Маколей Томас Бабингтон
Мильтон

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: Маколей. Полное собраніе сочиненій. Изданіе Книгопродавца-Типографа М. О. Вольфа. 1865.

Т. Б. Маколей

(Августъ 1825).

Joahnis Miltoni, Angli, de Doctrinâ Christianâ libri duo posthomi. "Трактатъ о Христіанскомъ Ученіи, составленный единстивено no Св. Писанію." Сочиненіе Джона Мильтона. Переводъ съ латинскаго Чарльза Р. Сомнера, магистра наукъ и проч. и проч. 1825.

  
   Маколей. Полное собраніе сочиненій.
   Томъ I. Критическіе и историческіе опыты. 2-е исправленое изданіе.
   Подъ общею редакціею Н. Тиблена и Г. Думшина
   С.-Петербургъ. Изданіе Книгопродавца--Типографа М. О. Вольфа. 1865
   OCR Бычков М. Н.
  
   Въ исходѣ 1823 года, начальникъ государственнаго архива, м-ръ Лемонъ, разбирая хранящіеся въ шкапахъ его вѣдомства документы, встрѣтилъ большую латинскую рукопись. Вмѣстѣ съ нею найдены были исправленныя копіи депешъ, писанныхъ Мильтономъ на иностранныхъ языкахъ въ бытность его секретаремъ государственнаго совѣта, и разныя бумаги, относящіяся къ папистскимъ процессамъ и Райгаусскому заговору. Все это было завернуто въ конвертѣ, съ надписью: М-ру Скиннеру, купцу. По разсмотрѣніи, большая рукопись оказалась давно затеряннымъ "Опытомъ о Христіанскихъ Ученіяхъ", который Мильтонъ, по словамъ Вуда и Толанда {Біографы Мильтона.}, окончилъ послѣ Реставраціи и отдалъ на сохраненіе Киріаку Скиннеру. Скиннеръ, какъ извѣстно, держался однихъ политическихъ убѣжденій съ знаменитымъ своимъ другомъ. Поэтому, м-ръ Лемонъ основательно предполагаетъ, что онъ могъ подвергнуться подозрѣніямъ со стороны правительства во время того гоненія виговъ, которое послѣдовало за распущеніемъ Оксфордскаго парламента, и что, вслѣдствіе произведеннаго у него обыска, сочиненіе это, вмѣстѣ съ другями его бумагами, могло попасть въ то вѣдомство, гдѣ оно найдено. Впрочемъ, каковы бы ни были приключенія этой рукописи, не подлежитъ сомнѣнію, что она -- подлинное произведеніе всликаго поэта.
   М-ръ Сомнеръ, которому его величество повелѣлъ издать и перевести этотъ трактатъ, исполнилъ свою задачу такъ, что нельзя не отдать чести его талантамъ и нравственнымъ качествамъ. Правда, переводъ его не отличается ни легкостью, ни изяществомъ, но зато заслуживаетъ похвалы за ясность и точность. Его примѣчанія изобилуютъ любопытными цитатами и кромѣ того имѣютъ рѣдкое достоинство дѣйствительнаго уясненія текста. Предисловіе -- очевидно произведеніе умнаго и безпристрастнаго человѣка, твердаго въ собственныхъ религіозныхъ мнѣніяхъ и снисходительнаго къ мнѣніямъ другихъ.
   Самая книга не увеличитъ славы Мильтона. Она, подобно всѣмъ его латинскимъ сочиненіямъ, написана хорошо, хотя и не совсѣмъ такъ, какъ пишутся конкурсныя диссертаціи Оксфордскаго и Кембриджскаго университетовъ. Въ ней нѣтъ ни изысканнаго подражанія классической древности, ни щепетильной чистоты, ни признака церемоніяльной опрятности, какою отличается слогъ нашихъ академическихъ фарисеевъ. Авторъ не пытается отполировать и отшлифовать своего сочиненія до цицероновскаго лоска и блеска. Однимъ словомъ, онъ не жертвуетъ смысломъ и духомъ педантическимъ утонченностямъ. Сущность его предмета принуждала его употреблять иного такихъ словъ, "Что изумился бы Квинтиліанъ." Тѣмъ не менѣе онъ пишетъ такъ легко и свободно, какъ будто латынь была его роднымъ языкомъ: въ самыхъ неудачныхъ мѣстахъ ошибки его отзываются небрежностью природнаго римлянина, а не безграмотностью иностранца. Мы можемъ примѣнить къ нему то, что Денгамъ весьма удачно сказалъ о Коули: "У него не личина, а личность антична." {Въ подлинникѣ: "He weart the garb, but not the clothes of the ancienis." -- Дингамъ и Коули -- англійскіе поэты XVII столѣтія.}
   Во всемъ сочиненіи этомъ замѣтны слѣды могучаго и независимаго духа, свободнаго отъ вліянія авторитета и преданнаго исканію истины. Мильтонъ прямо говоритъ, что система его основана единственно на Библіи; и дѣйствительно, его сводъ библейскихъ текстовъ принадложитъ къ наилучшимъ трудамъ подобнаго рода. Но выводы его не всегда такъ удачны, какъ цитаты.
