Андерсен Ганс Христиан
Оле-Лукойе

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.34*16  Ваша оценка:


   Ганс Христиан Андерсен

Оле-Лукойе

    

Перевод Анны и Петра Ганзен.

  
  
   Никто в свете не знает столько сказок, сколько знает их Оле-Лукойе. Вот мастер-то рассказывать!

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   Вечером, когда дети преспокойно сидят за столом или на своих скамеечках, является Оле-Лукойе. Он обут в одни чулки и тихо-тихо поднимется по лестнице; потом осторожно приотворит дверь, неслышно шагнет в комнату и слегка прыснет детям в глаза молоком. В руках у него маленькая спринцовка, и молоко брызжет из нее тоненькой-тоненькой струйкой. Тогда веки у детей начинают слипаться, и они уж не могут разглядеть Оле, а он подкрадывается к ним сзади и начинает легонько дуть им в затылки. Подует, и головки у них сейчас отяжелеют. Боли при этом никакой: у Оле-Лукойе нет злого умысла; он хочет только, чтобы дети угомонились, а для этого их непременно надо уложить в постель! Вот он и уложит их, а потом уж начнет рассказывать сказки. Когда дети заснут, Оле-Лукойе присаживается к ним на постель; одет он чудесно -- на нем шелковый кафтан, только нельзя сказать, какого цвета: он отливает то голубым, то зеленым, то красным, смотря по тому, в какую сторону повернется Оле. Под мышками у него по зонтику: один с картинками, который он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им всю ночь снятся чудеснейшие сказки, а другой совсем простой, гладкий, который он развертывает над нехорошими детьми; эти спят всю ночь, как чурбаны, и поутру оказывается, что они ровно ничего не видели во сне!
   Послушаем же о том, как Оле-Лукойе навещал каждый вечер одного маленького мальчика Яльмара и рассказывал ему сказки! Это будет целых семь сказок: в неделе ведь семь дней.
    

Понедельник

  
   -- Ну вот, -- сказал Оле-Лукойе, уложив Яльмара в постель, -- теперь разуберем комнату!
   И в один миг все комнатные цветы и растения выросли в большие деревья, которые протянули свои длинные ветви вдоль стен к самому потолку; вся комната превратилась в чудеснейшую беседку. Ветки деревьев были усеяны цветами; каждый цветок по красоте и запаху был лучше розы, а вкусом слаще варенья; плоды же блестели, как золотые. Еще на деревьях были пышки, которые чуть не лопались от изюмной начинки. Просто чудо что такое! Вдруг поднялись ужасные стоны в ящике стола, где лежали учебные принадлежности Яльмара.
   -- Что там такое! -- сказал Оле-Лукойе, пошел и выдвинул ящик.
   Оказалось, что это рвала и метала аспидная доска: в решение написанной на ней задачи вкралась ошибка, и все вычисления готовы были распасться; грифель скакал и прыгал на своей веревочке, точно собачка; он очень желал помочь делу, да не мог. Громко стонала и тетрадь Яльмара; просто ужас брал, слушая ее! На каждой странице, в начале каждой строки, стояли чудесные большие и рядом с ними маленькие буквы -- это была пропись; возле же шли другие, воображавшие, что держатся так же твердо. Их писал сам Яльмар, и они, казалось, спотыкались об линейки, на которых должны были бы стоять.
   -- Вот как надо держаться! -- говорила пропись. -- Вот так, с легким наклоном направо!

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   -- Ах, мы бы и рады, -- отвечали буквы Яльмара, -- да не можем! Мы такие плохонькие!
   -- Так я угощу вас детским порошком! -- сказал Оле-Лукойе.
   -- Ай, нет, нет! -- закричали они и выпрямились так, что любо!
   -- Ну, теперь нам не до сказок! -- сказал Оле-Лукойе. -- Будем-ка упражняться! Раз-два! Раз-два!
   И он довел буквы Яльмара до того, что они стояли ровно и бодро, как любая пропись. Но когда Оле-Лукойе ушел, и Яльмар утром проснулся, они смотрелись такими же жалкими, как прежде.
    

