Уйда
Ветка сирени

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    A branch of lilac.
    Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. IV, 1890.

   

ВѢТКА СИРЕНИ.

Разсказъ Уйда.

I.

   И такъ, на разсвѣтѣ меня разстрѣляютъ... Да, разстрѣляютъ...
   И, подумаешь, все изъ-за вѣтки сирени! Вамъ не вѣрится? А, между тѣмъ, уже не разъ случалось людямъ платить жизнью за такіе же пустяки -- за взглядъ, улыбку, слезу, за увядшій цвѣтокъ. Такія все ничтожныя вещи, а какъ много онѣ значатъ, когда принадлежатъ женщинѣ... О, какъ много!... Въ нихъ иногда все настоящее человѣка, все прошедшее и будущее.
   Вотъ она, эта вѣтка сирени,-- взгляните. Ни цвѣта, ни запаха, ни красоты. Блѣдная, завядшая, поблеклая, какъ умершая любовь.
   Говорятъ, мужчины въ нашъ вѣкъ не умѣютъ любить. Какая неправда! Богатые -- да, можетъ быть. Но бѣдняки?...женщинамъ, впрочемъ, этого и не нужно.
   Вы хотите знать повѣсть моей жизни? Къ чему? Повѣсть прошлаго -- это роскошь только богатыхъ людей. А бѣдному люду на что она? Кто сталъ бы слушать ихъ разсказы? А я всегда былъ очень, очень бѣденъ. И, все-таки, былъ счастливъ, счастливъ до тѣхъ поръ, пока въ одно свѣтлое весеннее утро не разцвѣла вотъ эта сирень...
   Я -- странствующій актеръ. Мать моя была то же, что и я; отецъ мой... гм.....Тутъ тоже можно было бы сказать кое-что на тему о "роскоши богатыхъ людей"...
   Моя мать была, что называется, человѣкъ темный. Такъ, маленькая, скромненькая актриса. Въ извѣстныя времена года она переѣзжала съ труппой актеровъ изъ города въ городъ, изъ провинціи въ провинцію.
   Помню, когда я былъ еще очень малъ, она таскала меня на своихъ плечахъ по пыльнымъ дорогамъ, а я, бывало, только и дѣлалъ, что ловилъ бабочекъ, порхавшихъ вокругъ меня на солнцѣ.
   Я былъ маленькое, кругленькое, смуглое существо, очень задорное и не особенно красивое, такое же некрасивое, какъ и теперь, и какимъ, вѣроятно, я былъ и всю мою жизнь. Но для нея -- добрая душа!-- я, безъ сомнѣнія, былъ очень хорошъ.
   Должно быть, я былъ для нея тяжелою обузой въ ея странствующей жизни, но она никогда ничѣмъ этого не выражала. Какъ бы она ни была утомлена, она всегда готова была играть и рѣзвиться со мною. Бѣдная моя, худенькая, блѣдненькая мать! Какъ сейчасъ вижу ее, какъ она, вся сверкающая блестками, пляшетъ, съ румянами на щекахъ... А птичьи глазки ея все, бывало, ищутъ неуклюжаго, грубаго мальчугана, который только и дѣлалъ, что рвалъ на ней платье, когда его разбиралъ голодъ, или колотилъ ее своими загорѣлыми кулаченками, когда былъ утомленъ и не въ духѣ. А онъ часто бывалъ и утомленъ, и голоденъ. Но въ этомъ не она, конечно, была виновата. Бѣдняжка! Она готова была бы подошвы себѣ проплясать, чтобы доставить мнѣ всяческую роскошь, если бы только можно было выплясывать себѣ богатство.
   Бѣдная моя! Мнѣ, помнится, было пять лѣтъ, когда она однажды упала съ подмостковъ и сильно ушиблась. Я и теперь еще вижу ее, будто это было вчера, въ ея красномъ платьѣ, обшитомъ серебромъ... Бывало, какъ только она освободится на минутку, сейчасъ же прибѣжитъ ко мнѣ со сцены и ну цѣловать...
   Насколько я могу ее припомнить, мнѣ кажется, она была очень красива и граціозна, граціозна, какъ птичка на вѣткѣ среди зеленино если это дѣйствительно такъ, то, значитъ, тѣ, передъ которыми она плясала, были неправы передъ нею -- они никогда не видѣли въ ней ничего особеннаго, и умерла она, какъ и жила, бѣдною странствующею актрисой.