   Нѣкоторыя изъ провозглашаемыхъ имъ еретическихъ ученій, повидимому, возбудили не малое изумленіе, особенно его аріанизмъ и теорія по поводу многоженства. Но мы почти не можемъ представить себѣ, чтобы кто-нибудь могъ прочесть "Потерянный Рай" и не заподозрить автора въ аріанизмѣ; равнымъ образомъ не думаемъ, чтобы его теорія по поводу многоженства должна была особенно поразить читателя, знакомаго съ исторіей его жизни. Мнѣнія, выраженныя имъ о сущности Божества, вѣчности матеріи и соблюденіи субботняго дня, могли бы, кажется намъ, возбудить болѣе основательное удивленіе.
   Но мы не войдемъ въ разбирательство этихъ пунктовъ. Книга Мильтона, будь она даже гораздо правовѣрнѣе или гораздо еретичнѣе, чѣмъ она есть, не принесла бы ни особенной пользы, ни особеннаго вреда настоящему поколѣнію. Людей нашего времени не обратишь на путь истины и не совратишь съ него квартантами. Еще нѣсколько дней, и этотъ трактатъ послѣдуетъ за "Defensio Populi" въ царство пыли и забвенія на верхнія полки библіотекъ. Имя автора и замѣчательныя обстоятельства, сопровождавшія изданіе этой книги, обезпечатъ ей извѣстную долю вниманія. Въ теченіе мѣсяца или двухъ она займетъ собою нѣсколько минутъ болтовни въ каждомъ салонѣ и нѣсколько столбцовъ въ каждомъ журналѣ, а потомъ, выражаясь элегантнымъ языкомъ театральныхъ афишъ, удалится на покой, чтобы дать мѣсто новымъ новинкамъ.
   Какъ ни преходящъ интересъ, возбужденный этимъ сочиненіемъ, мы все-таки желаемъ воспользоваться имъ. Ловкіе капуцины до тѣхъ поръ не начиваютъ проповѣдывать о жизни и чудесахъ какого-нибудь святаго, пока не пробудятъ благоговѣйныхъ чувствъ въ своихъ слушателяхъ, показавъ имъ какіе-нибудь останки его: клочекъ одежды, прядь волосъ или каплю крови. На такомъ же точно основаніи, мы намѣрены воспользоваться недавнею интересною находкою и, пока это произведеніе великаго и достойнаго человѣка находится еще въ рукахъ у всѣхъ, поговорить о его нравственныхъ и умственныхъ качествахъ. Самый строгій изъ нашихъ читателей, мы увѣрены, не осудитъ насъ за то, что, по поводу такого случая, какъ настоящій, мы отвернемся на время отъ современныхъ вопросовъ, чтобы со всею любовью и уваженіемъ почтить геній и добродѣтели Джона Мильтона -- поэта, государственнаго человѣка, философа, перла англійской литературы, поборника и мученика англійской свободы.
   Мильтонъ лучше всего извѣстенъ поэтическими своими произведеніями, а потому мы и желаемъ прежде всего поговорить о нихъ. Общимъ голосомъ просвѣщеннаго міра мѣсто ему отведено среди величайшихъ представителей искусства. Тѣмъ не менѣе, порицатели его, хотя и побѣжденные большинствомъ голосовъ, не умолкли. Многіе критики, и въ томъ числѣ нѣкоторыя знаменитости, ухищряются однимъ духомъ превозносить поэмы и унижать поэта. Они соглашаются, что его сочиненія, разсматриваемыя сами по себѣ, могутъ быть причислены къ благороднѣйшимъ произведеніямъ человѣческаго духа. Но они не признаютъ за авторомъ права стоять на ряду съ тѣми великими людьми, которые, родившись во времена младенчества цивилизаціи, собственными силами пополнили въ себѣ недостатокъ образованія и, сами лишенные образцовъ, оставили потомству образцы неподражаемые. Мильтонъ, говорятъ, наслѣдовалъ то, что создали его предшественники; онъ жилъ въ просвѣщенное время; онъ получилъ прекрасное воспитаніе; а потому, для правильной оцѣнки его силъ, надобно принять во вниманіе эти преимущества и многое исключить изъ счета.