Вторник

  
   Как только Яльмар улегся, Оле-Лукойе дотронулся своею волшебною спринцовкой до комнатной мебели, и все вещи сейчас же начали болтать между собою; все, кроме плевательницы, -- эта молчала и сердилась про себя на их суетность говорить только о себе да о себе и даже не подумать о той, что так скромно стоит в углу и позволяет в себя плевать!
   Над комодом висела большая картина в золоченой раме; на ней была изображена красивая местность: высокие, старые деревья, трава, цветы и большая река, убегавшая мимо чудных дворцов за лес, в далекое море.
   Оле-Лукойе дотронулся волшебною спринцовкой до картины, и нарисованные на ней птицы запели, ветви деревьев зашевелились, а облака понеслись по небу; видно было даже, как скользила по картине их тень.
   Затем Оле приподнял Яльмара к раме, и мальчик стал ногами прямо в высокую траву. Солнышко светило на него сквозь ветви деревьев, он побежал к воде и уселся в лодочку, которая колыхалась у берега. Лодочка была выкрашена красною и белою краской, паруса блестели, как серебряные, и шесть лебедей в золотых коронах, с сияющими голубыми звездами на головах повлекли лодочку вдоль зеленых лесов, где деревья рассказывали о разбойниках и ведьмах, а цветы -- о прелестных маленьких эльфах и о том, что рассказывали им бабочки.

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   Чудеснейшие рыбы с серебристою и золотистою чешуей плыли за лодкой, ныряли и плескали в воде хвостами; красные, голубые, большие и маленькие птицы летели за Яльмаром двумя длинными вереницами; комары танцевали, а майские жуки гудели -- всем хотелось провожать Яльмара, и у каждого была для него наготове сказка.
   Да, вот так было плаванье!
   Леса то густели и темнели, то становились похожими на чудеснейшие сады, освещенные солнцем и усеянные цветами. По берегам реки лежали большие хрустальные и мраморные дворцы; на балконах их стояли принцессы, и все это были знакомые Яльмару девочки, с которыми он часто играл.
   Все они протягивали ему руки, и каждая держала в правой руке славного обсахаренного пряничного поросенка. Яльмар, проплывая мимо, схватывался за один конец пряника, принцесса крепко держалась за другой, и пряник разламывался пополам -- каждый получал свою долю, но Яльмар побольше, принцесса поменьше. У всех дворцов стояли на часах маленькие принцы; они отдавали Яльмару честь золотыми саблями и осыпали дождем изюма и оловянных солдатиков -- вот что значит настоящие принцы!
   Яльмар плыл через леса, через какие-то огромные залы и города... Проплыл он и через тот город, где жила его старая няня, которая нянчила его, когда он был еще малюткой, и очень любила его. И вот он увидел ее: она кланялась, посылала ему рукою воздушные поцелуи и пела хорошенькую песенку, которую сама сложила и прислала Яльмару:
    
   Мой Яльмар, тебя вспоминаю
   Почти каждый день, каждый час!
   Сказать не могу, как желаю
   Тебя увидать вновь хоть раз!
   Тебя ведь я в люльке качала,
   Учила ходить, говорить,
   И в щечки, и в лоб целовала,
   Так как мне тебя не любить!
   Люблю тебя, ангел ты мой дорогой!
   Да будет вовеки Господь Бог с тобой!
  
   И птички подпевали ей, цветы приплясывали, а старые ивы кивали головами, как будто Оле-Лукойе и им рассказывал сказку.
    

Среда

  
   Ну и дождь лил! Яльмар слышал этот страшный шум даже во сне; когда же Оле-Лукойе открыл окно, оказалось, что вода стояла вровень с окном. Целое озеро! Зато к самому дому причалил великолепнейший корабль.
   -- Хочешь прокатиться, Яльмар? -- спросил Оле. -- Побываешь ночью в чужих землях, а к утру -- опять дома!
   И вот Яльмар, разодетый по-праздничному, очутился на корабле. Погода сейчас же прояснилась, и они поплыли по улицам, мимо церкви -- кругом было сплошное огромное озеро. Наконец они уплыли так далеко, что земля совсем скрылась из глаз. По поднебесью неслась стая аистов; они тоже собрались в чужие теплые края и летели длинною вереницей, один за другим. Они были в пути уже много-много дней, и один из них так устал, что крылья почти отказывались ему служить. Он летел позади всех, потом отстал и начал опускаться на своих распущенных крыльях все ниже и ниже, вот взмахнул ими еще раза два, но все напрасно! Скоро он задел за мачту корабля, скользнул по снастям и -- бух! -- стал прямо на палубу.
   Юнга подхватил его и посадил в птичник к курам, уткам и индейкам. Бедняга аист стоял и уныло озирался кругом.
   -- Ишь какой! -- сказали куры.
   А индюк надулся, как только мог, и спросил у аиста, кто он таков; утки же пятились, подталкивали друг друга и крякали.