   "Пиччинино" -- было послѣднее слово, которое она произнесла. Это было имя, которымъ она меня всегда называла. Я такъ и остался "Пиччинино". Должно быть, было у меня и какое-нибудь другое имя, данное мнѣ по-закону; но мы съ закономъ никогда не были близкими друзьями и я съ нимъ по этому вопросу не сводилъ счетовъ.
   Актеры той труппы, съ которою кочевала моя мать, были всѣ очень добры ко мнѣ. Въ этомъ бродячемъ людѣ есть, право, много хорошаго. Они, по-своему, великодушны, даже щедры, всегда готовы сочувствовать, помочь. Я былъ несчастный, нищій, пятилѣтній ребенокъ, да еще и сирота; смуглый, некрасивый, такой же, какимъ вы видите меня теперь. Лицо мое точно будто было создано для комедіи, для фарса: оно было и смѣшно, и немиловидно. Но они всѣ такъ хорошо относились ко мнѣ, какъ будто я былъ и красивъ, и богатъ.
   И старъ и младъ, и мужчины и женщины этой маленькой общины соперничали другъ съ другомъ въ благодѣяніяхъ и гостепріимствѣ. Они всѣ были очень бѣдны, но то, что имѣли, всегда готовы были раздѣлить со мной. Они всюду брали меня съ собой и никогда имъ даже и въ голову не приходило сбыть меня на руки той, подчасъ куда суровой мачихѣ, которая зовется "общественнымъ призрѣніемъ".
   Когда я подросъ, меня тоже стали выпускать на сцену. Я тогда еще не зналъ иной музыки, кромѣ рѣзкихъ звуковъ тростниковой дудки, да барабанной дроби, которые заглушили мой первый крикъ при рожденіи и пробудили мой первый смѣхъ... Я такъ свыкся съ этими звуками, что они мнѣ казались такъ же необходимыми для моего существованія, какъ солнечный свѣтъ.
   Тѣ роли, которыя по силамъ было исполнять ребенку, я игралъ почти съ той самой минуты, какъ мать моя оставила меня одного на свѣтѣ. Говорятъ, я игралъ недурно, но самъ я не помню этого. Одно я знаю, что подмостки нашего маленькаго странствующаго театра были для меня тѣмъ излюбленнымъ мѣстомъ, гдѣ я чувствовалъ себя всего удобнѣе, и меня нисколько не смущали устремленные на меня сотни глазъ хотя бы самаго многочисленнаго собранія: я смотрѣлъ на зрителей какъ на друзей, съ которыми у меня была живая связь.
   Такъ весело было вызывать ихъ смѣхъ! Ребенокъ, уродецъ, надъ которымъ уличные мальчишки глумились при всякомъ удобномъ случаѣ, я заставлялъ этихъ взрослыхъ людей, отцовъ семействъ, всѣхъ этихъ разряженныхъ барынь и кавалеровъ помирать со смѣху отъ моихъ веселыхъ выходокъ. Это было моимъ возмездіемъ и оно мнѣ было очень дорого. Всѣ эти ребятишки, дразнившіе меня, кидавшіе въ меня камнями, обзывавшіе меня бранными словами и смѣявшіеся надъ моимъ лицомъ, не могли вызывать по произволу смѣхъ у своихъ старшихъ, а я могъ.
   Но я не чувствовалъ злобы къ этимъ дѣтямъ, хотя они и были мнѣ враги. Я былъ, что называется, добрый малый. И на сценѣ, и внѣ ея я въ ту пору моей жизни почти постоянно былъ веселъ и беззаботенъ, да и во всякую пору... до самой той минуты, какъ, два года тому назадъ, разцвѣла эта сирень...
   Да, весело намъ жилось! Бѣдность, правда, насъ одолѣвала и частенько приходилось круто... Бывало, во всякую погоду, въ дождь и слякоть, надо было таскаться съ мѣста на мѣсто, стараясь во-время поспѣть въ деревню или городишко къ какому-нибудь празднику или гулянью. Приходилось, правда, зачастую ночевать въ сѣнныхъ сараяхъ и даже въ хлѣвахъ, потому что таверны, куда мы могли бы заходить, обыкновенно бывали въ праздники биткомъ набиты. Случалось и то, что, уплативъ расходы за установку и освѣщеніе нашего походнаго театра, мы, въ концѣ-концовъ, оставались ни съ чѣмъ, такъ что иной разъ нечего было и подѣлить между собою, несмотря на то, что старикъ Вико Матюринъ, глава нашей труппы и честнѣйшій человѣкъ, не удерживалъ себѣ ни гроша лишняго, хотя бы ему пришлось умирать съ голоду.
   Но что-жь изъ этого? Мы, все-таки, составляли веселое маленькое братство, въ которомъ всѣ любили другъ друга, добродушно между собою соперничали и мирились со всякими обстоятельствами. Какъ часто думали мы, переходя изъ города въ городъ, насколько мы счастливѣе и свободнѣе тѣхъ, кто живетъ въ этихъ городахъ! Прикованные къ одному и тому же мѣсту, скученные подъ одною кровлей, вѣчно обреченные видѣть передъ собой все одну и ту же обстановку, многіе изъ нихъ и умирали тамъ, гдѣ родились... Тогда какъ мы, вѣчные странники, никогда не засиживались на одномъ мѣстѣ настолько, чтобы оно успѣло намъ надоѣсть, рѣдко могли дождаться плодовъ на деревѣ, которое видѣли въ цвѣту, и между нами и голубымъ небомъ разстилался только одинъ безбрежный просторъ.
   Городскіе жители, вѣроятно, смотрѣли на насъ съ сожалѣніемъ, какъ на бездомныхъ скитальцевъ. Навѣрное даже. А мы нисколько о себѣ не сокрушались: должно быть, были счастливы... Только сознательно ли?
   Родившись бродягой, я былъ доволенъ, -- больше, чѣмъ доволенъ,-- счастливъ, когда, бывало, попрыгиваю, идя по дорогѣ возлѣ Вико Матюрина, то подымая босыми ножонками пыль, то шлепая по грязи и лужамъ...
   Я бывалъ счастливъ и тогда, когда Матюринъ гладилъ меня по головкѣ и начиналъ пророчить Богъ вѣсть какія чудеса моему таланту или хорошенькая, синеокая Эвфразія цѣловала меня и плела мнѣ вѣнки изъ полевыхъ цвѣтовъ, а толстый Францискъ, ея любовникъ, сажалъ меня къ себѣ на широкія плечи, и мои усталыя отъ долгаго пути ноги отдыхали немножко... То жаворонокъ звонкою пѣснью зальется въ вышинѣ, то кроликъ перебѣжитъ черезъ дорогу или старикъ-крестьянинъ, проходя мимо, сунетъ мнѣ въ руку горсть спѣлой ежевики, либо кусокъ медоваго сота, завернутый въ зеленый листъ... Много встрѣчалъ я, бывало, на своемъ пути такихъ вольныхъ, простыхъ, невинныхъ радостей, смѣнявшихся какъ полевые цвѣты подъ моими ногами.
   Зимой было потруднѣе. Это -- вообще суровое время для нашего брата-скитальца: будь круглый годъ лѣто -- весь міръ обратился бы въ богему. Но даже и зимой бывало такъ много отраднаго, что нечего было унывать. Обыкновенно на это время года мы оставались въ какомъ-нибуь южномъ городкѣ. Иной разъ холодъ, стужа -- смотришь, какая-нибудь добрая старушонка, сидя на улицѣ за своимъ лоткомъ, протянетъ тебѣ съ улыбкой горсть горячихъ, дымящихся каштановъ; а то хорошенькая Эвфразія возьметъ, бывало, меня на руки и начнетъ отогрѣвать мои застывшія щеки на своей груди, а толстый Францискъ прикинется, будто онъ страшно ревнуетъ, и давай кидать въ меня золочеными пряниками, купленными въ сосѣдней лавочкѣ, пока я не закричу, наконецъ, благимъ матомъ... А Вико Матюринъ -- добрый, славный старикъ!-- бывало, незамѣтно положитъ мнѣ на тарелку свою порцію нашего скуднаго обѣда и увѣряетъ потомъ, что одинъ пріятель такъ хорошо угостилъ его въ трактирѣ, что ему больше не хочется ѣсть. Добрые, славные люди! Гдѣ-то вы теперь? Пожалуй, никого и въ живыхъ ужь нѣтъ...
   Такимъ-то образомъ, мое дѣтство и отрочество прошли, какъ видите, очень счастливо. Бѣдность для меня ничего не значила, и, потомъ, это была такая пріятная, веселая бѣдность, да я же и не зналъ ничего другаго; нескладная физіономія моя тоже меня не огорчала,-- мнѣ говорили, что у меня было подвижное и выразительное лицо, какъ нельзя болѣе подходящее къ тому амплуа, въ которомъ я отличался.