   Мы, напротивъ, какъ бы парадоксально ни показалось наше замѣчаніе, осмѣливаемся сказать, что ни одному поэту не приходилось бороться съ такими неблагопріятными обстоятельствами, какъ Мильтону. По собственному его признанію, ему думалось, не родился ли онъ "вѣкомъ позже, чѣмъ слѣдовало." За эту мысль Джонсонъ нашелъ возможнымъ подвергнуть его грубому осмѣянію. Поэтъ, по нашему мнѣнію, понималъ сущность своего искусства лучше, чѣмъ критикъ. Онъ зналъ, что его поэтическій геній ничего не выигрывалъ ни отъ окружавшей его цивилизаціи, ни отъ пріобрѣтенныхъ имъ познаній, и потому почти съ сожалѣніемъ оглядывался на болѣе грубый вѣкъ простыхъ словъ и живыхъ впечатлѣній.
   Мы полагаемъ, что по мѣрѣ того, какъ просвѣщеніе подвигается впередъ, поэзія почти неминуемо приходитъ въ упадокъ. Поэтому, хотя мы и высоко цѣнимъ великія произведенія фантазіи, явившіяся въ грубыя времена, мы не придаемъ имъ особенной цѣны за то, что они появились въ такія времена. Напротивъ, мы утверждаемъ, что самое поразительное и блистательное доказательство генія есть великая поэма, созданная въ просвѣщенное время. Мы не въ состояніи понять, почему люди, признающіе тотъ основной догматъ литературной вѣры, что древнѣйшіе поэты вообще лучше новѣйшихъ, могли бы дивиться этому правилу, какъ будто оно было исключеніемъ. Одинаковость этого явленія несомнѣнно указываетъ соотвѣтственную одинаковость въ его причинѣ.
   Дѣло въ томъ, что поверхностные наблюдатели заключаютъ по успѣхамъ опытныхъ наукъ объ успѣхахъ подражательныхъ искусствъ. Усовершенствованіе первыхъ постепенно и медленно. Вѣка и вѣка тратятся на собираніе и приведеніе въ порядокъ матеріаловъ. Даже и тогда, когда система ужъ составлена, все еще приходится кое-что прибавить, измѣнить или отбросить. Каждое поколѣніе пользуется огромнымъ сокровищемъ, завѣщаннымъ ему древностью, и, пріумноживъ это сокровище новыми стяжаніями, передаетъ его грядущимъ вѣкамъ. Оттого-то первые дѣятели на поприщѣ опытныхъ наукъ находятся въ весьма невыгодномъ положеніи и заслуживаютъ похвалы даже въ томъ случаѣ, когда труды ихъ оказываются неудачными. Ихъ питомцы, при гораздо слабѣйшихъ умственныхъ способностяхъ, быстро превосходятъ ихъ въ положительныхъ знаніяхъ. Всякая дѣвочка, прочитавшая коротенькія бесѣды миссисъ Марсетъ о политической экономіи, могла бы многому научить Монтегью или Вольпола въ дѣлѣ финансовъ. Смышленый человѣкъ, прилежно занявшись нѣсколько лѣтъ математикою, можетъ теперь узнать больше, чѣмъ зналъ великій Ньютонъ послѣ полувѣковыхъ изученій и размышленій.
   Но не то съ музыкою, живописью или ваяніемъ. Еще менѣе того съ поэзіею. Развитіе просвѣщенія рѣдко доставляетъ этимъ искусствамѣ лучшіе предметы подражанія. Оно, конечно, можетъ улучшить инструменты, необходимые для механическихъ операцій музыканта, ваятеля и живописца; но языкъ, орудіе поэта, наиболѣе пригоденъ для его дѣла въ грубѣйшемъ своемъ состояніи. Народы, подобно отдѣльнымъ лицамъ, сначала видятъ, а потомъ распознаютъ. Отъ частныхъ образовъ они переходятъ къ общимъ выраженіямъ. Оттого-то словарь просвѣщеннаго общества отличается философскимъ характеромъ, а словарь полуобразованнаго народа характеромъ поэтическимъ.
