Уйда
Неблагодарный

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

НЕБЛАГОДАРНЫЙ.

Соч. Уида.

Переводъ съ англійскаго М. Коршъ.

   Это было большое, четвероугольное, величественное зданіе, построенное въ новомъ стилѣ, съ правильными рядами оконъ, съ оштукатуренными стѣнами, съ цынковою крышей, съ зелеными, мѣстами позолоченными, балконами, съ большой стеклянною входною дверью, оправленною въ мѣдь и полированное дерево. Зданіе это стояло среди обширнаго, пустого пространства, усыпаннаго пескомъ; а кругомъ находилось нѣсколько акровъ земли, на которыхъ предполагалось разбить садъ, но которые пока представляли собою лишь каменистыя мѣста, поросшія низкими деревцами и разсѣянными тамъ и сямъ невзрачными кустиками. Все это мѣсто было окружено высокою стѣною съ огромными воротами, выложенными желѣзомъ и запертыми на желѣзный замокъ, такъ что черезъ нихъ взглядъ человѣка не могъ проникнуть во внѣшній міръ. Это строеніе могло быть тюрьмою, домомъ умалишенныхъ, школой или академіей; но никто не принялъ бы его за чье-нибудь жилище.
   Надъ величественною входною дверью помѣщалась статуя Милосердія -- вѣчнаго Милосердія съ его голодными дѣтьми, а надъ этой группой золотыми буквами было написано названіе зданія; оно называлось "Домомъ Монъ-Парнасъ", ибо это было жилище музъ по крайней вѣрѣ, музъ разбитыхъ и несчастныхъ, и было лишь недавно воздвигнуто нѣсколькими почтенными людьми, достаточно добрыми, чтобы не считать смертнымъ грѣхомъ неумѣнье другихъ людей подумать о черномъ днѣ. Тѣмъ не менѣе, грѣхъ этотъ, хотя не смертный, все-таки ужасенъ, и потому дому Монъ-Парнасъ преданъ былъ видъ суровый и непривлекательный, хотя и величественный. Милосердіе всегда смачиваетъ полынью свои дары оно считаетъ это мудрымъ и справедливымъ. Пища, даваемая въ видѣ милостыни, не должна имѣть пріятнаго вкуса.
   Побужденія, благодаря которымъ основанъ былъ Монъ-Парнасъ, были почтенны, хотя и не безъ примѣси эгоизма,-- какъ вообще большинство человѣческихъ побужденій. Два оборвыша пришли однажды пѣшкомъ изъ Эльзаса въ Парижъ въ царствованіе Карла X-го и, начавъ съ собиранія тряпокъ, стали понемногу подниматься въ гору, благодаря бережливости, лишеніямъ и взаимной преданности, пока не сдѣлались богатыми торговцами, скопившими множество милліоновъ франковъ, съ которыми не знали, что дѣлать, такъ какъ родственниковъ у нихъ не было, и они никогда не были женаты. Они не искали титуловъ и внѣшнихъ отличій, которыми обыкновенно такъ дорожатъ большинство людей, пробившихъ себѣ дорогу своимъ трудомъ, но желали передъ смертью соединить свои имена съ какимъ-нибудь добрымъ дѣломъ или пожертвованіемъ, о которомъ заговорилъ бы весь Парижъ. Для выполненія этого плана братья отдали половину своего огромнаго капитала на устройство убѣжища для неимущихъ писателей и артистовъ; и результатомъ этого было возникновеніе большого бѣлаго дома, который они назвали Монъ-Парнасомъ. Мѣсто для постройки дома было выбрано подходящее: продавался участокъ земли, нѣкогда бывшій подъ королевскимъ паркомъ, вырубленнымъ и обезображеннымъ -- какъ это нравится современнымъ умамъ съ общественнымъ направленіемъ,-- и значительная часть этого, такъ называемаго, лѣса, послѣ того, какъ деревья и кустарники были вырыты съ корнемъ, была пріобрѣтена, какъ самое подходящее мѣсто для богоугоднаго заведенія. Для постройки дома приглашенъ былъ извѣстный архитекторъ, и извѣстный ученый взялъ на себя наблюденіе за осушеніемъ и санитарными условіями зданія. Ни на постройку, ни на украшеніе дома не щадилось издержекъ. "Если мы дѣлаемъ что нибудь, то дѣлаемъ хорошо", говорили братья. Домъ Монъ-Парнасъ былъ открытъ, и по случаю его открытія устроенъ былъ великолѣпный обѣдъ, со множествомъ привѣтствій и цвѣтовъ краснорѣчія, съ толпою извѣстностей, какъ большихъ, такъ и малыхъ, въ числѣ которыхъ находились многія свѣтила печати. Одинъ изъ послѣднихъ принесъ въ карманѣ заячью ногу и сосудъ съ краснымъ порошкомъ, и съ серьезнымъ лицомъ подалъ то и другое братьямъ. Братья взглянули на него вопросительно и съ удивленіемъ. Журналистъ же указалъ на девять музъ, статуи которыхъ украшали сѣни зданія.