   Только иногда, развѣ, случалось мнѣ вздыхать о томъ, что я некрасивъ: когда, бывало, хорошенькія черноглазыя дѣвушки, идя изъ церкви, въ торжественной процессіи, съ лиліями на головѣ и съ крестами въ рукахъ, морщились, глядя на меня, подъ своими кисейными покрывалами,-- ну, тогда, правда, я жалѣлъ, что не вышелъ лицомъ и не могу нравиться, какъ другіе юноши моихъ лѣтъ.
   -- Ну, можно ли быть до такой степени безобразнымъ?-- какъ-то разъ сказала, увидя меня, прехорошенькая дѣвушка и, проходя, толкнула меня... Это было въ день ея конфирмаціи. Я пошатнулся и вздрогнулъ,-- она была хороша, какъ ангелъ.
   Но вотъ, вечеромъ, пришла она, моя красотка, все съ тѣми же бѣлыми розами въ золотистыхъ кудряхъ, смотрѣть на насъ, въ театръ, который мы установили на городской рыночной площади,-- пришла съ своими родителями, богатыми кожевенниками этого городка. Я видѣлъ ее, видѣлъ только ее одну: она смѣялась, плакала, апплодировала и вся разгорѣлась отъ радости и восхищенія.
   Матюринъ и Францискъ, мои наставники, говорили мнѣ, что я еще никогда не игралъ такъ хорошо, такъ удивительно хорошо для моихъ лѣтъ, какъ въ этотъ вечеръ. Я захохоталъ отъ этихъ словъ истерическимъ, задыхающимся смѣхомъ... Я не видѣлъ ни ихъ и никого другаго; среди цѣлаго моря лицъ я видѣлъ одну, только одну головку, бѣлокурую, съ вѣнкомъ изъ бѣлыхъ розъ. "Спросите ее теперь, такъ ли ужь дурно быть некрасивымъ?" -- сказалъ я имъ и упалъ безъ чувствъ.
   Васъ все это не интересуетъ?Что вамъ до того, страдалъ я или наслаждался, любилъ или ненавидѣлъ,-- никому до этого нѣтъ никакого дѣла. Собака, которую учатъ плясать, тоже страдаетъ подъ ударами палки и готова была бы всѣми силами своими привязаться къ тому, у кого хватило бы милосердія не бить ее; но ученая собака, съ ея страданіями и привязанностью, кого она трогаетъ? Такъ и я...
   Нѣтъ ничего болѣе ужаснаго, какъ душевныя страданія, которыя точатъ силы человѣка,-- ничего болѣе жестокаго, какъ то обильное и безплодное горе, которое каждый часъ, каждая минута несутъ съ собою милліонамъ живыхъ существъ. Если бы хоть кому-нибудь была отъ того польза,-- ну, тогда бы еще куда ни шло; но, вѣдь, это одна только разрушающая, страшная сила, которой нѣтъ и нѣтъ конца...
   Однако, я отвлекаюсь; но я не могу иначе. Я долженъ говорить о себѣ по-своему, какъ умѣю, или ужь не говорить совсѣмъ.
   И такъ, я росъ среди этихъ добрыхъ, веселыхъ людей, на которыхъ большинство смотритъ какъ на отверженныхъ. Когда мнѣ было уже лѣтъ пятнадцать отъ роду, умеръ старикъ Матюринъ -- умеръ, должно быть, отъ холода. Свое маленькое scaldino и теплый плащъ онъ отдалъ одной бѣдной молодой женщинѣ, которая едва оправилась отъ родовъ и лежала, чуть живая, на соломѣ, въ полуразвалившейся лачугѣ; самъ онъ, не сказавъ никому ни слова, всю ночь пролежалъ на чердакѣ въ лютый морозъ, дрожа отъ холода, пока не уснулъ, наконецъ, вѣчнымъ сномъ...