   Это измѣненіе въ языкѣ людей -- частью причина, частью же слѣдствіе соотвѣтственнаго измѣненія въ сущности ихъ умственныхъ операцій -- измѣненія, отъ котораго наука выигрываетъ, а поэзія теряетъ. Обобщеніе нужно для преуспѣянія знанія, но въ особенности необходимо для созданій фантазіи. Чѣмъ больше люди знаютъ, чѣмъ больше они мыслятъ, тѣмъ меньше занимаются они видами, тѣмъ больше обращаютъ они вниманія на роды. Поэтому они создаютъ теоріи все лучше и лучше, а поэмы все хуже и хуже. Вмѣсто образовъ они даютъ намъ неопредѣленныя фразы, вмѣсто людей -- олицетворенныя качества. Они могутъ быть способнѣе анализировать человѣческую природу, чѣмъ ихъ предшественники; но анализъ -- не дѣло поэта. Обязанность его рисовать, а не анатомировать. Онъ можетъ вѣрить въ нравственное чувство, подобно Шафтсбёри, можетъ объяснять всѣ человѣческія дѣйствія своекорыстіемъ, подобно Гельвецію, можетъ наконецъ ничего объ этомъ не думать. Его вѣрованія въ такіе предметы будутъ имѣть на его поэзію, въ собственномъ смыслѣ этого слова, не больше вліянія, чѣмъ повятія, сложившіяся въ умѣ живописца о слёзныхъ желѣзахъ или о кровообращеніи, имѣютъ на изображеніе слезъ Ніобы или румянца Авроры. Еслибы Шекспиръ написалъ книгу о побудительныхъ причинахъ человѣческихъ дѣйствій, еще не извѣстно, была ли бы она хорошею книгой. Крайне невѣроятно, чтобы она заключала въ себѣ половину того количества искусныхъ разсужденій объ этомъ предметѣ, какое находится въ "Баснѣ о Пчелахъ". {"Баснь о Пчелахъ" -- сочиненіе Берварда Мандевиля, голландскаго писателя начала XVIII вѣка.} Но могъ ли бы Мандевиль создать Яго? При всемъ его умѣньи разлагать характеры на ихъ элементы, былъ ли бы онъ въ состояніи соединить эти элементы такимъ образомъ, чтобы воспроизвести человѣка, дѣйствительнаго, живаго, индивидуальнаго человѣка?
   Едва-ли кто-нибудь можетъ быть поэтомъ, или даже наслаждаться поэзіею, безъ нѣкоторой нездоровости духа, если только позволительно называть нездоровостью то, что доставляетъ столько удовольствія. Подъ именемъ поэзіи мы разумѣемъ не всѣ стихотворенія, даже не всѣ хорошія стихотворенія. Наше опредѣленіе исключаетъ многія метрическія сочиненія, которыя, въ другихъ отношеніяхъ, заслуживаютъ величайшей похвалы. Подъ имевемъ поэзіи мы разумѣемъ искусство употреблять слова такъ, чтобы они производили иллюзію воображенія, искусство дѣлать иосредствомъ словъ то, что живописецъ дѣлаетъ посредствомъ красокъ. Величайшій изъ поэтовъ слѣдующимъ образомъ опредѣлилъ ее въ стихахъ, возбуждающихъ общее удвиденіе силою и мѣткостью выраженія и еще болѣе цѣнныхъ вслѣдствіе сообщаемаго ими правильнаго понятія объ искусствѣ, въ которомъ онъ всѣхъ превзошелъ:
  
             "As imagination bodies forth
   The forme of things unknown, the poet's pen
   Turns them to shapes, and gives to airy nothing
   A local habitation and а name". (4)
   ("Сонъ въ Лѣтнюю Ночь" Шекспира. Перев. Н. Сатина. Дѣйст. V, явл. I.)
   *) ".... Пока воображенье
   Безвѣстные предметы облекаетъ
   Въ одежду формъ, поэтъ своимъ перомъ
   Торжественно ихъ всѣ осуществляетъ
   И своему воздушному ничто
   Жилище онъ и мѣсто назначаеть."
  
   Таковы плоды "прекраснаго безумія", которое онъ приписываетъ поэту -- прекраснаго, безъ сомнѣнія, но все-таки безумія. Истина, конечно, существенное условіе поэзіи; но это -- истина сумасшествія. Умозаключенія вѣрны, но основныя положенія ложны. Послѣ того, какъ первыя посылки сдѣланы, все остальное должно согласоваться съ ними; но эти первыя посылки требуютъ извѣстной степени вѣроимчивости, почти равной частному и временному разстройству ума. Потому-то, изъ всѣхъ людей дѣти преимущественно отличаются воображеніемъ. Они вполнѣ увлекаются всякой иллюзіей. Всякій образъ, ярко представленный ихъ умственному оку, производитъ на нихъ впечатлѣніе дѣйствительности. Взрослый человѣкъ, какова бы ни была его впечатлительность, никогда такъ не увлечется Гамлетомъ или Лиромъ, какъ увлекается маленькая дѣвочка сказкою о бѣдной Красной Шапочкѣ. Она знаетъ, что все это вздоръ, что волки не могутъ говорить, что въ Англіи нѣтъ волковъ, а между тѣмъ, вопреки своему знанію, вѣритъ, плачетъ, дрожитъ и не смѣетъ войти въ темную комнату, чтобы чудовище не схватило ее зубами за горло. Таковъ деспотизмъ воображенія надъ необразованными умами.
   Въ грубомъ состояніи общества люди -- тѣ же дѣти, только съ большимъ разнообразіемъ идей. Поэтому въ такомъ состояніи общества мы можемъ надѣяться найти поэтическій темпераментъ въ его высшей степени совершенства. Въ просвѣщенномъ вѣкѣ будетъ много ума, много знанія, много философіи, бездна тонкой классификаціи и тонкаго анализа, бездна остроумія и краснорѣчія, бездна стиховъ и даже хорошихъ стиховъ, но мало поэзіи. Люди будутъ судить и сравнивать, но не будутъ творить. Они будутъ толковать о древнихъ поэтахъ, объяснять ихъ и до нѣкоторой степени наслаждаться ими, но едва-ли будутъ въ состояніи постичь ту агонію, тотъ восторгъ, ту полноту вѣры -- словомъ, то впечатлѣніе, которое поэзія производила на ихъ грубыхъ предковъ. Греческій рапсодъ, по словамъ Платона, едва могъ декламировать Гомера безъ судорожныхъ припадковъ. Сѣверо-американскій дикарь почти не чувствуетъ скальпирующаго ножа, когда поегъ свою предсмертную пѣснь. Вліяніе, какое древніе валлійскіе и германскіе барды имѣли на своихъ слушателей, кажется нынѣшнимъ читателямъ почти сверхъестественнымъ. Такая впечатлительность очень рѣдко встрѣчается въ образованномъ обществѣ и всего рѣже между тѣми сословіями, которыя наиболѣе участвуютъ въ общественномъ преуспѣяніи. Долѣе всего сохраняется она между крестьянами.
   Поэзія производить иллюзію умственнаго ока, какъ волшебный фонарь производитъ иллюзію ока тѣлеснаго. Какъ волшебный фонарь дѣйствуетъ лучше всего въ темной комнатѣ, такъ и поэзія совершеннѣе всего выполняетъ свою задачу въ грубомъ вѣкѣ. По мѣрѣ того, какъ свѣтъ знанія озаряетъ ея представленія, по мѣрѣ того, какъ очертанія вѣрнаго дѣлаются опредѣленнѣе, а тѣни вѣроятнаго отчетливѣе, цвѣта и черты вызываемыхъ поэтомъ призраковъ становятся блѣднѣе и блѣднѣе. Нельзя соединить несовмѣстныхъ выгодъ дѣйствительности и обмана, яснаго сознанія истины съ изящною прелестью вымысла.