   -- Надо бы заставить покраснѣть немного этихъ бѣдняжекъ, не правда ли?-- сказалъ онъ глубокомысленно, но въ то же время подмигивая глазомъ.
   До самаго дня своей смерти братья такъ и не могли понять, въ чемъ заключалась соль этой шутки.
   Учрежденіе ихъ, по ихъ убѣжденію, было великимъ, благороднымъ благодѣяніемъ для націи, и, къ счастью для нихъ самихъ, братья умерли очень скоро, не успѣвъ понять своего заблужденія: они умерли, когда стѣны зданія были еще сыры, краска еще не высохла, когда сады существовали только на планѣ, и когда Парижъ еще серьезно восторгался ихъ прекрасною затѣей. Сады не разбиты еще до сихъ поръ, если не считать нѣсколькихъ клумбъ съ тощими кустами; но Парижъ, легкомысленный Парижъ давно уже позабылъ о существованіи убѣжища для тѣхъ служителей музъ, которымъ не откуда получать доходовъ. Убѣжище это, впрочемъ, снабжено всѣмъ въ изобиліи, а потому должно было бы внушать уваженіе, воздаваемое богатству; къ тому же, заведеніе прекрасно управляется комитетомъ вліятельныхъ людей,-- финансистами, коммерсантами, издателями и т. п., которые присуждаютъ мѣста въ убѣжищѣ и оказываютъ свое покровительство тѣмъ или другимъ лицамъ послѣ внимательнаго разсмотрѣнія ихъ положенія. Но комитетъ этотъ никогда не считалъ нужнымъ разбивать сады.
   Комететъ крайне изумляется и оскорбляется, что назначенія его не всегда принимаются съ благодарностью.
   Каждый живущій въ Монъ-Парнасѣ получаетъ отдѣльную, хорошо обставленную комнату, обѣдъ, завтракъ и ужинъ въ общей столовой; топливо и освѣщеніе отпускаются въ достаточномъ количествѣ; всякій имѣетъ право пользоваться хорошею библіотекой, музыкальными инструментами и играми въ особой залѣ (всѣ азартныя игры, даже на су, запрещены); кромѣ того, къ услугамъ каждаго часть большого пространства земли, нѣкогда бывшей подъ королевскимъ паркомъ. Правила и условія не тягостны, т.-е. комитетъ не считаетъ ихъ тягостными. Всякій живущій въ Монъ-Парнасѣ можетъ уходить днемъ, сказавшись швейцару и оставивъ у него ключъ, но не имѣетъ права возвращаться послѣ шести часовъ безъ особаго разрѣшенія управляющаго заведеніемъ; ни въ какомъ случаѣ никто изъ живущихъ въ Монъ-Парнасѣ не можетъ держать при себѣ ни животнаго, ни птицы, ни даже бѣлой мыши (однажды кто-то имѣлъ неосторожность явиться съ бѣлою мышью); никто не имѣетъ права приносить съ собою вина, спирта или ликеровъ; всѣ должны тушить свѣтъ не позже одиннадцати часовъ вечера; принимать же друзей разрѣшается лишь въ общей гостиной, и притомъ, только отъ трехъ до пяти часовъ дня. Эти правила и нѣсколько подобныхъ имъ не кажутся тягостными директорскимъ умамъ. Нынѣшній вѣкъ -- вѣкъ правилъ; онъ любитъ связывать людей по рукамъ и ногамъ. Всѣ эти правила и постановленія великолѣпно отпечатаны на раскрашенныхъ картонахъ и развѣшаны по всѣмъ комнатамъ, такъ что не допускается и мысли, чтобы кто-нибудь изъ живущихъ въ заведеніи могъ быть незнакомъ съ предъявляемыми ему требованіями. Директора исполняютъ свою обязанность и сидятъ на своихъ крытыхъ бархатомъ стульяхъ вокругъ длиннаго стола, выслушивая доклады о великихъ благодѣяніяхъ Монъ-Парнаса; но больше они ни во что и не входятъ; имъ не обязательно знать или заботиться о томъ, довольны ли живущіе въ заведеніи своею жизнью, или нѣтъ; и никогда не приходило имъ въ голову придать дому жилой видъ. Да и могутъ ли чувствительные, благоденствующіе люди, никогда не испытавшіе бѣдности, относиться иначе, какъ съ сострадательнымъ презрѣніемъ, къ бѣднякамъ, которые, подобно заблудившимся овцамъ, оставили часть своей шерсти на придорожныхъ изгородяхъ?