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   И аист рассказал им о жаркой Африке, о пирамидах и страусах, которые носятся по пустыне с быстротой диких лошадей, но утки ничего этого не поняли и опять стали подталкивать одна другую:
   -- Ну, не глуп ли он?
   -- Конечно, глуп! -- сказал индюк и сердито забормотал. Аист замолчал и стал думать о своей Африке про себя.
   -- Какие у вас чудесные тонкие ноги! -- сказал индюк. -- Почем аршин?
   -- Кряк! Кряк! Кряк! -- закрякали смешливые утки, но аист как будто и не слыхал.
   -- Могли бы и вы посмеяться с нами! -- сказал аисту индюк. -- Очень забавно было сказано! Да куда, это, верно, слишком низменно для него! Вообще нельзя сказать, чтобы он отличался понятливостью! Что ж, будем забавлять самих себя!
   И курицы кудахтали, утки крякали, и это их ужасно забавляло.
   Но Яльмар подошел к птичнику, открыл дверцу, поманил аиста, и тот выпрыгнул к нему на палубу -- теперь он успел отдохнуть. И вот аист как будто поклонился Яльмару в знак благодарности, взмахнул широкими крыльями и полетел в теплые края. А курицы закудахтали, утки закрякали, индюк же так надулся, что гребешок у него весь налился кровью.
   -- Завтра из вас сварят суп! -- сказал Яльмар и проснулся опять в своей маленькой кроватке.
   Славное путешествие сделали они ночью с Оле-Лукойе!
    

Четверг

  
   -- Знаешь что? -- сказал Оле-Лукойе. -- Только не испугайся! Я сейчас покажу тебе мышку! -- И правда, в руке у него была прехорошенькая мышка. -- Она явилась пригласить тебя на свадьбу! Две мышки собираются сегодня ночью вступить в брак. Живут они под полом мамашиной кладовой. Чудесное помещение, говорят!
   -- А как же я пройду сквозь маленькую дырочку в полу? -- спросил Яльмар.
   -- Уж положись на меня! -- сказал Оле-Лукойе. -- Ты у меня сделаешься маленьким.
   И он дотронулся до мальчика своею волшебною спринцовкой. Яльмар вдруг стал уменьшаться, уменьшаться и, наконец, сделался величиною всего с пальчик.
   -- Теперь можно будет одолжиться мундиром у оловянного солдатика. Я думаю, этот наряд будет вполне подходящим: мундир так красит, ты же идешь в гости!
   -- Ну, хорошо! -- согласился Яльмар и был наряжен чудеснейшим оловянным солдатиком.
   -- Не угодно ли вам сесть в наперсток вашей матушки! -- сказала Яльмару мышка. -- Я буду иметь честь отвезти вас.

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   -- Ах, неужели вы сами будете беспокоиться, барышня? -- сказал Яльмар, и они поехали на мышиную свадьбу.
   Проскользнув в дырочку, прогрызенную мышами в полу, они попали сначала в длинный узкий проход-коридор, в котором как раз только и можно было проехать в наперстке. Коридор был иллюминирован гнилушками.
   -- Ведь чудный запах? -- спросила мышка-возница. -- Весь коридор смазан салом! Что может быть лучше?
   Наконец добрались и до самой залы, где праздновалась свадьба. Направо, перешептываясь и пересмеиваясь между собой, стояли все мышки-дамы, а налево, покручивая лапками усы, -- мышки-кавалеры. По самой же середине, на выдолбленной корке сыра, возвышались жених с невестой и целовались на глазах у всех: они были ведь обручены и готовились вступить в брак.
   А гости все прибывали да прибывали; мыши чуть не давили друг друга насмерть, и вот счастливая парочка поместилась в самых дверях, так что никому больше нельзя было ни войти, ни выйти. Зала, как и коридор, вся была смазана салом; другого угощенья и не было; в виде же десерта гостей обносили горошиной, на которой одна родственница новобрачных выгрызла их имена, то есть, конечно, всего-навсего две первые буквы. Диво, да и только!
   Все мыши объявили, что свадьба была великолепная и что время проведено очень приятно.
   Яльмар поехал домой. Довелось и ему побывать в знатной компании, зато пришлось порядком съежиться и облечься в мундир оловянного солдатика.
    