   Тотъ, кто въ просвѣщенномъ и образованномъ обществѣ мечтаетъ быть великимъ поэтомъ, долженъ прежде всего сдѣлаться маленькимъ ребенкомъ. Онъ долженъ разорвать всю ткань своего духа. Онъ долженъ забыть многое изъ того знанія, которое, быть можетъ, составляло дотолѣ главное основаніе его права на превосходство. Самые таланты его будутъ для него помѣхою. Его затрудненія будутъ соразмѣрны успѣхамъ его въ тѣхъ занятіяхъ, которыя въ модѣ у его современниковъ; а эти успѣхи будутъ вообще соразмѣрны силѣ и дѣятельности его духа. И хорошо еще, если, послѣ всѣхъ его жертвъ и усилій, произведенія его не будутъ похожи на шепеляваго человѣка или новую руину. Мы видѣли въ наше время великіе таланты, напряженный трудъ и продолжительное размышленіе потраченными въ этой борьбѣ съ духомъ вѣка -- и потраченными, не скажемъ совершенно безплодно, но съ сомнительнымъ успѣхомъ и слабымъ одобреніемъ.
   Если эти разсужденія вѣрны, то ни одинъ поэтъ не преодолѣвалъ такихъ затрудненій, какъ Мильтонъ. Онъ получилъ ученое образованіе, былъ глубокимъ и тонкимъ знатокомъ классической литературы, изучилъ всѣ таинства раввинской премудрости и превосходно владѣлъ тѣми новоевропейскими языками, изъ которыхъ тогда можно было черпать удовольствіе или познанія. Онъ былъ чуть ли не единственнымъ великимъ поэтомъ новѣйшихъ временъ, отличавшимся прелестью латинскаго стиха. Геній Петрарки едва-ли былъ первостепеннымъ; а его стихотворенія на древнемъ языкѣ, прославляемыя тѣми, которые никогда ихъ не читали, просто плохія вирши. У Коули, при всемъ его удивительномъ остроуміи и замысловатости, было мало воображенія, и мы не думаемъ, чтобы его латинскій языкъ могъ выдержать сравненіе съ латинскимъ языкомъ Мильтона. Въ этомъ случаѣ противъ насъ авторитетъ Джонсона. Но Джонсонъ, изучая плохихъ средневѣковыхъ писателей, сдѣлался совершенно нечувствителенъ къ изящной латыни Августовскаго вѣка и былъ такъ же неспособенъ судить объ относительномъ достоинствѣ различныхъ образцовъ латинскаго слога, какъ горькій пьяница неспособенъ судить объ относительномъ качествѣ различныхъ винъ.
   Стихотвореніе на мертвомъ языкѣ есть экзотическое растеніе, изысканное, дорогое, болѣзненное подражаніе тому, что въ другомъ мѣстѣ можно найти въ здоровомъ и самобытномъ совершенствѣ. Почвы, на которыхъ процвѣтаетъ эта диковина, обыкновеню такъ же негодны для развитія мощной туземной поэзіи, какъ цвѣточные горшки теплицы для роста дубовъ. Что авторъ "Потеряннаго Рая" написалъ "Посланіе къ Мансо",-- это по истмнѣ изумительно. {Мансо -- итальянскій меценатъ, современникъ Мильтона, который лично познакомился съ нимъ во время пребыванія своего въ Неаполѣ.} Такая яркая оригинальность никогда прежде не встрѣчалась въ соединеніи съ такою мастерскою подражательностью. Въ самомъ дѣлѣ, во всѣхъ латинскихъ стихотвореніяхъ Мильтона удивительно соблюдена необходимая такимъ произведеніямъ искусственная манера; но въ то же время геній его придаетъ имъ особенную прелесть, характеръ благородства и непринужденности, отличающій ихъ отъ всѣхъ другихъ сочиненій подобнаго рода. Они напоминаютъ намъ забавы тѣхъ ангеловъ-воителей, которые составляли дружину Гавріила:
  
   About him exercised heroic games
   The unarmed youlh of heaven. But o'er their heads
   Celestial armoury, shield, helm. and spear,
   Hung bigb, with diamond flaming and with gold." (*)
   (*) "Около него упражнялись въ героическихъ играхъ безоружные юноши неба. Но въ вышинѣ надъ ихъ головами висѣли небесные доспѣхи, щиты, шлемы и копья, сверкавшіе алмазами и золотомъ."
  
   Смотря на игривыя упражненія, для которыхъ геній Мильтона распоясываетъ себя, мы не можемъ не замѣтить мимоходомъ пышныхъ и грозныхъ доспѣховъ, составляющихъ его обычное вооруженіе. Мощь его воображенія преодолѣвала всякія препятствія. Огонь его духа былъ такъ силенъ и ярокъ, что нетолько не потухалъ подъ бременемъ горючей массы, но и проникалъ ее насквозь своимъ жаромъ и блескомъ.
   Мы не намѣрены покушаться на полный разборъ поэтическихъ произведеній Мильтона. Публика уже давно оцѣнила замѣчательнѣйшія ихъ мѣста, неподражаемую гармонію его стиховъ и превосходство того слога, котораго никакой соперникъ не могъ затмить, никакая пародія не могла опошлить, который выказываетъ въ высшей степени совершенства особенныя свойства англійской рѣчи и которому каждый древній и каждый новый языкъ сообщилъ долю граціи, энергіи или музыкальности. Въ обширномъ полѣ критики, куда мы вступаемъ, безчисленные жнецы уже поработали своими серпами. Однако жатва такъ обильна, что даже небрежный трудъ отсталаго работника можетъ вознаградиться цѣлымъ снопомъ.
   Разительнѣйшая особенность поэтическихъ произведеній Мильтона состоитъ въ крайней отдаленности сочетаній идей, посредствомъ которыхъ онъ дѣйствуетъ на читателя. Онъ производитъ впечатлѣніе не столько тѣмъ, что выражаетъ, сколько тѣмъ, что внушаетъ, не столько тѣми идеями, которыя прямо излагаются имъ, сколько другими идеями, которыя связаны съ первыми. Онъ электризуетъ умъ помощью проводниковъ. Человѣкъ съ самымъ слабымъ воображеніемъ долженъ понимать Иліаду. Гомеръ не даетъ ему никакого труда, не требуетъ отъ него никакого усилія; онъ беретъ все на себя и представляетъ образы въ такомъ яркомъ свѣтѣ, что невозможно ихъ не видѣть. Сочиненія Мильтона не могутъ быть поняты и не могутъ доставить наслажденія, если умъ читателя не работаетъ заодно съ умомъ писателя. Мильтонъ не рисуетъ оконченной картины, не играетъ для пассивнаго слушателя. Онъ скицуетъ и предоставляетъ другимъ исполнить очеркъ; онъ беретъ основную ноту и надѣется, что слушатель самъ сочинитъ мелодію.
   Мы часто слышимъ о магическомъ вліяніи поэзіи. Выраженіе это вообще ничего не означаетъ; но, примѣненное къ сочиненіямъ Мильтона, оно оказывается весьма подходящимъ. Его поэзія дѣйствуетъ подобно колдовству. Достоинство ея заключается не столько въ ея наглядномъ смыслѣ, сколько въ потаенной ея силѣ. Казалось бы, на первый взглядъ, слова его ничѣмъ не отличаются отъ другихъ словъ. Но это чародѣйственныя слова. По мѣрѣ того, какъ вы ихъ произносите, прошедшее становится настоящимъ, далекое -- близкимъ. Новыя формы красоты мгновенно возникаютъ, и могилы памяти высылаютъ своихъ покойниковъ. Измѣните расположеніе рѣчи, замѣните одинъ синонимъ другимъ, и весь эффектъ уничтожится. Чары потеряютъ свою силу, и тотъ, кто понадѣялся бы потомъ заклинать ими, увидѣлъ бы себя обманувшимся, подобно Кассиму въ арабской сказкѣ, который, стоя предъ дверью, повиновавшеюся одному лишь выраженію: "Отворись, сезамъ", тщетно кричалъ: "Отворись, пшеница", "Отворись, ячмень". {Сказка о сорока разбойникахъ въ "Тысячѣ и Одной Ночи".} Плачевная неудача Драйдена, пытавшагося передѣлать на свой ладъ нѣкоторыя мѣста "Потеряннаго Рая", представляетъ замѣчательный примѣръ этого рода.