   Смерть старика вскорѣ разсѣяла маленькую труппу. Первое время всѣ еще, по привычкѣ, держались другъ друга, но... "поражу пастыря -- и разсѣятся овцы": мало-по-малу всѣ разошлись въ разныя стороны. Францискъ и Эвфразія надумались, хотя и поздненько, освятить свою любовь брачнымъ союзомъ, женились и отправились куда-то на югъ, не помню, куда именно. Тамъ они вдвоемъ открыли кафе и цвѣточную лавку, найдя, вѣроятно, что пора, и имъ обзавестись въ этомъ "лучшемъ изъ міровъ" уголкомъ и кровомъ, въ которомъ можно было бы спокойно провести остатокъ жизни. Другіе тоже разошлись -- кто направо, кто налѣво, кто на востокъ, а кто на западъ... Я сначала пошелъ было съ одними, потомъ присталъ къ другимъ.
   Эвфразія уговаривала меня идти жить съ ними, помогать ей сажать цвѣты и перевязывать гвоздику, но я не хотѣлъ оставить моей вольной жизни. Кровъ?... На что онъ мнѣ? Я былъ молодъ и силенъ и у меня былъ талантъ,-- мнѣ это всѣ говорили.
   Къ тому же, какъ вы уже знаете, я былъ рожденъ бродягой; цыганская кровь такъ и кипѣла во мнѣ. Я любилъ свободу и постоянную перемѣну мѣстъ; любилъ и самыя опасности и лишенія, присущія жизни, къ которой я привыкъ, и потому рѣшилъ, что не будетъ для меня на свѣтѣ звуковъ слаще и дороже трели тростниковой дудки и дроби барабана, которыя привѣтствовали меня еще въ колыбели. Мнѣ было тогда восемнадцать лѣтъ. Я весь дышалъ здоровьемъ и силою, у меня, повторяю, все-таки, былъ талантъ, я умѣлъ смѣшить людей, будущаго не боялся, любилъ свое актерское дѣло, и прелестей нашей жизни, съ ея разнообразіемъ, безпечностью и вольною волей, не промѣнялъ бы ни на какія блага въ мірѣ.
   Мой наставникъ и учитель, Матюринъ, хотя самъ всю жизнь оставался темнымъ странствующимъ актеромъ, былъ, однако, человѣкъ съ яснымъ взглядомъ на вещи и здравымъ художественнымъ чутьемъ. Онъ училъ меня понимать различіе между остроумною, милою шуткой и плоскимъ шутовствомъ и всегда стараться вызывать въ толпѣ чистый смѣхъ и невинное веселье средствами достойными искусства, а не низменными пріемами и безстыжими двусмысленностями. Я былъ комическій актеръ, какъ и онъ, но могу съ гордостью сказать, какъ и онъ говорилъ до меня, -- что я никогда не заставлялъ людей смѣяться дурнымъ смѣхомъ.
   Вы и тутъ скажете, пожалуй: "да кому все это нужно знать?" Конечно, никому. Но я на разсвѣтѣ долженъ умереть, и мнѣ пріятно вспомнить передъ смертью, что своимъ искусствомъ я никому не сдѣлалъ вреда, не пробудилъ грѣшной мысли ни въ одной дѣвической душѣ.
   Я приставалъ къ разнымъ труппамъ съ тѣхъ поръ, какъ наша прежняя община разсѣялась послѣ смерти Матюрина. Въ простонародной публикѣ я имѣлъ даже своего рода успѣхъ, но не настолько, однако же, серьезный, чтобы быть приглашеннымъ играть гдѣ-нибудь въ городѣ или обратить на себя вниманіе какого-нибудь импрессаріо.
   Мнѣ кажется, это оттого, что я никогда не былъ достаточна тривіаленъ для настоящаго, присяжнаго театра. Я говорю совершенно серьезно, безъ малѣйшей ироніи. Публикѣ городовъ нуженъ цинизмъ въ исполненіи; она не понимаетъ шутки до тѣхъ поръ, пока ее не подчеркнутъ ей, пока изъ-за нея не выглянетъ какой-нибудь плоскій экивокъ. А мои сценическіе пріемы, при всемъ ихъ комизмѣ, были всегда чисты, можетъ быть, немного наивны, но за то никогда не оскорбляли нравственнаго чувства. Когда измученная толпа рабочаго люда и тупо-глазѣющаго мужичья, наполнявшая нашъ деревянный балаганъ, хохотала, глядя на меня, до того, что стѣны дрожали и не было конца ея восторженнымъ крикамъ,-- это минутное забвеніе голода, труда и нужды исходила изъ чистаго источника, вызывавшаго хорошій, здоровый смѣхъ; это я знаю.
   Въ такихъ условіяхъ я прожилъ десять лѣтъ, до той минуты, какъ разцвѣла эта сирень...