   Директора заботятся о томъ, чтобы все доставляемое въ заведеніе было хорошаго качества. Не допускаются ни грошевые разсчеты, ни мелкіе обманы; берутся лучшаго сорта мясо, овощи и молочные товары и хорошее вино, разумѣется, не слишкомъ дорогое: давать дорогія вина при такихъ обстоятельствахъ было бы, конечно, безнравственно. За всѣ свои хлопоты директора пользуются правомъ помѣщать своихъ любимцевъ, приживальщиковъ или бѣдныхъ родственниковъ на различныя мѣста при заведеніи, начиная съ мѣста секретаря до мѣста привратника. Но даже этою привилегіей директора пользуются умѣренно, а члены принимаются въ богоугодное заведеніе безъ всякаго лицепріятія.
   Домъ Монь-Парнасъ выстроенъ на полсотню лицъ, и на содержаніе этого числа отложенъ капиталъ. Но число это никогда не достигалось, и множество пустыхъ комнатъ и закрытыхъ ставень на окнахъ свидѣтельствуетъ о томъ печальномъ фактѣ, что лучшія намѣренія не всегда, и даже весьма рѣдко, оцѣниваются человѣчествомъ.
   -- А между тѣмъ условія совсѣмъ не стѣснительны,-- сказалъ одинъ изъ директоровъ, извѣстный банкиръ, когда кто-то выразилъ неудовольствіе по поводу этихъ благоразумныхъ правилъ.-- Вѣдь почти то же самое требуется и въ гостинницахъ.
   -- Только въ гостинницѣ можно выругать хозяина и выѣхать,-- сказалъ другой директоръ, издатель извѣстной газеты.
   -- Каждый можетъ уйти и изъ нашего заведенія,-- строго возразилъ банкиръ:-- ихъ никто не держитъ.
   -- Только уйти-то бѣднякамъ некуда!-- сказалъ издатель, который былъ страшно богатъ, но который въ юности испыталъ, что такое бѣдность: было время, когда ему приходилось закладывать свою единственную рубашку.
   -- Если человѣкъ, достигнувъ зрѣлаго возраста, не съумѣлъ устроиться, то ему нечего пенять на судьбу -- онъ долженъ винить себя за свою непредусмотрительность,-- сказалъ банкиръ, который получилъ въ наслѣдство отъ отца болѣе десяти милліоновъ франковъ.-- Кстати,-- меня просили наслѣдующемъ засѣданіи похлопотать о принятіи въ заведеніе Пьера Роскова. Что вы на это скажете? Если полную безполезность считать достоинствомъ...
   -- Нѣтъ, отчего же!-- возразилъ издатель.-- Это большой талантъ -- это былъ очень большой талантъ -- въ свое время...
   -- Талантъ безъ характера!
   -- Ну, ладно ужъ!-- сказалъ издатель съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ,-- это вѣчно всѣ повторяютъ! Можно подумать, что всѣ глупцы -- ангелы! Но неужели вы увѣрены, что Пьеръ Росковъ еще живъ? Я думалъ, онъ давно умеръ. Это ужасно: остаться въ живыхъ, похоронивъ свой геній!
   -- Геній! слишкомъ сильно сказано,-- замѣтилъ банкиръ.
   -- Ну, нѣтъ, извините, этотъ человѣкъ былъ именно геніаленъ въ свои лучшіе дни,-- горячо сказалъ журналистъ.-- Да вспомните его "Хороводъ"! Сколько силы! Сколько чувства! Какое совершество выполненія? И вы говорите, что онъ живъ и желаетъ быть принятъ въ Парнасъ? Да для кого же и существуетъ это заведеніе, какъ не для людей, которые были способны написать картины вродѣ "Зари". Я каждую зиму бываю въ Люксембургѣ, только чтобы видѣть эту картину.
   -- Неужели же человѣкъ, творенія котораго пріобрѣтались Люксембургомъ, можетъ искать себѣ пріюта въ Парнасѣ?-- сухо спросилъ банкиръ, открывая маленькую золотую табакерку.
   -- Для какой цѣли построено это учрежденіе?-- спросилъ издатель.-- Ужъ, разумѣется, оно не имѣетъ въ виду содержать посредственностей и глупыхъ бездарностей.
   -- Такъ вы подадите за него голосъ?
   -- Непремѣнно.
   -- Сдѣлайте еще шагъ и предложите его въ качествѣ кандидата. Вамъ это будетъ болѣе къ лицу, чѣмъ мнѣ.
   -- Это сомнительный комплиментъ въ вашихъ устахъ; но я принимаю его. Увѣрены ли вы, что онъ живъ?
   -- Совершенно увѣренъ. Вчера я завтракалъ въ Шантильи, и герцогъ далъ мнѣ его адресъ. Онъ живетъ въ какомъ-то жалкомъ переулкѣ, въ кварталѣ Тампль.
   -- Вѣдь это ужасно!-- сказалъ издатель.-- Злая насмѣшка судьбы, изъ за которой тѣло того, чья картина пріобрѣтена для Люксембурга, гніетъ всѣми забытое, гдѣ-то на чердакѣ, заставила содрогнуться даже пресыщеннаго человѣка, стоявшаго во главѣ самой рѣзкой и остроумной парижской газеты.-- Бррр!-- сказалъ онъ,-- содрагаясь полуискренно, полупритворно; я съ величайшимъ удовольствіемъ предложу его въ качествѣ кандидата. Очевидно, онъ отвѣчаетъ условіямъ нашего превосходнаго учрежденія, если онъ такъ же бѣденъ, какъ нѣкогда былъ знаменитъ. Въ этомъ-то и заключается наше затрудненіе. Найти бѣдность легко, но не легко найти славу гдѣ-нибудь въ канавѣ. Въ наше время талантъ имѣетъ привычку хорошо обѣдать и хорошо одѣваться.
   И въ самомъ дѣлѣ, было очень нетрудно найти бѣдность, но не такъ-то легко было встрѣтить бѣдность, соединенную со славой, даже при наличности очевиднаго таланта. Въ виду этого оказалось необходимымъ нѣсколько расширить первоначальныя условія учрежденія и допустить, чтобы оно принимало лицъ, въ точности не отвѣчающихъ его цѣлямъ, и нѣсколько журналистовъ, нѣсколько профессоровъ, нѣсколько музыкантовъ, не бывшихъ композиторами, пользовались тѣмъ, что предназначалось лишь для настоящихъ артистовъ. Поэтому, когда богатый журналистъ, Морисъ Вальбраншъ, предложилъ избрать въ число членовъ Монъ-Парнаса такую личность, какъ Пьеръ Росковъ, то весь комитетъ, вспомнивъ о его заслугахъ и придя въ себя отъ изумленія, и даже съ энтузіазмомъ, что онъ еще живъ,-- единодушно согласился принять его. Росковъ представлялъ собою именно тотъ матеріалъ, для котораго предназначался Монъ-Парнасъ. Великій художникъ, безспорно великій художникъ, жившій въ такой безъизвѣстности, что всѣ считали его умершимъ, и притомъ въ такой нищетѣ, въ такой ужасной нищетѣ -- такъ повторяли благоденствующіе люди, сидя вокругъ комитетскаго стола и испытывая то наслажденіе, о прелести котораго говорилъ Лукрецій. Росковъ былъ принятъ безъ единаго возраженія, и директора въ это дождливое утро усѣлись въ свои удобныя кареты съ пріятными чувствами, словно послѣ совершенія добраго дѣла.
   -- По крайней мѣрѣ, онъ хоть умретъ спокойно,-- подумалъ Вальбраншъ; -- конечно, если только онъ согласится поселиться въ Парнасѣ. А можетъ, онъ еще и не согласится, чортъ возьми!
   Дѣло въ томъ, что, желая услужить члену академіи, принадлежащему къ королевской фамиліи, директоры и не подумали справиться о желаніяхъ самого Пьера Роскова. Такимъ образомъ, они нарушили даже одно изъ особенныхъ постановленій комитета, гласившее, что, въ случаѣ избранія подходящихъ лицъ для помѣщенія въ домъ, лица эти должны быть лично и письменно увѣдомлены о своемъ избраніи, прежде чѣмъ имена ихъ будутъ подвергнуты голосованію, и должны подать прошеніе о принятіи ихъ на гербовой бумагѣ. Вальбраншъ, довольный тѣмъ, что отыскалъ истиннаго питомца музъ, поспѣшилъ съ этимъ дѣломъ и при избраніи престарѣлаго художника нарушилъ формулу, не испросивъ сначала его согласія на то, чтобы быть принятымъ.
   -- Чортъ возьми!-- опять сказалъ онъ,-- разумѣется, онъ будетъ въ восторгѣ. Кровля надъ головой и полный желудокъ до могилы -- это не малое благодѣяніе, когда человѣку семьдесятъ лѣтъ и когда онъ уже умеръ для міра.
   Вальбраншъ былъ добродушный человѣкъ и отличался тѣмъ неглубокимъ покровительственнымъ добродушіемъ, какимъ отличаются люди богатые, и тѣмъ сознаніемъ превосходства нетолько своего состоянія, но и своего ума, какое порождается богатствомъ.
   Онъ отправился въ своей изящной каретѣ, запряженной гордо пыступающею лошадью, въ жалкій переулокъ квартала Тампль, гдѣ, какъ ему говорили, живетъ Пьеръ Росковъ; не безъ сомнѣнія и непріятнаго чувства Вальбраншъ медленно поднялся по крутой, темной, грязной лѣстницѣ, по которой не совсѣмъ безопасно было избираться такому милліонеру, въ широкомъ верхнемъ платьѣ и увѣшанному дорогими цѣпями и кольцами. Онъ былъ толстъ, ибо жилъ очень хорошо, а лѣстница была крута и высока и ему пришлось нѣсколько разъ глубоко перевести духъ. Онъ пожалѣлъ, что не можетъ послать наверхъ одного изъ служащихъ у него молодыхъ людей, отличавшихся многими талантами и предпріимчивостью и жужжавшими вокругъ него, какъ осы.
   Милосердіе смягчаетъ душу, но въ немъ удобнѣе упражняться черезъ посредника.
   Пыхтя, отдуваясь и произнося и забавныя, и вульгарныя ругательства, Вальбраншъ наконецъ добрался до верху лѣстницы, подъ самый потолокъ, весь увѣшанный паутиной. Къ стѣнѣ, нѣкогда бѣлой, но уже почернѣвшей отъ грязи, прибита была деревянная досчечка, а на ней красовалась надпись углемъ: "Пьеръ Росковъ, вторая дверь направо".
   -- Наконецъ!-- сказалъ Вальбраншъ, вздохнувъ съ облегченіемъ. Онъ нашелъ указанную дверь -- низкую, жалкую, некрашенную дверь на чердакѣ, и постучался.
   -- Войдите!-- отозвался голосъ старика -- голосъ съ легкой дрожью, но все еще звучный и мелодичный; его почти заглушалъ рѣзкій собачій лай.
   Вальбраншъ отворилъ дверь и поспѣшно отступилъ назадъ, такъ какъ маленькій террьеръ бросился ему подъ ноги, а онъ боялся собакъ, какъ многіе добрые люди, добившіеся успѣха не совсѣмъ прямымъ путемъ.
   -- Смирно!-- сказалъ хозяинъ собакѣ.-- Войдите, сударь. Онъ васъ не тронетъ. Онъ принялъ васъ за полицейскаго. Простите его за эту ошибку.
   -- Вотъ такъ комплиментъ!-- сказалъ себѣ подъ носъ Вальбраншъ; но онъ снялъ шляпу и съ непритворнымъ почтеніемъ промолвилъ:
   -- Кажется, вы г. Росковъ? Я считаю для себя честью познакомиться съ великимъ художникомъ, произведенія котораго я всегда ставилъ высоко.
   Легкая краска покрыла ввалившіяся блѣдныя щеки старика. Онъ какъ-то странно улыбнулся.
   -- Очень давно ужъ со мной такъ не говорили. Ужъ не умеръ ли я и не мерещится ли мнѣ что-нибудь въ могилѣ?
   -- Нѣтъ, дорогой учитель, и я не знаю, почему вы больше не слышите такихъ рѣчей?-- сказалъ Вальбраншъ.-- Развѣ потому только, что вы сами удалились отъ людей. Это всегда влечетъ за собой роковыя послѣдствія. Человѣчество скоро забываетъ и отличается неблагодарностью.
   -- Да я ужъ на самомъ дѣлѣ умеръ двадцать лѣтъ тому назадъ.
   Росковъ былъ высокій, мускулистый, сухощавый человѣкъ, который, несмотря на худобу, все-таки производилъ впечатлѣніе большой силы; у него были грубыя черты лица, и красотою отличались только большіе каріе глаза и осанка, своенравная и вмѣстѣ кроткая. Онъ былъ, повидимому, очень бѣденъ, и комната, гдѣ онъ жилъ, была лишена всякаго комфорта, хотя въ ней все было чисто и въ порядкѣ.
   -- Какъ вы дошли до этого положенія?-- спросилъ Вальбраншъ съ удивленіемъ и смущеніемъ.
   -- Вы, кажется, намѣреваетесь интервьюировать меня?-- отвѣчалъ Росковъ тоже вопросомъ.-- Но это невозможно. Никто не интервьюируетъ исчезнувшихъ.
   -- Но почему вы исчезли?
   -- А, такъ это дѣйствительно интервью!-- добродушно сказалъ Росковъ, во оттѣнокъ достоинства въ его голосѣ нѣсколько смутилъ посѣтителя.-- Это очень странно. Я не думалъ, что я еще живъ настолько. И какая честь -- господинъ Вальбраншъ явился ко мнѣ.
   -- Вы меня знаете?-- съ удивленіемъ спросилъ Вальбраншъ.
   -- Еще бы! Всякій тряпичникъ и подметающій улицы на перекресткахъ, знаютъ проѣзжающихъ генераловъ и депутатовъ, которые забрызгиваютъ ихъ своими колесами. Но садитесь, пожалуйста, сударь. Разъ ужъ вы взобрались такъ высоко, я долженъ просить васъ отдохнуть.
   Онъ выдвинулъ единственный стулъ, находившійся въ комнатѣ -- большой деревянный стулъ съ ручками, а самъ усѣлся на сосновомъ столѣ посреди комнаты.
   Тутъ только Вальбраншъ замѣтилъ, что у Роскова нѣтъ правой руки: она была отрѣзана у него выше кисти.-- Такъ вотъ почему онъ бросилъ писать!-- подумалъ Вальбраншъ и мягко прибавилъ:
   -- Несчастный случай, дорогой учитель?
   -- Обломокъ гранаты во время осады,-- коротко отвѣтилъ художникъ.
   -- Боже мой, какая потеря для искусства!
   -- О! художниковъ много и безъ меня!
   -- Но Росковъ былъ единственный въ своемъ родѣ.
   -- По испытаннымъ страданіямъ съ нимъ, надѣюсь, никто не можетъ сравняться,-- сказалъ старикъ, пожавъ плечами.-- Но, скажите, сударь, какое у васъ дѣло ко мнѣ? Вѣдь не для того же вы пришли, чтобы спрашивать меня, какъ я лишился руки, разъ вамъ было даже неизвѣстно, что я ея лишился.
   -- Въ чемъ мое дѣло? Надѣюсь, вы не обвините меня въ праздномъ любопытствѣ и признаете по крайней мѣрѣ мои добрыя намѣренія,-- отвѣтилъ Вальбраншъ и принялся излагать цѣль своего посѣщенія, нѣсколько сконфуженный независимостью и равнодушіемъ этого одинокаго старика, полусидѣвшаго, полулежавшаго на ветхомъ столѣ, икоторый при всей своей бѣдности отнюдь не выглядѣлъ просителемъ или принимающимъ подаяніе. Маленькій террьеръ сидѣлъ рядомъ съ нимъ, выпрямившись, настороживъ уши и вопросительно глядя на посѣтителя.
   Въ нѣсколькихъ ловкихъ фразахъ и съ меньшею противъ обыкновеннаго снисходительностью въ тонѣ Вальбраншъ увѣдомилъ художника о принятіи его въ Монъ-Парнасъ.
   -- Благодаря моему вліянію и въ виду вашей славы въ прошломъ, комитетъ обошелся безъ обычныхъ формальностей и нашелъ возможнымъ принять васъ въ это великое и благородное учрежденіе,-- сказалъ Вальбраншъ въ заключеніе, впадая въ оффиціальный тонъ.-- Мнѣ нечего распространяться о преимуществахъ, какія отсюда проистекаютъ. Они очевидны сами собою. Вамъ, конечно, извѣстно уже по слухамъ, какой характеръ носитъ это учрежденіе, и я не сомнѣваюсь, что вы вполнѣ оцѣните его такъ-же, какъ и мы, представители учрежденія, цѣнимъ то, что судьба даетъ намъ возможность соединить съ его именемъ имя и славу такого великаго художника, какъ вы.