Пятница

  
   -- Просто не верится, сколько есть пожилых людей, которым страх как хочется залучить меня к себе! -- сказал Оле-Лукойе. -- Особенно желают этого те, кто сделал что-нибудь дурное. "Добренький, миленький Оле, -- говорят они мне, -- мы просто не можем сомкнуть глаз, лежим без сна всю ночь напролет и видим вокруг себя все свои дурные дела. Они, точно гадкие, маленькие тролли, сидят по краям постели и брызжут на нас кипятком. Мы бы с удовольствием заплатили тебе, Оле, -- добавляют они с глубоким вздохом. -- Спокойной же ночи, Оле! Деньги на окне!" Да что мне деньги! Я ни к кому не прихожу за деньги!
   -- За что бы нам взяться сегодня ночью? -- спросил Яльмар.
   -- Не хочешь ли опять побывать на свадьбе? Только не на такой, как вчера. Большая кукла твоей сестры, та, что одета мальчиком и зовется Германом, хочет повенчаться с куклой Бертой; кроме того, сегодня день рождения куклы и потому готовится много подарков!
   -- Знаю, знаю! -- сказал Яльмар. -- Как только куклам понадобится новое платье, сестра сейчас празднует их рождение или свадьбу. Это уж было сто раз!
   -- Да, а сегодня ночью будет сто первый и, значит, последний! Оттого и готовится нечто необыкновенное. Взгляни-ка!
   Яльмар взглянул на стол. Там стоял домик из картона; окна были освещены, и все оловянные солдатики держали ружья на караул. Жених с невестой задумчиво сидели на полу, прислонившись к ножке стола; да, им таки было о чем задуматься! Оле-Лукойе, наряженный в бабушкину черную юбку, обвенчал их, и вся комнатная мебель запела, на мотив марша, забавную песенку, которую написал карандаш:

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

    
   Затянем песенку дружней,
   Как ветер пусть несется!
   Хотя чета наша, ей-ей,
   Ничем не отзовется.
   Из лайки оба и торчат
   На палках без движенья,
   Зато роскошен их наряд --
   Глазам на загляденье!
   Итак, прославим песней их:
   Ура! Невеста и жених!
  
   Затем молодые получили подарки, но отказались от всего съедобного: они были сыты своей любовью.
   -- Что ж, поехать нам теперь на дачу или отправиться за границу? -- спросил молодой.
   На совет пригласили ласточку и старую курицу, которая уже пять раз была наседкой. Ласточка рассказала о теплых краях, где зреют сочные, тяжелые виноградные кисти, где воздух так мягок, а горы расцвечены такими красками, о каких здесь не имеют и понятия.
   -- Там нет зато нашей зеленой капусты! -- сказала курица. -- Раз я со всеми своими цыплятами провела лето в деревне; там была целая куча песка, в котором мы могли рыться и копаться сколько угодно! Кроме того, нам был открыт вход в огород с капустой! Ах, какая она была зеленая! Не знаю, что может быть красивее!
   -- Да ведь один кочан похож на другой как две капли воды! -- сказала ласточка. -- К тому же здесь так часто бывает дурная погода.
   -- Ну, к этому можно привыкнуть! -- сказала курица.
   -- А какой тут холод! Того и гляди замерзнешь! Ужасно холодно!
   -- То-то и хорошо для капусты! -- сказала курица. -- Да, наконец, и у нас бывает тепло! Ведь четыре года тому назад лето стояло у нас целых пять недель! Да какая жарища-то была! Все задыхались! Кстати сказать, у нас нет тех ядовитых животных, как у вас там! Нет и разбойников! Надо быть никуда не годным созданьем, чтобы не находить нашу страну самою лучшею в мире! Такое созданье недостойно и жить в ней! -- Тут курица заплакала. -- Я ведь тоже путешествовала, как же! Целых двенадцать миль проехала в бочонке! И никакого удовольствия нет в путешествии!
   -- Да, курица -- особа вполне достойная! -- сказала кукла Берта. -- Мне тоже вовсе не нравится ездить по горам, -- то вверх, то вниз, то вверх, то вниз! Нет, мы переедем на дачу, в деревню, где есть песочная куча, и будем гулять в огороде с капустой.
   На том и порешили.
    