   Не думайте, чтобы я былъ ужь совсѣмъ безгрѣшенъ. И за мной водились шалости и грѣшки, и даже многіе: я любилъ выпить, сразиться въ домино, любилъ мимоходомъ сорвать поцѣлуй съ румяныхъ губокъ какой-нибудь красотки, любилъ покружиться въ вихрѣ пляски, крѣпко обхвативъ гибкій станъ какой-нибудь веселой проказницы,-- все это я любилъ, какъ и другіе, и всѣмъ этимъ вдоволь насладился. Я хочу сказать только одно, что въ искусствѣ моемъ я стремился къ чистымъ цѣлямъ. Вико Матюринъ никогда не упускалъ случая внушать мнѣ, что всякая дѣятельность можетъ быть облагорожена тѣми средствами, которыя мы избираемъ для ея проявленія, и что пускай свѣтъ смотритъ на искусство комическаго актера какъ на что-то низменное, а, можетъ быть, даже и презрѣнное, оно, все-таки, служитъ высокой цѣли, если помогаетъ истомленной непосильнымъ трудомъ толпѣ забывать хоть на короткія мгновенія всю тяжесть и горечь своего существованія.
   -- Посмотри, -- говорилъ онъ мнѣ, когда я еще былъ ребенкомъ,-- всѣ эти люди приходятъ смотрѣть на насъ, слушаютъ насъ, смѣются -- и на это время бываютъ веселы и счастливы. Потомъ, уходя отсюда, они уносятъ въ свои лачуги и каморки -- кто пѣсенку, пропѣтую нами, кто -- шутку, нами сказанную. Вспомнятъ и посмѣются... Среди ихъ бѣдности и тяжелаго труда, эти воспоминанія -- то же, что солнечный лучъ въ мрачномъ и темномъ подвалѣ. Ты помни это, всегда помни, Пиччинино, и ты не будешь оскорбляться, если какой-нибудь насмѣшникъ захочетъ попрекнуть тебя твоимъ званіемъ странствующаго актера.
   Эти слова моего добраго стараго наставника съ тѣхъ поръ меня не оставляли и, насколько я могъ, я старался идти по его стопамъ; за то, тамъ, гдѣ его знавали,-- ради него и ко мнѣ относились тепло и радушно.
   Я никогда не выходилъ изъ предѣловъ Франціи: кто говоритъ только съ народомъ, тому незачѣмъ ходить туда, гдѣ этотъ народъ не знаетъ твоего языка. Но Франція велика, и я постоянно переходилъ съ мѣста на мѣсто: въ пору жатвы бродилъ на сѣверѣ, осенью, къ сбору винограда, перебирался въ среднія провинціи, а къ зимѣ уходилъ на югъ. Обыкновенно я шелъ туда, гдѣ могъ попасть на гулянье, свадьбу, ярмарку или хромовой праздникъ, благодаря которому добрые люди всегда бываютъ въ веселомъ настроеніи и охотно готовы посмѣяться.
   И вотъ теперь, сидя здѣсь, въ этой тьмѣ кромѣшной, передо мной, вижу, проносится, какъ рядъ картинъ, вся эта вереница свѣтлыхъ дней. Конечно, я часто страдалъ и отъ жара, и отъ холода; часто голодалъ, мучился жаждою, но теперь все это миновало, и передо мной -- воспоминанія только о быломъ, утраченномъ счастьи...
   Широкія, залитыя солнцемъ дороги, съ пестрѣющими по краямъ, въ густой травѣ, цвѣтками дикаго мака; красныя черепичныя крыши и верхушки башенъ, выглядывающія изъ-за темной зелени лѣса, ясное голубое небо, жаворонки, рѣющіе въ лазурной вышинѣ; застывшіе въ своей неподвижности, словно поросшіе мохомъ города, надъ которыми носится полусонный гулъ колоколовъ.. Тамъ и сямъ тихо отворится окошко и выглянетъ хорошенькое личико дѣвушки, свѣжее, какъ роза. Заросшіе густою зеленью ползучаго винограда кабачки, откуда, бывало, раздается веселый голосъ: "Эй, слышь, поди-ка сюда! Выпей стаканчикъ, да спой намъ что-нибудь!"
   А эти вечера, когда наша походная палатка горѣла огнями и звуки музыки порою заглушались веселымъ смѣхомъ женщинъ и дѣтей!... Мужчины спорятъ, бывало, между собою, кому изъ нихъ увести насъ къ себѣ въ домъ, чтобы тамъ накормить и уложить спать или у себя же въ горницѣ, или на мельницѣ, а то и просто на чердакѣ. Какъ хороши были эти длинные вечера, которые мы проводили въ тѣсной комнаткѣ, сидя за столомъ, съ семьѣ гостепріимнаго хозяина. Черноглазыя плутовки, бывало, просятъ погадать имъ, дѣти обступятъ со всѣхъ сторонъ и слушаютъ, съ широко раскрытыми глазами и разгорѣвшимися лицами, чудесныя сказки, которыя имъ разсказываешь... А то, сидя у открытаго окна, куришь, бывало, трубку и бесѣдуешь съ какимъ-нибудь старикомъ и его сыновьями... Ночью выйдешь иной разъ тихонько, одинъ, на освѣщенную луной уснувшую улицу: старинный соборъ величаво высится въ молчаніи ночи, ярко бѣлѣя въ лунномъ свѣтѣ и весь мрачный, черный въ тѣни... Углубишься въ его темные переходы, взглянешь на крестъ съ изображеніемъ распятаго Христа и долго, долго бродишь такъ въ полусвѣтѣ напоенной ароматами лѣтней ночи -- и тихо такъ, тихо вокругъ, словно въ царствѣ мертвыхъ...
   Да, все это прошло безслѣдно, безвозвратно... Что толку напрасно жалѣть? Я бѣденъ, я уродливъ, я ничего не значу. И къ восходу солнца меня уже не будетъ въ живыхъ...Буду вспоминать, пока еще возможно: тамъ, говорятъ, все -- забвеніе...
   

II.

   Такъ жилъ я этою жизнью десять лѣтъ послѣ смерти Матюрина, жилъ большею частью счастливо и весело, хотя денегъ зарабатывалъ всегда такъ мало, что мнѣ едва хватало ихъ на самую незатѣйливую ѣду, самое жесткое ложе и -- только иногда развѣ -- на кружку вина.
   Но счастье такъ много зависитъ отъ самого себя. Я знаю, это -- избитое изреченіе всѣхъ проповѣдниковъ человѣческой мудрости, а, все-таки, это правда.
   Пока человѣку не о чемъ жалѣть, онъ можетъ быть счастливъ; и я былъ счастливъ и не завидовалъ никому на свѣтѣ. Конечно, это было только отъ моего незнакомства съ жизнью... Знай я, что такое роскошь, въ чемъ ея сила и радости, я бы тоже жаждалъ ихъ, какъ и всѣ другіе. Но я ихъ никогда не зналъ, а любить деньги ради денегъ было не въ моей натурѣ. Если бы я былъ калѣка, я бы страстно завидовалъ тѣмъ, кто можетъ двигаться, по произволу, скоро и свободно. Но, будучи здоровъ и силенъ, быстро шагая по залитымъ солнцемъ полямъ, среди моря волнующихся колосьевъ, красновато-золотистой осенней листвы или по широкимъ, снѣжнымъ равнинамъ, я не могъ завидовать тѣмъ, кто ѣздитъ верхомъ или катается въ экипажахъ. Мнѣ казалось чѣмъ-то дѣтскимъ, неблагодарнымъ, даже постыднымъ роптать на свою судьбу. Но, какъ я говорю, это было лишь мое невѣдѣніе жизни. Я часто замѣчалъ впослѣдствіи, что люди, которые многое знаютъ, многому въ жизни завидуютъ,-- это почти всегда такъ бываетъ.
   Однажды, раннею весной, наша труппа прикочевала въ одинъ маленькій городокъ на берегу Луары,-- старинный, почернѣвшій отъ времени городокъ, раскинувшійся на высокомъ и крутомъ берегу рѣки и окруженный полу развалившимися стѣнами. Зелень только что распустилась, все цвѣло и благоухало -- и въ заросшихъ травой рвахъ, и въ зелени городскихъ валовъ, и на улицахъ, и въ открытыхъ окнахъ домовъ. Канавы почти сплошь бѣлѣли ландышами и даже на крышахъ пестрѣли головки желтыхъ цвѣтовъ. А въ садахъ, высоко надъ оградами, пышно красовалась лиловая и бѣлая сирень. Я и теперь еще слышу ея ароматъ. Даже и въ той ямѣ, куда меня зароютъ, я, кажется, все еще буду слышать его.
   Былъ полдень, когда мы вошли въ городъ и вскорѣ установили нашъ театръ, какъ и всегда, на рыночной площади.
   На другой день былъ праздникъ, и городъ, проснувшись отъ своей обычной тишины и спячки, навѣянной на него временемъ, принялъ веселый и оживленный видъ. Крестьяне сосѣднихъ деревень и мѣстные жители толпились въ деревянныхъ ярмарочныхъ баракахъ и пестрыми толпами разсыпались по узкимъ, кривымъ переулкамъ, вдоль и поперекъ пересѣкающимъ крутую возвышенность, на которой расположился городокъ.
   Иду я по одному изъ этихъ переулковъ, неся на себѣ свертокъ холста и кое-какія принадлежности нашей маленькой театральной постройки; старый барабанъ и дудка весело заливаются впереди нашей, двигающейся по переулку, тріумфальной процессіи. Вдругъ слышу надъ моею головой звонкій женскій голосокъ.
   -- Посмотри, какой уродъ!-- крикнулъ со смѣхомъ голосокъ.-- Собаки на улицахъ, и тѣ, кажется, засмѣются, глядя на него.
   -- Тш!...-- произнесъ другой голосъ, постарше.-- Услышитъ, пожалуй. А онъ, бѣдный, взгляни-ка, смотритъ такимъ усталымъ и измученнымъ.
   Первый голосъ опять засмѣялся своимъ жестокимъ, вызывающимъ смѣхомъ:
   -- Эка бѣда! Онъ слишкомъ безобразенъ, чтобы и жить-то имѣть право. И для чего только Богъ создаетъ такихъ людей?
   И что-то пахучее и свѣжее ударило мнѣ въ лицо.
   Та, которая произнесла послѣднія слова, отломила отъ дерева вѣтку сирени и, въ шутливомъ гнѣвѣ, бросила ею въ меня. Вѣтка упала на связку брусковъ, которые я держалъ передъ собою.
   Помню, пчелка на ней сидѣла съ темно-золотыми крылышками и желтенькая бабочка; пчелка на секунду остановилась на моей рукѣ -- и улетѣла, бабочка осталась на вѣткѣ.
   Я взглянулъ наверхъ: старикъ, должно быть, садовникъ, который пожурилъ ее, и сама она, это прелестное созданіе, бросившее мнѣ сверху пахучую вѣтку и жестокія слова,-- стояли рядомъ, облокотясь на сѣрую, каменную, поросшую мохомъ стѣну. Сирень окружала эту чудную дѣвушку со всѣхъ сторонъ своими вѣтвями. Золотая головка ея сіяла на солнцѣ. На груди у нея красовался тоже пучокъ сирени.
   Найду ли силы описать ее? Нѣтъ, не могу... Вспомните образъ той, которая, одна изъ всѣхъ женщинъ на свѣтѣ, была для васъ сама любовь, чистая, свѣтлая, первая любовь...
   Она была простая дѣвушка, изъ народа, сирота, дочь бѣднаго рѣзчика. Одѣта она была такъ же, какъ одѣваются всѣ дѣвушки ея страны, и, вѣроятно, пришла сюда на минутку отдохнуть отъ работы и поглядѣть на проходившую мимо, съ музыкой и барабаннымъ боемъ, труппу актеровъ. Но для меня она съ этой самой минуты стала все на свѣтѣ.
   Странно! Мы видимъ на своемъ вѣку тысячи лицъ, слышимъ тысячи голосовъ, встрѣчаемъ тысячи женщинъ, съ цвѣтами на груди и блескомъ въ ясныхъ глазахъ, и онѣ не волнуютъ нашего чувства. И вдругъ, встрѣтишь одну -- и жизнь, и смерть наша,-- все подпадаетъ ея власти и она можетъ играть нами и забавляться, какъ ребенокъ игрушкой. И не изящнѣе, не лучше, даже не красивѣе она всѣхъ тѣхъ, мимо которыхъ мы проходимъ безъ вниманія, и, все-таки, весь міръ Божій становится для насъ пустъ безъ нея.
   Я пошелъ дальше по улицѣ, держа въ рукахъ мою сирень, вотъ эту самую завядшую, безуханную вѣтку. А въ то утро она была такъ свѣжа, такъ пахуча, такъ горячо цѣловали ее бабочка и пчелка... Всего два года тому назадъ... Да, ровно два года! Цвѣтетъ ли она теперь, эта сирень? Навѣрное!... А она обрываетъ ея цвѣтки и бросает