественныхъ республикъ, которымъ не въ состояніи были противиться, и мало-по-малу слились съ массою горожанъ. Въ другихъ мѣстахъ они пользовались большимъ вліяніемъ; но это вліяніе было далеко не то, какимъ пользовалась аристократія въ заальпійскихъ королевствахъ. Они были не мелкіе князьки, а именитые граждане. Вмѣсто того, чтобы укрѣплятъ свои замки въ горахъ, они украшали свои дворцы на площадяхъ. Состояніе общества въ неаполитанскихъ владѣніяхъ и въ нѣкоторыхъ частяхъ Церковной Области гораздо болѣе походило на то, какое существовало въ великихъ европейскихъ монархіяхъ. Но государственное устройство Ломбардіи и Тосканы, среди всѣхъ переворотовъ, сохранило иной характеръ. Народъ, собранный въ городѣ, гораздо страшнѣе своимъ правителямъ, нежели разсѣявлый на обширномъ пространствѣ страны. Самые деспотическіе изъ кесарей находили нужнымъ питать и забавлять жителей своей непокорной столицы на счетъ провинцій. Граждане Мадрида не разъ осаждали своего государя въ его дворцѣ и вынуждали у него самыя унизительныя уступки. Султаны часто бывали принуждаемы задобривать разъяренную чернь Константинополя головою ненавистнаго народу визиря. По той же самой причинѣ демократическій оттѣнокъ былъ присущъ монархіямъ и аристократіямъ сѣверной Италіи.
   Такимъ образомъ свобода, хотя только частью и мимоходомъ, вновь посѣтила Италію; а съ свободою явились торговля и могущество, наука и вкусъ, всѣ удобства и всѣ прелести жизни. Крестовые походы, отъ которыхъ жители другихъ земель не выиграли ничего, кромѣ мощей и ранъ, доставили возраставшимъ республикамъ Адріатическаго и Тирренскаго морей огромную прибыль богатства, власти и знанія. Нравственное и географическое положеніе этихъ республикъ давало имъ возможность пользоваться и варварствомъ Запада, и цивилизаціей Востока. Итальянскіе корабли покрывали всѣ моря. Итальянскія факторіи возникали на всѣхъ берегахъ. Столики итальянскихъ мѣнялъ появлялись во всѣхъ городахъ. Мануфактуры процвѣтали. Банки учреждались. Дѣйствія торговой машины облегчались многими полезными и прекрасными изобрѣтеніями. Едвали какая-нибудь страна въ Европѣ, за исключеніемъ нашего отечества, достигла въ настоящее время такой высокой степени богатства и цивилизаціи, какой достигли нѣкоторыя части Италіи четыреста лѣтъ назадъ. Историки рѣдко нисходятъ до этихъ подробностей, по которымъ только и можно заключать о дѣствительномъ состояніи даннаго общества. Оттого-то потомство слишкомъ часто обманывается неопредѣленными гиперболами поэтовъ и риторовъ, ошибочно принимающихъ придворный блескъ за народное благосостояніе. Къ счастью, Джіованни Виллани оставилъ намъ полное и точное описаніе состоянія Флоренціи въ началѣ XIV столѣтія. Доходъ республики простирался до 300,000 флориновъ. Сумма эта, если принять во вниманіе пониженіе цѣнности благородныхъ металловъ, равнялась по крайней мѣрѣ 600,000 фунтовъ стерлинговъ; слѣдовательно превышала ту сумму, которую, два вѣка назадъ, Англія и Ирландія ежегодно доставляли Елисавет 23;. Шерстяная мануфактура одна занимала собою 200 факторій и 30,000 работниковъ. Сукна ежегодной выдѣлки продавалось среднимъ числомъ на 1,200,000 флориновъ, что составляетъ, по нынѣшнему курсу, 2,500,000 фунтовъ стерлинговъ. Ежегодно чеканилось 400,000 флориновъ. Восемьдесятъ банковъ управляли торговыми операціями не только Флоренціи, но и всей Европы. Обороты этихъ учрежденій достигали иногда величины, способной изумить даже современниковъ Баринговъ и Ротшильдовъ. Два дома дали въ займы англійскому королю Эдуарду III триста слишкомъ тысячъ марокъ, въ то время когда марка содержала въ себѣ серебра больше, чѣмъ пятьдесятъ теперешнихъ шиллинговъ, и когда цѣнность серебра была слишкомъ вчетверо выше теперешней. Городъ съ окрестностями заключалъ въ себѣ 170,000 жителей. Въ различныхъ школахъ около 10,000 дѣтей обучалясь чтенію, 1,000 учялись ариѳметикѣ, 600 получали высшее образованіе.
   Преуспѣяніе изящной литературы и изящныхъ искусствъ соотвѣтствовало преуспѣянію общественнаго благоденствія. При деспотическихъ преемникахъ Августа, всѣ нивы ума были обращены въ безплодныя пустыни, еще обозначенныя формальными рубежами, еще сохранявшія слѣды древней обработки, но не приносившія ни цвѣтовъ, ни плода. Насталъ потопъ варварства. Онъ смылъ всѣ межевые знаки. Онъ изгладилъ всѣ признаки прежней культуры. Но, опустошая, онъ оплодотворялъ. По минованіи его, пустыня стала точно садъ Божій, всерадостный, смѣющійся, рукоплещущій, производящій въ самородномъ изобиліи всякую вещь блестящею, благоуханною, питательною. Новый языкъ, запечатлѣнный простою прелестью и простою энергіею, достигъ совершенства. Никогда ни одинъ языкъ не доставлялъ поэзіи красотъ болѣе роскошныхъ и яркихъ; не замедлилъ явяться и поэтъ, съумѣвшій достойно воспользоваться ими. Въ началѣ XIV столѣтія вышла въ свѣтъ "Божественная Комедія", безусловно величайшее изъ произведеній фантазіи, явившихся послѣ поэмъ Гомера. Правда, слѣдующее поколѣніе не произвело другаго Данта; зато оно въ высшей степени отличалось общею умственною дѣятельностью. Изученіе латинскихъ писателей никогда не было въ совершенномъ пренебреженіи въ Италіи. Но Петрарка ввелъ болѣе глубокую, либеральную и изящную ученость и сообщилъ своимъ соотечественникамъ ту восторженную любовъ къ литературѣ, исторіи и древностямъ Рима, которая царила въ его собственномъ сердцѣ вмѣстѣ съ холодной возлюбленной и еще болѣе холодною музою. Боккачіо обратилъ ихъ вниманіе на болѣе возвышенные и прелестные памятники древней Греціи.
   Съ этого времени уваженіе къ учености и генію обратилось у итальянскаго народа почти въ идолопоклонство. Короли и республики, кардиналы и дожи, наперерывъ осыпали почестями и ласкали Петрарку. Посольства сопервичавшихъ государствъ добивались чести его наставленій. Лавровѣнчанье его волновало неаполитанскій дворъ и римскій народъ, какъ бы самое важное политическое событіе. Собирать книги и антики, учреждать профессорскія каѳедры, покровительствовать ученымъ -- сдѣлалось у великихъ міра сего почти всеобщею модою. Духъ ученаго изслѣдованія соединялся съ духомъ торговаго предпріятія. Каждое мѣсто, до котораго купцы-князья Флоренціи распространили свою исполинскую торговлю, отъ базаровъ Тигра до монастырей Клайда, было перешарено ради медалей и рукописей. Архитектура, живопись и ваяніе поощрялись щедрою рукою. Дѣйствительно, трудно было бы назвать знатнаго итальянца того времени, который, каковъ бы ни былъ общій его характеръ, не показывалъ бы по крайней мѣрѣ наружной любви къ наукамъ и искусствамъ.
   Знаніе и общественное благоденствіе подвигались впередъ рука объ руку. И то и другое достигли высшей степени развитія въ вѣкъ Лаврентія Пышнаго. Не можемъ не привести слѣдующаго блестящаго мѣста, въ которомъ тосканскій Ѳукидидъ {Франчгско Гвиччіардини.} описываетъ тогдашнее состояніе Италіи: "Ridotta tulta in somma pare e tranquillité, coltivata non meno не' luoghi più montuosi e più sterili che nelle pianure e regioni più fertili, ne sottoposta ad altro imperio che de suoi medesimi, non solo era abbondantissima d'abitatori e di ricchezze; ma illustrata sommamente dalla magnificenza dimolti principi, dallo splendore di moite nobilissime e bellissime città, dalla sedia e maestà délia religione, fioriva d'uomini prestantissimi nell' amministrazione délie cose pubbliche, e d' ingegni molto nobili in tutte le scienze, ed in qualunque arte preclara ed industriosa." {"Приведенная вся къ совершенному миру и спокойствію, воздѣланная нетолько въ равнинахъ и самыхъ плодоносныхъ странахъ, но и мѣстахъ самыхъ гористыхъ и безалодныхъ, не лодчиненная никакой иной власти, кромѣ своей собственной, она изобиловала населеніемъ и богатствами и, сверхъ того, прославленная въ высшей степени великолѣпіемъ многихъ государей, блескомъ многихъ благороднѣйшихъ и прекраснѣйшихъ городовъ, средоточіемъ и величіемъ религіи, процвѣши людьми, способнѣйшими къ управленію общественными дѣлами и благороднѣйшими умами во всѣхъ наукахъ и во всякихъ изящныхъ и промышленныхъ искусствахъ."} Читая это справедливое и блестящее описаніе, съ трудомъ убѣждаешься, что читаешь о тѣхъ временахъ, когда лѣтописи Англіи и Франціи представляютъ намъ лишь ужасную картину нищеты, варварства и невѣжества. Отъ притѣсненій безграмотныхъ господъ и страданій порабощенныхъ крестьянъ отрадно обратиться къ богатымъ и просвѣщеннымъ государствамъ Италіи, къ обширнымъ и великолѣпнымъ городамъ, гаванямъ, арсеналамъ, вилламъ, музеямъ, библіотекамъ, рынкамъ, наполненнымъ всѣми предметамм комфорта и роскоши, къ факторіамъ, кишащимъ работниками, къ Апеннинамъ, покрытымъ богатыми пашнями вплоть до самыхъ вершинъ, къ По, несущему жатвы Ломбардіи въ житницы Венеціи и приносящему шелка Бенгаліи и мѣха Сибири во дворцы Милана. Съ особеннымъ удовольствіемъ долженъ остановиться всякій образованный умъ на прекрасной, счастливой, славной Флоренціи, на залахъ, оглашавшихся смѣхомъ Пульчи, на кельѣ, гдѣ теплилась полунощная лампада Полиціяно, на статуяхъ, на которыя юный глазъ Микель-Анджело взиралъ съ восторгомъ сочувственнаго вдохновенія, на садахъ, гдѣ Лаврентій обдумывалъ искрометную пѣснь для майской пляски этрурскихъ дѣвъ. Увы, прекрасный городъ! Увы, остроуміе и ученость, геній и любовь!
  
   "Le donne, e i cavalier, gli affanni, e gli agi,
   Che nene'n nvogliava amore е cortesia
   Là dove i cuor son fatti si malvagi." (*)
   (*) "Дамы и кавалеры, труды и досуги, отмѣченные любовью и вѣжливостью тамъ, гдѣ сердца такъ исполнены злобы." Dante, Purgatorio, XIV.
  
   Наступало время, когда всѣ семь чашъ Апокалипсиса должны были излиться до послѣдней капли на эти прелестныя страны,-- время рѣзни, голода, нищеты, позора, рабства и отчаянія.
   Въ итальянскихъ государствахъ, какъ во многихъ физическихъ тѣлахъ, преждевременная дряхлость была карою преждевременной зрѣлости. Ихъ раннее величіе и ранній упадокъ слѣдуетъ главнѣйшимъ образомъ приписать одной и той же причинѣ -- перевѣсу, пріобрѣтенному городами въ политической системѣ.
   Въ общинѣ звѣролововъ или пастуховъ всякій человѣкъ легко и необходимо дѣлается воиномъ. Обычныя его занятія вполнѣ совпадаютъ со всѣми обязанностями военной службы. Какъ бы далека ни была экспедиція, въ которой ему приходятся участвовать, онъ легко забираетъ съ собою то, что составліетъ источникъ его существованія. Весь народъ -- войско; весь годъ -- походъ. Таково было состояніе общества, облегчившее исполинскія завоеванія Аттилы и Тамерлана.