   Тутъ Вальбраншъ остановился и перевелъ духъ, чувствуя, что никто не съумѣлъ бы такъ успѣшно выполнить дѣло или выразить свои взгляды съ большею деликатностью и съ большимъ краснорѣчіемъ, чѣмъ онъ. Онъ взглянулъ на Роскова, ожидая видѣть въ немъ глубокое волненіе, изъявленіе благодарности или слезы; но старикъ не двигался съ мѣста и молчалъ, ничѣмъ не обнаруживая своихъ чувствъ. На впалыхъ щекахъ его появилось по красному пятнышку, но это было все.
   -- Развѣ я просилъ кого-нибудь о чемъ-нибудь?-- наконецъ, спросилъ онъ сиплымъ голосомъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, конечно, нѣтъ. По крайней мѣрѣ я ничего объ этомъ не слышалъ,-- проговорилъ Вальбраншъ съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ.
   -- Такъ кто же смѣетъ говорить обо мнѣ, что я нуждаюсь въ милостынѣ?
   -- Но вѣдь, кажется...-- началъ посѣтитель и остановился, обводя глазами убогую комнату. Взглядъ этотъ досказалъ невысказанное.
   -- Вы хотите сказать, что я въ нищетѣ,-- коротко сказалъ Росковъ.-- Но отъ нищеты до просьбы о помощи есть шагъ, и даже большой. Я этого шага не дѣлалъ. Вы имѣете право предлагать только въ томъ случаѣ, если бы я просилъ о чемъ-нибудь.
   Онъ поднялся изъ своего полулежачаго положенія и выпрямился во весь ростъ, какъ будто давая понять, что свиданіе кончено. Говорить больше было не о чемъ.
   Вальбраншъ не всталъ. Онъ смотрѣлъ вверхъ черезъ очки съ удивленіемъ, любопытствомъ и сомнѣніемъ -- съ сомнѣніемъ человѣка, который привыкъ къ тому, что передъ нимъ разыгрываются всевозможныя комедіи. Однако, не смотря на его скептицизмъ и; цинизмъ, въ немъ шевельнулось нѣчто, похожее на восторгъ и довѣріе. Онъ увидѣлъ, что этотъ старый отшельникъ, оборванный и умирающій съ голоду, всѣми покинутый и несчастный, думалъ то, что говорилъ. Онъ никогда никого ни о чемъ не просилъ; онъ далъ міру забыть себя и никогда не говорилъ: "Я здѣсь".
   Въ эту минуту въ комнату, какъ порывъ весенняго вѣтра, ворвался ребенокъ -- хорошенькій, бѣлокурый, кудрявый мальчикъ лѣтъ шести; увидѣвъ незнакомца, онъ вдругъ въ смущеніи остановился.
   -- Поди сюда, Максъ,-- сказалъ Росковъ мягко, а собака принялась радостно прыгать вокругъ мальчика.
   -- Поклонись этому господину, Максъ.
   Максъ снялъ свою маленькую изорванную соломенную шляпу.
   -- Прелестный ребенокъ,-- сказалъ Вальбраншъ.-- Это вашъ?
   -- Да, это дитя моего сына. Сынъ мой былъ убитъ вмѣстѣ съ Анри Ривіеромъ въ сраженіи съ пруссаками.
   -- Вы имѣете право предъявлять требованія отечеству.
   -- Нѣтъ, мы ничего не требуемъ. Мой сынъ былъ только волонтеромъ, какъ и я раньше его. Ему въ жизни не повезло, и онъ былъ любитель приключеній.
   -- И этотъ мальчикъ всецѣло зависитъ отъ васъ?
   -- Да.
   Лицо Роскова приняло мрачное и рѣзкое выраженіе. Онъ не любилъ допросовъ и думалъ, что выразился достаточно ясно, чтобы быть понятымъ. Маленькій Максъ, который былъ худъ и блѣденъ, хотя и имѣлъ счастливый видъ, оперся на дѣда и промолвилъ съ нѣкоторою робостью:
   -- Мнѣ не дали хлѣба безъ четырехъ су.
   -- Молчи,-- сказалъ Росковъ сердито; но Вальбраншъ уже успѣлъ услышать.