   Въ подкрѣпленіе этихъ замѣчаній мы можемъ прибавить, что едва-ли какія-нибудь мѣста въ поэмахъ Мильтона пользуются большею извѣстностью или чаще повторяются, чѣмъ тѣ, которыя немногимъ отличаются отъ списковъ именъ. Имена эти не всегда удачнѣе или благозвучнѣе другихъ названій, но въ нихъ таится обаятельная сила. Каждое изъ нихъ есть первое звено въ длинной цѣпи идей, связанныхъ одна съ другою. Какъ мѣсто, бывшее колыбелью нашего дѣтства, вновь посещенное въ зрѣломъ возрастѣ, какъ пѣсня нашей отчизны, услышанная на чужбинѣ, они производятъ на насъ впечатлѣніе, нимало не зависящее отъ ихъ внутренняго достоинства. Одно переноситъ насъ въ отдаленный періодъ исторіи. Другое ставитъ насъ лицомъ къ лицу съ новыми сценами и обычаями далекой страны, Третье вызываетъ всѣ дорогія школьныя воспоминанія отрочества: классную комнату, истрепаннаго Виргилія, каникулы и награды. Четвертое напоминаетъ вамъ блестящіе призраки рыцарскаго романа: украшенныя трофеями ристалища, вышитые чепраки, замысловатые девизы, населенные привидѣніями лѣса, очарованные сады, подвиги влюбленныхъ рыцарей и улыбки освобожденныхъ принцессъ.
   Ни въ одномъ изъ произведеній Мильтона не высказывается его особенная манера такъ удачно, какъ въ "Allegro" и "Penseroso". Невозможно представить себѣ, чтобы механизмъ языка могъ быть доведенъ до болѣе изящной степени совершенства. Эти стихотворенія отличаются отъ другихъ, какъ аравійское розовое масло отъ обыкновенной розовой воды, какъ крѣпкая эссенція отъ слабаго раствора. Они не столько стихотворенія, сколько собранія намековъ, изъ которыхъ читатель можетъ извлечь для себя цѣлый рядъ новыхъ стихотвореній. Каждый эпитетъ тутъ -- тема для станса.
   "Комусъ" и "Самсонъ -- борецъ", весьма отличаясь другъ отъ друга своими достоинствами, представляютъ нѣсколько чертъ разительно схожихъ. Оба эти произведенія -- лирическія стихотворенія въ драматической формѣ. Быть можетъ, нѣтъ двухъ родовъ сочиненій, столь существенно весходныхъ между собою, какъ драма и ода. Драматическій писатель обязанъ оставаться самъ въ сторонѣ и не вводить ничего посторонняго въ сферу изображаемыхъ имъ характеровъ. Какъ скоро онъ привлекаетъ вниманіе личными своими чувствованіями, иллюзія нарушается. Результатомъ бываетъ такое же непріятное впечатлѣніе, какое производится на сценѣ голосомъ суфлера или появленіемъ театральной прислуги. Вотъ почему трагедіи Байрона были его неудачнѣйшими произведеніями. Онѣ похожи на тѣ картонные рисунки, изобрѣтенные другомъ дѣтей, м-ромъ Ньюбери, въ которыхъ одна подвижная голова приставляется къ двадцати разнымъ туловищамъ, такъ что одно и то же лицо глядитъ на насъ то изъ гусарскаго мундира, то изъ судейской мантіи, то изъ лохмотьевъ нищаго. Во всѣхъ характерахъ, патріотахъ и тиранахъ, ненавистникахъ и любовникахъ, угрюмое чело и язвительная усмѣшка Гарольда замѣтны въ одно мгновеніе. Но этотъ родъ ячества, пагубный для драмы, необходимъ, какъ источникъ вдохновенія, для оды. Лирическій поэтъ имѣетъ полное право безусловно отдаваться своимъ душевнымъ движеніямъ. Многіе великіе люди пытались сплавить эти два враждебные элемента, но попытки ихъ никогда не имѣли полнаго успѣха. Греческая драма, по образцу которой написанъ "Самсонъ", возникла изъ оды. Діалогъ былъ привитъ къ хору и естественно усвоилъ себѣ характеръ послѣдняго. Геній величайшихъ аѳинскихъ драматурговъ дѣйствовалъ заодно съ обстоятельствами, при которыхъ впервые появилась трагедія. Эсхилъ былъ вполнѣ лирическій поэтъ. Въ его время греки имѣли гораздо больше сношеній съ Востокомъ, чѣмъ во дни Гомера, но не достигли еще того громаднаго превосходства въ войнѣ, наукахъ и искусствахъ, которое, въ слѣдующемъ поколѣніи, побуждало ихъ относиться къ азіятцамъ съ презрѣніемъ. Изъ Геродотова повѣствованія видно, что они все еще глядѣли на Египетъ и Ассирію съ благоговѣніемъ учениковъ. Поэтому естественно, что въ этотъ періодъ греческая литература должна была носить на себѣ отпечатокъ восточнаго стиля. И этотъ стиль, кажется намъ, замѣтенъ въ произведеніяхъ Пин