   Но народъ, существующій земледѣліемъ. находится въ совершенно иномъ положеніи. Землепашецъ прикрѣпленъ къ землѣ, которую обработываетъ. Долгая кампанія раззорила бы его. Все же его занятія таковы, что придаютъ его тѣлу и дѣятельную и страдательную силы, необходимыя воину. Сверхъ того, они, по крайней мѣрѣ въ младенчествѣ земледѣльческой науки, не тробуютъ его непрерывнаго вниманія. Въ извѣстныя времена года онъ почти совсѣмъ не занятъ и, безъ ущерба себѣ, можетъ удѣлить время, потребное для непродолжительной экспедиціи. Такъ пополнялись легіоны Рима въ періодъ его древнѣйшихъ войнъ. Времени, когда поля не требовали присутствія земледѣльцевъ, было достаточно для небольшаго набѣга и сраженія. Операціи эти, слишкомъ часто прерываясь и потому не производя рѣшительныхъ результатовъ, служили однако къ поддержанію въ народѣ извѣстной степени дисципливы и мужества, нетолько ограждавшихъ его безопасность, но и дѣлавшихъ его грознымъ. Средневѣковые стрѣльцы и бердышники, которые, съ сорокадневнымъ запасомъ за плечами, покидали поля для лагеря, были войсками того же рода.
   Но когда торговля и мануфактуры начиваютъ процвѣтать, тогда происходить большая перемѣна. Сидячая жизнь за купеческою конторкою и за ткацкимъ станкомъ дѣлаетъ военные труды и тягости невыносимыми. Дѣло торговцевъ и ремесленниковъ требуетъ ихъ постояннаго присутствія и вниманія. Въ такой общинѣ мало лишняго времени, но зато обыкновенно много лишнихъ денегъ. Поэтому нѣкоторые члены общества нанимаются для избавленія остальныхъ отъ труда, несообразнаго съ ихъ привычками и занятіями.
   Исторія Греціи, какъ въ этомъ, такъ и во многихъ другихъ отношеніяхъ, служитъ наилучшимъ комментаріемъ исторіи Италіи. За пятьсотъ лѣтъ до христіанской эры, граждане республикъ вокругъ Эгейскаго моря составляли, быть можетъ, прекраснѣйшую милицію, когда-либо существовавшую. Съ увеличеніемъ богатства и утонченности, система эта стала подвергаться постепенному измѣненію. Іоническія государотва были первыми, въ которыхъ торговля и искусства начали развиваться, и первыми, въ которыхъ древняя дисциплина пришла въ упадокъ. Спустя восемьдесятъ лѣтъ послѣ Платейской битвы, наемныя войска уже повсюду употреблялись для битвъ и осадъ. Во время Демосѳена, почти невозможно было убѣдить или принудить аѳинянъ вербоваться въ службу за предѣлами роднаго города. Законы Ликурга запрещали торговлю и мануфактуры. Поэтому спартанцы продолжали составлять національное войско еще долго послѣ того, какъ сосѣди ихъ начали нанимать воиновъ. Но ихъ воинскій духъ палъ вмѣстѣ съ особенными ихъ учрежденіями. Во второмъ вѣкѣ до Рождества Христова, Греція заключала въ себѣ только одинъ воинственный народъ -- дикихъ горцевъ Этоліи, отставшихъ на нѣсколько поколѣній отъ своихъ соотечественниковъ въ цивилизаціи и въ умственномъ развитіи.
   Всѣ причины, породившія эти явленія у грековъ, дѣйствовали еще сильнѣе у новѣйшихъ итальянцевъ. Вмѣсто державы, подобной Спартѣ, по своей природѣ воинственной, они имѣли среди себя церковное государство, по природѣ своей миролюбивое. Гдѣ иного рабовъ, тамъ каждый свободный человѣкъ побуждается весьма важными причинами освоиваться съ употребленіемъ оружія. Итальянскія республики не кишѣли, подобно греческимъ, тысячами этихъ домашнихъ враговъ. Наконецъ, способъ веденія военныхъ дѣйствій въ счастливыя времена Италіи былъ особенно неб