   Онъ вынулъ изъ кармана нѣсколько серебряныхъ монетъ и протянулъ ихъ мальчику.
   -- Пойди и купи себѣ нѣсколько пирожковъ, Максъ. Намъ съ твоимъ дѣдомъ надо переговорить о важныхъ дѣлахъ, и ты съ нами соскучишься.
   Хорошенькіе глазки ребенка засмѣялись и заблестѣли; онъ протянулъ свою маленькую ручку, чтобы взять деньги, но Росковъ схватилъ его пальчики и сжалъ ихъ невольно до боли.
   -- Этотъ господинъ очень добръ, дитя мое, и ты, я знаю, не хочешь сдѣлать ничего дурного, но я не могу допустить этого. Вотъ тебѣ одинъ су. Сбѣги внизъ, купи себѣ хлѣбецъ и попроси, чтобы тебѣ позволили съѣсть его въ лавкѣ. Иди!
   Мальчикъ колебался, и глаза его наполнились слезами
   -- Дѣдъ,-- сказалъ онъ застѣнчиво,-- ты ничего не ѣлъ со вчерашняго полудня; весь ужинъ ты отдалъ мнѣ и Пепину. И вѣдь у тебя только одинъ су -- вѣдь ты мнѣ самъ сказалъ, когда я пошелъ въ лавку.
   -- Держи свой дѣтскій языкъ за зубами и иди,-- сказалъ Росковъ громовымъ голосомъ.
   Мальчикъ отскочилъ въ испугѣ, зажимая су въ маленькомъ кулачкѣ. Пепинъ лучше понялъ, въ чемъ дѣло: онъ не испугался, а только подвинулся ближе къ своему хозяину.
   -- Дорогой учитель,-- сказалъ Вальбраншъ,-- все это очень почтенно, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, и очень печально. Ради ребенка вы должны пожертвовать гордостью. Переѣзжайте въ Парнасъ, а Макса мы помѣстимъ въ хорошую школу; я самъ похлопочу объ этомъ. Вы имѣете полное право умереть съ голоду, но вы не имѣете права морить дитя вашего сына.
   -- А вы не имѣете права предписывать мнѣ мои обязанности. Огупайте вонъ!-- сказалъ старикъ въ ярости.
   -- Я уйду,-- сказалъ Вальбраншъ благодушно.-- Я уйду, такъ какъ у меня много дѣла. Но я еще вернусь къ вамъ.
   Спускаясь съ лѣстницы, онъ натолкнулся на маленькаго Макса, который сидѣлъ въ слезахъ на одной изъ нижнихъ ступенекъ.
   -- Тебѣ часто приходится голодать, малютка?-- спросилъ Вальбраншъ.
   Мальчикъ отвѣтилъ неохотно:
   -- Не мнѣ, но ему. Онъ все отдаетъ Пепину и мнѣ.
   -- А ему остается немного?
   -- Да,-- сказалъ мальчикъ робко, сквозь слезы.-- Но онъ разсердится, если узнаетъ, что вы говорили со мною. Я не стану васъ слушать. Я не стану отвѣчать!-- сказалъ онъ съ чувствомъ рѣшимости и страха, и поднялся съ того мѣста, гдѣ сидѣлъ, и сбѣжалъ по лѣстницѣ такъ быстро, какъ только могъ. Онъ боялся, чтобы господинъ не предложилъ ему опять серебряныхъ монетъ, и что самъ онъ окажется настолько гадкимъ и слабымъ, что возьметъ ихъ; ибо этотъ мальчикъ получалъ все, что имѣлъ его дѣдъ, но приходилось дѣлиться съ Пепиномъ, и ребенокъ былъ очень голоденъ, хотя послушаніе дѣду заставило его отрицать это передъ незнакомцемъ.
   -- Бѣдный звѣрекъ!-- подумалъ Вальбраншъ,-- онъ будетъ рычагомъ, при помощи котораго мы залучимъ стараго упрямца въ Парнасъ.
   Сопротивленіе и на этотъ разъ произвело обычное дѣйствіе на человѣческую природу, и Вальбраншъ, для котораго это дѣло не имѣло никакого важнаго или практическаго значенія, былъ такъ раздраженъ своей неудачей, что рѣшилъ во что бы то ни стало заставить Пьера Роскова переѣхать въ Парнасъ.
   Росковъ продолжалъ стоять у стола и собака робко заглядывала ему въ лицо, зная, что онъ взволнованъ и смущенъ. Дѣйствит