Суббота

  
   -- А сегодня будешь рассказывать? -- спросил Яльмар, как только Оле-Лукойе уложил его в постель.
   -- Сегодня некогда! -- ответил Оле и раскрыл над мальчиком свой красивый зонтик. -- Погляди-ка вот на этих китайцев!

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   Зонтик был похож на большую китайскую чашу, расписанную голубыми деревьями и узенькими мостиками, на которых стояли, кивая головами, маленькие китайцы.
   -- Сегодня надо будет принарядить к завтрашнему дню весь мир! -- продолжал Оле. -- Завтра святой день, воскресенье. Мне надо пойти на колокольню посмотреть, вычистили ли церковные карлики все колокола, иначе они плохо будут звонить завтра; потом надо в поле -- посмотреть, смел ли ветер пыль с травы и листьев. Самая же трудная работа еще впереди: надо снять с неба и перечистить все звездочки. Я собираю их в свой передник, но приходится нумеровать каждую звездочку и каждую дырочку, где она сидела, чтобы потом разместить их как следует, иначе они плохо будут держаться и посыплются с неба одна за другой!
   -- Послушайте-ка, господин Оле-Лукойе! -- сказал вдруг висевший на стене старый портрет. -- Я прадедушка Яльмара и очень вам благодарен за то, что вы рассказываете мальчику сказки, но вы не должны извращать его понятий. Звезды нельзя снимать с неба и чистить. Звезды -- такие же светила, как наша земля, тем-то они и хороши!
   -- Спасибо тебе, прадедушка! -- отвечал Оле-Лукойе. -- Спасибо! Ты -- глава фамилии, "старая голова", но я все-таки постарше тебя! Я старый язычник; римляне и греки звали меня богом сновидений! Я имел и имею вход в знатнейшие дома и знаю, как обходиться и с большими, и с малыми! Можешь теперь рассказывать сам!
   И Оле-Лукойе ушел, взяв под мышку свой зонтик.
   -- Ну, уж нельзя и высказать своего мнения! -- сказал старый портрет.
   Тут Яльмар проснулся.
    

Воскресенье

  
   -- Добрый вечер! -- сказал Оле-Лукойе.
   Яльмар кивнул ему головкой, вскочил и повернул прадедушкин портрет лицом к стене, чтобы он опять не вмешался в разговор.
   -- А теперь расскажи мне сказки про пять зеленых горошин, родившихся в одном стручке, про петушиную ногу, которая ухаживала за куриной ногой, и про штопальную иглу, что воображала себя швейной иголкой.
   -- Ну, хорошенького понемножку! -- сказал Оле-Лукойе. -- Я лучше покажу тебе кое-что. Я покажу тебе своего брата, его тоже зовут Оле-Лукойе, но он ни к кому не является больше одного раза в жизни. Когда же явится, берет человека, сажает к себе на лошадь и рассказывает ему сказки. Он знает только две: одна так бесподобно хороша, что никто и представить себе не может, а другая так ужасна, что... да нет, невозможно даже и сказать -- как!
   Тут Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:
   -- Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нем весь вышит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет в галоп!

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

   И Яльмар увидал, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых и малых. Одних он сажал перед собою, других позади, но сначала всегда спрашивал:
   -- Какие у тебя отметки за поведение?
   -- Хорошие! -- отвечали все.
   -- Покажите-ка! -- говорил он.
   Приходилось показать, и вот тех, у кого были отличные или хорошие отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были посредственные или плохие, -- позади себя, и эти должны были слушать ужасную сказку. Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли: они сразу крепко прирастали к седлу.
   -- Но ведь смерть -- чудеснейший Оле-Лукойе! -- сказал Яльмар. -- И я ничуть не боюсь его!
   -- Да и нечего бояться! -- сказал Оле. -- Смотри только, чтобы у тебя всегда были хорошие отметки за поведение!
   -- Да, вот это поучительно! -- пробормотал прадедушкин портрет. -- Все-таки, значит, не мешает иногда высказать свое мнение!
   Он был очень доволен.
   Вот тебе и вся история об Оле-Лукойе! А вечером пусть он сам расскажет тебе еще что-нибудь.
  

Ганс Христиан Андерсен. Оле-Лукойе [Вильхельм Педерсен]

  
   Источник текста: Ганс Христиан Андерсен. Сказки и истории. В двух томах. Л: Худ. литература, 1969.
  
  
  
  

Оценка: 8.34*16  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru