Твен Марк
Простодушные у себя дома и за границею

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Въ трехъ частяхъ.
    Переводъ А. А. Богаевской. --С.-Петербургъ. 1898.

    Часть первая. Простодушные у себя дома ("The Innocents At Home", 1872).
    Части вторая и третья. Простодушные за границею ("The Innocents Abroad or the New Pilgrims' Progress", 1869).


СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
МАРКА ТВЭHА

ТОМЪ ДЕВЯТЫЙ. ТОМЪ ДЕСЯТЫЙ.

ПРОСТОДУШНЫЕ У СЕБЯ ДОМА И ЗА ГРАНИЦЕЮ

ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

Переводъ А. А. Богаевской.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія бр. Пантелеевыхъ. Верейская ул.
1898.

http://az.lib.ru

Часть первая.

ПРОСТОДУШНЫЕ У СЕБЯ ДОМА

ГЛАВА I.
Набабы прежнихъ временъ.-- Джонъ Смитъ-путешественникъ.-- Внезапное обогащеніе.--Лошадь, цѣною въ шестьдесятъ тысячъ долларовъ.-- Ловкія операціи черезъ посредство телеграфа.-- Набабъ въ Нью-Іоркѣ.-- Зафрахтованный омнибусъ.-- "Пожалуйте, уплачено!.." -- "Ни цента платить не придется!" -- "Стой, кучеръ, стой! Силъ больше нѣтъ!" -- Общительность нью-іоркцевъ.

   Въ тѣ дни, то есть во время процвѣтанія Нью-Іорка, были еще "набабы". Каждая стачка на копяхъ порождала непремѣнно одного или двухъ; я могу даже припомнить нѣкоторыхъ изъ нихъ. Это были, вообще говоря, славные малые, но безпечные люди, и ихъ богатство, пожалуй, приносило обществу такую же выгоду, какъ и имъ самимъ, а въ иныхъ случаяхъ даже, до всей вѣроятности, и еще того больше.
   Два родственника, занимавшіеся извозомъ и перевозкой грузовъ, работали на одного владѣльца серебряныхъ копей и вынуждены были взять въ уплату, вмѣсто 300 долларовъ деньгами, небольшой участокъ серебряной копи. Для того, чтобы открыть серебряную жилу, они предоставили постороннему лицу третью часть своей доли и продолжали заниматься своимъ обычнымъ промысломъ, но не надолго. Десять мѣсяцевъ спустя, жила уже окупила долги и давала каждому изъ собственниковъ отъ 8.000 до 10.000 дол. ежемѣсячнаго дохода; скажемъ, примѣрно -- 100.000 дол. въ годъ.
   Одинъ изъ первыхъ набабовъ, которыхъ произвела на свѣтъ Сіерра-Невада, носилъ на груди цѣлое состояніе въ 6.000 дол. въ брилліантахъ и божился, что онъ чувствуетъ себя несчастнымъ потому, что не можетъ тратить деньги съ такою же быстротой, съ какой онѣ ему достаются.
   Еще одинъ набабъ въ тѣхъ же горахъ Невады могъ похвалиться своимъ состояніемъ, доходившимъ частенько до 16.000 дол. въ мѣсяцъ; онъ особенно любилъ вспоминать, какъ самъ когда-то работалъ на тѣхъ же копяхъ, которыя теперь давали ему такой огромный доходъ, за плату по пяти долларовъ въ день, когда только-что туда пріѣхалъ.
   Въ нашей богатой серебромъ волшебной странѣ извѣстенъ еще одинъ такой же баловень судьбы, который отъ положительной нищеты въ одну ночь перешелъ къ избытку. Этотъ счастливецъ получилъ возможность предложить (вскорѣ послѣ того) 100.000 дол. за постъ высшаго оффиціальнаго значенія, но получить его ему не удалось, потому что его политическія воззрѣнія не были такъ прочны, какъ его кредитъ въ банкѣ.
   Былъ у насъ еще Джонъ Смитъ. Добрѣйшей души, милый и честный человѣкъ, который получилъ воспитаніе въ низшихъ слояхъ общества и былъ изумительный невѣжда. Онъ занимался перевозкой тяжестей и владѣлъ небольшимъ "ранчо" {"а ranch" -- ферма и скотоводство въ луговыхъ частяхъ американскихъ степей.}, которое обезпечивало ему безбѣдное существованіе; хоть мало собиралъ онъ сѣна со своихъ луговъ, но и это малое представляло собою стоимость отъ 250 до 300 дол. за 1 тонну на торговомъ рынкѣ. Но вотъ Смитъ промѣнялъ нѣсколько акровъ земли на неразработанную, небольшую серебряную жилу въ Золотомъ Кряжѣ. Онъ открылъ на ней работы и построилъ незатѣйливую десятимѣрную мельницу въ десять силъ. Восемнадцать мѣсяцевъ спустя, онъ прекратилъ торговлю сѣномъ, потому что его доходы съ серебряной руды достигли весьма почтенной цифры. Кто говорилъ, что они равнялись 30.000 дол, а кто -- 60.000 дол. въ мѣсяцъ. Во всякомъ случаѣ, Смитъ оказывался уже весьма богатымъ человѣкомъ.
   А затѣмъ -- онъ отправился путешествовать по Европѣ; и когда вернулся, то безъ устали разсказывалъ о роскошныхъ свиньяхъ, которыхъ ему приходилось видѣть въ Англіи; о чудеснѣйшихъ овцахъ, которыхъ онъ встрѣчалъ въ Испаніи, о прекраснѣйшихъ стадахъ рогатаго скота, которыя онъ видѣлъ въ окрестностяхъ Рима. Онъ восторгался чудесами Стараго Свѣта и каждому совѣтовалъ путешествовать; онъ говорилъ, что ни одна живая душа не въ состояніи себѣ представить всѣхъ поразительныхъ вещей, какія есть на бѣломъ свѣтѣ, пока не попутешествуешь по немъ.
   Однажды, находясь на кораблѣ, пассажиры назначили въ видѣ выигрыша ставку въ 500 дол. тому, кто ближе всего угадаетъ ходъ корабля на слѣдующія сутки. На другой же день въ двѣнадцать часовъ, въ рукахъ казначея было нѣсколько конвертовъ съ запечатанными внутри цифрами. Смитъ былъ счастливъ и доволенъ: онъ подкупилъ инженеръ-механика... Однако, выигралъ все-таки кто-то другой! И Смитъ возразилъ:
   -- Послушайте, такъ негодится! Онъ угадалъ на двѣ мили больте, чѣмъ у меня!
   -- Нѣтъ, мистеръ Смитъ,-- отвѣчалъ казначей,-- ваша сумма больше, чѣмъ у кого-либо изъ пассажировъ. Мы вчера сдѣлали двѣсти восемь (208) миль.
   -- Позвольте, вотъ я васъ на этомъ-то и изловлю!-- вступился Смитъ.-- Вѣдь я обозначилъ сумму: двѣсти девять. И если вамъ угодно будетъ взглянуть еще разокъ на мой разсчетъ, то вы увидите сначала одну двойку -- 2, затѣмъ -- два нуля -- вотъ такъ: 200, что обозначаетъ двѣсти,-- да? А затѣмъ на донцѣ -- девять, 9. Получится 2.009,-- что должно, сколько мнѣ кажется, обозначать двѣсти девять. Поэтому я разсчитываю и прошу васъ уплатить мнѣ премію!

----

   Владѣнія Гаульда и Керри состояли всего на-всего изъ тысячи двухсотъ футовъ и первоначально принадлежали только имъ двоимъ. Керри, который владѣлъ только двумя третями всей этой земли, разсказывалъ, что онъ продалъ ихъ за двѣ тысячи пятьсотъ долларовъ наличными и старую лошадь-водовозку, съѣвшую за семнадцать дней сѣна и овса на такую сумму, какую за нее дали бы на конной площади, на базарѣ. Разсказывалъ онъ еще, что Гаульдъ продалъ свою часть за пару казенныхъ байковыхъ одѣялъ и за бутылку водки ("виски"), которая за три часа лишила жизни девять человѣкъ, и что какой-то безобидный чужестранецъ только понюхалъ отъ нея пробку и сталъ на-вѣки невмѣняемымъ человѣкомъ; а четыре года спустя, руда, которою такъ распорядились, стоила на денежномъ рынкѣ Санъ-Франциско семь милліоновъ шесть сотъ тысячъ золотомъ.
   Въ былыя времена у одного мексиканца, погрязшаго въ нищетѣ и жившаго въ тростниковомъ шалашѣ на задворкахъ столицы штата Виргиніи, былъ ручеекъ, шириной съ человѣческую руку; этотъ ручеекъ сочился изъ склона холма и пробивался по землѣ этого бѣдняка. Компанія "Офиръ" въ обмѣнъ за этотъ ручеекъ предложила ему сто футовъ своей руды. Эти сто футовъ оказались богатѣйшимъ участкомъ изъ всѣхъ копей компаніи и черезъ четыре года послѣ обмѣна, его цѣнность на рынкѣ (съ мельницей на придачу) уже достигла 1.500.000 долларовъ.
   Нѣкій индивидуумъ, которому принадлежало всего только двадцать футовъ руды компаніи "Офира", прежде нежели ея сокровища сдѣлались извѣстны, промѣнялъ ихъ на лошадь, и даже весьма жалкую и неказистую. Годъ (или около того) спустя, когда цѣна этой самой руды поднялась до 8.000 дол. за футъ, этотъ же бѣднякъ, у котораго не было ни одного цента своего, бывало, говорилъ, что онъ -- самый поразительный примѣръ роскоши и нужды въ одно и то же время: онъ ѣздитъ на шестидесятитысячномъ конѣ, но не можетъ наскрести деньжатъ на покупку сѣдла и потому вынужденъ или занимать его у другихъ, или же скакать безъ сѣдла. Онъ прибавлялъ еще, что, если бы судьба послала ему еще такую же шестидесятитысячную лошадь, это разорило бы его въ конецъ.
   Юноша девятнадцати лѣтъ, работавшій въ Виргиніи на телеграфѣ за жалованье 100 дол. въ мѣсяцъ, если ему не удавалось разобрать нѣмецкія имена въ спискѣ судовъ, прибывшихъ въ Санъ-Франциско, бывало, искусно выбиралъ подходящія имена въ старомъ берлинскомъ, адресъ-календарѣ, и разбогатѣлъ на томъ, что слѣдилъ за телеграммами о пріискахъ и сообразно съ ними продавалъ или покупалъ горнозаводскія акціи чрезъ посредство одного пріятеля въ Санъ-Франциско. Однажды, когда пришла изъ Виргиніи частная депеша, въ которой сообщалось о богатой находкѣ въ большихъ пріискахъ, онъ подалъ совѣтъ не разглашать объ этомъ, пока не будетъ вполнѣ обезпечено большое количество руды, а самъ поспѣшилъ закупить сорокъ "футовъ" руды по двадцати долларовъ за футъ, а остальные участки по цѣнѣ вдвое дороже этой. Мѣсяца три спустя, его состояніе равнялось уже 150.000 дол., и онъ оставилъ свое прежнее мѣсто.
   Другой такой же телеграфный "дѣлецъ", котораго прогнали съ мѣста за разглашеніе тайнъ телеграфной конторы, вошелъ въ соглашеніе съ однимъ денежнымъ человѣкомъ въ Санъ-Франциско, обязуясь извѣстить его о рѣшеніи одного важнаго горнозаводскаго процесса черезъ часъ послѣ того, какъ оно состоится. За это ему были обѣщаны большіе проценты съ барышей на куплѣ и продажѣ, которая состоится благодаря этой мѣрѣ. Итакъ, переодѣвшись въ костюмъ погонщика, онъ отправился на небольшую телеграфную станцію въ горахъ, завелъ знакомство съ телеграфистомъ и просиживалъ у него на телеграфѣ день за днемъ, покуривая трубку и разсыпаясь въ жалобахъ, что его телѣга пришла въ ветхость и онъ не можетъ ѣхать дальше. Тѣмъ временемъ бывшій телеграфистъ прислушивался къ депешамъ, которыя передавались неутомимо стучавшимъ аппаратомъ и шли изъ Виргиніи. Наконецъ частная телеграмма пронеслась по проволокѣ, извѣщая объ окончаніи горнозаводскаго процесса. Какъ только услыхалъ ее мнимый погонщикъ, онъ тотчасъ же телеграфировалъ своему пріятелю въ Санъ-Франциско: "Усталъ дожидаться. Продаю телѣгу и ѣду домой". Это и былъ условленный знакъ; если бы слово дожидаться было пропущено, то это означало бы, что процессъ рѣшенъ въ пользу противной стороны. Пріятель мнимаго возчика поспѣшилъ скупить за безцѣнокъ большую часть акцій, прежде чѣмъ новость сдѣлалась достояніемъ публики, и результатомъ этихъ операцій явилось громадное состояніе.
   Долго, долго спустя послѣ того какъ были основаны пріиски въ Виргиніи, футовъ пятьдесятъ земли первоначально открытой руды были въ рукахъ человѣка, которому еще никогда не случалось подписывать ни одной бумаги по вводу во владѣніе. Эта руда оказалась весьма доходной, и собственники ея приложили всѣ старанія къ тому, чтобы разыскать владѣльца остальныхъ пятидесяти футовъ; но онъ пропалъ безслѣдно.
   Однажды прошелъ слухъ, что онъ въ Нью-Іоркѣ, и одинъ или два человѣка изъ числа спекулянтовъ отправились на востокъ, но такъ и не нашли его. Въ другой разъ пришли вѣсти, что онъ на Бермудскихъ островахъ и прямо-прямехонько къ нему отправились еще какихъ-то двое, но и тамъ его не оказалось. Наконецъ о немъ прослышали въ Мексикѣ, и одинъ изъ его друзей, приказчикъ въ пивной, наскребъ себѣ немного деньжатъ, разыскалъ наконецъ своего друга и за сто долларовъ купилъ у него его полсотни "футовъ": а затѣмъ, вернувшись обратно, продалъ свои новыя владѣнія за 75.000 дол.
   Но къ чему приводить еще примѣры? Преданія "Серебрянаго Царства" полны примѣровъ, подобныхъ разсказамъ, приведеннымъ выше, и я никогда бы не кончилъ, если бы попытался ихъ перечислять; мнѣ только хотѣлось дать читателю понятіе о крайней своеобразности "временъ расцвѣта", которыя я не могу рельефнѣе представить никакимъ инымъ способомъ; упомянуть о нихъ было необходимо въ виду того, чтобы дать болѣе реальное представленіе о томъ времени и той странѣ.
   Я даже лично былъ знакомъ съ большинствомъ "набабовъ", о которыхъ уже упоминалъ выше, но ихъ занятія и превратности судьбы я нарочно представилъ въ настолько смѣшанномъ видѣ, чтобы "тихоокеанская" публика не могла узнать въ нихъ нѣкогда выдающихся знаменитостей. Теперь они уже давно незнамениты, потому что большинство ихъ опять впало въ безвѣстность и въ нищету.
   Въ штатѣ Невада ходили разсказы о нѣкоемъ приключеніи съ двумя изъ ея набабовъ, приключеніи, которое, конечно, могло быть, но могло также и не быть. Продаю его за то, за что самъ купилъ.
   Полковникъ Джимъ видѣлъ свѣтъ и болѣе или менѣе былъ знакомъ съ порядками на немъ; но полковникъ Джэкъ родился и жилъ на задворкахъ Соединенныхъ Штатовъ; провелъ жизнь въ жесточайшихъ трудахъ и никогда еще не видывалъ ни одной столицы.
   Однажды небо наградило ихъ неожиданнымъ богатствомъ, и оба они проектировали поѣздку въ Нью-Іоркъ: Джэкъ -- съ цѣлью насладиться зрѣлищами, а Джимъ -- для того, чтобы оградить отъ возможныхъ бѣдствій свою простодушную особу. Ночью они прибыли въ Санъ-Франциско и утромъ отбыли оттуда на пароходѣ. Пріѣхавъ въ Нью-Іоркъ, полковникъ Джэкъ сказалъ:
   -- Всю свою жизнь я только и слышалъ, что про кареты, и, теперь намѣренъ въ одной изъ нихъ прокатиться. Чего бы это ни стоило, мнѣ все равно... Идемъ!
   Друзья отошли на боковую аллею и полковникъ Джимъ позвалъ модную пролетку, но полковникъ Джэкъ возразилъ:
   -- Нѣтъ, милостивый государь, не надо мнѣ вашихъ головокрушительныхъ "Ванекъ"! Я пріѣхалъ сюда, чтобы повеселиться, и деньги не могутъ быть мнѣ помѣхой въ этомъ дѣлѣ. Такъ вотъ я и намѣренъ выкинуть самую роскошную штуку, какую только свѣтъ производилъ. Тутъ-то и начнется самый фокусъ! Остановите-ка вонъ ту желтую карету, которая катить сюда, вся въ картинкахъ. Да не тревожьтесь: я одинъ заплачу все сполна.
   Итакъ, полковникъ Джимъ остановилъ проѣзжавшій мимо, пустой омнибусъ и оба усѣлись въ него.
   -- Превесело, не правда ли?-- говорилъ Джэкъ своему другу.-- Ахъ, нѣтъ, пожалуй, что не очень. Куда ни оглянись, вездѣ тутъ такое множество подушекъ, оконъ и картинъ, что вы себѣ покою не найдете. Что бы сказали наши пріятели, если бы имъ довелось увидать, какъ мы кутимъ въ Нью-Іоркѣ, какъ мы красуемся и величаемся, поражая всѣхъ своимъ великолѣпіемъ? Клянусь Георгіемъ Побѣдоносцемъ, я отъ души желалъ бы, чтобы они видѣли насъ въ эту минуту!
   Вслѣдъ затѣмъ онъ высунулся съ головой въ окно и крикнулъ кучеру:
   -- Эй, Ванька, послушай! Мнѣ только того и надо: это катанье какъ разъ мнѣ по вкусу, честное слово! Я хочу взять эту махину на весь день. Я, старина, кутнулъ! Распусти возжи, погоняй, мы ужь съ тобой сойдемся!
   Кучеръ просунулъ руку въ карету, въ отверстіе, сдѣланное въ стѣнкѣ (въ то время еще не было звонковъ) и показалъ, что пора платить за билеты.
   Полковникъ Джэкъ взялъ протянутую руку и радушно потрясъ ее.
   -- Ты меня понялъ, дядя? Свои люди -- сочтемся. Понюхай-ка, чѣмъ это пахнетъ, и скажи мнѣ, какъ это тебѣ придется по вкусу?-- и онъ положилъ на ладонь кучера золотой въ двадцать долларовъ.
   Минуту спустя тотъ доложилъ, что у него не найдется сдачи.
   -- Къ чорту твою сдачу! Отдашь ѣздою. Клади себѣ въ карманъ,-- и, обращаясь къ полковнику Джиму, прибавилъ:-- Развѣ это не шикъ своего рода? Не я буду, если не примусь нанимать эту самую махину ежедневно въ теченіе цѣлой недѣли!
   Но вотъ омнибусъ остановился и вошла молодая дѣвушка. Съ минуту смотрѣлъ на нее Джэкъ, а затѣмъ подтолкнулъ локтемъ Джима.
   -- Не говори ни слова!-- прошепталъ онъ.-- Пусть себѣ прокатится, если ей угодно. Слава Тебѣ, Господи, мѣста довольно.
   Молодая дѣвушка достала изъ кармана свой кошелекъ и подала плату за проѣздъ полковнику Джэку.
   -- Это зачѣмъ?
   -- Передайте кучеру, пожалуйста!
   -- Сударыня, потрудитесь взять обратно ваши деньги; мы не можемъ допустить, чтобы вы платили. Просимъ васъ кататься въ этой махинѣ сколько угодно; но она ужь нанята и мы не допустимъ, чтобы вы потратились хотя бы на одинъ единый центъ!
   Дѣвушка, ошеломленная, озадаченная, забилась въ уголокъ. Вслѣдъ за тѣмъ вскарабкалась въ карету какая-то старушка съ корзиной и подала плату за проѣздъ.
   -- Простите, но...-- началъ опять полковникъ Джэкъ,-- мы не можемъ допустить, чтобы вы платили, но мы очень рады и просимъ не стѣсняться. Не угодно ли присѣсть вотъ тутъ и пожалуйста, не безпокойтесь. Не стѣсняйтесь, какъ не стѣснялись бы, катаясь въ своемъ собственномъ экипажѣ.
   Еще минуты двѣ спустя вошли три толстяка, двѣ толстухи и парочка ребятъ.
   -- Пожалуйте, пожалуйте, друзья мои!-- приговаривалъ Джэкъ.-- Не обращайте на насъ вниманія. Это просто-на-просто маленькій пикникъ (и шепотомъ прибавилъ, обращаясь къ пріятелю):-- Нельзя сказать, чтобы Нью-Іоркъ былъ городомъ необщительныхъ людей. Сколько я смекаю, я... я и названія-то къ нему не подберу!
   Онъ противился каждому поползновенію пассажировъ уплатить за проѣздъ и радушно приглашалъ каждаго быть, какъ дома. Положеніе дѣла, наконецъ, стало ясно для всѣхъ присутствующихъ; они засунули въ карманъ свои деньги и изъявили полную готовность отдаться веселой сторонѣ приключенія. Вошло еще съ полдюжины пассажировъ.
   -- О, мѣстъ еще сколько угодно!-- говорилъ полковникъ Джэкъ.-- Войдите, войдите и будьте, какъ дома. Такой пикникъ ничего не стоитъ, какъ пикникъ, если мала компанія. (И шепнулъ полковнику Джиму):--Ну, чѣмъ не ласковый народъ эти нью-йоркцы? И какъ они все хладнокровно принимаютъ. Ледяныхъ горъ не найдешь нигдѣ. Кажется, встрѣться имъ на пути погребальная колесница, они и въ нее полѣзутъ!
   Еще полѣзли пассажиры въ омнибусъ; потомъ еще и еще. Обѣ скамейки были биткомъ набиты; мужчины цѣлой вереницей стояли посреди кареты, держась за ремни, болтавшіеся у нихъ надъ головою. Люди съ корзинами, съ узлами, карабкались вверхъ по лѣстницѣ на крышу. Со всѣхъ сторонъ слышался рокотъ полуподавленнаго смѣха,
   -- Ну, ужь будь я индѣецъ, если это не превосходитъ все, что мнѣ когда-либо случалось видѣть, въ смыслѣ на-чисто отдѣланнаго, невозмутимаго, первостатейнаго нахальства!-- шепталъ другу Джэкъ.
   Но вотъ въ карету сталъ протискиваться продавецъ посуды.
   -- Силы мои слабѣютъ!-- проговорилъ полковникъ Джэкъ.-- Кучеръ, стой! Останьтесь на мѣстахъ, милостивыя государыни и милостивые государи! Прошу васъ, не стѣсняйтесь, все уже заплачено сполна. Кучеръ, катай себѣ этихъ господъ вокругъ да около, до тѣхъ поръ, пока имъ угодно будетъ,-- это наши знакомые,-- ну, понимаешь? Вози ихъ повсюду; а если тебѣ еще понадобятся деньги, зайди въ гостинницу св. Николая и мы сведемъ счеты. Пріятнаго пути, милостивыя государыни и милостивые гоеудари! Катайтесь себѣ, сколько вашей душѣ угодно: это вамъ не будетъ стоить ни гроша.
   Оба пріятеля вышли изъ кареты и полковникъ Джэкъ замѣтилъ:-- Джимми, а вѣдь Нью-Іоркъ самый общительный городъ, какой мнѣ когда-либо доводилось видѣть. Вѣдь, даже торговецъ посудой такъ же спокойно, какъ и всѣ другіе, тискался впередъ. Останься мы еще немножко, и, чего добраго, къ намъ ввалились бы какіе-нибудь негры! Клянусь св. Георгіемъ Побѣдоносцемъ! Намъ придется на ночь устроить баррикаду у своихъ дверей, а не то какой-нибудь изъ этихъ гусей лапчатыхъ вздумаетъ попытать счастья поспать съ нами у насъ на квартирѣ...
  

ГЛАВА II.

Кончина Бека Фэншо и ея причины.-- Приготовленія къ его погребенію.-- Представитель коммиссіи и депутатъ, Скотти Бригсъ.-- Его посѣщеніе пастора.-- У Бригса ничего "не вытанцовывается".-- Пасторъ смущается.-- Оба прозрѣли!-- Бекъ Фэншо въ роли гражданина.-- Что означаетъ: "трясти мать свою".-- Погребеніе.-- Скотти Бригсъ въ роли учителя воскресной школы.

   Кто-то высказалъ мнѣніе, что для того, чтобы познакомиться съ той или другой общественной средой, необходимо прослѣдить, какъ совершаются въ ней погребенія и какого рода людей хоронятъ съ наибольшимъ блескомъ и почетомъ. Утвердительно не могу сказать, какихъ людей мы хоронили съ наибольшимъ блескомъ во времена нашего "процвѣтанія": почтеннаго благодѣтеля общества или почтеннаго "негодяя". Весьма возможно, что оба эти отдѣла или подраздѣленія общественныхъ слоевъ одинаково торжественно чествовали своихъ знаменитыхъ покойниковъ, изъ чего можно заключить, что философу -- слова котораго я только что привелъ выше -- слѣдовало бы для начала видѣть двѣ выдающіяся погребальныя процессіи въ штатѣ Виргинія для того, чтобы дать опредѣленную оцѣнку жителямъ этого штата.
   Къ Беку Фэншо отнеслись весьма сочувственно, когда онъ умеръ: онъ былъ вѣдь депутатомъ -- представителемъ отъ горожанъ и "зарѣзалъ" человѣка -- не въ собственной своей ссорѣ, а вступившись за какого-то незнакомца, на котораго напало нѣсколько человѣкъ за-разъ. У Фэншо бывали роскошные пріемы; онъ былъ счастливымъ обладателемъ блестящей въ этомъ дѣлѣ "помощницы", которую всегда могъ бы разсчитать, не подвергаясь непріятнымъ формальностямъ развода. Онъ занималъ высокій постъ въ пожарномъ округѣ, а въ политикѣ это былъ своего рода Варвикъ.
   Когда Фэншо приказалъ долго жить, множество народа (особенно же мелкіе обитатели нѣдръ городскихъ) плакало и возрыдало.
   Дознаніемъ обнаружено и занесено въ протоколъ, что Бекъ Фэншо въ припадкѣ бѣлой горячки отравился мышьякомъ, прострѣлилъ себя насквозь, перерѣзалъ себѣ горло, выскочилъ изъ окна изъ четвертаго этажа и свернулъ себѣ шею. По зрѣломъ обсужденіи этого доклада совѣтъ постановилъ (какъ ни тяжки были его слезы и сожалѣнія), повинуясь здравому разсудку, не отуманенному горечью свершившейся утраты: считать, что вышеупомянутый гражданинъ Фэншо "волею Божіею помре". Ну, что бы подѣлали люди безъ такихъ судей?
   Къ похоронамъ дѣлались грандіозныя приготовленія. Всѣ экипажи во всемъ городѣ были заранѣе разобраны, всѣ гостиныя одѣлись въ траурный нарядъ; всѣ городскія и пожарныя знамена были спущены и развѣвались лишь на половинѣ столбовъ; отданъ приказъ пожарной командѣ явиться въ полной парадной формѣ, а пожарныя повозки приказано облечь въ глубокій трауръ. Замѣтимъ мимоходомъ, что въ "Царство Серебра" стекалось множество народа самыхъ разнообразныхъ національностей, и каждая непремѣнно вносила на общее употребленіе свой особый жаргонъ, "slang" {Словомъ "slang" американцы и англичане обозначаютъ воровской жаргонъ. Примѣч. перев.}, на которомъ изъяснялась еще у себя на родинѣ. Такимъ образомъ, уличный жаргонъ штата Невады сталъ самымъ богатымъ, самымъ многостороннимъ и безконечно разнообразнымъ изъ всѣхъ уличныхъ жаргоновъ міра, за исключеніемъ развѣ только рудниковъ Калифорніи, да и то въ "первобытныя" времена. "Slang" -- исключительный разговорный языкъ въ Невадѣ. Если бы въ проповѣди и вставлялись хоть изрѣдка подобныя выраженія, ихъ никто бы не понялъ. Такія выраженія, какъ, напримѣръ: "Хоть объ закладъ побейея", "Мнѣ что-то не вдомекъ", "Ирландцамъ не приходить" -- и сотни другихъ сдѣлались въ Невадѣ настолько общеупотребительными, что почти невольно вырывались въ разговорѣ кстати и некстати, зачастую вовсе не касаясь предмета разговора, а слѣдовательно не имѣя никакого смысла.
   Послѣ полицейскаго дознанія о кончинѣ Бека Фэншо было созвано собраніе стриженаго братства, такъ какъ ничего не дѣлается на прибрежьѣ Тихаго Океана безъ общаго собранія и безъ выраженія чувствъ. Было принято нѣсколько рѣшеній и назначено нѣсколько коммиссій, изъ которыхъ одна имѣла цѣлью обратиться къ пастору, человѣку хрупкаго сложенія и кроткому, какъ птенчикъ, духовному питомцу восточной богословской семинаріи, еще не успѣвшему ознакомиться съ обычаями и нравами на рудникахъ.
   Депутату отъ коммиссіи Скотти Бригсу выпало на долю идти къ пастору съ этимъ дѣловымъ визитомъ и любо дорого было слушать, впослѣдствіи, разсказы молодого богослова объ этомъ происшествіи.
   Скотти былъ коренастый, грубоватый малый, обычный нарядъ котораго, если онъ шелъ по дѣламъ службы, состоялъ изъ пожарной каски, огненно-красной фланелевой рубахи и патентованнаго кожанаго пояса съ заткнутымъ за него револьверомъ; на руку былъ перекинутъ плащъ; брюки заправлены въ голенища. Онъ представлялъ изъ себя рѣзкую противоположность съ блѣднымъ богословомъ-ученымъ. Впрочемъ, справедливость требуетъ замѣтить мимоходомъ про Скотти, что у него было пылкое сердце, въ которомъ пламенѣла любовь въ друзьямъ и товарищамъ и что онъ никогда не вмѣшивался въ драку, если могъ благоразумно остаться въ сторонѣ. И въ самомъ дѣлѣ, по должномъ разслѣдованіи дѣла, когда бы не случалось ему подраться, впослѣдствіи выяснялось, что вовсе не онъ былъ первымъ зачинщикомъ ссоры; онъ только по природному своему добродушію вмѣшивался въ нее, чтобы помочь тому, кому всего круче приходилось. Бекъ Фэншо былъ съ нимъ друженъ много лѣтъ подъ-рядъ и не разъ они вмѣстѣ питались чѣмъ Богъ послалъ. Въ одинъ прекрасный день они, напримѣръ, сняли платье для того, чтобы свободнѣе было драться, и вступились за слабѣйшую изъ бушевавшихъ сторонъ. Наконецъ, когда ими уже была одержана тяжело доставшаяся побѣда, друзья замѣтили, что незнакомцы, за которыхъ они вступились, не только сами бросили ихъ на произволъ судьбы, но, убѣгая, унесли съ собой платье своихъ защитниковъ! Но вернемся къ визиту, который сдѣлалъ Фэншо служителю алтаря.
   Онъ явился исполнить печальную обязанность, и лицо его представляло картину сокрушенія и горести. Очутившись лицомъ къ лицу съ пасторомъ, онъ сѣлъ напротивъ него, поставилъ свою пожарную каску на неоконченную рукопись церковной проповѣди, которая лежала подъ самымъ его носомъ, затѣмъ вынулъ изъ каски красный шелковый платокъ, отеръ имъ потъ на лбу и испустилъ громкій и выразительный вздохъ, который долженъ былъ намекнуть нѣкоторымъ образомъ на предметъ его появленія. Бѣдный Скотти запнулся, пролилъ даже нѣсколько слезинокъ и, наконецъ, сказалъ зловѣщимъ тономъ:
   -- Такъ вы тотъ гусь, что ворочаетъ богословскую говорильню по сосѣдству?
   -- Я тотъ... Простите, но, кажется, я васъ не понялъ...
   Скотти вздохнулъ еще разъ и еще разъ всхлипнулъ:
   -- Видите ли, мы, собственно, въ нѣкоторомъ затрудненіи; такъ вотъ наши ребята и подумали, что, можетъ быть, вы согласитесь насъ немножко "подтянуть", если мы васъ "околпачимъ", т. е. если я буду въ правѣ это сдѣлать и если вы дѣйствительно начальникъ служащихъ на фабрикѣ славословій, той, что здѣсь по сосѣдству...
   -- Я пастырь, которому ввѣрена охрана овецъ, собирающихся въ ближайшую ограду.
   -- Въ какую?
   -- Я духовный отецъ и совѣтчикъ небольшого кружка вѣрующихъ, святой храмъ которыхъ примыкаетъ къ ближайшимъ домамъ.
   Скотти почесалъ въ затылкѣ, подумалъ съ минуту и затѣмъ сказалъ:
   -- Ты, пожалуй, таки перещеголялъ меня, старина! Какая жъ это помощь? Рискни-ка да поддайся!
   -- Какъ такъ? Простите, я что-то не пойму: что именно вы хотите сказать?
   -- Ну, ты, пожалуй, поважнѣй меня, или, быть можетъ, оба мы важнѣе: ты меня не проведешь, да и я не проведу тебя. Видишь ли, одинъ изъ нашихъ ребятъ вышелъ въ "тиражъ", и мы хотимъ хорошенько напутствовать его; такъ вотъ въ чемъ штука: мнѣ надо, чтобы расшевелить кого-нибудь такого, кто бы могъ повертѣть намъ шарманку, чтобы какъ есть лучше съ музыкой проводить его...
   -- Другъ мой, я, кажется, все больше и больше сбиваюсь съ толку! Всѣ ваши замѣчанія совершенно для меня не понятны; не можете ли вы высказать ихъ какъ-нибудь попроще? Сначала я было подумалъ, что начинаю васъ понимать, но теперь окончательно ничего уловить не могу! Не пойдетъ ли дѣло скорѣе, если вы попробуете ограничиться категорической постановкой фактовъ, незагроможденныхъ осложняющими ихъ метафорами и аллегорическими выраженіями?
   Опять молчаніе. Опять нѣкоторое раздумье, послѣ чего Скотти произноситъ:
   -- Что жь, по моему, придется намъ разъѣхаться.
   -- Какъ такъ?
   -- Ты меня разнесъ, уничтожилъ, старина!
   -- Я все-таки еще не могу уловить смысла...
   -- Ну, твой послѣдній ходъ черезчуръ для меня хитеръ, вотъ мой смыслъ. Я не могу ни козырять, ни отвѣчать въ масть.
   Священникъ откинулся на спинку кресла совершенно смущенный. Скотти подперся локоткомъ и предался раздумью, опустясь головой на ладонь. Вдругъ лицо его озарилось, онъ поднялъ голову печально, но увѣренно:-- Нашелъ! Кажется, я выручу тебя: то, что намъ нужно, это "говорило-мученикъ"!
   -- А, что?
   -- Говорило-мученикъ, ну... пасторъ!
   -- А, такъ чего жь вы раньше не сказали? Да, я священникъ, я пасторъ.
   -- Ай, заговорилъ! Ты увидалъ мое невѣжество и осѣдлалъ его, какъ, настоящій мужчина. Ну, значитъ, по рукамъ!..
   Скотти протянулъ свою загорѣлую длань, въ которой потонула маленькая рука пастора, и потрясъ ее съ горячностью, которая должна была обозначать братское сочувствіе и пылкую признательность.
   -- Хорошо, старина! Теперь у насъ все пойдетъ на ладъ. Начнемъ-ка все сначала... Вы разрѣшите мнѣ немножечко понюхать? По той причинѣ, что мы находимся въ безпокойствѣ. Одинъ, вѣдь, изъ нашихъ молодцовъ отправился вверхъ по теченію.
   -- Куда отправился?
   -- Вверхъ по рѣкѣ. Ну, пошелъ "жить на чужой счетъ", поняли, наконецъ?
   -- "Жить на чужой счетъ"?-- переспросилъ священникъ.
   -- Ну, да, навострилъ лыжи...
   -- А, понимаю, отправился въ тѣ дальніе и полные таинственности края, откуда никакому путнику нѣтъ никогда возврата.
   -- "Возврата"! Я что-то не смекну. Онъ "умеръ", старина.
   -- Да, я такъ и понимаю.
   -- А, понимаете? А я-то думалъ, что вы запутались еще того больше! Да, такъ вотъ онъ опять умеръ...
   -- "Опять"! Развѣ ему когда уже случалось прежде умирать?
   -- Прежде умирать? Нѣтъ! Или вы такъ смекаете, что у человѣка столько же жизней, сколько у кота? Да прозакладывай вы теперь что угодно, а онъ, бѣдняга, и не шелохнется: просто страсть, до чего онъ "крѣпко" умеръ! Кажется, никогда не пожелалъ бы я дожить до того дня. Лучшаго друга, какимъ былъ для меня Бекъ Фэншо, я самъ себѣ не пожелаю; зналъ я его, что называется, со всѣхъ сторонъ, а если ужь я знаю человѣка такъ же хорошо, какъ зналъ его, такъ я и льну къ нему, и люблю его горячо... Это ужь "я" вамъ говорю! Какъ ни прикинь, а лучшаго человѣка, лучшаго спекулянта на повышеніе на всѣхъ рудникахъ никогда не бывало! Никто не слыхивалъ, чтобы Бекъ Фэншо когда нападалъ на друга съ тылу. Но теперь ужь всему конецъ. Вы понимаете -- всему конецъ! Теперь ужь все равно, его исчерпали до дна.
   -- Да кто исчерпалъ-то?
   -- Ну, смерть, кто же больше? И вотъ... вотъ... вотъ намъ теперь приходится отъ него отступиться. Да, въ самомъ дѣлѣ! А все-таки, въ какомъ суровомъ мірѣ мы живемъ, а? Не такъ ли? Блестящій онъ былъ человѣкъ, задорный! Посмотрѣли бы вы на него, когда его задѣнутъ! Молодчина онъ былъ, а глаза, какъ стеклышко! Плюньте ему въ лицо и дайте простору, гдѣ бы ему развернуться во всю и посмотрите, какъ чудесно онъ разбушуется. Отъ этого онъ былъ всегда не прочь. Куда до него было любому индѣйцу!
   -- До кого, въ чемъ?
   -- А въ схваткѣ, въ единоборствѣ, ну, въ дракѣ! Поняли вы, наконецъ? Ни для кого онъ никогда "земли не цѣловалъ". Прости мнѣ, другъ, чуть было не обмолвился крутымъ словечкомъ! Но, видишь ли, я страсть какъ надрываюсь на этомъ допросѣ, чтобъ только изловчиться говорить въ болѣе мягкихъ выраженіяхъ. Но все равно, намъ надо отъ "него" отказаться, и, я такъ смекаю, никакъ безъ этого не обойдешься. Ну, такъ вотъ, если бы намъ удалось васъ залучить, чтобы помочь намъ его спровадить...
   -- Сказать надгробную рѣчь? Содѣйствовать погребенію...
   -- "Погребеніе", прекрасно сказано! Ну, да, въ томъ и состоитъ нашъ маленькій фокусъ. Мы хотимъ все устроить хорошо, чего бы это, понимаете, ни стоило. Онъ всегда былъ человѣкомъ щедрымъ и на похоронахъ его нечего скаредничать: надо, чтобы на гробу была тяжелая серебряная доска, шесть султановъ на балдахинѣ, негръ на козлахъ въ желтомъ казакинѣ и остроконечной шляпѣ; кажется, довольно важно? И о васъ, старина, мы тоже позаботимся усердно, все для васъ будетъ, какъ подобаетъ. И карету тоже для васъ наймутъ, и все, что вамъ будетъ нужно. Только дыхните, и мы мигомъ справимъ все, что угодно. Мы и шестокъ для васъ устроили, куда бы вамъ можно было влѣзть въ домѣ No 1: можете смѣло прямешенько туда направляться. Ступайте-ка, да затрубите въ рожокъ, и не торгуясь, можете себѣ не стѣсняясь стараться, какъ только возможно, разукрасить и обѣлить нашего Бека Фэншо: это былъ дѣйствительно самый невинный, самый "бѣлый" изо всѣхъ людей на рудникахъ. Не бойтесь, вы не можете слишкомъ сгустить краски. Этотъ человѣкъ никогда не выносилъ неправды, онъ сдѣлалъ больше, нежели кто-либо другой для того, чтобы водворить въ городѣ миръ и тишину. Я самъ былъ свидѣтелемъ, что онъ въ какія-нибудь одиннадцать минутъ стеръ съ лица земли четверыхъ борцовъ. Если какое-либо дѣло необходимо было привести въ порядокъ, не таковскій онъ былъ человѣкъ, чтобы метаться, разыскивать, кому бы поручить это дѣло, но самъ набрасывался на него, и устраивалъ все самостоятельно. Онъ былъ не изъ католиковъ... едва ли! Онъ даже преслѣдовалъ ихъ. Его любимымъ выраженіемъ было: "Ирландцы не нужны!" Но для него люди не представляли никакого различія, когда дѣло касалось законныхъ нравъ человѣка. Такъ, напримѣръ, когда какіе-то мошенники вздумали было вытаскивать колья изъ кладбищенскаго забора, онъ задалъ имъ жару! И отдѣлалъ же онъ ихъ, "вчистую"! Я самъ тамъ былъ, и самъ видѣлъ.
   -- И въ самомъ дѣлѣ это было прекрасно... то есть, по крайней мѣрѣ, съ прекраснымъ намѣреніемъ, каково бы ни было его исполненіе, строго оборонительной формы или нѣтъ. Но были ли у покойнаго религіозныя убѣжденія? Иначе говоря: чувствовалъ ли онъ себя въ зависимости отъ высшей власти или признавалъ ли онъ ея непреложность?
   Опять наступило безмолвное раздумье.
   -- Смекаю я, опять ты меня хватилъ, какъ обухомъ! Не можешь ли ты снова повторить, да потише?
   -- Ну, хорошо! Такъ, говоря попроще, былъ ли онъ когда причастенъ къ какому-либо духовному строю, огражденному отъ тлетворнаго вліянія времени и преданному самоотверженію въ интересахъ нравственности.
   -- Перекочевывай на другую сторону, старина!
   -- Какъ я васъ долженъ понимать?
   -- Ну, просто вы слишкомъ для меня умны! Когда вы чуть возьмете влѣво, я каждый разъ непремѣнно принимаюсь клевать носомъ. Каждый разъ, что вы закинете удочку, вы что-нибудь да поймаете, а мнѣ положительно не везетъ. Ну, начнемъ новую игру: сдавай сначала.
   -- Какъ? Начинать сначала?
   -- Да.
   -- Ну, хорошо... Что жь, вашъ пріятель хорошій человѣкъ и...
   -- А, понимаю! Не козыряйте, пока я не посмотрю, что у меня за карты на рукахъ. "Хорошій ли онъ человѣкъ", такъ вы сказали? И словъ даже не приберешь, вотъ онъ какой хорошій! Да, самый лучшій человѣкъ, какого только свѣтъ производилъ: вы бы на него не нарадовались!
   "Онъ могъ свободно искалѣчить любого американскаго ссыльнаго. Это онъ подавилъ бунтъ въ самомъ началѣ, во время послѣднихъ выборовъ; и всѣ говорили, что Фэншо единственный человѣкъ, способный это сдѣлать. Онъ ворвался въ собраніе съ оружіемъ въ одной рукѣ и съ трубою въ другой, и въ какія-нибудь три минуты цѣлыхъ четырнадцать человѣкъ спровадилъ "во-свояси", въ растяжку на оконныхъ ставняхъ. Онъ наголову разбилъ возмутившихся и совершенно разсѣялъ ихъ, прежде чѣмъ кто-либо успѣлъ нанести ему хотя бы одинъ ударъ. Онъ всегда стоялъ за миръ и тишину; онъ не выносилъ смутъ и безпокойства. Да, это для города великая потеря, и нашимъ ребятамъ доставило бы большое удовольствіе, если бы вы въ проповѣдь свою ввернули нѣчто въ этомъ родѣ: это было бы лишь должной справедливостью по отношенію къ нему.
   "Въ одинъ прекрасный день, когда негодяи вздумали бросать камнями въ окна воскресной школы методистовъ, Бекъ Фэншо, до своему собственному побужденію, закрылъ у себя пріемы, взялъ съ собою пару шестистволокъ и сталъ на-стражѣ у дверей воскресной школы.
   "Ирландцы не нужны", говорилъ онъ,-- и они не подступились! Первѣйшій и смѣлѣйшій человѣкъ онъ былъ у насъ въ горахъ, честное слово! Онъ могъ бѣгать проворнѣй, прыгать выше, стрѣлять мѣтче и выпивать больше головокружительной водки, не проливъ ни капли, нежели кто-либо другой въ цѣлыхъ семнадцати штатахъ. И это постарайтесь ввернуть туда же, старина: это больше всего другого придется по вкусу нашимъ молодцамъ. Вы можете еще смѣло прибавить, старина, что Бекъ никогда и не собирался "задать своей матери встряску".
   -- "Задать матери встряску!"
   -- Такъ точно. Любой изъ нашихъ молодцовъ вамъ это подтвердитъ.
   -- Хорошо; но зачѣмъ же ему понадобилось бы "трясти" ее?
   -- Вотъ и "я" тоже говорю! Но есть люди, которые это дѣлаютъ.
   -- Но никто изъ сколько-нибудь порядочныхъ людей?
   -- Ну, пожалуй, и изъ такихъ попадаются.
   -- По моему мнѣнію, человѣкъ, позволяющій себѣ хоть какія бы то ни было рѣзкости въ обращеніи съ матерью своей, долженъ бы...
   -- Оставимъ это, старина: твой мячъ прокатился мимо за рѣшетку. Къ чему я подбирался, такъ это къ тому, чтобы сказать, что онъ никогда "не бросалъ" своей матери; поняли вы, наконецъ? Нѣтъ еще? Неужели? Онъ ей устроилъ домъ, въ которомъ она жила, и давалъ ей денегъ; онъ ухаживалъ за нею и заботился о ней все время; а когда съ нею приключилась оспа,-- чортъ меня побери!-- кто, какъ не онъ, сидѣлъ ночи напролетъ и няньчился съ нею? Прошу прощенія, но это сорвалось ужь у меня невольно, слишкомъ неожиданно для вашего покорнаго слуги. Вы обошлись со мной, какъ съ джентльмэномъ, а я не такой человѣкъ, чтобы обидѣть васъ нарочно. Я думаю, что вы бѣлѣе бѣлаго; я думаю, вы прямой человѣкъ. Вы нравитесь мнѣ и я смажу кого ни попало, если кто не будетъ со мной согласенъ. О буду его мазать до того, что онъ себя не узнаетъ. Ну, по рукамъ!..
   Еще одно братское рукопожатіе, и онъ удалился.
   Погребеніе дѣйствительно было такое, что "ребята" не могли желать лучшаго. Такихъ чудесъ великолѣпія на похоронной церемоніи не видано было въ Виргиніи. У оконъ, на крышахъ и на тротуарахъ собралось множество зрителей, привлеченныхъ такимъ торжественнымъ зрѣлищемъ, какое представляла изъ себя печальная колесница, украшенная султанами изъ перьевъ; металлическія ленты, отъ которыхъ вѣяло грустью и слезами; закрытые рынки и магазины; знамена, поднятыя лишь наполовину; длинное, медленно подвигавшееся погребальное шествіе тайныхъ обществъ, военныхъ и пожарныхъ отрядовъ, пожарныя трубы, задрапированныя въ трауръ, коляски съ должностными лицами, граждане въ экипажахъ и пѣшіе... И много, много лѣтъ спустя погребальное шествіе Бека Фэншо служило мѣриломъ для опредѣленія степени совершенства того или другого общественнаго зрѣлища въ штатѣ Виргиніи.
   Скотти Бригсъ, въ качествѣ главнаго лица, поддерживающаго конецъ покрова, игралъ выдающуюся роль въ погребальной процессіи; а когда проповѣдь была уже окончена и послѣднія слова молитвы объ упокоеніи души умершаго умолкли, Скотти промолвилъ негромкимъ, но прочувствованнымъ голосомъ:
   -- Аминь!.. Ирландцы не нужны!
   Это тяжеловѣсное заключеніе, повидимому, не имѣло никакого отношенія къ проповѣди и, по всей вѣроятности, было не что иное, какъ скромная дань памяти отошедшаго друга: вѣдь, по словамъ самого Скопи, это было его собственное словечко.
   Въ позднѣйшія времена Скотти Бригсъ отличился тѣмъ, что оказался единственнымъ изъ всѣхъ виргинскихъ шалопаевъ, какого мнѣ когда-либо удавалось пріобщить къ св. церкви. Тогда-то и проявилось, что онъ человѣкъ, склонный отъ природы вмѣшиваться въ ссору, вступаясь всегда за слабѣйшую сторону, благодаря врожденному благородству духа: далеко не ничтожный матеріалъ для лѣпки изъ него христіанина. Обращеніе его въ вѣру истинную не поколебало его великодушія, не уменьшило его смѣлости. Напротивъ, оно дало болѣе тонкое и разумное направленіе одному и болѣе широкое поле дѣятельности другому. Что же удивительнаго, если занятія въ его воскресной школѣ шли успѣшнѣе, чѣмъ въ другихъ? Мнѣ кажется, ровно ничего! Онъ говорилъ со своей мелюзгой на языкѣ, который былъ ей понятенъ, и мнѣ выпало на долю счастье, за мѣсяцъ до его кончины, слышать, какъ онъ разсказывалъ своимъ ученикамъ умилительно прекрасную исторію Іосифа и его братьевъ... не справляясь съ книгой.
   Предоставляю читателю самому судить, что это былъ за разсказъ, весь взъерошенный косматыми словечками уличнаго жаргона, сыпавшимися изъ устъ сосредоточеннаго, величаваго проповѣдника! А маленькіе слушатели-школьники слушали его съ такимъ всепоглощающимъ любопытствомъ, которое ясно показывало, что они, также какъ и онъ самъ, не понимали, что это оскорбительно для священной исторіи.
  

ГЛАВА III.

Первыя двадцать шесть могилъ въ Невадѣ.-- Важнѣйшія лица въ графствѣ.-- Человѣкъ, убившій десятокъ себѣ подобныхъ.-- Судьбище.-- Образчикъ присяжныхъ засѣдателей.-- Частное кладбище.-- "Отчаянные" или "Головорѣзы".-- Кого они убили.-- Пробужденіе усталаго путника.-- Удовлетвореніе помимо дуэли.

   Первыя двадцать шесть могилъ на виргинскомъ кладбищѣ были заняты людьми, пріявшими насильственную смерть, говоря проще -- убитыми. Такъ всѣ говорили, такъ и думали; такъ всегда и всѣ будутъ говорить и думать. Причина, по которой совершалось столько убійствъ, заключается въ томъ, что въ новомъ рудниковомъ участкѣ преобладаетъ грубѣйшій, невѣжественный элементъ, и что тамъ никто не внушитъ къ себѣ страха и уваженія, пока не "убьетъ кого-нибудь". Таково было ходячее, общеупотребительное выраженіе.
   Если являлась совершенно незнакомая личность, никто не спрашивалъ, способный ли онъ, честный, трудолюбивый человѣкъ? Отъ него требовалось, чтобы онъ только "убилъ человѣка". Если же нѣтъ, то онъ спускался въ мнѣніи всѣхъ до своего естественнаго и настоящаго положенія, положенія человѣка, не имѣющаго значенія. Если ему уже случалось убивать людей, то степень радушія, съ какимъ его встрѣчали, измѣрялась числомъ убитыхъ имъ людей. Тяжело и безуспѣшно приходилось добиваться вліятельнаго положенія тому человѣку, руки котораго не были обагрены кровью; но если у кого на душѣ лежало съ полдюжины убійствъ, того цѣнили высоко и сами искали его знакомства.
   Нѣкоторое время въ Невадѣ нотаріусы и издатели, банкиры и вожди "головорѣзовъ", вожди шулеровъ и содержатели салоновъ стояли на равной ступени въ общественномъ мнѣніи, то есть на верхней. Самымъ дешевымъ и легчайшимъ способомъ сдѣлаться вліятельнымъ человѣкомъ было стоять за прилавкомъ и продавать водку, а въ галстухѣ носить большую брилльянтовую булавку. Не могу ручаться, но, кажется, здѣсь содержатель "салона" занималъ положеніе въ обществѣ даже чуть-чуть повыше, чѣмъ кто бы то ни было другой изъ его членовъ. Его мнѣніе имѣло вѣсъ. На его сторонѣ было преимущество заранѣе съ достовѣрностью говорить о томъ, какъ пройдутъ выборы. Никакое значительное общественное движеніе не могло имѣло успѣха безъ поддержки и безъ руководительства главнѣйшихъ содержателей "салоновъ". Считалось даже большимъ благоволеніемъ со стороны главнаго содержателя "салона", если онъ соглашался служить въ управленіи или въ обществѣ ольдермэновъ (то есть членовъ городского управленія). Честолюбивые юноши едва ли такъ стремились отличиться въ юридической, военной или морской средѣ, какъ добиться отличія въ видѣ пріобрѣтенія въ собственность такого "салона".
   Быть содержателемъ "салона" и въ то же время убить человѣка -- значило сдѣлаться знаменитымъ. Поэтому читатель не сочтетъ удивительнымъ, если я скажу, что не одного человѣка убили въ Невадѣ почти безъ повода къ раздраженію, до того убійца горѣлъ нетерпѣніемъ скорѣе пріобрѣсти "добрую славу" и стряхнуть съ себя удручающее чувство, что къ нему равнодушны его товарищи. Я самъ зналъ двухъ молодыхъ людей, которые попробовали было, ради славы, убить другихъ, но вмѣсто того за свои старанія сами поплатились жизнью. Въ ушахъ этого рода людей замѣчаніе: "Вонъ идетъ тотъ, что убилъ Биля Адамса!" было болѣе высокой и пріятной похвалою, нежели какія-либо иныя хвалебныя рѣчи, произнесенныя устами человѣческими.
   Люди, умертвившіе первыхъ двадцать шесть человѣкъ, водворившихся на кладбищѣ въ Виргиніи, такъ и остались не наказанными. Но по какой причинѣ? А по такой, что, учреждая судъ, присяжныхъ, Альфредъ Великій зналъ, какая это прекрасная выдумка для того, чтобы обезпечить торжество справедливости въ его время; но не зналъ, что положеніе дѣлъ въ девятнадцатомъ, вѣкѣ измѣнится настолько, что судъ присяжныхъ, наоборотъ, окажется самымъ остроумнымъ и самымъ непреложнымъ средствомъ, какое только умъ человѣческій способенъ придумать для того, чтобы совершенно погубить всякую справедливость... если онъ самъ не явится изъ могилы и не измѣнитъ порядокъ судопроизводства, сообразно съ необходимостью. Ну, могъ ли онъ себѣ тогда представить, что мы, дураки, будемъ продолжать еще держаться этого судебнаго порядка даже и тогда, какъ обстоятельства лишатъ его полезныхъ сторонъ? Могъ ли онъ также себѣ представить, что мы будемъ продолжать употреблять его систему измѣренія времени свѣчами послѣ того, какъ мы уже изобрѣли хронометры? Въ его время новости не могли разноситься быстро; вотъ почему легко можно было найти комплектъ присяжныхъ засѣдателей -- людей честныхъ, развитыхъ, умныхъ, которые еще ничего не слышали о дѣлѣ, подлежащемъ ихъ разсмотрѣнію. Но въ наше время почтъ, газетъ и телеграфовъ его порядокъ судопроизводства вынуждаетъ насъ приводить къ присягѣ составъ, дураковъ и негодяевъ, такъ какъ этого рода порядокъ строго исключаетъ изъ него честныхъ и умныхъ, развитыхъ людей. По этому поводу припомнился мнѣ одинъ изъ тѣхъ печальныхъ фарсовъ, которые разыгрывались въ г. Виргиніи и которые мы величаемъ судебнымъ разбирательствомъ.
   Одинъ изъ знаменитыхъ головорѣзовъ убилъ г-на В., добраго и достойнаго гражданина Виргиніи, самымъ легкомысленнымъ и хладнокровнымъ образомъ. Понятно, газеты были переполнены подробностями этого происшествія, и всякъ, кто только могъ читать, уже читалъ объ этомъ; кто только не былъ глухъ или нѣмъ или совсѣмъ ужь идіотъ, всякъ непремѣнно говорилъ объ этомъ.
   Составили списокъ присяжныхъ и принялись допрашивать г-на Б. Л., выдающагося банкира и достойнаго гражданина, точно такъ же, какъ его допросили бы во всякомъ другомъ американскомъ судѣ.
   -- Слышали вы что-нибудь объ убійствѣ?
   -- Слышалъ.
   -- И вели по этому поводу разговоры?
   -- Велъ.
   -- Составили вы себѣ мнѣніе или высказали его?
   -- Да.
   -- Читали о немъ газетные отчеты?
   -- Да.
   -- Такъ вы намъ не нужны!
   Поочереди тѣмъ же порядкомъ были допрошены и устранены: всѣми уважаемый умный священникъ; извѣстный своими благородными стремленіями и своей честностью купецъ; управляющій рудниками горный инженеръ, весьма образованный и пользующійся безупречной репутаціей и, наконецъ, владѣлецъ прекрасно установленной кварцовой мельницы. Каждый изъ допрашиваемыхъ говорилъ, что ни молва людская, ни газетные отчеты не поколебали его воззрѣнія настолько, чтобы клятва подъ присягой заставила его уклониться отъ прежде составленнаго мнѣнія и отъ постановки безпристрастнаго приговора, прямо вытекающаго изъ установленныхъ фактовъ. Но, конечно, на такихъ людей въ этомъ дѣлѣ нельзя было положиться: только невѣжды могли быть настоящими вершителями незапятнаннаго правосудія.
   Когда были уже истощены всѣ надлежащіе вопросы, тогда составилась группа присяжныхъ въ двѣнадцать человѣкъ, присяжныхъ, которые присягнули въ томъ, что не слыхали, не читали, не говорили и не высказывали никакого мнѣнія объ убійствѣ, о которомъ знали даже стада въ "загонѣ", индѣйцы въ степныхъ камышахъ и, наконецъ, чуть ли не камни мостовой! Этотъ судъ присяжныхъ состоялъ изъ двоихъ "разбойниковъ", двоихъ "политиковъ" пивной послѣдняго разряда, троихъ виноторговцевъ, двухъ фермеровъ, которые и читать-то не умѣли, и еще троихъ ословъ-идіотовъ во образѣ человѣка. И въ самомъ дѣлѣ оказалось, что "поджогъ" и "кровосмѣшеніе" въ его понятіяхъ значили одно и то же.
   Присяжные постановили приговоръ: "Нѣтъ, не виновенъ!" Можно ли было ожидать отъ нихъ чего-либо другого?
   Система суда присяжныхъ налагаетъ запрещеніе на умъ и честность и выдаетъ премію за глупость, за невѣжество и за ложную клятву. Просто позоръ, что мы обязаны продолжать держаться какихъ-то никуда негодныхъ порядковъ только потому, что они были хороши тысячу лѣтъ тому назадъ. Въ наше время, если порядочный человѣкъ, который занимаетъ почетное положеніе въ обществѣ, который и уменъ, и честенъ, клятвенно утверждаетъ, что въ его глазахъ торжественная клятва имѣетъ больше вѣса, нежели уличная молва и болтовня газетныхъ репортеровъ, основанная на пустыхъ слухахъ, развѣ такой человѣкъ не стоитъ цѣлой сотни присяжныхъ, которые приносятъ присягу въ своей глупости, въ своемъ невѣжествѣ? Въ его рукахъ правосудіе было бы болѣе обезпечено, нежели въ рукахъ этихъ людей. Почему же нельзя измѣнить этотъ законъ о судѣ присяжныхъ такъ, чтобы онъ далъ людямъ умнымъ и честнымъ права, равныя правамъ дураковъ и негодяевъ? Развѣ это справедливо отдавать такое предпочтеніе какому-нибудь одному классу общества и клеймить полной бездарностью другой, тѣмъ болѣе въ такой странѣ, которая ставить себѣ въ заслугу, что всѣ ея граждане одинаково равноправны и свободны? Я кандидатъ на судебныя должности; я хотѣлъ бы войти въ сдѣлку съ постановленіями закона. Я хотѣлъ бы такъ именно ихъ видоизмѣнить, чтобы они сулили награду за умъ и за честность, а дураковъ на порогъ бы не пускали въ залъ суда, да и не только ихъ однихъ, а всѣхъ "сиволапыхъ" и не умѣющихъ читать по печатному. Но въ этой попыткѣ спасти свое отечество я "дамъ осѣчку".
   Начиная эту главу, я имѣлъ въ виду сказать кое-что о сословіи "desperado" ("головорѣзовъ") во времена процвѣтанія Невады. Стремясь обрисовать вамъ эту эру въ этой землѣ, пропустивъ безъ вниманія кровавыя расправы и рѣзню, было бы равносильно стремленію изобразить царство Мормоновъ, пройдя молчаніемъ ихъ полигамію.
   Въ то время "десперадо" попиралъ мостовую своей дубинкой, помѣченной числомъ его кровавыхъ дѣяній, и если онъ мимоходомъ удостоивалъ кому кивнуть головой въ знакъ того, что узналъ, кто ему поклонился, послѣдній чувствовалъ себя счастливымъ въ продолженіе цѣлаго дня. Особое уваженіе оказывалось такому "десперадо", который пользовался широкой извѣстностью и имѣлъ свое собственное "частное кладбище",-- какъ было принято въ то время выражаться; и такое "особое уваженіе" всѣ ему оказывали весело, охотно. Когда онъ выступалъ вдоль по тротуару, нарядившись въ долгополый сюртукъ, въ лакированные тупоносые сапоги и въ изящную, широкополую шляпу, нахлобученную на лѣвый глазъ -- грубая, мелочная чернь разступалась, давая дорогу такой великой особѣ. Когда онъ входилъ въ ресторанъ, слуги бросали банкировъ и купцовъ для того только, чтобы осаждать его предложеніями самыхъ ревностныхъ услугъ. Когда онъ грудью пролагалъ себѣ дорогу въ толпѣ, тѣ, кого онъ толкалъ, круто обертывались въ пылу негодованія; но, узнавъ его, поспѣшно извинялись. Въ отвѣтъ на эти извиненія, ихъ встрѣчалъ взглядъ, отъ котораго у нихъ въ жилахъ застывала кровь въ то время, какъ за выручкой такъ и сіялъ довольствомъ завитой цѣловальникъ съ дорогой булавкой на груди, гордый тѣмъ, что прочное знакомство давало ему права обращаться къ знаменитости съ довольно безцеремоннымъ замѣчаніемъ вродѣ нижеслѣдующаго:
   -- Какъ поживаешь, Биль, дружище? Радъ, очень радъ съ тобой повидаться, старина. Чего прикажешь,-- все того же, "прежняго"?
   Это "прежнее", понятно, должно было означать его обычный, прежній напитокъ.
   Наибольшей извѣстностью пользовались въ Невадѣ имена, принадлежавшія этимъ долгополымъ героямъ револьвера. Положимъ, ораторы и проповѣдники, губернаторы, капиталисты, и вожди судебной іерархіи также пользовались извѣстностью: но до нѣкоторой степени, конечно. Но ихъ слава казалась и жалкой, и слишкомъ ограниченной въ сравненіи съ громкой извѣстностью такихъ людей, какъ, напримѣръ, Самъ-Браунъ, Джэкъ Вилльямсъ, Билли Муллиганъ, "Фермеръ" Пизъ, "Деньгоцапъ" Майкъ, Джэкъ "Рябой", Джонни "Эльдорадскій", Джэкъ Макъ-Набъ, Джо Макъ-Джи, Джэкъ Харрисъ, Петръ "Шестопалый" и др. Ихъ былъ цѣлый рядъ! Всѣ они были молодцы и жизнь ихъ была всегда у нихъ въ рукахъ. Надо имъ отдать справедливость, что убійства свои они совершали между собою, убивая другъ друга, и лишь изрѣдка обижали мирныхъ гражданъ, потому что считали недостойнымъ себя прибавлять къ своимъ трофеямъ такую дешевую игрушку, какъ убійство человѣка, который не умѣлъ ружья въ рукахъ держать. Они убивали и вызывали другъ друга на бой изъ-за самыхъ пустяковъ и ждали и надѣялись, что и ихъ въ свою очередь убьютъ такимъ же образомъ; у нихъ почти за стыдъ считалось умереть иначе, какъ "въ сапогахъ на ногахъ", какъ они выражались.
   Мнѣ, кстати, вспомнился одинъ примѣръ такого презрительнаго отношенія къ такой мелкой дичи, какъ жизнь частнаго гражданина.
   Однажды поздно вечеромъ я ужиналъ въ ресторанѣ съ двумя репортерами и съ однимъ маленькимъ типографщикомъ, по имени ну, хоть, Браунъ (не все ли равно, какъ его назвать?). Но вотъ, откуда ни возьмись какой-то незнакомецъ въ долгополомъ сюртукѣ, который не замѣтилъ, что на стулѣ лежала шляпа Брауна и усѣлся на нее. Крошка-Браунъ вскочилъ на ноги и въ одинъ мигъ сдѣлался очень дерзкимъ.
   Незнакомецъ улыбнулся, разгладилъ злополучную шляпу и преподнесъ ее Брауну съ многочисленными извиненіями, на почвѣ колкаго сарказма, и просилъ Брауна пощадить его, не предавать смерти. Браунъ скинулъ сюртукъ и вызвалъ дерзкаго на бой, изъ кожи лѣзъ, чтобъ только его оскорбить и пристращать, сомнѣвался въ его храбрости, издѣвался надъ нею; убѣждалъ и даже умолялъ его подраться. Тѣмъ временемъ незнакомецъ отдалъ себя подъ нашу защиту, въ комическомъ видѣ прикидываясь, что приходитъ въ отчаяніе.
   Но вотъ онъ принялъ болѣе серьезный тонъ и проговорилъ:
   -- Прекрасно, джентльмены! Если мы должны драться, ну, значитъ должны, такъ и должны. Но все-таки, нечего вамъ соваться въ бѣду, да еще послѣ на меня же валить всю свою вину и упрекать, что я васъ не предупредилъ. Я болѣе чѣмъ равный вамъ по силамъ, стоитъ только мнѣ начать. Я буду имѣть честь, представить вамъ наглядныя тому доказательства, и если послѣ этого мой новый другъ будетъ продолжать стоять на своемъ -- я постараюсь удовлетворить его!
   Столъ, за которымъ мы сидѣли, былъ футовъ до пяти въ длину; сверхъ того, онъ былъ какъ-то необыкновенно тяжелъ и загроможденъ посудой. Незнакомецъ попросилъ насъ придержать блюда руками на минуту, чтобы они не свалились,-- на одномъ изъ нихъ было жаркое внушительнаго вида. Затѣмъ онъ сѣлъ, приподнялъ столъ за одинъ его конецъ и поставилъ двѣ его крайнихъ ножки себѣ на колѣни. Уцѣпившись зубами за край стола, онъ сталъ зубами тащить его книзу и тянулъ до тѣхъ поръ, пока противоположный конецъ не сталъ въ уровень съ этимъ, т. е. съ высокимъ концомъ; вмѣстѣ съ нимъ стали блюда, посуда и все остальное. Онъ объявилъ, что можетъ такъ же точно зубами приподнять боченокъ съ гвоздями. Онъ взялъ обыкновенную стеклянную кружку и выкусилъ изъ нея большой полукруглый кусокъ; затѣмъ обнажилъ передъ нами грудь свою и показалъ цѣлую сѣть порѣзовъ ножомъ и шрамовъ отъ пуль; показалъ намъ еще нѣсколько такихъ шрамовъ и порѣзовъ на рукахъ и на лицѣ и сказалъ, что можетъ смѣло утверждать, что въ тѣлѣ у него засѣло еще столько пуль, что ихъ хватило бы отлить цѣлую свинцовую свинью. Онъ весь былъ вооруженъ съ головы до ногъ... Въ заключеніе онъ объявилъ, что онъ мистеръ "такой-то" изъ Карибу и насъ объялъ трепетъ, когда мы услыхали такое знаменитое и грозное имя. Я бы, пожалуй, его прямо напечаталъ, но мною овладѣваетъ тревожное сомнѣніе. А ну, какъ онъ пожалуетъ ко мнѣ, да меня и зарѣжетъ?
   Окончивъ, незнакомецъ въ послѣдній разъ спросилъ, велика ли еще у Брауна жажда пролить кровь?
   Браунъ мигомъ раскинулъ умкомъ и... пригласилъ "врага" отужинать съ нимъ вмѣстѣ.
   Если читатель позволитъ, въ слѣдующей главѣ я сгруппирую нѣсколько примѣровъ изъ жизни нашихъ горныхъ деревушекъ и поселковъ встарину, когда тамъ процвѣталъ "десперадоизмъ". Мнѣ довелось какъ разъ быть тамъ въ то время. Читатель можетъ тогда подмѣтить нѣкоторыя особенности нашей общественной жизни; можетъ прослѣдить также и за тѣмъ, какъ, напримѣръ,-- въ новой еще странѣ,-- одно убійство влечетъ за собой другое.
  

ГЛАВА IV.

Роковое покушеніе застрѣлить.-- Грабежъ и отчаянное нападеніе.-- Образцовый городской судья.-- Клейменый человѣкъ.-- Уличная драка.-- Кара за преступленіе.

   Никакихъ прикрасъ не требуетъ вѣрный снимокъ съ нравовъ общества, описанныхъ въ нижеслѣдующихъ двухъ-трехъ газетныхъ выдержкахъ.
   "Роковое покушеніе на жизнь. Вчера вечеромъ въ билліардной, въ улицѣ С**, произошла ссора между представителемъ депутатовъ Джэкомъ Уилльямсомъ и Вилльямомъ Брауномъ, окончившаяся немедленной смертью послѣдняго. Уже много мѣсяцевъ подъ-рядъ были между обѣими сторонами кой-какія недоразумѣнія.
   "Тотчасъ же наряженнымъ слѣдствіемъ установлено нижеслѣдующее:
   "Свидѣтель, офицеръ Джорджъ Бердсалль подъ присягою показалъ: "Мнѣ сказали, что Вилльямъ Браунъ пьянъ и пошелъ разъискивать Джэка Уилльямса. Какъ только я это услышалъ, я отправился за компаніей, которая помогла бы мнѣ предотвратить столкновеніе между ними. Я вошелъ въ билліардную и тамъ увидѣлъ, что Браунъ бѣгаетъ вокругъ билліарда и говоритъ: кто хочетъ противъ него свидѣтельствовать -- пусть подтвердитъ свои слова. Онъ говорилъ порывисто, и Перри отвелъ его въ сторонку въ противоположный конецъ комнаты, чтобы съ нимъ поговорить. Браунъ вернулся, подошелъ ко мнѣ и сказалъ: что онъ, кажется, ничѣмъ не хуже другихъ и самъ можетъ за собой углядѣть. Онъ прошелъ мимо меня и пошелъ въ буфетъ: не знаю, пилъ ли онъ тамъ или нѣтъ. Вилльямсъ стоялъ на другомъ концѣ билліарда, поближе ко входу.
   "Побывавъ въ буфетѣ, Браунъ вернулся и сказалъ, что онъ ничѣмъ не хуже кого бы то ни было на свѣтѣ. Въ это время онъ дошелъ до перваго билліарда, считая оіъ буфета. Я пододвинулся къ нимъ поближе, предполагая, что безъ драки дѣло не обойдется. Когда Браунъ взялся за свой пистолетъ, я тотчасъ ухватился за послѣдній; но онъ успѣлъ первый разъ выстрѣлить въ Вилльямса,-- не знаю, съ какими послѣдствіями. Я одной рукой остановилъ Брауна за руку, а другой -- рванулъ и подтолкнулъ кверху его пистолетъ, кажется, онъ успѣлъ сдѣлать еще одинъ выстрѣлъ, послѣ того какъ я уже овладѣлъ оружіемъ. Вырвавъ его изъ рукъ Брауна, я пошелъ на тотъ конецъ билліарда и сказалъ кому-то, что пистолетъ Брауна у меня, прибавивъ, чтобы никто больше не стрѣлялъ. Я думаю, что всего только и было сдѣлано, что четыре выстрѣла, не больше. Уходя, мистеръ Фостеръ замѣтилъ, что Браунъ убитъ наповалъ".
   О, это говорится безъ всякаго волненія: онъ просто замѣтилъ такъ себѣ, мимоходомъ, такое ничтожное обстоятельство!
   Четыре мѣсяца спустя, въ той же газетѣ ("Предпріятіе") появилось нижеслѣдующее сообщеніе. Въ этомъ сообщеніи опять попадается имя одного изъ должностныхъ лицъ въ городѣ, депутата Джэка Уилльямса, о которомъ упоминалось и въ предыдущей замѣткѣ.
   "Грабежъ и отчаянное нападеніе. Во вторникъ вечеромъ одинъ нѣмецъ, по имени Карлъ Гурцаль, инженеръ-механикъ на мельницѣ въ Серебряномъ Городѣ, прибылъ туда и посѣтилъ увеселительный домъ {Въ оригиналѣ: "hurdy-gurdy" house. Буквально, на американско-англійскомъ простонародномъ языкѣ слово "hurdy-gurdy" обозначаетъ музыкальный инструментъ, который по внѣшнему своему виду похожъ на скрипку (большой величины); на немъ придѣлана вертящаяся рукоятка, съ помощью которой этотъ инструментъ издаетъ жужжащіе звуки. Въ Италіи онъ называется "Viola". Прим. переводч.} въ улицѣ Б. Музыка, танцы и дѣвицы тевтонскаго происхожденія пробудили въ нашемъ пріятелѣ-гермаицѣ воспоминанія о родинѣ, о миломъ "фатерландѣ", и онъ плавалъ въ блаженствѣ. Очевидно, у него были деньги и онъ тратилъ ихъ, не стѣсняясь.
   "Поздно вечеромъ Джэкъ Уилльямсъ и Анди Блессингтонъ пригласили его сойти внизъ и выпить чашку кофе. Уилльямсъ предложилъ поиграть въ карты и пошелъ наверхъ поискать колоду картъ, но такъ и вернулся, не найдя ея. На лѣстницѣ онъ встрѣтилъ нѣмца и, выхвативъ изъ кармана пистолетъ, ударомъ кулака сшибъ его съ ногъ и вынулъ изъ кармановъ до семидесяти долларовъ, Гурцаль былъ до такой степени перепуганъ, что не посмѣлъ ослушаться приказанія и не позвалъ на помощь: съ оружіемъ въ рукахъ, надъ его головою грабители стояли и твердили: что прострѣлятъ ему мозги, если онъ только шелохнется или попробуетъ выдать ихъ. Дѣйствительно, его такъ настращали, что онъ и не подумалъ никуда жаловаться на обидчиковъ, пока друзья не принудили его. Вчера былъ подписанъ приказъ объ арестѣ; но виновные уже пропали безслѣдно".
   Это важное должностное лицо въ городѣ, мистеръ Джэкъ Уилльямсъ, пользовался вообще извѣстностью въ качествѣ мошенника, разбойника на большой дорогѣ и "десперадо". Ходили слухи, что онъ не разъ брался за револьверъ и взималъ денежные поборы съ гражданъ, нападая на нихъ среди ночи на главныхъ улицахъ г. Виргиніи.
   Мѣсяцевъ пять спустя послѣ приведеннаго выше отчета Уилльямсъ былъ убитъ въ то время, какъ сидѣлъ за карточнымъ столомъ, и убитъ наповалъ выстрѣломъ изъ ружья, которое невидимый убійца просунулъ въ дверную щель. Уилльямсъ упалъ, пронзенный нѣсколькими пулями за-разъ. Въ то время разнеслась молва, что Уилльямсу ужь за нѣсколько времени передъ тѣмъ было извѣстно, что цѣлый кружокъ людей одинаковой съ нимъ профессіи (тоже "головорѣзовъ") поклялся лишить его жизни. Да и всѣ вообще были твердо убѣждены, что друзья и недруги Уилльямса постараются сдѣлать его убійство безсмертнымъ и поучительнымъ для потомства, благодаря тому, что совершенно сознательно взаимно истребятъ другъ друга.
   Какъ бы то ни было, а это пророчество отчасти оправдалось. Они же сами, эти "десперадо", утверждали, что большинствомъ голосовъ, одинъ изъ нихъ, ихъ же собратъ, Джо Макъ-Джи, полицейскій, былъ завѣдомо избранъ въ качествѣ заговорщика для подготовки убійства Уилльямса. Они же вдобавокъ утверждали, что такой же точно приговоръ былъ произнесенъ надъ самимъ Макъ-Джи, которому предстояло встрѣтить смерть при такихъ же точно условіяхъ, какими было обставлено убійство Уилльямса. Это пророчество осуществилось годъ спустя. Прошло цѣлыхъ двѣнадцать мѣсяцевъ, въ теченіе которыхъ Макъ-Джи истерзался, подозрѣвая въ каждомъ встрѣчномъ своего убійцу; наконецъ онъ сдѣлалъ послѣднюю попытку (одну изъ многихъ, неудавшихся ни разу) -- уѣхать незамѣтно это всѣхъ, за предѣлы Невады. Онъ отправился въ г. Корсонъ и усѣлся въ "салонѣ" поджидать почтовыхъ; почта должна была выѣхать изъ города въ четыре часа утра. Но по мѣрѣ того, какъ ночь проходила и толпа посѣтителей рѣдѣла, онъ становился все тревожнѣе и сказалъ буфетчику, что за нимъ по слѣдамъ гонятся убійцы. Буфетчикъ посовѣтовалъ ему не подходить къ дверямъ или къ окну у печки, а держаться больше на серединѣ комнаты. Но какая-то роковая притягательная сила влекла его поближе къ печкѣ; буфетчику то-и-дѣло неоднократно приходилось подходить къ нему, отводить опять на средину комнаты и предупреждать, чтобы онъ тамъ и оставался. Но онъ никакъ не могъ!
   Въ три часа утра онъ опять очутился у печки и сѣлъ рядомъ съ какимъ-то незнакомцемъ. Не успѣлъ буфетчикъ еще разъ подойти къ нему, чтобы хоть шепотомъ его предостеречь, какъ снаружи изъ окна раздался выстрѣлъ, и грудь Макъ-Джи разорвало ударомъ жеребейки; смерть его была почти мгновенна. Тотъ же выстрѣлъ не оставилъ своимъ вниманіемъ и незнакомца, сидѣвшаго рядомъ съ убитымъ, и это вниманіе имѣло для него тѣ же роковыя послѣдствія два-три дня спустя...
   Полнѣйшаго взаимо-уничтоженія хоть и не случалось, но все же слѣдующія сутки прошли не совсѣмъ безъ развлеченій. За эти двадцать четыре часа успѣли выстрѣломъ изъ пистолета убить одну женщину и размозжить голову одному мужчинѣ ударомъ пращи, да еще одного нѣкоего Ридера уволили въ безсрочный отпускъ. Нѣкоторыя подробности, помѣщенныя въ "Предпріятіи", которое даетъ отчетъ объ убійствѣ Ридера, ничего не стоютъ, особенно покладливость и снисходительность представителей правосудія г. Виргиніи. Въ нижеслѣдующей выдержкѣ курсивомъ помѣчены мои собственныя слова.
   "Еще выстрѣлы, еще рѣзня!.. У насъ въ городѣ повидимому самъ чортъ съ цѣпи сорвался. Какъ въ самыя первобытныя времена, у насъ на улицахъ раздаются выстрѣлы изъ пистолетовъ и ружей, сверкаютъ острые ножи.
   "Послѣ того, какъ долго стояло затишье, люди обыкновенно медлятъ обагрять свои руки кровью; но какъ только кровь уже пролита, выстрѣлы и рѣзня даются легко. Третьяго дня ночью былъ убитъ Джэкъ Уилльямсъ, а уже вчера къ полудню подоспѣло еще кровавое дѣло, возникшее прямо изъ убійства того же Уилльямса и совершенное на той же улицѣ, гдѣ его настигла смерть. Сколько извѣстно, Томъ Ридеръ, другъ Уилльямса разговаривалъ съ Джорджемъ Гембертомъ въ мясной лавкѣ послѣдняго объ убійствѣ своего пріятеля. Между прочимъ, Ридеръ замѣтилъ, что это чрезвычайная подлость, убивать человѣка такимъ образомъ, исподтишка не предостерегая. Гембертъ возразилъ, что Уилльямсъ получилъ такое же точно предостереженіе, какое онъ самъ далъ Вилли Брауну,-- подразумѣвая того человѣка, котораго Уилльямсъ убилъ въ прошломъ мартѣ мѣсяцѣ. Ридеръ сказалъ, что это наглая ложь, что Уилльямсу никто не давалъ никакого предостереженія. Въ отвѣтъ на это, Гембертъ вынулъ ножъ и полоснулъ имъ Ридера, ранивъ его въ спину въ двухъ мѣстахъ. Одинъ изъ ударовъ ножа прорѣзалъ Ридеру рукавъ сюртука и скользнулъ по его внутренней одеждѣ по направленію книзу и задѣлъ тѣло въ самомъ началѣ спины. Другой порѣзъ пришелся шире и глубже и образовалъ болѣе опасную рану. Гембертъ самъ отдалъ себя въ руки правосудія, но вскорѣ послѣ того былъ отпущенъ на поруки судьей Ашвилемъ, на его собственную отвѣтственность, съ тѣмъ, чтобы онъ самъ, Гембертъ, явился на судъ въ шесть часовъ вечера.
   "Тѣмъ временемъ Ридера отнесли въ лечебницу д-ра Оуэнса гдѣ ему какъ слѣдуетъ перевязали раны. Одну изъ его ранъ считали положительно опасной и многіе думали, что послѣдствія будутъ роковыя. Но, находившійся подъ вліяніемъ спиртныхъ напитковъ Ридеръ не чувствовалъ боли отъ ранъ такъ, какъ чувствовалъ бы ее въ иномъ видѣ; онъ всталъ и вышелъ на улицу. Придя прямо на мясной рынокъ, онъ возобновилъ свою ссору съ Гембертомъ, угрожая лишить его жизни. Друзья попробовали было вмѣшаться, чтобы положить конецъ ссорѣ и разнять враждующихъ. Въ "Модномъ Салонѣ" Ридеръ опять угрожалъ Гемберту лишить его жизни, говоря, что имѣетъ намѣреніе его убить; судя по слухамъ, онъ будто бы "просилъ полицейскихъ не брать Гемберта подъ арестъ, потому что онъ, Ридеръ, намѣревается его убить".
   "Послѣ такихъ угрозъ Гембертъ пошелъ и раздобылъ себѣ ружье-двухстволку, заряженное револьверными пулями и отправился на поиски за Ридеромъ. Вдоль по улицѣ его провожали еще два-три человѣка, которые всѣми силами старались увести его домой. Они увидали его какъ разъ напротивъ склада Клопштокъ и Гаррисъ, какъ вдругъ Гембертъ перешелъ къ нему черезъ улицу, держа на-готовѣ ружье. Не доходя десяти-пятнадцати шаговъ до Ридера, онъ окликнулъ сопровождавшихъ его товарищей: "Берегитесь! Отойдите прочь съ дороги!" и едва они успѣли посторониться, какъ онъ выстрѣлилъ. Ридеръ тѣмъ временемъ пытался спрятаться за большую бочку, которая опиралась на столбъ подъ навѣсомъ склада Клопштокъ и Гаррисъ; но нѣкоторыя изъ пуль все-таки попали въ нижнюю часть груди; онъ зашатался, вытянувшись впередъ, и упалъ передъ бочкой. Гембертъ поднялъ свое ружье и выстрѣлилъ изъ второго ствола, который далъ промахъ и, миновавъ Ридера, попалъ въ землю.
   "Въ то время какъ это случилось, на улицѣ и по близости было много народу; многіе видѣвшіе, что Гембертъ поднялъ ружье и прицѣлился, закричали на него:
   "Стой!.. Не стрѣляй!"..
   "Рѣзня произошла въ десять часовъ утра, а стрѣльба въ двѣнадцать. Послѣ выстрѣловъ вся улица была сразу запружена народомъ -- жителями этой части города; нѣкоторые изъ нихъ казались очень возбужденными и хохотали во всеуслышаніе, объявляя, что это такъ похоже на доброе старое время, на шестидесятые годы. Депутатъ Перри и полицейскій Бердсоллъ были по близости, когда произошла стрѣльба; поэтому Гембертъ былъ тотъ часъ же арестованъ, ружье у него отняли, когда повели въ тюрьму. Мѣсто, гдѣ произошла кровавая расправа, привлекло множество народа, казавшагося ошеломленнымъ; многіе какъ будто находились въ недоумѣніи: достигла ли, наконецъ, своего апогея манія убійства, и что еще могло послѣ этого случиться? Или намъ всѣмъ предстоитъ подпасть подъ особыя чары и начать безъ разбора убивать всѣхъ и вся, кто бы насъ ни обидѣлъ. Вокругъ раздавался шепотъ, сообщавшій, что къ ночи еще должно свершиться пять или шесть убійствъ. Ридера свезли въ городскую гостинницу "Виргинія", явились доктора, чтобы осмотрѣть его раны. Они нашли, что двѣ или три пули вошли ему въ правый бокъ: одна изъ нихъ, повидимому, прошла сквозь легкія, тогда какъ другая попала въ печень. Оказалось также, что двѣ пули попали ему въ ноги. Такъ какъ нѣкоторыя изъ пуль попали въ бочку, то раны Ридера на ногѣ, вѣроятно, отъ нихъ именно и произошли, хоть и могли быть вызваны вторымъ выстрѣломъ. Послѣ того, какъ въ него кончили стрѣлять, Ридеръ всталъ на ноги и сказалъ улыбаясь:
   -- Для того, чтобъ меня прикончить, нужно умѣть стрѣлять получше!
   Доктора считаютъ, что ему почти немыслимо поправиться, но онъ такого крѣпкаго сложенія, что онъ можетъ, пожалуй, и остаться живъ, несмотря на множество и даже весьма опасныхъ ранъ, которыя были ему нанесены. Городъ, повидимому, совершенно спокоенъ, какъ будто бурный порывъ прочистилъ нашу нравственную атмосферу. Но кто можетъ съ увѣренностью сказать, въ какой части города сбираются теперь тучи или составляются заговоры?
   Ридеръ или, вѣрнѣе, то, что отъ него уцѣлѣло, пережилъ свои раны всего только два дня. Гемберту такъ ничего за это и не досталось.
   Судъ присяжныхъ -- это настоящій "палладіумъ" (кумиръ) нашихъ свободныхъ порядковъ. Я не знаю, что такое "палладіумъ", потому что никогда такой штуки отъ роду не видалъ, но это вѣрно что-нибудь очень хорошее,-- въ этомъ я не сомнѣваюсь. Въ Невадѣ было убито не меньше сотни человѣкъ, я даже, пожалуй, буду ближе къ истинѣ, если скажу три сотни,-- а насколько мнѣ извѣстно, только двое убійцъ понесли за это достойную кару, т. е. были преданы смертной казни. Впрочемъ, четыре или пять человѣкъ -- изъ такихъ, у которыхъ не было ни денегъ, ни политическаго значенія, были подвергнуты тюремному заключенію, а одинъ, сколько мнѣ помнится, просидѣлъ въ тюрьмѣ даже цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ. Впрочемъ, я не хотѣлъ бы преувеличивать: быть можетъ, и не восемь, а поменьше.
  

ГЛАВА V.

Капитанъ Недъ Блэкли.-- Биль Ноксъ добился желаемыхъ свѣдѣній -- Убійство штурмана Блэкли.-- Ходячая батарея.-- Блэкли сажаетъ Нокса подъ арестъ.-- Сперва повѣсь, а потомъ ступай подъ судъ!-- Капитанъ Блэкли, какъ духовникъ.-- Первую главу "Книги Бытія" читаютъ передъ повѣшеніемъ.-- Ноксъ повѣшенъ. Блэкли жалѣетъ о немъ.

   Всѣ эти вышеприведенныя статистическія свѣдѣнія объ убійствахъ и судопроизводствѣ напоминаютъ мнѣ одно весьма необычайное дѣло и смертную казнь, которыя случились двадцать лѣтъ тому назадъ. Это просто отрывокъ изъ исторіи, которая хорошо извѣстна всѣмъ старикамъ-калифорнійцамъ и которая стоитъ того, чтобы съ ней ознакомились и всѣ прочіе люди на свѣтѣ, которые любятъ простой и правдивый нелицепріятный судъ, чуждый глупости. Я бы, пожалуй, извинился за это отступленіе, если бы тѣ свѣдѣнія, которыя я хочу вамъ сообщить, уже не заключали въ себѣ этого самаго извиненія. А такъ какъ мнѣ постоянно случается уклоняться въ сторону, то, можетъ быть, будетъ лучше и вовсе исключить всякія извиненія и такимъ образомъ совершенно устранить для нихъ возможность надоѣсть читателю.
   Капитанъ Недъ Блэкли много лѣтъ подъ-рядъ выводилъ корабли изъ гавани Санъ-Франциско и былъ рослый, великодушный ветеранъ съ орлинымъ взоромъ. Онъ служилъ въ морякахъ цѣлыхъ пятьдесятъ лѣтъ -- служилъ съ самаго ранняго дѣтства. Блэкли былъ человѣкъ грубый, честный, полный отваги и въ такой же мѣрѣ самаго крѣпколобаго простодушія. Онъ ненавидѣлъ пустыя формальности; онъ признавалъ только "дѣло". Какъ истый морякъ, онъ питалъ мстительное чувство въ крючкамъ и закорючкамъ въ судопроизводствѣ и твердо вѣрилъ въ то, что начальная и конечная цѣль и предметъ стремленій закона и его представителей это -- попирать правосудіе.
   Капитанъ Блэкли отплылъ на острова Хинхи {Хинха -- (Chinchas) острова, принадлежащіе провинціи Перу и лежащіе у ея береговъ. На нихъ добывается гуано. Прим. перев.}, имѣя подъ командой судно, ведшее торговлю гуано. Весь корабельный составъ былъ у него прекрасный, но особымъ его любимцемъ былъ его штурманъ-негръ. Онъ искренно уважалъ его и въ теченіе многихъ лѣтъ этотъ негръ былъ предметомъ его восторженныхъ похвалъ.
   Капитанъ Недъ ѣхалъ первый разъ на острова Хинхи; но слава его далеко его опередила,-- онъ и тамъ славился, какъ человѣкъ, готовый за бездѣлицу подраться, хотя бы за оброненный платокъ, если его вынудятъ къ тому, какъ человѣкъ, который безсмыслицы и пустяковъ не терпѣлъ. И слава его была вполнѣ заслуженная.
   Пріѣхавъ на острова, онъ замѣтилъ, что главною темой для разговоровъ служили подвиги нѣкоего Биля Нокса, хвастуна и забіяки, который служилъ штурманомъ на торговомъ кораблѣ и наводилъ ужасъ на всѣхъ окрестныхъ жителей. Вечеромъ, въ девять часовъ, капитанъ Недъ одинъ-одинешенекъ прогуливался на палубѣ при блескѣ звѣздъ. Какая-то фигура взобралась на бортъ корабля и подошла къ нему. Капитанъ спросилъ:
   -- Кто идетъ?
   -- Биль Ноксъ, самый лучшій изъ людей на островахъ.
   -- Чего вамъ нужно здѣсь у насъ, на суднѣ?
   -- Я слышалъ про капитана Неда Блэкли; и одинъ изъ насъ долженъ быть лучше другого. Такъ я вотъ и узнаю, который изъ двухъ, прежде чѣмъ вернусь на берегъ.
   -- Пожалуйте, вы попали въ настоящее мѣсто: я къ вашимъ услугамъ! Я научу являться къ намъ на судно безъ приглашенія.
   Онъ схватилъ Нокса, стукнулъ его спиной о гротъ-мачту, разбилъ ему лицо въ смятку и затѣмъ швырнулъ его за бортъ.
   Ноксъ, однако, этимъ не убѣдился. На другой день вечеромъ онъ опять вернулся, опять его лицо обратили въ смятку и опять прогулялся за бортъ внизъ головою, какъ и прежде. Это его вполнѣ удовлетворило.
   Недѣлю спустя, въ то время, какъ Ноксъ кутилъ на берегу съ толпой матросовъ, въ полдень явился туда чернокожій штурманъ капитана Неда и Ноксъ старался затѣять съ нимъ ссору. Но негръ не попался въ ловушку и только спѣшилъ перебраться себѣ на корабль. Ноксъ бросился за нимъ; негръ нобѣжалъ; Ноксъ выстрѣлилъ изъ револьвера и убилъ его. Съ полдюжины морскихъ капитановъ было свидѣтелями этой сцены. Ноксъ удалился въ малую каюту своего судна вмѣстѣ съ двумя другими такими же забіяками, какъ и онъ самъ, и объявилъ, что смерть будетъ удѣломъ каждаго, кто только вздумаетъ туда ворваться. Никакой попытки преслѣдовать негодяевъ такъ и не было произведено, никакой охоты, ни даже мысли о такомъ предпріятіи не было ни у кого. Не было тутъ ни суда, ни полицейскихъ; не было правительства. Эти острова принадлежали Перу; а Перу было далеко, и на лицо не было ни одного изъ его представителей или представителей интересовъ какой-либо иной народности.
   Впрочемъ, капитанъ Недъ не ломалъ себѣ головы надъ такими пустяками, они его не касались. Онъ кипѣлъ гнѣвомъ и безумно рвался постоять за правду. Въ девять часовъ вечера онъ зарядилъ револьверными пулями свое двухствольное ружье, выудилъ откуда-то кандалы, досталъ корабельный глухой фонарь, позвалъ съ собой своего квартирмейстера и съѣхалъ на берегъ.
   -- Видишь ты вонъ это судно, на докахъ?-- спросилъ онъ.
   -- Такъ точно, капитанъ!
   -- Это -- "Венера".
   -- Такъ точно, капитанъ!
   -- Ты... ты меня знаешь?
   -- Такъ точно, капитанъ!
   -- Прекрасно! Ну, такъ вотъ что. Возьми этотъ фонарь и неси его какъ разъ у себя подъ самымъ подбородкомъ. Я пойду позади тебя и положу ружье стволомъ тебѣ на плечо, цѣлясь впередъ -- вотъ такъ! Держи все время свой фонарь повыше, хорошенько, чтобы мнѣ было ясно видно все впереди тебя. Я хочу напасть врасплохъ на Нокса и забрать его, и заставить пѣть по-соловьиному всѣхъ его сообщниковъ. Если ты хоть чуточку дрогнешь... ну, ты знаешь, кто "я" таковъ?
   -- Такъ точно, капитанъ.
   Въ такомъ порядкѣ они тихонько взобрались на палубу и подошли къ самому логовищу Нокса. Квартирмейстеръ распахнулъ дверь и свѣтъ фонаря упалъ на троихъ десперадо, сидѣвшихъ на полу. Капитанъ Недъ проговорилъ:
   -- Я -- Недъ Блэкли. Вы у меня подъ прицѣломъ. Никто изъ васъ не трогайся съ мѣста безъ моего приказанія. Вы оба становитесь на колѣни по угламъ, лицомъ къ стѣнѣ, вотъ такъ! Биль Ноксъ, надѣвай себѣ на руки вотъ эти кандалы, а затѣмъ подойди поближе. Квартирмейстеръ, скрѣпи ихъ. Хорошо! Не шевелитесь, милостивый государь. Квартирмейстеръ, вложи ключъ въ дверь снаружи. Ну, вы... я васъ обоихъ здѣсь запру, и если вамъ хоть чуть захочется прорваться въ дверь -- ну... вы, кажется, довольно наслышались обо мнѣ? Биль Ноксъ, ступай, иди впереди насъ. Ну, все въ исправности. Квартирмейстръ, запри дверь на ключъ!
   Ноксъ провелъ всю ночь на суднѣ капитана Блэкли, какъ арестантъ подъ строжайшимъ надзоромъ.
   Раннимъ утромъ капитанъ Недъ созвалъ всѣхъ капитановъ-мореходцевъ въ бухту и пригласилъ ихъ съ подобающими изъявленіями "морской" вѣжливости присутствовать на казни Нокса чрезъ повѣшеніе на нокѣ-реи мачты его корабля.
   -- Какъ такъ? Его вѣдь еще не судили.
   -- Конечно, нѣтъ. Но кто же, какъ не онъ, убилъ негра?
   -- Ну, онъ, конечно. Только... неужели вы намѣрены его повѣситъ безъ суда?
   -- Безъ суда? Да чего же мнѣ еще его судить, если онъ убилъ моего негра?
   -- О, капитанъ Недъ, это ужь совсѣмъ не годится! Подумайте, какая пойдетъ о томъ молва...
   -- А, къ чорту молву!.. Кто, какъ не онъ, убилъ негра?
   -- Ну, да, конечно... конечно, капитанъ Недъ; никто этого не отрицаетъ... Но...
   -- Но я его повѣшу, вотъ и все! Съ кѣмъ я ни заговорилъ объ этомъ дѣлѣ, всякій разсуждаетъ такимъ точно образомъ, вотъ какъ вы теперь. Каждый говоритъ, что онъ убилъ негра. Каждый знаетъ, что онъ убилъ негра, а вмѣстѣ съ тѣмъ всякій лѣнтяй-лежебокъ требуетъ, чтобы его судили. Я просто не понимаю, къ чему такая чертовская нелѣпость? Судить его? Да поймите же вы, что я ничего не имѣю возразить противъ того, чтобы его судили, если только можетъ доставить вамъ нѣкоторое удовлетвореніе: и я туда явлюсь, и я помогу вамъ пощипать его хорошенько. Только бы отложить это до середины дня, до середины дня, потому что до тѣхъ поръ у меня будутъ полны руки работы, пока не похоронимъ...
   -- Какъ? Что вы хотите сказать? Вы все-таки во всякомъ случаѣ хотите его повѣсить... а потомъ уже судить?
   -- Развѣ я вамъ не говорилъ, что его повѣшу? Отъ роду не видывалъ такихъ людей, какъ вы! Какая же тутъ разница? Вы просите уступки,-- и я вамъ уступаю; но, какъ только вы ею заручились, вы же еще недовольны! Прежде ли, послѣ ли его судить, не все ли равно? Вамъ-то вѣдь хорошо извѣстно, какъ пройдетъ судбище. Онъ вѣдь убилъ негра... Ну, однако, мнѣ пора уходить. Если вашему штурману захочется придти взглянуть, какъ его будутъ вѣшать,-- ведите и его. Онъ мнѣ нравится.
   Всѣ всполошились. Капитаны цѣлой компаніей явились къ Неду и просили его не предпринимать такого безумнаго поступка. Они дали ему обѣщаніе, что составятъ судъ изъ капитановъ, пользующихся самой безупречной славой; эти послѣдніе выберутъ присяжныхъ и поведутъ все вообще въ такомъ духѣ, какой приличествуетъ такому серьезному дѣлу; выслушаютъ его какъ только можно безпристрастно и честно по отношенію къ подсудимому. Они всѣ убѣждали капитана, говоря, что это будетъ убійствомъ и подведетъ его самого подъ судъ, если онъ поставитъ на своемъ и повѣситъ обвиняемаго у себя на суднѣ. Всѣ говорили усердно, горячо. Наконецъ, капитанъ Недъ сказалъ:
   -- Господа, я не упрямый и не безразсудный человѣкъ. Я всегда готовъ поступать настолько близко къ требованіямъ справедливости, насколько мнѣ возможно. А какъ долго это продлится?
   -- Да, по всей вѣроятности, весьма недолго.
   -- И мнѣ можно будетъ взять его и увезти, и повѣсить его, какъ только вы съ нимъ покончите?
   -- Если будетъ доказано, что онъ виновенъ, его повѣсятъ безъ излишней проволочки.
   -- Если будетъ доказано, что онъ виноватъ?!. Нептунъ великій, да развѣ же онъ не виновенъ? Это ужь свыше силъ моихъ. Ну, да, вѣдь и вамъ всѣмъ извѣстно, что онъ виновенъ!
   Наконецъ, его убѣдили тѣмъ, что не собираются дѣлать ничего тайкомъ отъ него. Тогда онъ сказалъ:
   -- Ну, такъ хорошо же! Вы ступайте и судите его, а я пойду и пока лягу на его совѣсть и подготовлю его къ отъѣзду... онъ, по всей вѣроятности, въ этомъ нуждается и мнѣ бы не хотѣлось спровадить его "туда" безъ подготовки.
   Но это было бы еще препятствіемъ. Наконецъ, они его убѣдили, что необходимо имѣть обвиняемаго на-лицо во время суда, прибавивъ, что они пришлютъ за нимъ сторожа.
   -- Нѣтъ, я предпочитаю самъ его привести, моихъ рукъ ему не миновать. Впрочемъ, мнѣ все равно надо вернуться за веревкой на корабль.
   Судъ собрался на засѣданіе съ должной торжественностью, выбралъ присяжныхъ засѣдателей, и вотъ явился самъ капитанъ Недъ, ведя обвиняемаго за руку; въ другой рукѣ онъ несъ Библію и веревку. Усѣвшись рядомъ со своимъ арест'антомъ, капитанъ обратился къ суду и скомандовалъ:
   -- Сняться съ якоря! Отдать паруса!
   Затѣмъ, окинувъ пытливымъ окомъ составъ присяжныхъ, онъ замѣтилъ двоихъ забіякъ, пріятелей Нокса. Онъ подошелъ къ нимъ и сказалъ потихоньку:
   -- Вы видите, васъ сюда призвали для того, чтобы вы вмѣшались въ это дѣло. Смотрите же, подавайте голосъ по правдѣ, слышите? А не то здѣсь же еще нарядятъ двойной судъ, когда покончатъ этотъ, и ваши трупы отправятъ по домамъ въ двухъ корзинахъ.
   Это предостереженіе не пропало даромъ. Присяжные единогласно постановили приговоръ:
   -- Да, виновенъ!
   Капитанъ Недъ вскочилъ на ноги и проговорилъ:
   -- Ну, идемъ, братъ; теперь ты моя добыча! Господа, вы, можно сказать, отличились. Пожалуйте вмѣстѣ со мной на мѣсто въ одной милѣ отсюда.
   Судьи предупредили его, что особый шерифъ уже назначенъ для того, чтобы повѣсить осужденнаго, и что...
   Терпѣніе Неда лопнуло. Его ярость перешла всякія границы. Разговоръ и самый вопросъ о шерифѣ былъ благоразумно прекращенъ.
   Когда толпа дошла до мѣста казни, капитанъ Недъ влѣзъ на дерево и устроилъ висѣлицу, потомъ сошелъ внизъ и закинулъ петлю на шею осужденнаго. Раскрывъ Библію, капитанъ снялъ шапку и положилъ ее въ сторону. Выбравъ первую попавшуюся главу наудачу, онъ прочелъ ее всю низкимъ, басовымъ голосомъ и съ искренней торжественностью, а затѣмъ сказалъ:
   -- Ну, братъ, теперь тебѣ придется отправиться въ "горніе края" и отдавать тамъ о себѣ отчетъ; а чѣмъ легче, въ смыслѣ грѣховъ, у человѣка этотъ списокъ, тѣмъ лучше для него. Ну, признавайся же, пріятель, и унеси съ собой только такую охапку, которую пропустятъ. Ты убилъ негра?
   Отвѣта нѣтъ. Далѣе молчаніе.
   Капитанъ читаетъ еще одну главу, пріостанавливаясь на минуту, чтобы усилить впечатлѣніе; затѣмъ читаетъ ему наставленіе и въ заключеніе спрашиваетъ опять:
   -- Ты убилъ негра?
   Никакого отвѣта, кромѣ плутоватой усмѣшки.
   Капитанъ еще прочелъ первую и вторую главу "Книги Бытія" и опять таки съ глубокимъ чувствомъ. Затѣмъ остановился на минуту, закрылъ Библію съ полнымъ благоговѣніемъ и проговорилъ съ ощущеніемъ полнаго довольства:
   -- Ну, вотъ, четыре главы! Весьма немногіе позаботились бы о тебѣ такъ усердно, какъ сдѣлалъ это я.
   Затѣмъ онъ вздернулъ осужденнаго и закрѣпилъ веревку. Стоя тутъ же, онъ по часамъ выждалъ полчаса, послѣ чего предоставилъ тѣло въ распоряженіе суда. Немного спустя онъ стоялъ молча, созерцая неподвижный трупъ, и по лицу его скользнула тѣнь сомнѣнія: очевидно, онъ испытывалъ нѣкоторый укоръ совѣсти или почувствовалъ, что заблуждался, потому что проговорилъ со вздохомъ:
   -- Что жь, можетъ быть, мнѣ слѣдовало его сжечь? Но я вѣдь старался сдѣлать все къ лучшему.
   Когда вѣсть объ этой исторіи долетѣла до Калифорніи (а было это въ ея "первобытныя времена"), она возбудила не мало толковъ, но ничуть не уменьшила популярности капитана, ни на іоту, напротивъ, даже увеличила ее. Въ то время Калифорнія была населена людьми, которые "чинили судъ и расправу" такими способами, которые были олицетвореніемъ простоты и первобытности, а потому и могли съ должной оцѣнкой отнестись къ пріемамъ, которымъ и другіе слѣдовали, подобно имъ самимъ.
  

ГЛАВА VI.

"Восточная еженедѣльная газета".-- Готовый услужливый редакторъ.-- Централизація талантовъ.-- Герои и героини.-- Приглашенъ посторонній писатель.-- Чрезвычайный, необыкновенный романъ.-- Въ высшей степени романическая глава.-- Влюбленныхъ разлучили!..-- Герой превзошелъ Іону.-- Потерянная поэма.-- "Старый лоцманъ".-- Буря въ каналѣ озера Эри.-- Лоцманъ Доллингеръ.-- Страшнѣйшій штормъ.-- Опасность ростетъ!-- Кризисъ совершился.-- Спасены словно чудомъ.

   Порокъ цвѣлъ пышнымъ цвѣтомъ въ самый свѣтлый періодъ нашего процвѣтанія. Салоны были переполнены гостями, полицейскія присутствія также; картежные и другіе притоны, и тюрьмы, это неопровержимое доказательство высшей степени процвѣтанія окрестныхъ пріисковъ, да и во всѣхъ другихъ вообще, были на лицо. И въ самомъ дѣлѣ, развѣ это не вѣрно? Полицейское присутствіе, которое биткомъ набито,-- вотъ вѣрнѣйшій признакъ, что торговля идетъ бойко и денегъ вдоволь. Впрочемъ, есть еще и другой признакъ, который является напослѣдокъ; но когда онъ явился, онъ безусловно и внѣ всякихъ сомнѣній устанавливаетъ фактъ, что время "процвѣтанія" въ полномъ разгарѣ.
   Этотъ признакъ -- появленіе на свѣтъ "литературной" газеты.
   "Восточная Еженедѣльная газета", "посвященная вопросамъ литературы", появилась въ г. Виргиніи. Всѣхъ литераторовъ приглашали въ сотрудники; мистеръ Ф. долженъ былъ ее издавать. Онъ былъ удачный фехтовальщикъ перомъ и такой человѣкъ, который могъ говорить весьма кстати и вмѣстѣ съ тѣмъ напрямикъ, довольно круто. Однажды, когда онъ былъ еще издателемъ "Союза", онъ весьма своеобразно расправился съ противникомъ, нападавшимъ на него въ цѣлыхъ двухъ столбцахъ, и нападавшимъ рьяно и безпорядочно. Въ отвѣтъ ему онъ напечаталъ одну единственную строчку, въ которой на первый взглядъ заключался комплиментъ торжественный и грандіозный: "Логика нашего противника такъ же безмятежна, какъ Божественный покой..." и затѣмъ представлялъ читателю въ памяти или въ размышленіи своемъ снабдить это замѣчаніе инымъ и болѣе разнороднымъ смысломъ, если ему угодно, съ помощью остальной части этой библейской выдержки: "...тѣмъ, что она превосходитъ человѣческое разумѣніе..."
   Объ одномъ маленькомъ захолустномъ, полуголодномъ приходѣ, не имѣвшемъ другихъ средствъ къ существованію, какъ только нападать на случайныхъ проѣзжихъ которые останавливались у нихъ на денекъ-другой проѣздомъ на почтовыхъ, онъ сказалъ однажды, что у нихъ въ церковномъ служеніи подверглась видоизмѣненіямъ "Молитва Господня" вродѣ слѣдующаго: "Нашего "путника" насущнаго даждь намъ днесь"!...
   Отъ "Восточной Газеты" мы ждали великихъ подвиговъ. Само собою разумѣется, она не могла же обойтись безъ оригинальнаго романа; итакъ, мы расположились пустить въ дѣло всѣ главныя силы нашего товарищества.
   М-съ Ф. талантливая романистка "совершенной" школы; иного названія я не могъ бы примѣнить къ такой литературной школѣ, герои которой полны изящества и всяческихъ совершенствъ. Она написала вступительную главу романа и въ ней знакомила насъ съ прелестной "простушкой" блондинкой, которая не говорила ни о чемъ, кромѣ какъ о поэзіи и жемчугахъ, и была добродѣтельна... даже до эксцентричности. Она же познакомила читателя съ молодымъ герцогомъ-французомъ, преисполненнымъ чрезмѣрной утонченности и влюбленнымъ въ блондинку.
   Недѣлю спустя по стопамъ романистки пошелъ и мистеръ Ф. со своимъ блестящимъ повѣреннымъ, который принялся приводить въ безпорядокъ герцогскія владѣнія, и съ блестящей молодой особой изъ высшаго общества, собиравшейся прельщать герцога и раздражать аппетитъ блондинки. На третью недѣлю, за мистеромъ Ф. послѣдовалъ мистеръ Д., мрачный и кровожадный издатель одной изъ ежедневныхъ газетъ. Онъ намъ изобразилъ таинственную личность, человѣка, который расплавлялъ металлъ, велъ бесѣды съ дьяволомъ въ глухую ночь въ пещерѣ и составлялъ гороскопы героевъ и героинь, но въ такомъ именно духѣ, чтобы въ будущемъ припасти имъ множество напастей и тревогъ и посѣять въ публикѣ серьезный и полный таинственнаго ужаса интересъ къ роману. Онъ же вывелъ закутаннаго и замаскированнаго злодѣя изъ мелодрамы, устроилъ его на жалованьи у кого-то, чтобы по ночнымъ дорогамъ выслѣживать герцога съ отравленнымъ кинжаломъ въ рукѣ. Онъ также произвелъ на свѣтъ кучера-ирландца, который служилъ у свѣтской молодой особы съ спеціальнымъ назначеніемъ носить "billets-doux" герцогу.
   Около того времени въ Виргинію прибылъ совершенно посторонній чужеземецъ съ весьма литературнымъ складомъ ума; довольно мелочной онъ былъ человѣкъ, но весьма тихій и ненавязчивый, даже почти равнодушный. Онъ былъ такъ кротокъ, его манеры были такъ пріятны и такъ ласковы (былъ ли онъ въ трезвомъ или въ пьяномъ видѣ, безразлично), что съ нимъ дружили всѣ рѣшительно, кто только сталкивался съ нимъ. Онъ просилъ, чтобы ему доставили литературную работу, и далъ такія очевидныя доказательства своего легкаго и опытнаго "пера", что мистеръ Ф. тотчасъ же пригласилъ его помогать намъ писать романъ. Его глаза должна была слѣдовать за главой мистера Д., моя -- была слѣдующая.
   Что жь дѣлаетъ этотъ господинъ? Онъ тотчасъ же пошелъ и напился, а затѣмъ отправился домой, къ себѣ на квартиру, и сѣлъ за работу. Воображеніе его было въ состояніи хаоса, а этотъ хаосъ -- въ состояніи безумной, необузданной дѣятельности. Легко догадаться о результатахъ, которые это состояніе повлекло за собой.
   Онъ пробѣжалъ главы своихъ предшественниковъ, нашелъ въ нихъ множество героевъ и героинь, уже созданныхъ ими, и совершенно былъ ими доволенъ, рѣшивъ, что больше не введетъ новыхъ. Съ полной самоувѣренностью, какую даетъ водка, и съ тѣмъ самодовольствомъ, которое присуще ея рабамъ, онъ и самъ погрузился въ работу съ особенной любовью. Онъ женилъ кучера на великосвѣтской молодой дѣвицѣ, ради того, чтобы ввести въ романъ скандалъ; герцога женилъ на мачихѣ блондинки, ради того, чтобы произвести сильное впечатлѣніе; прекратилъ жалованье "злодѣю-десперадо"; создалъ недоразумѣніе между дьяволомъ и заклинателемъ; предоставилъ всѣ владѣнія герцога въ распоряженіе злого повѣреннаго; заставилъ разнузданную совѣсть послѣдняго привести его къ пьянству, а слѣдовательно къ delirium tremens, по-просту къ бѣлой горячкѣ, а затѣмъ и къ самоубійству; заставилъ кучера свернуть себѣ шею; свелъ его вдову къ погибели и смерти отъ позора и поношенія, отъ недостатка въ сочувствіи, нищеты и, наконецъ, чахотки; привелъ блондинку къ тому, чтобы броситься въ воду, оставивъ на берегу свое платье, съ обычной запиской, приколотой булавкой: въ этой запискѣ она прощала горцогу и надѣялась, что онъ будетъ счастливъ, а также открывала ему тайну, что онъ былъ женатъ на своей собственной матери, которую давно потерялъ изъ вида, но теперь, благодаря ея указаніямъ, могъ узнать по традиціонной родинкѣ на лѣвой рукѣ, что онъ же, герцогъ, погубилъ свою сестру, которую онъ давно потерялъ изъ виду; устроилъ весьма подходящее и даже необходимое самоубійство герцога и герцогини для того, чтобы удовлетворить чувству поэтическаго правосудія; разверзъ землю и заставилъ заклинателя въ нее провалиться съ обычнымъ дымомъ и громомъ и запахомъ сѣры, а въ заключеніе обѣщалъ, что въ слѣдующей же главѣ, послѣ поголовнаго слѣдствія, онъ займется главнымъ изъ дѣйствующихъ лицъ романа, оставшихся еще въ живыхъ, и разскажетъ читателямъ, что случилось съ самимъ чортомъ...
   Читался его романъ съ изумительной легкостью и быстротой и съ такой убійственной серьезностью, что даже смѣяться можно было, и смѣяться до упаду, до того, что впору было задохнуться. Но онъ поднялъ массу воинственнаго возбужденія: всѣ другіе романисты были внѣ себя отъ ярости. Смиренный чужеземецъ, еще наполовину не достигшій состоянія трезвости, держался кротко и смущенно подъ смертоноснымъ огнемъ проклятій, поглядывая то на того, то на другого изъ нападающихъ, и только недоумѣвалъ: что могъ онъ сдѣлать для того, чтобы вызвать подобную бурю? Когда же, наконецъ, наступило затишье, тогда онъ началъ свою отповѣдь мягко и убѣдительно:
   -- Не помню въ точности, что я могъ написать, но я увѣренъ, что прилагалъ всѣ старанія къ тому, чтобы писать какъ можно лучше, и знаю, что цѣль моя была -- сдѣлать романъ не только пріятнымъ для чтенія, но правдоподобнымъ и поучительнымъ, и...
   Однако, бомбардировка опять возобновилась.
   Романисты накинулись на его неудачно выбранныя прилагательныя и принялись разбивать ихъ цѣлымъ градомъ обличеній и насмѣшекъ, и такимъ образомъ осада продолжалась. Каждый разъ, что чужестранецъ пытался умиротворить врага, онъ только ухудшалъ общее положеніе дѣлъ. Въ заключеніе онъ предложилъ, что напишетъ за-ново злосчастную главу, и это предложеніе остановило непріятельскія дѣйствія. Негодованіе постепенно улеглось и усмирилось: миръ былъ снова водворенъ, а страдалецъ-сочинитель получилъ возможность въ безопасности удалиться въ свою цитадель.
   Но, за бѣду, по дорогѣ туда его злой духъ принялся его искушать и онъ опять напился, и опять его воображеніе ошалѣло, опять его герои и героини понеслись впередъ въ бѣшеной пляскѣ, и опять таки все это было проникнуто такимъ убѣжденіемъ въ серьезности и порядочности, какимъ отличался и его первоначальный трудъ. Опять онъ ставилъ своихъ дѣйствующихъ лицъ къ самыя невѣроятныя положенія, заставлялъ ихъ выкидывать самыя удивительныя штуки и вести самые невѣроятные разговоры, какіе только можно себѣ представить. Но, нѣтъ! Описать эту главу нѣтъ возможности. Она была симметрично несоразмѣрна, она была художественно нелѣпа, она заключала въ себѣ объяснительныя примѣчанія (внизу текста), которыя были такъ же любопытны, какъ и самъ текстъ. Я помню одну изъ такихъ сценъ и могу предложить ее въ видѣ образчика всѣхъ остальныхъ.
   Онъ видоизмѣнилъ характеръ блестящаго адвоката и сдѣлалъ изъ него великодушнаго, превосходнаго малаго; наградилъ его славой и богатствомъ и установилъ его возрастъ въ тридцать три года. Затѣмъ заставилъ блондинку, чрезъ посредство заклинателя и злодѣя мелодрамы, сдѣлать открытіе, что герцогъ хоть и питалъ особую любовь въ ея деньгамъ и стремился ими завладѣть, но въ то же время чувствовалъ тайное влеченіе къ молодой барышнѣ-аристократкѣ. Задѣтая за живое, она съ него перенесла свою привязанность на блестящаго адвоката, который отвѣчалъ ей тѣмъ же съ самымъ сокрушающимъ пыломъ. Но въ такомъ господинѣ ея родные не нуждались: имъ надо было герцога; они такъ и рѣшили, что добудутъ себѣ герцога во что бы то ни стало, хоть въ то же время сами признавались, что послѣ него они отдадутъ предпочтеніе адвокату.
   Весьма естественно, что блондинка стала худѣть и увядать. Родители ея встревожились. Они умоляли ее выйти за герцога, но она ничего слушать не хотѣла и продолжала сохнуть. Тогда они составили такой планъ: они предложили дочери выждать годъ и одинъ день, а затѣмъ, если по истеченіи этого срока она все еще не будетъ чувствовать желанія выйти замужъ за герцога, они дадутъ ей свое добровольное разрѣшеніе выйти за адвоката. Результатъ этого заявленія былъ такой точно, какого они ожидали: съ нимъ вмѣстѣ вернулись къ молодой дѣвушкѣ и бодрость, и веселость, и здоровье. Тогда родители принялись приводить въ исполненіе вторую мѣру: они уговорили своего годового доктора, чтобы онъ прописалъ продолжительное путешествіе по морю и такое же продолжительное по сушѣ, дабы основательно возстановились силы прелестной блондинки, а сами пригласили герцога ѣхать съ ними вмѣстѣ. Они считали, что постоянное присутствіе герцога и продолжительное отсутствіе блестящаго адвоката сдѣлаютъ остальное. (Адвоката же они, конечно, съ собой не приглашали).
   Итакъ, они отплыли въ Америку; когда же, по истеченіи трехдневнаго приступа, морская болѣзнь дала имъ передышку и позволила первый разъ сѣсть за табль-д'отъ, откуда ни возьмись, тутъ какъ тутъ блестящій адвокатъ! Герцогъ и вся его компанія старались съ возможно большимъ достоинствомъ вести себя въ такомъ неловкомъ положеніи, путешествіе шло своимъ порядкомъ, и корабль приближался къ Американскому материку. Но вотъ въ какихъ-нибудь двухстахъ миляхъ отъ Нью-Бедфорда корабль воспламенился и сгорѣлъ до полнаго уровня съ водою; изъ всего экипажа, изъ всѣхъ пассажировъ удалось спастись только тридцати человѣкамъ. Они блуждали по морскимъ волнамъ цѣлыхъ полъ-дня и цѣлую ночь; въ числѣ ихъ были и наши друзья. Благодаря сверхъестественнымъ усиліямъ, адвокатъ ухитрился спасти прелестную блондинку и ея родителей: онъ неутомимо переплывалъ то туда, то обратно разстояніе въ двѣсти ярдовъ и каждый разъ на своихъ плечахъ исправлялъ одного изъ членовъ семьи, причемъ красавицу, конечно, спасъ раньше другихъ. Герцогъ же самъ позаботился о своемъ спасеніи.
   На утро два китоловныхъ судна подплыли къ мѣсту катастрофы и спустили шлюпки. Погода была бурная и усаживаніе въ шлюпки, присланныя за потерпѣвшими, совершилось съ большимъ смятеніемъ и возбужденіемъ. Адвокатъ мужественно исполнялъ свою обязанность въ качествѣ покровителя слабѣйшихъ: онъ помогъ перебраться на шлюпку сначала своей блондинкѣ, изнуренной и лежавшей въ обморокѣ, затѣмъ ея родителямъ и еще нѣкоторымъ изъ пассажировъ. Герцогъ самъ помогъ себѣ перебраться туда же. Затѣмъ чей-то ребенокъ свалился за бортъ на противоположномъ концѣ плота, и юристъ бросился туда на помощь, гдѣ человѣкъ пять-шесть уже старались выудить младенца изъ воды, подгоняемые криками и воплемъ его матери. Затѣмъ юристъ такъ же стремительно бросился обратно, но... опоздалъ на нѣсколько секундъ: шлюпка съ красавицей-блондинкой только-что отчалила. Поэтому ему пришлось сѣсть въ другую и переправиться на другое китоловное судно.
   Буря разыгралась и разогнала корабли въ разныя стороны, далеко одинъ отъ дрзшого, и понесла ихъ, куда ей вздумалось. По прошествіи трехъ дней, когда буря утихла, корабль красавицы-блондинки очутился въ семистахъ миляхъ отъ Бостона, а другой -- на семьсотъ миль южнѣе того же порта. Капитанъ китоловнаго судна, на которомъ ѣхала блондинка, долженъ былъ сдѣлать рейсъ въ сѣверной части Атлантическаго океана и не могъ вернуться такъ далеко въ обратный путь (т. е. на семьсотъ миль южнѣе, чѣмъ Бостонъ), ни даже зайти на стоянку въ какой-либо портъ, не имѣя на то особыхъ приказаній. Таковы ужь морскіе законы. Капитанъ, который везъ юриста, былъ обязанъ крейсеровать въ скверной части Тихаго океана и онъ тоже не могъ ни вернуться, ни зайти въ какой-либо портъ безъ особыхъ приказаній. Всѣ деньги, всѣ вещи юриста были въ той шлюпкѣ, гдѣ была красавица-блондинка, а слѣдовательно и уѣхали вмѣстѣ съ нею на корабль, пріютившій ее. Поэтому капитанъ, чтобъ не везти юриста даромъ, заставилъ его работать, какъ простого матроса, въ видѣ платы за проѣздъ. Почти годъ проплавали оба судна въ океанѣ, и, наконецъ, одно изъ нихъ очутилось за берегами Гренландіи, а другое въ Беринговомъ проливѣ.
   Давно уже блондинку уговаривали и почти уговорили утѣшиться объясненіемъ, что юристъ могъ утонуть безслѣдно, прежде чѣмъ китоловныя суда добрались до плота. И вотъ, подъ вліяніемъ мольбы родителей своихъ и самого герцога, она было уже рѣшилась примириться съ судьбою и приготовилась къ ненавистному для нея браку, но все же не хотѣла уступить ни одного дня изъ назначеннаго срока. Какъ ни тянулись недѣли за недѣлей, а время шло впередъ и срокъ приближался; ужь отданы были распоряженія приготовить корабль къ празднованію брачной церемоніи, церемоніи на морѣ, среди льдовъ и моржей.
   "Еще дней пять, и тогда -- всему конецъ!-- думала красавица-блондинка, вздыхая и роняя слезы.-- О, гдѣ онъ, мой вѣрный другъ, гдѣ мой любимый? Зачѣмъ, зачѣмъ онъ не спѣшитъ меня спасти?"
   А въ Беринговомъ проливѣ въ эту самую минуту ея возлюбленный махалъ по воздуху острогою, чтобы попасть въ намѣченнаго имъ кита. Онъ былъ за пять тысячъ миль оттуда, на пути къ Полярному, Арктическому океану, на разстояніи пяти тысячъ миль отъ нея и двухъ тысячъ миль отъ Рога, вотъ и нея причина, почему онъ не могъ ничего знать и не спѣшилъ. Онъ и попалъ въ кита, да не совсѣмъ мѣтко: нога у него поскользнулась, онъ упалъ прямо въ пасть кита и спустился въ желудокъ, внизъ по горлу... Цѣлыхъ пять дней онъ былъ безъ сознанія, а когда очнулся, то услышалъ надъ собою чьи-то голоса; дневной свѣтъ врывался въ отверстіе, которое было сдѣлано въ шкурѣ кита. Юристъ вылѣзъ наружу и тѣмъ не мало изумилъ матросовъ, которые грузили на палубу ворвань (китовый жиръ). Онъ тотчасъ же узналъ свой корабль и поспѣшилъ броситься туда; засталъ врасплохъ сочетавшихся бракомъ уже передъ алтаремъ и воскликнулъ:
   -- Остановите обрядъ! Я здѣсь! Приди въ мои объятія, о, дорогая!

-----

   Къ этому необычайному образчику литературы были приложены примѣчанія, въ которыхъ авторъ старался объяснить и доказать, что все вышеизложенное весьма могло произойти и не заходило за предѣлы вѣроятнаго. Такъ, напримѣръ, онъ говорилъ, что фактъ передвиженія кита въ какіе-нибудь пять дней на разстояніи въ пять тысячъ миль -- отъ Берингова пролива до береговъ Гренландіи, чрезъ Арктическія воды -- онъ заимствовалъ у Чарльза Рида въ его романѣ: "Люби меня не страстною, но долгою любовью", и что это уже достаточно твердо устанавливаетъ фактъ, что подобнаго рода вещи могутъ быть; онъ приводилъ примѣръ пророка Іоны, какъ доказательство того, что человѣкъ въ состояніи прожить нѣсколько дней во чревѣ кита; да къ тому же присовокупилъ еще, что если духовный ораторъ могъ выдержать этотъ искусъ въ теченіе трехъ дней, то свѣтскому вполнѣ возможно выдержать цѣлыхъ пять!
   Въ издательскомъ святилищѣ теперь забушевала страшнѣйшая буря. Смиреннаго чужеземца немедленно разсчитали, швырнувъ ему въ лицо его рукопись. Но онъ и безъ того ужъ слишкомъ затянулъ дѣло и никто больше не могъ поспѣшить написать за-ново эту главу; поэтому газета вышла безъ романа въ фельетонѣ. Газета была слабенькая, еле-еле перебивающаяся изо-дня-въ-день, и отсутствіе въ ней романа, по всей вѣроятности, поколебало довѣріе публики. Какъ бы то ни было, прежде нѣмъ вышло въ свѣтъ его продолженіе, "Восточная Недѣля" отошла въ вѣчность, испустивъ духъ такъ же безмятежно, какъ новорожденный младенецъ.
   Однако, были сдѣланы попытки воскресить ее, придавъ ей кажущееся достоинство въ видѣ внушительнаго заглавія, и м-ръ Ф. сказалъ, что "Фениксъ" было бы самымъ настоящимъ названіемъ, такъ какъ оно вызывало бы мысль о возрожденіи изъ ея собственнаго праха въ новыхъ и дотолѣ еще неслыханныхъ формахъ но роскоши своей. Но какой-то ловкій франтъ изъ дешевенькихъ, мелкихъ газетныхъ репортеровъ предложилъ намъ лучше назвать ее "Лазарь". А такъ какъ люди вообще не особенные знатоки Священнаго Писанія, то принято думать, что Лазарь, возставшій изъ мертвыхъ, и Лазарь-нищій въ притчѣ Христовой одно и то же лицо. Вотъ почему новое названіе газеты сдѣлалось посмѣшищемъ всего города и убило газету наповалъ.
   И для меня также это было довольно грустно, потому что я гордился своими отношеніями къ органу печати, гордился даже больше, чѣмъ когда-либо впослѣдствіи чѣмъ бы то ни было другимъ. Я написалъ для этой газеты нѣсколько риѳмованныхъ строкъ, которыя почиталъ стихотвореніями; и для меня было большимъ огорченіемъ, что мое произведеніе осталось недоконченнымъ на "первой страницѣ" газеты и такъ и не появилось на свѣтъ Божій. Но "время идетъ, месть ужь близка... и вотъ, я могу привести ихъ тутъ же: оно будетъ служить какъ бы слезой, пролитой въ воспоминаніе о погибшей "Восточной Недѣлѣ". Тема, т. е. собственно не главная тема, а та сбруя, въ которую она одѣта, по всей вѣроятности, была подсказана старой пѣсней, подъ заглавіемъ "Бушующій проливъ", но въ точности я ужь теперь не помню. Помню только, что въ то время мнѣ казалось, что мои вирши были самою талантливой поэмой нашего вѣка.
  

Старый лоцманъ.

   То было на озерѣ Эри; я отплылъ въ одинъ прекрасный лѣтній день въ дальній путь, въ Албанію, вмѣстѣ съ отцомъ и съ матерью моей.

* * *

   Въ тотъ день изъ-за тучъ въ полдень нагрянула жесточайшая буря. Она высоко взгромоздила морскіе валы и наполнила ужасомъ наши сердца.

* * *

   Кто-то вбѣжалъ и крикнулъ: "Подтяните лодку! Прошу васъ, подтяните! Да подтащите жь ее, Боже мой, пока еще не поздно!"

* * *

   Нашъ капитанъ оглянулся назадъ на корму и, взглянувъ впередъ, сказалъ: "Свою жену, своихъ малютокъ я никогда ужъ больше не увижу!"

* * *

   Тогда нашъ лоцманъ Доллингеръ въ немногочисленныхъ, но благородныхъ словахъ промолвилъ такъ:
   -- Не бойся! Положись на Доллингера, и онъ васъ выручитъ!

* * *

   Лодка ѣхала дальше. Испуганные мулы шли напроломъ въ грозу и дождь, и смѣло плелся позади съ хлыстомъ мальчикъ-погонщикъ, несмотря на всю опасность своей позиціи.

* * *

   -- На корабль, на корабль!-- кричалъ капитанъ.-- Не пускайтесь въ путь въ такую бурю!-- Но обезумѣвшіе, разъяренные мулы все-таки неслись себѣ впередъ и все-таки шелъ за ними мальчикъ.

* * *

   Тогда сказалъ всѣмъ капитанъ: "Увы, мнѣ это ясно, самая страшная опасность не тамъ, а здѣсь, у насъ на морѣ!"

* * *

   Итакъ, будемъ бороться, пока въ насъ еще не угасла жизнь, будемъ стараться спасти всѣхъ на кораблѣ; а затѣмъ умремъ, если надо будетъ умереть! Пусть... Не рѣшаюсь вымолвить это слово!

* * *

   И тогда сказалъ такъ Доллингеръ, лоцманъ Доллингеръ, голова котораго виднѣлась надъ всей командой: "Не бойтесь! Положитесь на Долдингера, и онъ выручитъ васъ!"

* * *

   -- Подъ мостъ! подъ мостъ!-- Всѣ опустили головы; судно стремительно пронеслось. Мы миновали мельницу, мы миновали церковь, поселки и нивы. И весь міръ, казалось, выбѣжалъ на насъ смотрѣть и понесся вдоль берега

* * *

   съ громкимъ воплемъ.-- Увы, дождь стоитъ стѣною! Бурный вихрь шумитъ, реветъ!.. Увы, что будетъ съ этимъ смѣлымъ судномъ и съ его командой? Неужели ничто не можетъ имъ помочь?

* * *

   И съ палубы своей печальный очами мы смотрѣли за предѣлъ воды, на сцены грозы и бури. Позади насъ рвались и метались волны, а передъ нами низко гнулись зеленые лѣса. Цыплята прятались подъ телѣги, коровы -- подъ защиту навѣса житницы, виднѣлись хрюкающія свиньи, съ соломою въ пасти, и... бушующая морская пѣна!

* * *

   -- Судно кренитъ!.. Оно колеблется! Вотъ!.. Теперь дай ему волю! Если его не сдержатъ штаги и оно выйдетъ изъ вѣтра, всѣ мы тогда...-- и капитанъ громко крикнулъ:-- Ура! Ура!.. Держи! Подтяни снасти!.. Господи, что за буря!.. Эй, мальчикъ, потяни еще за хвостъ своего отсталаго мула.

* * *

   -- Эй, облегчите судно! Эй, люди, къ помпамъ! Эй, бросить лотъ! Три съ четвертью фута! Быстро мелѣетъ! Три полныхъ фута! Три-и-и фута! Только, только что три!..-- вскричалъ я въ ужасѣ:-- О, неужели нѣтъ спасенія?

* * *

   Въ то время, какъ судно мчалось все впередъ, промолвилъ Доллингеръ, нашъ старый лоцманъ Доллингеръ:
   -- Не бойтесь ничего! Положитесь на Доллингера, и онъ выручитъ васъ!

* * *

   Паническій страхъ охватилъ сердца самыхъ смѣльчаковъ, храбрецы поблѣднѣли: теперь всѣмъ ясно стало, что это уменьшеніе глубины ясно указывало на трещину въ днѣ!..
   И прямо, прямо, какъ бичева самострѣла, наше судно все неслось впередъ, и лотъ показывалъ все меньше, а впереди бушевала ужаснѣйшая буря!..

* * *

   -- Рубить буксиръ {Буксирный канатъ.}!.. Пристрѣлить муловъ!.. Но уже поздно, поздно!... Вотъ толчекъ!..
   Еще узелъ {"Узелъ" морск. терминъ для обозначенія пройденнаго пространства.}, и злополучный корабль вошелъ бы въ спасительный шлюзъ!

* * *

   Тогда собралась вся команда корабля и обмѣнялась прощальнымъ лобзаньемъ, въ то время какъ горькія слезы струились по лицу каждаго, а въ глазахъ отражалось отчаяніе. Одни думали о своихъ малюткахъ, которыхъ имъ больше никогда ужъ не видать, другіе о своихъ вдовахъ, поджидающихъ мужей обратно, или о матеряхъ, которыя будутъ по нимъ тосковать.

* * *

   Но изъ всѣхъ дѣтей злосчастья, находившихся на утлой скорлупѣ, которая должна была пойти ко дну, одинъ только вымолвилъ слова вѣры и надежды, и я воздалъ хвалу Господу, слушая ихъ. То говорилъ нашъ Доллингеръ, нашъ старый лоцманъ:
   -- Не бойтесь! Положитесь на Доллингера, и онъ выручитъ васъ изъ бѣды!

* * *

   Чу! Не успѣли сорваться съ его устъ эти слова, которыя вымолвилъ неустрашимый прорицатель, какъ всѣ до единаго, всѣ вокругъ увидали, что его вѣра увѣнчалась чудомъ!..

* * *

   Сколько бы васъ ни было числомъ, большихъ людей или малыхъ, считайте себя погибшими!.. Я самъ въ морской службѣ уже сорокъ лѣтъ; я бывалъ на Эри и въ дѣтствѣ, и въ зрѣлыхъ годахъ, а никогда еще не видывалъ такого шторма, притомъ и такого, который такъ ужасно начинался.

* * *

   Итакъ, намъ пришлось швырнуть за бортъ боченокъ гвоздей и три наковальни, и четыре тюка пороховыхъ мѣшковъ, и двѣсти фунтовъ смолы, два куля съ зерномъ и еще четыре съ пшеницей, цѣлый ящикъ съ книгами, корову, скрипку, сочиненія лорда Байрона, стамеску, пилу и, наконецъ, свинью...

* * *

   "Уклонъ въ сторону! Скачекъ!.. Опасность все ростетъ!"
   -- Бакбортъ!.. Штирбортъ! Держись! Вотъ такъ!.. Лѣво на бортъ, Долл'! Руль по вѣтру! Сюда, сюда передового мула! Подогнать отсталаго! Держи къ навѣтренной сторонѣ! Поверни по вѣтру!

* * *

   Вдругъ одинъ фермеръ, повинуясь тайному внушенію, подошелъ, положилъ на корабль доску, которую принесъ, и торжественно, безмолвно удалился.
   Тутъ каждый изъ страдальцевъ остановился въ удивленіи передъ лоцманомъ, но, постоявъ съ минуту, въ удивленіи и въ такомъ же молчаніи сошелъ на берегъ...
  

ГЛАВА VII.

Доставка грузовъ въ Калифорнію.-- Серебряные кирпичи.-- Подземныя копи.-- Стропила.-- Осмотръ рудниковъ.-- Итоги цѣнъ за доставку водою въ 1863 году.

   Въ этой главѣ я хочу сказать нѣсколько назидательныхъ словъ о серебряныхъ копяхъ; а потому, если кто изъ читателей не пожелалъ бы слушать этихъ словъ, тотъ можетъ, получивъ предостереженіе, и пропустить ее, если ему угодно.
   1863 годъ былъ, пожалуй, верхомъ блеска и пышности во времена "полнѣйшаго процвѣтанія" Калифорніи. Г. Виргинія до того кишмя кишѣлъ людьми и повозками, что имѣлъ совершенно видъ пчелинаго улья, то есть имѣлъ бы, если бы взоръ человѣческій могъ проникнуть сквозь плотный туманъ щелочной пыли, которая здѣсь обыкновенно носится въ воздухѣ лѣтомъ. Относительно этой пыли я хочу сказать, что если бы вы проѣхали въ ея облакахъ десять миль, вы сами и лошади ваши покрылись бы цѣлымъ слоемъ въ одну шестнадцатую дюйма и приняли бы общую однообразную окраску блѣдно-желтаго оттѣнка, а вашъ экипажъ покрылся бы на три дюйма такой же густой пылью, которую набрасываютъ на него колеса. Особенно чувствительные вѣсы, употребляемые пробирщиками, нарочно сохраняются въ дорогѣ въ стеклянныхъ герметически закупоренныхъ банкахъ; но все-таки эта пыль до того невидимо-тонка и неосязаема, что такъ или иначе она забирается внутрь банки и вредитъ чуткости вѣсовъ.
   Спекуляція шла за спекуляціей, но на-ряду съ этимъ былъ цѣлый міръ самыхъ серьезныхъ дѣлъ и торговыхъ оборотовъ. Всѣ грузы провозились изъ Калифорніи черезъ горный хребетъ, то есть на протяженіи 150 миль, отчасти товарными поѣздами, отчасти же въ громадныхъ фурахъ или вагонахъ, въ которые были впряжены цугомъ цѣлыя процессіи муловъ, до того длинныхъ, что вся эта нить муловъ и повозокъ казалась непрерывнымъ шествіемъ, тянувшимся вплоть отъ Виргиніи до самой Калифорніи. Ихъ долгій путь легко можно было замѣтить но пыльному облаку, извивающемуся, какъ змѣя, въ пустынной равнинѣ. Эти вагоны-фуры взимали за передвиженіе грузовъ на протяженіи этихъ полутораста миль по 200 фунтовъ за тонну для грузовъ меньшаго размѣра (та же цѣна была и на всякіе другіе экстренные заказы, исполняемые по почтѣ) и по 100 фунтовъ за тонну, если былъ заказанъ полный возъ.
   Одна торговая фирма въ г. Виргиніи получала 100 тоннъ груза каждый мѣсяцъ и за его доставку должна была ежемѣсячно платить по 10.000 фунтовъ. Зимой цѣна доставки значительно повышалась. Золото въ слиткахъ грузилось на почтовыя повозки и переправлялось почтой въ Санъ-Франциско. Обыкновенно слитокъ золота былъ величиной вдвое больше свинцовой болванки и заключалъ въ себѣ стоимость отъ 1.500 до 3.000 долларовъ, смотря по степени содержанія въ немъ частицъ серебра; доставка его обходилась приблизительно около 1 1/2 процента его настоящей стоимости; слѣдовательно, за каждый слитокъ приходилось платить свыше 25 долларовъ. Кто грузилъ немного слитковъ, тому приходилось платить и всѣ 2 процента. Почта приходила три раза въ день въ оба конца и мнѣ случалось видѣть, что каждая изъ нихъ увозила по одной трети тонны въ слиткахъ; и не разъ бывало, что на моихъ глазахъ почта дѣлила грузъ въ двѣ тонны золота (тоже въ слиткахъ) пополамъ и увозила каждая по одной тоннѣ. Впрочемъ, это были событія, выходящія изъ ряду вонъ.
   М-ръ Валентайнъ, агентъ Фарго, переправлялъ всѣ слитки золота чрезъ Виргинскую контору транспортированія кладей въ теченіе многихъ мѣсяцевъ подъ-рядъ. Его прекрасной памяти мы обязаны нижеслѣдующими отчетами о дѣлахъ этой компаніи съ Виргинской конторой: начиная съ января 1862 года, переправлено черезъ эту контору слитковъ золота:
   Съ 1 января 1862 г. по 1 апрѣля на -- 270.000 долларовъ,
   " 1 апрѣля" 1 іюля -- 570.000 "
   " 1 іюля "1 октября -- 800.000 "
   " 1 октября" 1 января -- 956.000 "
   Затѣмъ въ слѣдующую "четверть" на 1.275.000 "
   а за послѣднюю четверть, истекшую 30 іюня текущаго года, -- 1.600.000 долларовъ.
   Итакъ, за какіе-нибудь полтора года одна только Виргинская контора переправила слитковъ золота общей стоимостью на -- 5.330.000 долларовъ.
   За весь 1862 годъ она перевезла на 2.615.000 долларовъ, а, слѣдовательно, за послѣдующіе шесть мѣсяцевъ общая стоимость доставки возросла больше, чѣмъ въ два раза. Судя по непрерывному росту грузовыхъ оборотовъ, мы имѣемъ поводъ обѣщать Виргинской конторѣ до 500.000 дол. средней получки въ мѣсяцъ за переправу слитковъ золота въ 1863 году, хотя, можетъ быть, мы и преувеличиваемъ невольно, благодаря такому быстрому росту. Это дастъ въ среднемъ годовой итогъ въ 6.000.000 долл. "Золотой Холмъ" и "Серебряный Городъ", вмѣстѣ взятые, могутъ совсѣмъ насъ побить: мы ихъ считаемъ въ 10.000.000 долларовъ. Дэйтонъ, Эмпайръ-Сити, Офиръ и Карсонъ-Сити, по нашему мнѣнію, имѣютъ въ среднемъ 8.000.000 долларовъ и, пожалуй, эта цифра не особенно преувеличена; даже весьма возможно, что и эти города вырабатываютъ золота и больше, чѣмъ на восемь милліоновъ.
   "Эсмеральду" мы считаемъ въ 4.000.000 долл.
   "Ризъ-Риверъ"" въ 2.000,000 долл.
   Съ нашей стороны такъ считать собственно довольно щедро: но этого можетъ оказаться, пожалуй, даже мало, прежде чѣмъ закончится текущій годъ. Итакъ, мы можемъ предсказать, что въ этомъ году цѣна за доставку грузовъ дойдетъ до 30.000.000 долл. Считая, что на всей "Территоріи" находится сотня мельницъ, мы получимъ, что каждая промоетъ въ годъ (т. е. за двѣнадцать мѣсяцевъ) золотыхъ слитковъ на 300.000 долл. Допустимъ, что каждая изъ нихъ работаетъ по 300 дней въ году (больше этого не работаетъ, впрочемъ, ни одна изъ мельницъ); это дастъ въ среднемъ по 1.000 долл., ежедневно. Скажемъ, что каждая изъ мельницъ промываетъ до 20-ти тоннъ руды ежедневно, причемъ въ общей сложности эти 20 тоннъ стоятъ 50 долл. Вотъ и весь настоящій оборотъ нашихъ ста мельницъ, доведенный "до точки": на каждую приходится въ общемъ по 1.000 долл, въ день и по 30.000.000 долл, въ годъ. ("Предпріятіе" {Это значительно преувеличено,-- прим. Марк. Твэна).}).
   Двѣ тонны серебряныхъ слитковъ приблизительно равняются сорока слиткамъ, а доставка ихъ обходится свыше 1.000 долл. Каждая телѣга, сверхъ того, принимаетъ много экстреннаго, обыкновеннаго товару, а также отъ пятнадцати до двадцати пассажировъ по 25--30 долл., съ человѣка. Все время непрерывные концы дѣлали шесть почтовыхъ каретъ и, благодаря имъ, дѣло "Уэльзъ, Фарго и К®" въ Виргиніи было дѣломъ крупнымъ и весьма доходнымъ.
   Въ центрѣ Виргиніи и "Золотого Холма" ("Гольдхилля") на всемъ его протяженіи, мили на двѣ, тянулась извѣстная комстокская серебряная жила, толщиной въ пятьдесятъ -- восемьдесятъ футовъ, расположенныхъ между крѣпкими стѣнами руды, шириной съ большую нью-іоркскую улицу. Напомнимъ кстати читателю, что въ Пенсильваніи жила каменнаго угля шириною въ восемь футовъ уже считается весьма широкой.
   Въ тѣ времена Виргинія была бойкимъ городомъ, состоявшимъ изъ людныхъ улицъ и домовъ за поверхности земли; а внизу, подъ нею, былъ еще такой же бойкій городъ, углубившійся въ самыя нѣдра земныя. Тамъ тоже кишитъ многолюдное населеніе, стремящееся вверхъ и внизъ по сложной и запутанной сѣти туннелей и спусковъ, мелькающее туда и сюда при свѣтѣ сверкающихъ огней; а надъ головой высится обширнѣйшая паутина переплетающихся баловъ, которыя поддерживаютъ стѣны подземныхъ галерей Комстока, чтобы онѣ не сдвигались. Эти балки и стропила были толщиной съ человѣческое тѣло и шли снизу вверхъ до такой высоты, что глазомъ невозможно было прослѣдить, благодаря надвигающейся вверху темнотѣ. Казалось, смотришь вдаль сквозь нѣсколько рядовъ тщательно вычищенныхъ реберъ и костей какого-то гигантскаго скелета. Представьте же себѣ, что такая система балокъ и стропилъ тянется на протяженіи двухъ миль, при ширинѣ въ шестьдесятъ футовъ и при высотѣ большей, чѣмъ любой церковный шпиль въ Америкѣ. Вообразите же, что эти внушительные ряды переплетовъ простираются на протяженіи цѣлаго Бродуэ, отъ самаго св. Николая до Уоллъ-Стрита, а по немъ -- шествіе, какъ въ праздникъ 4-го іюля; но люди здѣсь доведены до степени пигмеевъ, выступающихъ во главѣ процессіи, какъ бы на самой вершинѣ колокольни св. Троицы, и оттуда махающихъ флагами... Все это, конечно, можно себѣ представить; но вотъ чего и вообразить себѣ нельзя -- такъ это страшной цѣны, въ которую обошлись эти самыя балки съ той минуты, какъ онѣ были срублены въ рощѣ при озерѣ Уошу, а затѣмъ переправлены вокругъ и вверхъ по горѣ Дэвидсонъ; за доставку взималась ужаснѣйшая плата. Затѣмъ эти бревна стругали, придавая имъ четырехгранный видъ; потомъ спускали ихъ внизъ въ рудники и тамъ уже водружали на мѣсто. Двадцати крупнѣйшихъ состояній не хватило бы на то, чтобы построить изъ такихъ балокъ одну изъ крупнѣйшихъ серебряныхъ копей. Одна испанская поговорка гласитъ, что для того, чтобы пустить въ ходъ серебряныя копи, нужны золотыя, и гласитъ совершенно справедливо. Бѣднякъ, у котораго есть серебряные пріиски и который не сумѣетъ ихъ продать -- просто жалкій нищенка.
   Я только-что назвалъ городомъ подземную Виргинію; но подъ нею собственно только и есть, что однѣ копи товарищества Гаульдъ и Керри, выдающіяся изъ общаго числа другихъ. Но зато на всѣ длиннѣйшіе ходы, туннели и спуски на протяженіи цѣлыхъ пяти миль имѣется до пятисотъ рудокоповъ. Въ общемъ итогѣ, подземный городъ Виргиніи насчитываетъ до 30.000 миль въ видѣ улицъ и населеніе въ пять-шесть тысячъ человѣкъ. Въ настоящее время нѣкоторые изъ числа жителей работаютъ на глубинѣ отъ 1.200 до 1.600 футовъ отъ поверхности земли въ городѣ Виргиніи и въ Гольдхиллѣ. Посредствомъ сигнальныхъ звонковъ сюда, внизъ, сверху даютъ знать, что желаетъ главноуправляющій, и это сообщается звонкомъ посредствомъ телеграфа точно такъ же, какъ мы, напримѣръ, даемъ пожарный сигналъ. Иной разъ люди сваливаются туда, въ шахту глубиной въ тысячу футовъ. Въ такихъ случаяхъ здѣсь водится обыкновеніе наряжать слѣдствіе.
   Если вы пожелаете посѣтить одну изъ такихъ копей, вы можете пройти внизъ по туннелю длиной съ полмили, если это вамъ пріятнѣе, или же можете для большей скорости спуститься, какъ стрѣла, въ самую шахту, внизъ, на маленькой платформѣ. Это такое ощущеніе, какъ если бы вы падали съ вершины въ самую глубину пустого внутри шпица, но не головой, а ногами впередъ. Спустившись на самое дно, вы берете свѣчу и принимаетесь шагать по туннелямъ и по штольнямъ, гдѣ толпы людей заняты рытьемъ и взрываніемъ руды. Вокругъ васъ повсюду взлетаютъ цѣлыя бочки большихъ обломковъ твердаго камня: это серебряная руда. Вы выбираете нѣкоторые изъ нихъ въ видѣ образца, на память. Васъ приводитъ въ восторгъ цѣлый міръ скелетеобразныхъ балокъ и стропилъ; вамъ часто приходитъ на память мысль, что вы погребены въ нѣдрахъ горы, на тысячу футовъ подъ землей, вдали отъ дневного свѣта. Дойдя до самыхъ нѣдръ рудника, вы взбираетесь изъ "галереи" въ "галерею" по безконечнымъ лѣстницамъ то вверхъ, то внизъ. Когда же, наконецъ, ноги совсѣмъ отказываются вамъ служить, вы ложитесь въ одну изъ небольшихъ "складочныхъ" телѣжекъ и васъ начинаютъ тащить кверху, вдоль по узкому наклону отверстія, похожаго на водосточную трубу, и, приближаясь къ свѣту, вы испытываете такое ощущеніе, какъ если бы вы ползли вонъ изъ гроба, которому конца нѣтъ. Добравшись до самаго верхняго его отверстія, вы видите суетливую толпу людей, которые встрѣчаютъ поднявшіяся на поверхность телѣжки и бочки руды, которыя они скатываютъ съ возвышенія въ длинные ряды громадныхъ ящиковъ, каждый изъ которыхъ вмѣщаетъ по двѣнадцати тоннъ. Подъ этими ящиками находятся ряды вагоновъ, которые грузятся такимъ образомъ: отъ паденія въ ящикъ груза въ немъ открывается какъ бы дверца, устроенная у нихъ въ днѣ, и чрезъ нее бочка падаетъ въ вагонъ; а затѣмъ цѣлая вереница такихъ вагоновъ, извиваясь, тянется но направленію къ серебрянымъ "мельницамъ", чтобы доставить туда свой драгоцѣнный грузъ для промывки.
   Теперь все дѣло "въ шляпѣ" и вы, значитъ, видѣли его полностью. Вамъ не для чего больше спускаться въ рудники вторично, потому что вы уже видѣли всю процедуру. Если вы позабыли, какимъ образомъ послѣ промывки руды получаются слитки серебра, вы можете, конечно, опять заглянуть на мельницу или найти въ "Эсмеральдѣ" тѣ главы, въ которыхъ я говорю объ этомъ... если вы расположены, понятно. Конечно, бываетъ порою, что въ этихъ самыхъ рудникахъ случаются обвалы, и тогда стоитъ взять на себя трудъ и рискъ спуститься туда и наблюдать за разрушительною силой осѣдающихъ горныхъ массъ. Когда-то я напечаталъ по этому поводу свои впечатлѣнія въ "Антрепризѣ" и изъ этой статьи приведу нижеслѣдующія выдержки:

Одинъ часъ въ обвалившемся рудникѣ.

   Мы отправились осматривать землетрясеніе въ рудникахъ Офира и вчера спускались туда. Намъ нельзя было особенно глубоко спуститься внутрь откоса, потому что земля еще мѣстами осѣдала. Поэтому мы направились вдоль по длинному туннелю, который начинается надъ конторой рудниковъ Офира, а затѣмъ, посредствомъ цѣлаго ряда длинныхъ лѣстницъ, спустились съ первой въ четвертую галерею. Пройдя по переходу, мы вошли въ "испанскія линіи", миновали пять рядовъ еще нетронутыхъ баловъ и, наконецъ, нашли мѣсто обвала. Здѣсь былъ полнѣйшій хаосъ, какой только можно себѣ представить. Большія груды земли, расщепленныя и поломанныя балки, безпорядочно наваленныя въ кучу, оставляли между собою щели такой величины, что въ нихъ съ трудомъ могла протискаться кошка. Соръ и обломки все еще продолжали отъ времени до времени сыпаться сверху и одна изъ балокъ, которая прежде защищала другія, теперь сдвинулась съ мѣста, что ясно показывало, насколько еще продолжаютъ осѣдать и обваливаться огромныя массы земли. Мы находились въ той части рудниковъ Офира, которая извѣстна подъ названіемъ "сѣверной шахты". Вернувшись на поверхность земли, мы вошли въ туннель, ведущій въ "центральную шахту", и вошли туда для того, чтобы перебраться въ "главный Офиръ". Спустившись по длинной покатости туннеля, мы перерѣзали одинъ или два перехода, а затѣмъ спустились еще въ болѣе глубокую шахту, изъ которой уже перебрались въ пятую подземную галерею рудниковъ Офира. Изъ бокового хода мы переползли сквозь небольшое отверстіе и опять очутились посреди обвала; вокругъ насъ опять были глыбы земли и обломки балокъ и стропилъ, смѣшавшихся въ одну общую безформенную и безпорядочную груду. Значительная часть второй, третьей и четвертой галереи пострадала отъ обвала и поддалась разрушенію; послѣдняя пострадала наканунѣ въ семь часовъ вечера.
   На перекресткѣ, близъ сѣвернаго конца пятой галереи, сюда проникли двѣ груды сору и обломковъ, вытѣсненныхъ изъ той же пятой галереи, и, судя по виду этихъ балокъ, число ихъ обломковъ должно было еще увеличиться. Это прочныя четырехгранныя бревна въ восемнадцать дюймовъ ширины; первымъ свалилось на землю большое бревно, потомъ повалились стоймя еще другія въ пять футовъ длины и остались стоять на первомъ, поддерживая еще одну горизонтальную балку. И затѣмъ, опять въ такомъ же порядкѣ, четырехгранные брусья слѣдовали одинъ надъ другимъ, какъ поперечные переплеты въ оконной рамѣ. Самая верхняя изъ этихъ тяжестей обладала такой силой, что буквально врѣзала на три дюйма въ глубину твердаго горизонтальнаго бревна большія пятифутовыя балки и давленіемъ своимъ погнула ихъ дугою. Прежде чѣмъ произошелъ обвалъ въ "испанскомъ" рудникѣ, нѣкоторыя изъ двѣнадцати-дюймовыхъ бревенъ были уже сплющены до пяти дюймовъ. Представьте же себѣ, какая нужна сила давленія для того, чтобы сжать до такой степени прочное бревно подобныхъ размѣровъ! Былъ тутъ еще на протяженіи двадцати футовъ цѣлый радъ балокъ, которыя отклонились на шесть дюймовъ отъ перпендикуляра, вслѣдствіе тяжести, которая давила на нихъ сверху, гдѣ были уже обвалившіяся галереи. Можно было ясно разслышать, какъ подавались и трещали надъ вами балки, земля и стропила, и не очень-то пріятное приходилось испытывать ощущеніе при мысли, что все у васъ надъ головою постепенно рушится и медленно валится на васъ. Однако, рудокопы не обращаютъ на это никакого вниманія.
   Возвращаясь по пятой галереѣ, мы натолкнулись на уцѣлѣвшую и вполнѣ безопасную часть "Офирова" спуска и по немъ спустились въ шестую; потомъ мы нашли на десять дюймовъ воды и принуждены были уйти оттуда. Благодаря работамъ по исправленію поврежденій, причиненныхъ спуску, выкачиваніе воды помпами было пріостановлено и за это время вода въ шахтѣ поднялась почти на футъ. Впрочемъ, какъ только помпы опять принялись за работу, вода стала замѣтно убывать. Мы опять взобрались на пятую галерею и отыскали шахту поглубже, чрезъ которую намъ было удобно спуститься въ такую часть шестой галереи, гдѣ бы вода до насъ не достала; но намъ пришлось разочароваться, такъ какъ рабочіе пошли обѣдать и некому было управлять машиной для спуска.
   Итакъ, обозрѣвъ послѣдствія землетрясенія, мы выкарабкались на свѣтъ Божій по спуску и туннелю "Соединенныхъ Штатовъ" и, закапанные свѣчнымъ саломъ, мокрые отъ пота, отправились на завтракъ въ контору Офира.
   Въ продолженіе знаменитаго 1863 года, въ самый расцвѣтъ Невады, въ ней добывалось слитковъ золота на 25.000.000 долларовъ, что составляетъ почти по милліону на каждую тысячу жителей; и это весьма значительная цифра, если принять во вниманіе, что въ ней не развито ни земледѣліе, ни фабричное производство. Добываніе серебра -- вотъ единственный предметъ ея доходной торговли.
   Съ тѣхъ поръ, какъ появилось въ печати все вышеописанное, я узналъ изъ достовѣрныхъ оффицальныхъ источниковъ, что приведенныя выше цифры слишкомъ велики сравнительно съ дѣйствительными, которыя не превосходили въ 1863 году 20.000.000 долларовъ. Но все равно, время грандіозныхъ оборотовъ приближается быстрыми шагами. Туннель-Сутро долженъ пройти изъ конца въ конецъ Комстокской жилы на глубинѣ въ двѣ тысячи футовъ; тогда раскопки въ рудникахъ пойдутъ легко и обойдутся сравнительно дешево, а такія временныя затрудненія, какъ дренажъ, поднятіе и нагрузка руды, совершенно перестанутъ быть обременительны. Эта обширная работа потребуетъ многихъ лѣтъ и многихъ милліоновъ долларовъ, пока придетъ къ концу; но въ, то же время она принесетъ и денежныя выгоды, которыя уже явятся, какъ только туннель коснется самаго начала серебряной Комстокской жилы.
   Весь туннель займетъ протяженіе въ восемь миль и откроетъ поразительныя богатства. Телѣжки будутъ отвозить руду на мельницу вдоль по туннелю и разгружать ее уже на мѣстѣ; и такимъ образомъ будетъ отмѣнена нынѣшняя дорогая система двойной разгрузки и нагрузки и перевозки на телѣгахъ мулами. Вода изъ туннеля доставитъ двигательную силу для мельницъ. Мистеръ Сутро, авторъ этого грандіознаго предпріятія, одинъ изъ тѣхъ немногихъ людей, которые одарены достаточной смѣлостью и постоянствомъ для того, чтобы довести подобное предпріятіе до его полнаго осуществленія. Ее одинъ значительный съѣздъ дѣятелей сумѣлъ онъ настроить дружественно къ своему проекту, къ своему важному труду; мало того, онъ изъѣздилъ всю Европу вдоль и поперекъ и завербовалъ столькихъ капиталистовъ, что теперь и тамъ его предпріятіе пріобрѣло крупный денежный интересъ.
  

ГЛАВА VIII.

Джимъ Блэнъ и старый баранъ.-- Филькинъ ошибся.-- Старенькая миссъ Вагнеръ и ея стеклянный глазъ.-- Джэкопсъ, гробовщикъ.-- Въ ожиданіи покупателей.-- Торгъ съ дѣломъ Роббинсомъ.-- Роббинсъ ищетъ по суду "протори и убытки",-- Новое примѣненіе миссіонеровъ -- Послѣдствія.-- Дядя-Лемъ и польза, которую Провидѣніе извлекло изъ него.-- Плачевная судьба Уилера.-- Его преданность женѣ.-- Образцовый памятникъ.-- А гдѣ же баранъ?

   Нерѣдко пріятели говорили мнѣ въ тѣ времена, что я долженъ заставить Джима Блэна разсказать мнѣ потрясающую исторію стараго дѣдовскаго барана, но при этомъ всегда прибавляли, что я и заикаться объ этомъ не долженъ, пока Джимъ не напьется пьянъ и какъ разъ въ мѣру, т. е. самымъ добродушно-общительнымъ образомъ. Продолжали они убѣждать меня до тѣхъ поръ, пока, наконецъ, не обострилось окончательно мое любопытство скорѣе услышать его знаменитую исторію. Я принялся посѣщать Блэна, но все напрасно! Товарищи мои всегда оставались, недовольны его состояніемъ: правда, онъ часто напивался и былъ довольно пьянъ, но не настолько, чтобы ихъ удовлетворить. Никогда еще не случалось мнѣ наблюдать за состояніемъ другого человѣка съ такимъ всепоглощающимъ интересомъ, съ такой тревожной заботливостью, никогда еще я не томился до такой степени желаніемъ, чтобы человѣкъ такъ безсовѣстно напился.
   Наконецъ, однажды вечеромъ, я побѣжалъ въ его лачугу, какъ только узналъ, что его положеніе достигло того предѣла, къ которому никто не могъ бы ни въ какомъ случаѣ придраться. Онъ былъ пьянъ, да, но его хмель былъ такого спокойнаго, безмятежнаго, уравновѣшаннаго свойства, что ни икота, ни хрипота въ горлѣ не могли заглушить его голоса, ни одно винное облачко не могло затуманить его память.
   Когда я вошелъ, Джимъ сидѣлъ на пустой пороховой бочкѣ; въ одной рукѣ у него была глиняная трубка, другой, поднятой вверхъ рукой онъ призывалъ слушателей къ молчанію. Лицо его было кругло, красно и чрезвычайно серьезно. Шея его была голая, волосы всклокочены. Въ общемъ, по наружности своей и по наряду онъ былъ типомъ дюжаго рудокопа того времени. На сосновомъ столѣ стояла свѣча, и ея тусклый свѣтъ озарялъ "пріятелей", сидѣвшихъ тамъ и сямъ на сверткахъ, на свѣчныхъ ящикахъ, на пороховыхъ бочкахъ и тому подобное. Они всѣ говорили:
   -- Шш... молчите! Онъ сейчасъ начнетъ.
   Я тотчасъ же нашелъ себѣ на чемъ сѣсть, и Блэнъ началъ такъ:
  

Исторія стараго барана.

   -- Я думаю, тѣ времена ужь больше не вернутся никогда. Никогда еще въ мірѣ не бывало такого буяна, какъ тотъ старый баранъ. Мой дѣдъ вывезъ его изъ Иллинойса, онъ тамъ купилъ его у одного человѣка, по имени Іэтсъ, Биля Іэтса. Вы, можетъ быть, слышали про него? Еще его отецъ, баптистъ, былъ деканомъ и порядочно суетливымъ человѣкомъ; раненько пришлось бы вставать тому, кому вздумалось бы поспѣть раньше старика Іэтса. Это онъ запрягъ Гриновъ въ двойныя оглобли вмѣстѣ съ моимъ дѣдомъ, когда тотъ отправился на западъ. Сисъ Гринъ, по всей вѣроятности, былъ самымъ негоднымъ изъ всего стада; онъ еще былъ женатъ на одной изъ Вилькерсоновъ, на Сарѣ Вилькерсонъ. Добрая душа была эта Сара, самая лучшая изъ всѣхъ телушекъ, которыхъ когда-либо ростили въ нашемъ старомъ Стоддартѣ -- такъ говорили всѣ, кто ее только зналъ. Она поднимала боченокъ муки такъ же легко, какъ я бы подбросилъ яблочный пирожокъ. Ну, а прясть? Молодецъ была, что и говорить! И независимая... гм! Еще какая! Когда Сила Хокинсъ бросился за нею увиваться, она дала ему понять, что за всю его жееть, и то она не согласилась бы, чтобы онъ пошелъ съ нею рядомъ, въ одной упряжкѣ.
   Видите ли, этотъ самый Сила Хокинсъ... нѣтъ, собственно не Сила Хокинсъ, а этотъ висѣльникъ, по фамиліи Филькинъ (я что-то не припомню, какъ его звали по имени, помню только, что онъ былъ настоящее бревно) являлся на молитву въ пьяномъ видѣ и въ одинъ прекрасный вечеръ заоралъ тамъ ура Никсону, потому что вообразилъ, что такъ дѣлаютъ передовые люди. А нашъ старикъ деканъ Фергюсонъ спустилъ его въ окошко и онъ угодилъ прямо на голову старенькой миссъ Джефферсонъ, бѣдная она дѣвонька-старушка! Добрая была душа. Былъ у нея вставной стеклянный глазъ и было у нея обыкновеніе давать его на подержаніе старушкѣ Вагнеръ: у той бѣдненькой не было вставного глаза, съ которымъ она могла бы принимать у себя гостей. Только онъ былъ ей слишкомъ малъ и, когда бѣдная миссъ Вагнеръ объ этомъ забывала, онъ перевертывался въ глазной впадинѣ и выглядывалъ наружу или вбокъ, или еще какимъ бы то ни было другимъ образомъ, въ то время какъ ея другой глазъ смотрѣлъ все прямо передъ собою, какъ подзорная труба. Взрослые не обращали на это вниманія, но дѣти всегда поднимали ревъ и это, въ самомъ дѣлѣ, было какъ бы немножко жутко. Пробовала она обертывать его въ пеньку, но и это почему-то не помогало: пенька выбивалась наружу и такъ страшно торчала, что дѣти никакимъ образомъ не могли удержаться отъ крику. Онъ то и дѣло вываливался у нея и она смотрѣла на гостей своей пустой впадиной; и гостямъ становилось жутко, потому что она вѣдь не могла замѣтить, когда именно онъ выскочитъ наружу: вы понимаете, она была слѣпа на этотъ глазъ. Вотъ, значитъ, тогда и приходилось кому-нибудь ее предупреждать:
   -- Миссъ Вагнеръ, душечка, вашъ вставной глазъ упалъ!
   И всѣмъ приходилось сидѣть и ждать, пока она не впихнетъ его обратно, сначала лѣвой стороною (какъ обыкновенно); тамъ онъ былъ зеленаго цвѣта, какъ птичье яйцо, робкое созданье, легко теряющееся въ обществѣ гостей. Впрочемъ, это было не очень важно, правая или лѣвая сторона глаза была наружу; все равно, ея собственный глазъ оставался небесно-голубого цвѣта, а фальшивый былъ съ правой стороны просто желтый, такъ что все равно онъ былъ бы не подъ цвѣтъ, какой бы стороной она его ни повернула. Старушка миссъ Вагнеръ была молодецъ по части займовъ, право, молодецъ! Когда у нея собирались посплетничать или когда засѣдало общество доркасцевъ, она обыкновенно брала на подержаніе у миссъ Хиггинсъ ея деревянную ногу, чтобы на ней попрыгать. Нога миссъ Хиггинсъ была значительно короче ея собственной, но "ей" это было все равно. Она говорила, что терпѣть не можетъ костылей, когда у нея гости, потому что на нихъ приходится ходить слишкомъ медленно; что, когда у нея гости и приходится присмотрѣть, чтобы все было сдѣлано, ей непремѣнно надо встать и всюду сунуться самой. Миссъ Вагнеръ была совсѣмъ лысая, безволосая, какъ глиняный кувшинъ; такъ вотъ она и взяла привычку брать взаймы парикъ у миссисъ Джэкопсъ. Миссисъ Джэкопсъ была жена торговца гробами, старой крысы, стараго сыча, который имѣлъ обыкновеніе вертѣться вокругъ да около тѣхъ домовъ, гдѣ были больные, въ ожиданіи ихъ смерти, и тамъ-то, по близости, гдѣ-нибудь въ тѣни, въ укромномъ уголкѣ, онъ располагался на гробу, который, по его мнѣнію, долженъ былъ быть впору кандидату въ покойники. Если покупщикъ гроба черезчуръ медлилъ и какъ будто былъ въ нерѣшимости, умирать ли еще ему, гробовщикъ приносилъ съ собою съѣстные припасы и одѣяло и по нѣсколько ночей подъ-рядъ даже спалъ въ гробу. Онъ провелъ такимъ образомъ однажды, въ самые морозы, цѣлыхъ три недѣли передъ домомъ старика Роббинса, выжидая, когда тотъ умретъ. И даже года два спустя послѣ того Джэкопсъ еще не могъ настолько осилить свою досаду на Роббинса, который обманулъ его ожиданія, чтобы заговорить съ нимъ. Еще бы! Онъ отморозилъ себѣ ногу и потерпѣлъ большіе убытки потому только, что старику Роббинсу стало лучше и онъ совсѣмъ поправился. Когда же Роббинсъ заболѣлъ опять, Джэкопсъ задумалъ его провести и отполировалъ заново все тотъ же старый гробъ, и опять перенесъ его поближе; но не ему было тягаться съ дѣдомъ Роббинсомъ. Тотъ зазвалъ его къ себѣ и, казалось, былъ очень слабъ. Онъ купилъ гробъ за десять долларовъ, но зато съ уговоромъ, что Джэкопсъ долженъ вернуть ему не только эту сумму, но еще, сверхъ того, двадцать пять долларовъ штрафу, если ему, Роббинсу, непріятно будетъ лежать въ этомъ гробу, послѣ того какъ его туда уложатъ. И вотъ, Роббинсъ умеръ; но во время похоронъ сорвалъ крышку съ гроба и всталъ изъ него, облаченный въ саванъ, и объявилъ пастору, что надо прекратить службу, потому что онъ не можетъ оставаться въ такомъ гробу. Видите ли, онъ еще въ юности своей уже побывалъ въ летаргическомъ снѣ и теперь рискнулъ податься ему вторично съ тѣмъ разсчетомъ, что, если эта выходка ему удастся, онъ будетъ въ выигрышѣ; если же промахнется, то все равно ни одного цента не потеряетъ. И, разрази меня св. Георгій Побѣдоносецъ, онъ предъявилъ ко взысканію на Джэкопса и добился разсмотрѣнія дѣла въ судѣ, поставилъ свой гробъ у себя во второй пріемной и сказалъ, что теперь даетъ себѣ еще отсрочку. Все-таки эта продѣлка старика тяжело отразилась на Джэкопсѣ, который вскорѣ послѣ того перебрался обратно въ Индіану и переѣхалъ въ Уэльсвиль...
   Уэльсвиль -- это откуда всѣ Хогадорны родомъ; чудо, что за люди! Они древняго рода, уроженцы Мэрилэнда. Сквайръ Хогадорнъ могъ проглотить больше смѣшаннаго съ водой ликеру и божиться больше, нѣмъ кто-либо другой на свѣтѣ, за мою память. Его вторая жена была вдова Биллингса, та, что была рожденная Бекки Партинъ; а мать ея была первая жена декана Дендэпа. Ея старшая дочь Марія вышла замужъ за миссіонера и умерла въ родахъ: ее съѣли дикари; да и "его" тоже бѣднягу они сварили и съѣли. У нихъ не было такого обычая, какъ они говорили, но они разъяснили его друзьямъ, которые ѣздили туда за его вещами, что испробовали миссіонеровъ во всякомъ другомъ видѣ и никогда еще не извлекали изъ нихъ никакой пользы; его друзьямъ, конечно, было непріятно узнать, что ихъ другъ погибъ жертвою какого-то проклятаго, такъ сказать, "опыта". Но замѣтьте: ничто въ мірѣ не пропадаетъ даромъ. Ничто изъ того, что люди не въ силахъ понять и чему не видятъ причины, не пропадетъ, а принесетъ пользу, если вы упорно прослѣдите и настоите на своемъ. Провидѣніе не привыкло стрѣлять холостыми зарядами; такъ-то, ребята! Вотъ и этотъ миссіонеръ, и тотъ собственно прахъ его безъ его вѣдома, обратилъ въ истинную вѣру буквально всѣхъ и каждаго изъ этихъ язычниковъ, которымъ удалось принять участіе въ пирушкѣ. Ничто такъ не убѣждало ихъ, какъ это.
   Не говорите мнѣ, что такъ случайно вышло, что его сварили. На свѣтѣ нѣтъ такой штуки, какъ случайность. Когда мой дядя-Лемъ однажды прислонился къ "лѣсамъ" (онъ былъ, кажется, боленъ или пьянъ, или что-то въ этомъ родѣ), какой-то ирландецъ съ "козой", наполненной кирпичами, упалъ прямо на него съ третьяго этажа и переломилъ старику спину въ двухъ мѣстахъ. Людская молва говорила, что это случайность. Велика случайность, нечего сказать! Онъ и не зналъ, дядя-то мой, чего ради онъ туда попалъ, а между тѣмъ онъ попалъ туда съ доброй цѣлью: для того именно онъ тамъ и случился, чтобы ирландецъ не могъ бы разбиться на-смерть. Никто и ни за что на свѣтѣ не можетъ заставить меня вѣрить во что-либо другое. И собака дяди-Лема была тутъ же; ну, почему бы этому ирландцу не свалиться на собаку? Да потому, что эта самая собака замѣтила бы во-время, что онъ валится, и отошла бы прочь. Вотъ почему для этой цѣли не была намѣчена собака. Не можетъ же песъ быть избранъ орудіемъ Провидѣнія! Помяните вы мои слова: такъ ужь было предопредѣлено, а случайностей не бываетъ на свѣтѣ, право же, ребята! А собака дяди-Лема... очень бы мнѣ хотѣлось, чтобы вы видѣли эту собаку! Это была чистокровная овчарка, помѣсь овчарки и бульдога; ну, просто чудо, что за песъ! Прежде, чѣмъ купилъ его дядя-Лемъ, онъ былъ у пастора Іагара. Этотъ пасторъ Іагаръ принадлежалъ къ роду Западныхъ Хагаровъ -- первостатейная семья! Мать его была рожденная Уатсонъ, а одна изъ сестеръ вышла за Уилера. Они поселились въ графствѣ Морганъ, и тамъ его втянуло въ машину на фабрикѣ ковровыхъ издѣлій и его смололо меньше, чѣмъ въ четверть минуты. Его вдова пріобрѣла ту часть ковра, въ которой были вотканы его бренные останки, и за сто миль стекались туда люди на его погребеніе. Въ этомъ кускѣ ковра было четырнадцать ярдовъ. Жена не позволила ихъ скрутить и разложила въ гробу во всю ихъ длину. Церковь, въ которой совершалась заупокойная служба, была довольно мала, и одинъ конецъ гроба пришлось высунуть въ окно. Этого покойника не хоронили такъ, какъ всѣхъ: одинъ конецъ гроба просто поставили стоймя въ могилу, а другой оставили торчать снаружи, какъ бы вродѣ памятника. На немъ была прибита дощечка съ надписью: "Здѣсь по...коятся четырнадцать яр...довъ... тройного ковра... въ которыхъ заключается все, что... осталось... изъ бренныхъ останковъ... Уил...лья...ма... Уи...уи..."
   Джима Блэна постепенно все болѣе и болѣе клонило ко сну. Онъ мотнулъ головою разъ, другой, третій; она упала къ нему на грудь... онъ преспокойно погрузился въ сонъ.
   Слезы ручьемъ струились изъ глазъ "ребятъ": ихъ душилъ сдержанный хохотъ еще съ самаго начала разсказа; только одинъ я этого не замѣчалъ. Но теперь я замѣтилъ, что меня "провели", и тутъ же узналъ, что особенность Джима Блэна въ томъ именно и заключалась, что когда бы онъ ни достигъ извѣстной степени похмелья, никакія человѣческія усилія не могли его удержать отъ разсказа, къ которому онъ приступалъ съ особой торжественностью и благоговѣніемъ,-- разсказа о своемъ приключеніи съ дѣдовскимъ старымъ бараномъ; но дальше простого упоминанія объ этомъ баранѣ рѣчь о немъ не шла никогда. Джимъ Блэнъ перескакивалъ съ одного предмета на другой, пока его не одолѣетъ окончательно водка и онъ не заснетъ крѣпкимъ сномъ. Что такое приключилось съ нимъ, со старымъ бараномъ его дѣда, это и по сейчасъ еще покрыто мракомъ глубокой неизвѣстности, такъ какъ никому еще не удалось раскрыть этой тайны.
  

ГЛАВА IX.

Китайцы въ городѣ Виргиніи.-- Бѣльевые счета.-- Привычка къ подражанію -- Посѣщеніе Китайскаго города.-- Г. Г. Ах-Сингъ, Хонгъ-Во, Си-Юлъ и др.

   Въ г. Виргиніи, понятно, было довольно много жителей китайцевъ: таковы ужь условія всякаго города и столицы на тихоокеанскомъ берегу. Эти китайцы совершенно безвредный народъ, если бѣлые оставляютъ ихъ въ покоѣ или обращаются съ ними не хуже, чѣмъ съ собаками; да, въ сущности, они и во всѣхъ отношеніяхъ почти безвредный народъ, потому что рѣдко когда вздумаютъ обидѣться на самое дерзкое изъ оскорбленій, на самую жестокую изъ шутокъ. Они люди мирные, спокойные, покладистые, не преданные пьянству и занятые работой съ утра до ночи. Безпорядочный китаецъ -- большая рѣдкость, а лѣниваго и вовсе не существуетъ. Покамѣстъ у китайца еще остаются силы жить трудомъ рукъ своихъ, онъ не нуждается ни въ чьей помощи. Бѣлые часто жалуются на безработицу, отъ китайца никогда не услышишь подобной жалобы: онъ всегда ухитряется достать себѣ какое-нибудь дѣло. Китаецъ весьма удобное существо для каждаго, даже для низшихъ классовъ американскаго общества бѣлыхъ, потому что несетъ на себѣ отвѣтственность, въ большинствѣ случаевъ, за ихъ погрѣшности: онъ платитъ штрафъ за ихъ мелкія воровства и мошенничества, онъ отсиживаетъ въ тюрьмѣ сроки ихъ арестовъ за грабежъ, онъ подвергается смертной казни за ихъ убійства. Любой "бѣлый" согласится своимъ показаніемъ на судѣ отправить китайца на плаху, но ни одинъ китаецъ не покажетъ на "бѣлаго". Наше государство -- "страна свободныхъ", никто этого не отрицаетъ, никто противъ этого не станетъ спорить (или, быть можетъ, мы не даемъ другимъ возможности доказать противное?). Въ то время, какъ я пишу эти строки, пришли вѣсти, что среди бѣла дня въ Санъ-Франциско какіе-то мальчишки на-смерть побили камнями безобиднаго, смиреннаго китайца, несмотря на то, что при этомъ позорномъ зрѣлищѣ присутствовала цѣлая толпа зрителей; однако, никто изъ нихъ и не подумалъ вступиться за него.
   На берегу Тихаго океана сосредоточено до семидесяти тысячъ китайцевъ, а, можетъ бытъ, ихъ наберется и всѣ сто тысячъ. Въ городѣ Виргиніи ихъ цѣлыя тысячи и они ютятся кучкой, образуя такъ называемый "Китайскій кварталъ ". Ихъ такъ ужь поселили и они ничего противъ этого не имѣютъ, потому что особенно любятъ селиться всѣ вмѣстѣ. Жилища они строятъ себѣ изъ дерева, и большею частью одноэтажныя, а ставятъ ихъ тѣсно одно къ другому вдоль по улицѣ, въ которой едва можетъ проѣхать фура. Ихъ кварталъ отстоитъ довольно далеко отъ остальныхъ частей города. Главное же занятіе китайцевъ, которые живутъ въ городахъ, стирка бѣлья. На чистое бѣлье они всегда прикалываютъ билетикъ съ цѣною, что собственно можно считать излишней церемоніей, такъ какъ это нисколько ничего не объясняетъ бѣлымъ. Ихъ цѣна за стирку 2 1/2 доллара за дюжину вещей, т. е. даже дешевле, чѣмъ бѣлые могли ухитриться стирать въ тѣ времена. Весьма обычное явленіе въ Китайскомъ кварталѣ вывѣски на домахъ: "Си-Юпъ.-- Стирка и глаженье". "Хонгъ-Во.-- Стирка бѣлья". "Самъ-Сингъ и Ах-Хопъ,-- стирка бѣлья". Домашняя прислуга, повара и т. п. въ Калифорніи и въ Невадѣ большею частью китайцы. Бѣлыхъ людей, которые занимали бы эти должности, было весьма немного, а женщинъ-китаянокъ и вовсе не было. Китайцы прекрасная комнатная прислуга; они проворны, послушны, терпѣливы, быстро всему научаются и работаютъ съ неутомимымъ прилежаніемъ. Вообще говоря, имъ ничего не приходится повторять по два раза; они весьма склонны къ подражанію. Напримѣръ, если бы китайцу случилось видѣть, что его баринъ въ порывѣ раздраженія сломалъ столъ въ гостиной и развелъ имъ огонь, весьма возможно, что этотъ самый китаецъ взялъ бы привычку впредь употреблять всегда мебель вмѣсто топлива.
   Всѣ китайцы могутъ совсѣмъ свободно читать, писать и считать, что, къ сожалѣнію, не всѣ наши любимцы выборные въ состояніи сдѣлать. Тѣ же китайцы арендуютъ въ Калифорніи небольшіе участки земли и весьма изрядно занимаются садоводствомъ и огородничествомъ; на какой-нибудь кучѣ песку они выращиваютъ изумительные всходы овощей. Ничто у нихъ даромъ не пропадаетъ. Что для христіанина хламъ и мусоръ, то для китайца вещь, которую онъ тщательно хранитъ и сдѣлаетъ полезной тѣмъ или другимъ способомъ. Китаецъ подбираетъ старыя жестянки отъ устрицъ и сардинокъ, которыя бѣлые люди бросаютъ, какъ ненужную дрянь, онъ расплавляетъ эту жесть и дѣлаетъ ее годной къ продажѣ. Онъ собираетъ старыя кости и пускаетъ ихъ въ обращеніе.
   Въ Калифорніи китаецъ добываетъ себѣ средства къ существованію изъ тѣхъ старыхъ пріисковъ, которые бѣлые забросили въ качествѣ никуда не годныхъ и уже совершенно истощенныхъ. А затѣмъ, разъ въ мѣсяцъ, принимаются къ нему ѣздить полицейскіе, желающіе поднадуть его посредствомъ особаго пріема, который само судопроизводство окрестило широкимъ, общимъ именемъ "налога на иностранцевъ"; но, въ сущности, ни къ кому изъ послѣднихъ его не примѣняютъ, кромѣ китайцевъ. Этого рода мошенничество въ нѣкоторыхъ случаяхъ повторялось надъ однимъ и тѣмъ же человѣкомъ по два раза въ мѣсяцъ, но, пожалуй, врядъ ли государственное казначейство отъ этого разбогатѣетъ.
   Китайцы весьма почитаютъ своихъ усопшихъ родныхъ и даже поклоняются своимъ предкамъ. Вслѣдствіе этого въ Китаѣ чистый или задній дворъ, или какая-либо другая часть земли, окружающей домъ любого китайца, обращенъ въ его фамильное кладбище, чтобы дать владѣльцу возможность посѣщать могилы родныхъ во всякое время. Поэтому и все ихъ огромное государство не что иное, какъ огромное кладбище; все оно, по направленію отъ центра къ окружности, изборождено рядами могилъ; а такъ какъ въ Китаѣ приходится извлекать какъ можно больше пользы изъ каждой пяди земли, чтобы слишкомъ плотному населенію не приходилось голодать, то здѣсь, въ Китаѣ, и обработываютъ землю даже на могилахъ, гдѣ выростаетъ хлѣбъ, такъ какъ, согласно обычаю, это отнюдь не считается позоромъ для умершихъ. Благодаря тому, что мертвые здѣсь въ такомъ почетѣ, живой китаецъ тоже не можетъ равнодушно относиться ни къ какому оскорбленію, нанесенному ихъ собственному ложу сна. Мистеръ Берлингэмъ говоритъ, что въ этомъ-то главнымъ образомъ и состоитъ ихъ противодѣйствіе проведенію желѣзнодорожнаго пути. Нигдѣ въ Китаѣ нельзя проложить его такимъ образомъ, чтобы не потревожить могилъ чьихъ-нибудь друзей или предковъ.
   Китаецъ врядъ ли можетъ допустить, чтобы его душа жила за гробомъ, если тѣло его не будетъ покоиться въ его возлюбленномъ Китаѣ. Сверхъ того, онъ и самъ по смерти желаетъ пользоваться такимъ же поклоненіемъ и почетомъ, какой онъ самъ оказывалъ тѣмъ изъ покойниковъ, которые его опередили на томъ свѣтѣ. Поэтому, на время своего пребыванія въ чужой землѣ, онъ заблаговременно дѣлаетъ распоряженіе, чтобы въ случаѣ смерти кости его были препровождены въ Китай. Если китаецъ нанимается въ отъѣздъ по контракту, въ немъ всегда есть оговорка, что въ случаѣ его смерти тѣло его должно быть доставлено обратно въ Китай. Если китайское правительство продаетъ цѣлую партію "кули" (т. е. китайскихъ рабочихъ) иностранцу на обычный пятилѣтній срокъ, въ условіи непремѣнно значится, что въ случаѣ смерти ихъ тѣла должны быть доставлены обратно въ Китай. На берегахъ Тихаго океана всѣ китайцы принадлежатъ къ той или другой группѣ или товариществу изъ числа многочисленныхъ такихъ же группъ, которыя не теряютъ изъ вида своихъ членовъ, ведутъ имъ именные списки и грузятъ ихъ тѣла на суда, когда они умираютъ. Самой крупной изъ такихъ компаній считается компанія "Си-Юшь"; слѣдующая по размѣрамъ "Яингъ-Іеонгъ", въ которой числится до восемнадцати тысячъ членовъ, живущихъ на тихоокеанскомъ берегу. Главная квартира этой компаніи находится въ г. Санъ-Франциско, гдѣ у китайцевъ есть своя богатая молельня и многочисленные высшіе сановники. Одинъ изъ нихъ содержитъ при себѣ большой штатъ придворныхъ, окружающихъ его царскими почестями, и живетъ въ полномъ таинственномъ уединеніи; простые смертные недостойны его лицезрѣть. Есть у нихъ еще и многочисленное духовенство. Тамъ мнѣ показали длинный списокъ членовъ этой компаніи съ обозначеніемъ умершихъ, а также чиселъ, когда они умерли и когда были нагружены на корабли.
   Каждое судно, отплывавшее изъ Санъ-Франциско, увозитъ тяжелый грузъ китайскихъ покойниковъ или, вѣрнѣе, увозило, пока судомъ не было наложено на это запрещеніе, отзывающее чисто христіанской, утонченной жестокостью; вотъ каковъ былъ ловкій подпольный пріемъ для того, чтобы помѣшать вторженію въ Америку китайскихъ эмигрантовъ. Таковъ былъ, по крайней мѣрѣ, предложенный билль; только не знаю, былъ онъ принятъ или нѣтъ. Мое впечатлѣніе, однако, подсказываетъ мнѣ, что онъ дѣйствительно былъ принятъ. Еще другой билль былъ предложенъ и теперь сдѣлался закономъ, а именно: каждый пришлый въ Америку китаецъ обязанъ подвергнуться оспопрививанію тамъ же, на пристани, и уплатить установленный "по-душный" налогъ въ размѣрѣ десяти долларовъ за эту операцію; никакой порядочный врачъ не взялъ бы на себя подобнаго "узаконеннаго" грабежа. А такъ какъ весьма немногіе изъ китайскихъ переселенцевъ пожелали бы понести подобныя затраты, то законники-американцы и возымѣли надежду, что это будетъ еще однимъ лишнимъ ударомъ китайскому вторженію въ ихъ земли.
   На что былъ похожъ китайскій кварталъ въ г. Виргиніи или вообще въ любомъ американскомъ городѣ на тихоокеанскомъ берегу, можно себѣ представить по выдержкѣ изъ замѣтки, которую я напечаталъ въ газетѣ "Предпріятіе", когда состоялъ тамъ репортеромъ. Вотъ она:
  

Китайскій городъ.

   Въ обществѣ своего собрата-репортера мы пошли прогуляться вчера вечеромъ по нашему китайскому кварталу.
   Китайцы построили свою часть города сообразно со своими понятіями объ удобствѣ; а такъ какъ они не держатъ ни экипажей, ни телѣгъ, то и улицы ихъ, въ общемъ, не настолько широки, чтобы по нимъ можно было ѣздить въ экипажахъ.
   Въ десять часовъ вечера китайца можно лицезрѣть въ полномъ его великолѣпіи. Въ каждой грязной лачугѣ, тѣсной, какъ курятникъ, сидятъ одурѣвшіе отъ запаха мерцающихъ свѣчей двое или трое желтолицыхъ, долгополыхъ бродягъ; чтобы видѣть что-либо въ туманѣ нагара, у нихъ только и есть, что тощія сальныя свѣчи, которыя плывутъ и коптятъ немилосердно. Сидятъ эти бродяги-оборванцы съежившись на особаго рода короткихъ складныхъ кроватяхъ и курятъ опіумъ, не шевелясь и глядя какъ бы внутрь себя тусклыми глазами, въ которыхъ отражается чрезвычайное душевное довольство. Впрочемъ, вѣрнѣе будетъ замѣтить, что такое довольство можетъ выражать лишь тотъ, кто только-что окончилъ курить и уже передалъ трубку своему сосѣду, такъ какъ куреніе опіума процедура весьма неудобная и безпокойная, требующая постояннаго вниманія. На кровати поставлена лампочка, на разстояніи отъ рта курильщика до конца трубки, т. е. до ея чубука. Курильщикъ насаживаетъ катышекъ опіума на кончикъ проволоки и раскаляетъ ее, а затѣмъ впихиваетъ катышекъ въ отверстіе трубки такъ же точно, какъ если бы онъ былъ христіанинъ и замазывалъ замазкой оконную щель. Затѣмъ онъ подноситъ трубку отверстіемъ къ огню и принимается курить: масса опіума поджаривается и распускается на огнѣ, а клокотанье сока, поднимающагося по трубкѣ, можетъ разбередить желудокъ хоть гранитной статуи. Тѣмъ не менѣе, китайцу Джону это куреніе весьма по вкусу; оно успокоиваетъ его, поэтому онъ любитъ затянуться десятка два разочковъ, а затѣмъ и валится кубаремъ, погружаясь въ тяжелую дремоту. Самому небу извѣстно, что онъ можетъ видѣть во снѣ; а мы никакъ не могли бы догадаться, глядя на это раскисшее созданье. Весьма возможно, что въ своихъ сновидѣніяхъ онъ путешествуетъ по странамъ, весьма отдаленнымъ отъ грубаго земного міра и своего привычнаго занятія -- стирки бѣлья, и самымъ роскошнымъ образомъ лакомится на райскомъ пиру сочными, жирными крысами и птичьими гнѣздами.
   М-ръ Ах-Сингъ держитъ складъ колоніальныхъ и съѣстныхъ товаровъ, въ д. No 13, по улицѣ Вангъ. Онъ самымъ дружелюбнымъ образомъ осыпалъ насъ своими любезностями. У него былъ большой выборъ цвѣтныхъ и совсѣмъ безцвѣтныхъ винъ съ неудобопроизносимыми названіями. Ихъ привозили изъ Китая въ небольшихъ каменныхъ кувшинахъ. Онъ потчевалъ насъ этими винами въ изящныхъ и миніатюрныхъ, какъ бы полоскательныхъ фарфоровыхъ чашечкахъ. Предлагалъ онъ намъ еще отвѣдать какой-то особой стряпни изъ птичьихъ гнѣздъ, а также и миленькихъ, тоненькихъ сосисокъ, которыхъ мы легко могли бы проглотить въ нѣсколько ярдъ длиною, если бы сочли возможнымъ попробовать; но насъ не оставляло подозрѣніе, что каждое колѣнцо этой колбасики было начинено, чего добраго, мышинымъ мясомъ, а потому и воздержались. Сверхъ того, были еще у м-ра Синга и тысячи такихъ товаровъ, на которые было забавно смотрѣть и невозможно представить себѣ употребленіе; описать ихъ у насъ положительно искусства не хватаетъ.
   Однако, мы поняли, какъ заготовлены у него утки и яйца. Утки разрѣзаны посрединѣ и раскрыты, и распластаны, какъ, напримѣръ, треска; въ такомъ видѣ онѣ пріѣзжаютъ сюда изъ Китая, а яйца цѣликомъ обмазаны какой-то массой, которая сохраняетъ ихъ свѣжими и вкусными во все время продолжительнаго переѣзда, какъ только-что снесенныя.
   М-ра Хонгъ-Во мы застали на томъ, что онъ обдумывалъ, какъ устроить лотерею; да и не одного его, а, пожалуй, съ дюжину еще другихъ китайцевъ застали мы за тѣмъ же обдумываніемъ лотереи, только въ разныхъ частяхъ "Китайскаго города". Изъ троихъ китайцевъ одинъ ужь непремѣнно устраиваетъ лотерею, а затѣмъ и привлекаетъ все свое китайское племя "сунуться" въ нее.
   Томъ, устроитель этой лотереи, безукоризненно говорящій по-англійски, обыкновенно служилъ то управляющимъ, то главнымъ поваромъ при "Территоріальномъ Предпріятіи", когда это заведеніе еще держало клубъ и гостинницу "Холостяковъ" -- года два тому назадъ; и вотъ, что онъ намъ сказалъ:
   -- Иногда китаецъ покупаетъ билетъ за одинъ долларъ, а выиграетъ ихъ двѣсти, триста; а иной разъ и ничего ровно не получитъ. Въ лотереи одинъ выиграетъ, а семьдесятъ проиграютъ; быть можетъ, онъ ихъ "отваляетъ", а, быть можетъ, и они его. Все равно очень хорошо.
   Какъ бы то ни было, если у каждаго одинъ только шансъ противъ шестидесяти девяти, конечно, немудрено, что онъ "самъ себя побьетъ", т. е. проиграетъ. Ничего не замѣтили мы за этими лотереями такого, чѣмъ онѣ отличались бы отъ нашихъ, за исключеніемъ только цифръ, написанныхъ по-китайски и непонятныхъ для христіанскаго невѣжды, который, понятно, не могъ бы отличить одну цифру отъ другой.
   Мистеръ Си-Юнъ держитъ складъ предметовъ роскоши въ улицѣ "Живой Лисы". Онъ продалъ намъ нѣсколько роскошно отдѣланныхъ вѣеровъ изъ бѣлыхъ перьевъ, кой-какіе духи, отъ которыхъ пахло лимбургскимъ сыромъ, китайскія перья и талисманъ на часы. Эти вещицы были сдѣланы изъ камня, который нельзя было соскоблить никакимъ стальнымъ орудіемъ, а между тѣмъ онъ былъ вышлифованъ и цвѣтомъ своимъ напоминалъ внутренніе покровы морской раковины. Это зеленчакъ или нефритъ особой породы, которая считается у китайцевъ особенно драго цѣнной.
   Въ знакъ своего къ намъ уваженія Си-Юнъ одарилъ всю нашу компанію яркими перьями изъ золоченой фольги, отороченной павлиньими перьями. Мы поѣли "чоу-чоу", употребляя для этой цѣли палочки, какія подаются въ ресторанахъ "Небесной Имперіи". Нашъ спутникъ и товарищъ пожурилъ дѣвушекъ-китаянокъ съ мѣсяцевиднымъ разрѣзомъ глазъ за недостатокъ женственной скромности, такъ какъ онѣ весьма свободно себя держатъ и вѣчно вертятся у главнаго крыльца.дома. Мы получили отъ нашихъ радушныхъ хозяевъ "священныя" свѣчи и "вымѣняли" одинъ или два китайскихъ божка.
   Въ заключеніе, на насъ сильное впечатлѣніе произвела геніальная система китайскаго бухгалтера вести счета. Онъ переносилъ ихъ на какую-то машину вродѣ рѣшетки для жаренія мяса, на прутьяхъ которой были нанизаны пуговицы: на одномъ изъ прутьевъ пуговицы обозначали единицы, на другомъ -- десятки, затѣмъ -- сотни и, наконецъ, тысячи. Онъ перебиралъ ихъ пальцами съ невѣроятной быстротой, словомъ, двигалъ ихъ такъ же ловко и проворно, какъ бѣгаютъ по клавишамъ пальцы музыканта-виртуоза.
   Китайцы вообще народъ добродушный и доброжелательный; высшіе слои общества по всему тихоокеанскому прибрежью обращаются съ ними хорошо и уважаютъ ихъ. Ни одному джентльмэну, ни одной дамѣ, живущей въ Калифорніи, въ голову не придетъ никогда обижать или притѣснять китайцевъ, при какихъ бы то ни было условіяхъ. Въ этомъ объясненіи весьма нуждаются предубѣжденные жители Востока. Ихъ обижаютъ только самые подонки общества, и старые, и малые. Да и не только они сами, но равнымъ образомъ и полицейскіе, и политическіе дѣятели, потому что они "подлизы", сводники и рабы грязной черни... какъ, впрочемъ, и повсюду въ Америкѣ.
  

ГЛАВА X.

Виргинія надоѣла!..-- Школьный товарищъ.-- Двухлѣтній заемъ.-- Я играю роль издателя.-- Почти получилъ предложеніе остаться.-- Случайность.-- Три "хмельныхъ" анекдота.-- Послѣдній разъ оглядываюсь на гору Дэвидсонъ -- Прекрасное событіе.

   Я началъ чувствовать, что усталъ видѣть такъ долго все на одномъ и томъ же мѣстѣ. Меня больше не удовлетворяло путешествіе въ Карсонъ, куда я ѣздилъ по одному разу въ годъ въ качествѣ репортера событій въ мірѣ судопроизводства; не удовлетворяли меня ни конскіе бѣга, ни выставки, которыя происходятъ здѣсь черезъ каждые три мѣсяца.
   Въ долинѣ Уошу достигли значительныхъ результатовъ. Здѣсь выращивали тыквы и картофель, вслѣдствіе чего, само собою разумѣется, правительство сочло своимъ долгомъ установить десяти-тысячную сельско-хозяйственную выставку для того только, чтобы было гдѣ выставлять на сорокъ долларовъ этихъ самыхъ тыквъ. (Впрочемъ, объ управленіи краемъ говорилось обыкновенно, какъ о "домѣ сумасшедшихъ"),
   Я хотѣлъ видѣть Санъ-Франциско. Я хотѣлъ куда-нибудь поѣхать. Я хотѣлъ... да я самъ не зналъ, чего хотѣлъ. У меня была "весенняя лихорадка" и я просто вообще стремился къ какой-нибудь перемѣнѣ, въ этомъ не могло быть сомнѣнія. Сверхъ того, конвенція выборныхъ требовала конституціоннаго образа правленія. Изъ десяти человѣкъ девять требовали непремѣнно устройства управленія и конторы. Я думалъ, что они убѣдятъ все безденежное и неизмѣняемое населеніе принять конституціонный образъ правленія, и такимъ образомъ все равно что погубятъ, похоронятъ всю страну, страну, которая была не въ силахъ вынести такое бремя, какъ государственное управленіе, потому что не могла платить налоговъ за неимѣніемъ статей дохода; неразработанные рудники не могли удовлетворять налогамъ, а во всей странѣ не было и пятидесяти такихъ, которые были бы разработаны, какъ подобаетъ. Повидимому, никому и въ голову не приходилъ такой простой способъ избавиться отъ налоговъ, обложивъ ими въ видѣ денежной пени за убійство.
   Я думалъ, что государственное управленіе погубитъ нашъ "цвѣтущій періодъ", и мнѣ хотѣлось убраться во-свояси. Я ожидалъ, что рудники, которые были въ моемъ распоряженіи, скоро пріобрѣтутъ цѣнность въ 100.000 долл, и намѣревался, въ случаѣ, если бы это произошло до введенія конституціонныхъ порядковъ, продать ихъ и такимъ образомъ оградить себя отъ краха, который повлечетъ за собою перемѣна правительства. Я считалъ, что ста тысячъ долларовъ совершенно достаточно для того, чтобы вернуться домой и быть обезпеченнымъ, хоть это и была весьма незначительная сумма сравнительно съ той, которую я разсчитывалъ привезти съ собой, когда вернусь на родину. Я чувствовалъ, что немного удалъ духомъ, но старался все-таки утѣшиться разсужденіемъ, что и съ такимъ капиталомъ, какъ сто тысячъ долларовъ, мнѣ не придется терпѣть нужду.
   Приблизительно въ то же время одинъ изъ моихъ школьныхъ товарищей, котораго я не видалъ съ той поры, какъ мы были еще мальчиками, пришелъ пѣшкомъ отъ самой рѣки и представлялъ собою настоящее олицетвореніе "Нужды" и "Бѣдности". Несмотря на то, что онъ былъ сынъ богатыхъ родителей, онъ тѣмъ не менѣе очутился въ чужой странѣ, голодный и босой, закутанный въ старую попону, защищенный отъ солнца лишь шляпой безъ полей и вообще въ такомъ разрушенномъ видѣ, что могъ бы смѣло изображать собой "Блуднаго Сына", какъ онъ самъ замѣтилъ, шутки ради. Ему надо было занять сорокъ шесть долларовъ: двадцать шесть, чтобы доѣхать въ Санъ-Франциско, а двадцать еще для чего-то другого... можетъ быть, для того, чтобы купить мыла, въ которомъ онъ видимо нуждался. У меня въ карманѣ нашлось немногимъ больше, чѣмъ онъ просилъ, и потому я зашелъ къ одному банкиру и взялъ у него взаймы эти сорокъ шесть долларовъ на двадцатидневный срокъ, но безъ формальной росписки, вмѣсто того чтобы идти такую даль, какъ въ свою контору, гдѣ у меня были отложены кое-какія сбереженія. Если бъ могъ кто-нибудь тогда же мнѣ сказать, что цѣлые два года пройдутъ, пока я буду въ состояніи вернуть банкиру эти сорокъ шесть долларовъ, вѣроятно, я почувствовалъ бы себя глубоко оскорбленнымъ, и равно оскорбился бы довѣрявшій мнѣ банкиръ. (Вѣдь я, конечно, и не могъ ожидать, что "Блудный Сынъ" уплатитъ мнѣ свой долгъ; значитъ, въ этотъ случаѣ я не потерпѣлъ никакого разочарованія).
   Я чувствовалъ потребность въ перемѣнѣ, потребность въ какомъ бы то ни было разнообразіи. О вотъ оно явилось! Мистеръ Гудмэнъ уѣхалъ на недѣлю и поручилъ мнѣ занять постъ главнаго редактора-издателя, но это меня окончательно доканало.
   Въ первый день я написалъ свою "передовицу" утромъ и она была готова къ полудню. На второй день у меня еще не было темы и я отложилъ это до послѣ* полудня. На третій день я отложилъ составленіе своей передовой статьи до самаго вечера, а затѣмъ и списалъ ее съ подробнаго вступленія въ "Американскій Энциклопедическій Словарь", этотъ вѣрный другъ издателей на всемъ пространствѣ американскихъ владѣній.
   На четвертый день я метался, какъ бѣшеный, вплоть до полуночи, а затѣмъ... затѣмъ пришлось прибѣгнуть все къ той же Энциклопедіи. На пятый день я усердно подгонялъ свои мозги вплоть до самой полуночи, а затѣмъ заставилъ типографію дожидаться, пока я настрочу кой-какія личныя ѣдкія воззрѣнія на шесть человѣкъ самаго разнороднаго склада. Весь шестой день я лихорадочно, тревожно трудился до глубокой ночи и не произвелъ на свѣтъ ровно ничего! Газета пошла въ печать безъ передовой статьи. На седьмой день я отказался. На восьмой мистеръ Гудмэнъ вернулся и у него на шеѣ оказались шесть дуэлей: мои характеристики принесли достойные плоды.
   Никто, не испробовавъ этого счастья, не можетъ себѣ представить, что это такое значитъ быть издателемъ. Весьма легко нацарапать мѣстныя извѣстія, когда у васъ факты на лицо, легко нанизать, какъ на ниточку, корреспонденцію изъ какого угодно города или мѣстечка, но невыразимо тяжелый трудъ писать передовыя статьи. Главное затрудненіе -- "темы", то есть, вѣрнѣе, недостатокъ въ нихъ. Каждый день приходится тянуть, тянуть, тянуть себя насильно и думать, и тревожиться, и мучиться ужасно. Весь міръ -- ужаснѣйшая, удручающая пустота; а между тѣмъ, надо же чѣмъ-нибудь наполнить столбцы газеты. Дайте только издателю тему -- и его дѣло сдѣлано; никакого нѣтъ труда написать тогда какую угодно статью. Но вы только себѣ представьте, каково бы вы себя почувствовали, если бы вамъ приходилось ежедневно до-суха выжимать свои мозги въ теченіе цѣлой недѣли подъ-рядъ, а за весь годъ въ теченіе пятидесяти двухъ недѣль? Только подумать объ этомъ, такъ всякое присутствіе духа потеряешь! Масса печатнаго матеріала, который даетъ редакторъ-издатель ежедневной американской газеты за цѣлый годъ, могла бы наполнить отъ четырехъ до восьми объемистыхъ томовъ. Вы только себѣ представьте, что за библіотека составилась бы изъ трудовъ издателя послѣ двадцати-тридцати лѣтъ такой работы! А между тѣмъ, какъ часто люди удивляются, что Диккенсъ, Вальтеръ Скоттъ, Бульверъ и Дюма могли написать такое множество томовъ. Если бы эти господа писали въ такомъ же количествѣ, какъ газетные редакторы-издатели, то, конечно, получился бы такой результатъ, которому дѣйствительно пришлось бы удивляться.
   Какъ это могутъ издатели продолжать нести свою изнурительную работу, которая непрерывно сушитъ и обезсиливаетъ мозговыя ткани, изо-дня-въ-день, изъ году въ годъ -- это для меня совершенно непонятно. Вѣдь ихъ трудъ исключительно творческій, а не какое-нибудь простое механическое нагроможденіе фактовъ, какъ, напримѣръ, трудъ репортера. Духовные ораторы каждый годъ берутъ въ серединѣ лѣта двухмѣсячный отпускъ, такъ какъ считаютъ весьма изнурительнымъ трудомъ въ теченіе продолжительнаго срока сочинять по двѣ проповѣди въ недѣлю. По правдѣ сказать, это весьма возможно, да оно такъ и есть. Вотъ потому-то болѣе чѣмъ когда-либо превосходитъ мое пониманіе тотъ фактъ, что издатель можетъ воспользоваться какими-нибудь десятью-двадцатью выдержками и воздвигнуть на ихъ основаніи десять-двадцать многотрудныхъ и головоломныхъ "передовицъ" за какую-нибудь недѣлю. Съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ мнѣ пришлось пережить цѣлую недѣлю въ званіи издателя, я научился находить въ газетахъ хоть то удовольствіе, что беру въ руки газету и любуюсь длинными столбцами передовой статьи, иной разъ самъ себѣ удивляясь, какимъ способомъ онъ могъ ихъ столько накатать.
   Возвращеніе мистера Гудмэна избавило меня отъ этой тяжкой службы навсегда, если я больше никогда не вздумаю опять сдѣлаться репортеромъ. Но объ этомъ я, конечно, не могъ и подумать: не могъ же я служить въ рядовыхъ послѣ того, какъ побывалъ въ генералахъ и въ главноуправляющихъ.
   Итакъ, я подумалъ, что могу уѣхать теперь куда-нибудь за границу, въ любой уголокъ земного шара. Какъ разъ въ то время, когда обстоятельства такъ именно сложились, Данъ, мой товарищъ и сотрудникъ по департаменту репортерскихъ дѣлъ, сказалъ мнѣ, между прочимъ, что двое изъ нашихъ согражданъ усердно старались убѣдить его, чтобы онъ ѣхалъ съ ними въ Нью-Іоркъ помогать имъ въ продажѣ богатой серебряной руды, которую они открыли и закрѣпили за собой въ новомъ участкѣ сосѣднихъ съ нами пріисковъ. Данъ сказалъ, что они обѣщали ему уплатить издержки и, сверхъ того, третью часть суммы, за которую продадутся ихъ пріиски; но онъ отказался ѣхать. Для меня это былъ тотъ самый удобный случай, который былъ мнѣ на руку. Я выбранилъ его за то, что онъ такъ долго скрывалъ все отъ меня и не сказалъ объ этомъ раньше. Онъ возразилъ, что ему въ голову не пришло мое желаніе поѣхать туда вмѣсто него и что онъ уже предложилъ этимъ господамъ обратиться къ репортеру другой газеты, Маршалю.
   Я спросилъ Дана, что дѣйствительно ли это настоящіе, хорошіе пріиски безъ обмана? Онъ отвѣчалъ, что они ему показали девять тоннъ необработаннаго матеріала, который они добыли для того, чтобы отвезти въ Нью-Іоркъ, и что онъ можетъ смѣло утверждать, что мало доводилось ему встрѣчать въ Невадѣ болѣе богатыхъ серебряныхъ жилъ. Вдобавокъ, какъ онъ говорилъ, эти господа пріобрѣли значительный участокъ строевого лѣса и, сверхъ того, удобное мѣсто для мельницы, близъ рудниковъ...
   Моя первая мысль была -- убить Дана; и хоть я перемѣнилъ намѣреніе, но былъ еще ужасно золъ на него, такъ какъ думалъ, что я еще могу надѣяться. Данъ говорилъ, что наша надежда ни въ какомъ случаѣ не могла пропасть даромъ: эти владѣльцы пріисковъ опять отправились на свои рудники и дней десять намѣрены еще пробыть въ Виргиніи, прежде чѣмъ отправиться на Востокъ; онъ же сказать еще, что они ему поручили приготовить имъ Маршала или какого-нибудь другого къ тому времени, когда они вернутся, и въ заключеніе прибавилъ, что онъ теперь никому больше объ этомъ и не заикнется, а затѣмъ и выполнитъ данное обѣщаніе, представивъ имъ меня.
   Это было роскошь, что такое!
   Я пошелъ спать, весь пылая возбужденіемъ: вѣдь еще никто не ѣздилъ на Востокъ для того, чтобы тамъ продавать серебряные пріиски въ Невадѣ, и потому поле дѣятельности для денежной жатвы было совершенно свободно. Я предчувствовалъ, что такіе пріиски, которые описывалъ мнѣ Данъ, принесутъ въ Нью-Іоркѣ царственный капиталъ и продадутся безъ малѣйшей задержки или какихъ бы то ни было затрудненій... Я не могъ заснуть, до того неутомимо витала моя фантазія по воздушнымъ замкамъ.
   На слѣдующій же день я уѣхалъ въ почтовой каретѣ со всѣмъ блескомъ проводовъ, который присущъ городскому старожилу. Если у васъ найдется во всемъ городѣ хоть съ полдюжины знакомыхъ, вы такъ и знайте: они скорѣе согласны пошумѣть, какъ цѣлая сотня, нежели дать вамъ подумать, что они предоставляютъ вамъ оставить городъ безъ вниманія съ ихъ стороны, какъ человѣку забытому, заброшенному, съ которымъ разстаются безъ сожалѣнія. О Данъ обѣщалъ мнѣ строго сторожить тѣхъ господъ, которые должны были со мною ѣхать продавать серебряную руду.
   Переѣздъ въ омнибусѣ былъ ознаменованъ только однимъ незначительнымъ приключеніемъ, которое произошло при самомъ отъѣздѣ.
   Чрезвычайно ободранный бродяга-пассажиръ вышелъ на минуту изъ омнибуса и поджидалъ, пока набросаютъ въ него обычный балластъ серебряныхъ "кирпичей". Онъ стоялъ на мостовой неподвижно, когда одинъ изъ служащихъ, который несъ осколокъ фунтовъ во сто, какъ-то неловко споткнулся и уронилъ его на ногу оборванцу. Тотъ моментально упалъ на землю и принялся выть самымъ раздирающимъ душу образомъ.
   Сочувствующая ему толпа собралась тотчасъ же вокругъ него и бросилась снимать ему сапогъ съ поврежденной ноги; но тутъ онъ началъ всхлипывать и, едва перевидя духъ, выкрикивалъ:
   -- Водки!.. Ради Бога, водки!..
   Въ него влили около полпинты водки и это чудо какъ подкрѣпило его! Затѣмъ онъ попросилъ окружающихъ помочь ему подняться въ карету, и ему помогли. Затѣмъ его принялись убѣждать, чтобы онъ показался доктору, которому они, т. е. присутствующіе, заплатятъ; но онъ отказался, говоря, что если ему дадутъ еще немножко водки, чтобы увезти съ собою и заглушить боль, когда приступы ея будутъ его мучить, то онъ и этимъ будетъ уже счастливъ и доволенъ.
   Его поспѣшили снабдить парочкой бутылокъ съ водкой и мы поѣхали. Раненый бродяга сталъ вдругъ такимъ улыбающимся и довольнымъ, что я не могъ удержаться, чтобы не спросить, какъ это возможно чувствовать себя такъ хорошо съ пришибленной ногой.
   -- А вотъ какъ,-- отвѣчалъ онъ.-- Въ теченіе двѣнадцати часовъ я не могъ хлебнуть ни глоточка; а какъ хлопнулась эта глыба мнѣ на ногу, я и смекнулъ, что это очень удобный случай... у меня вѣдь нога-то деревянная!
   Въ доказательство, онъ подтянулъ свои брюки и я увидѣлъ дѣйствительно деревяшку. Весь день послѣ того онъ былъ такъ пьянъ, что только хихикалъ, потѣшаясь своей находчивостью и лукавствомъ.
   Одинъ пьяница, котораго увидишь, поневолѣ наведетъ на мысль и о другомъ. Когда-то довелось мнѣ слышать про одного джентльмена разсказъ о томъ, какое приключеніе онъ видѣлъ въ одной калифорнійской пивной. Онъ озаглавилъ его такъ: "Смиренникъ выпиваетъ". Это былъ лишь отрывовъ сценки, но мнѣ показалось, что онъ былъ переданъ съ совершенствомъ, достойнымъ самого Тудльса.
   Смиренный человѣчекъ, который ужь довольно далеко ушелъ въ накачиваніи себя пивомъ и другими "прочими" напитками, входитъ однажды въ "салонъ", гдѣ все стоитъ по двадцати-пяти центовъ и единственныя деньги въ обращеніи -- звонкая монета. Онъ кладетъ на прилавокъ полдоллара, требуетъ водки и выпиваетъ ее. Цѣловальникъ откладываетъ сдачу и кладетъ на прилавокъ на скользкое, мокрое мѣсто. Смиренный посѣтитель хватается за нее своими вялыми пальцами, но она скользитъ и пристаетъ къ пролитой водѣ; онъ смотритъ на нее и пробуетъ еще разъ, но съ тѣмъ же результатомъ; оглядывается на окружающихъ, которые заинтересованы тѣмъ, что онъ сдѣлаетъ, и -- краснѣетъ. Опять тщетно хватается за монету... краснѣетъ... вытягиваетъ указательный палецъ и, медленно, медленно опустивъ его, чтобы не попасть мимо, пихаетъ монету къ цѣловальнику и говоритъ со вздохомъ, икая:
   -- Да'ть сигаръ!
   Само собою разумѣется, что другой господинъ изъ числа присутствовавшихъ разсказалъ кстати еще про одного пьянаго.
   Пьяный шатаясь брелъ домой поздно ночью, но по ошибкѣ попалъ не въ тотъ подъѣздъ. Ему показалось, что на выступѣ лежитъ собака (но только она была не живая, а чугунная). Онъ остановился, призадумался, задалъ себѣ вопросъ:
   -- Не опасный ли это звѣрь?-- и попробовалъ было крикнуть псу:-- П'шо... П'шолъ прр...ррочь!
   Но эта угроза не произвела никакого дѣйствія.
   Тогда онъ подошелъ поближе, тяжело шагая, и попытался воздѣйствовать на нее лаской. Онъ сложилъ въ оборочку губы и попытался свистнуть, но это ему не удалось; однако, онъ подошелъ еще ближе, приговаривая:
   -- Бѣдный песъ!.. Песикъ, песикъ... песикъ! Бѣдный песикъ!
   Наконецъ, взобравшись на выступъ, онъ продолжалъ надѣлять его ласковыми именами, пока не овладѣлъ позиціей, а затѣмъ повелительно крикнулъ:
   -- Прочь, негодный! Убирайся!
   И наградилъ собаку негодующимъ пинкомъ въ бокъ, но самъ, разумѣется, при этомъ перелетѣлъ черезъ нее вверхъ ногами!..
   Водворилось молчаніе. Затѣмъ раздались два-три вздоха со стономъ и замѣчаніе, какъ бы вродѣ размышленія вслухъ:
   -- Чертовски крѣпкій песъ! И чѣмъ онъ могъ такъ обожраться? (икъ!) Гм! Можетъ быть, камнями? Такіе звѣри вѣдь опасны. "Я" говорю: опасны, д-да! Если кто (икъ!) вздумаетъ кормить свою собаку камнями,-- ну, и пусть себѣ кормитъ. Только пусть ужь непремѣнно держитъ ее взаперти, у себя дома, а не пускаетъ лежать въ безобразномъ видѣ на дорогѣ, гдѣ (икъ!)... гдѣ каждый можетъ на нее споткнуться.... (икъ!) если не замѣтитъ, что она тутъ лежитъ!
   Не безъ сожалѣнія бросилъ я послѣдній взглядъ на миніатюрный флагъ, который развѣвался, какъ дамскій платочекъ, на самой вершинѣ горы Дэвидсона, на двѣ тысячи футовъ въ вышину надъ крышами домовъ города Виргиніи; а между тѣмъ, этотъ "платочекъ" былъ въ тридцать пять футовъ длины и десять футовъ ширины. Я чувствовалъ при этомъ, что, безъ сомнѣнія, навсегда прощаюсь съ городомъ, который мнѣ доставилъ самыя сильныя наслажденія, какія я когда-либо испыталъ на своемъ вѣку. Это приводитъ лишь на память одно происшествіе, которое случилось въ самое скучное время, какого не запомнятъ жители Виргиніи, но которое будетъ живо въ ихъ воспоминаніи, пока еще живъ будетъ его главный участникъ.
   Однажды лѣтомъ, ближе къ сумеркамъ, былъ проливной дождь. Этого обстоятельства ужь самого по себѣ было вполнѣ достаточно, чтобы надѣлать шуму въ городѣ, такъ какъ въ Невадѣ дождь идетъ только какихъ-нибудь недѣли двѣ середи зимы; да и то идетъ онъ не настолько сильный, чтобы зонтичнымъ мастерамъ стоило держать зонтики для продажи. Но все-таки не въ дождѣ было главное чудо. Онъ продолжался всего минутъ пять, десять; а затѣмъ, въ то время, какъ люди дивовались и продолжали говорить о немъ, все небо заволокла непроницаемая тьма, какъ въ глубокую ночь. Весь восточный склонъ горы Дэвидсона, который высится передъ самымъ городомъ, одѣлся въ такой погребальный мракъ, что только ея близость и ея громадные размѣры давали возможность съ трудомъ различить очертанія этого склона въ убійственныхъ потемкахъ, окутавшихъ небеса, въ которыя они упирались. Такое необычное зрѣлище заставило всѣхъ устремить взоры на гору; и въ то время, какъ народъ глазъ съ нея не сводилъ, вдругъ появился надъ нею огненный язычекъ самаго роскошнаго золотого цвѣта. Это огненное знаменіе колебалось, трепеща въ самыхъ нѣдрахъ густой полуночной темноты, высоко надъ самою вершиной горнаго утеса!
   Въ нѣсколько минутъ всѣ улицы были запружены народомъ, который глядѣлъ, едва-едва рѣшаясь изрѣдка проронить словечко; глазѣли на одну только блестящую, крохотную точку, одинъ трепещущій атомъ въ цѣломъ безбрежномъ морѣ тьмы. Онъ колебался, какъ пламя свѣчи, и казался не больше его размѣромъ; но какъ оно ни было мало, а на такомъ темномъ фонѣ сверкало поразительнымъ свѣтомъ. Это пламя было не что иное, какъ факелъ надъ вершиной Дэвидсона (хотя сначала никто не могъ догадаться объ этомъ) -- таинственный предвѣстникъ добрыхъ вѣстей,-- какъ склонны были думать нѣкоторые изъ зрителей. Это была эмблема американскаго народа, преображенная лучами заходящаго солнца, которое было совершенно скрыто тучами отъ нашихъ взоровъ. Ни на одинъ изъ всѣхъ окрестныхъ предметовъ не ложилось его роскошное сіянье, несмотря на обширное пространство, которое занимали цѣпи горъ и равнины. Оно не касалось даже высокаго шпиля того же флага; онъ высился нетронутымъ солнечнымъ блескомъ и, казавшійся при свѣтѣ тонкою иглой, теперь оставался во мракѣ совершенной невидимкой.
   Цѣлый часъ продолжалось это знаменіе небесное и, какъ грозное видѣніе, мерцало и пылало въ своемъ внушительномъ одиночествѣ; и тысячи глазъ, воздѣтыхъ къ небесамъ, слѣдили за нимъ, какъ обвороженные. Какое всѣхъ охватило возбужденіе! Постепенно разростаясь, распространялась суевѣрная молва, что это знаменіе было не что иное, какъ таинственный вѣстникъ, принесшій важныя вѣсти съ поля военныхъ дѣйствій. Конечно, поэтическая сторона этой мысли служила ей извиненіемъ ея фантастичности и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ бы объясняла ея возникновеніе. А затѣмъ, отъ сердца къ сердцу, изъ устъ въ уста промчалась она изъ одной улицы въ другую и мчалась до тѣхъ поръ, пока всѣхъ не охватило общее стремленіе вызвать войско и салютовать блестящій лоскутокъ огненнаго свѣта привѣтственнымъ залпомъ артиллерійскихъ орудій!...
   И за все это время одинъ только человѣкъ былъ поневолѣ вынужденъ молчать;-- то былъ телеграфный чиновникъ, принесшій присягу хранить въ тайнѣ телеграфныя извѣстія и потому принужденный замкнуть уста свои въ молчаніи, которое готово было ихъ прорвать. Онъ, онъ одинъ въ этой толпѣ, разсыпавшейся въ предположеніяхъ, зналъ, что за великія событія видѣло на востокѣ въ тотъ же день то же самое солнце. Оно былъ свидѣтелемъ паденія Виксбурга и побѣды союзныхъ войскъ подъ Геттисбургомъ!...
   Если бы только не журнальная (газетная) монополія, которая налагала запрещеніе за малѣйшій намекъ на разглашеніе извѣстій съ Востока до той минуты, когда онѣ появятся въ калифорнійскихъ газетахъ, покрытый славою флагъ надъ вершиной Дэвидсона удостоился бы салюта, и еще, и еще неоднократныхъ салютовъ въ этотъ: достопамятный вечеръ, пока оставался бы хотя одинъ единственный зарядъ пороха, чтобы палить. Весь городъ былъ бы иллюминованъ и всякій, кто хоть сколько-нибудь уважалъ себя, напился бы пьянъ; таковъ ужь былъ обычай въ той странѣ праздновать всякое народное торжество. Какъ ни далекъ отъ прошлаго настоящій день, я не могу безъ сожалѣнія подумать о томъ, какой былъ упущенъ прекрасный случай...
   То-то мы бы могли повеселиться!
  

ГЛАВА XI.

Въ Санъ-Франциско!-- Картины Запада и Востока.-- Настоящее пекло на землѣ.-- Зима идѣтъ.

   Мы катили по лугамъ и доламъ, взбирались подъ облака, на хребетъ Сіерры и смотрѣли внизъ на лѣтнюю, нарядную Калифорнію. Кстати замѣчу тутъ же мимоходомъ, что всѣ картины природы Калифорніи требуютъ, чтобъ на нихъ любовались въ отдаленіи, которое имъ и придаетъ ихъ главную прелесть. Горы, положимъ, внушительны своимъ величіемъ и царственной красой своихъ вершинъ и общихъ очертаній, съ какого бы вы мѣста на нихъ ни посмотрѣли, но для того, чтобы смягчить ихъ грубыя стороны, ихъ суровость и придать яркости общей ихъ окраскѣ, необходимо глядѣть на нихъ издали.
   Калифорнійскій лѣсъ красивѣе всего на небольшомъ разстояніи, потому что страдаетъ весьма плачевнымъ недостаткомъ въ разнообразіи породъ: онъ, главнымъ образомъ, принадлежитъ къ разряду краснолѣсья. Все ели да канадскія сосны, которыя вблизи и являются черезчуръ однообразной картиной ихъ вѣтвей, распростертыхъ какъ-то угловато, частью приподнятыхъ, частью опущенныхъ книзу и наружу, какъ будто говоря безъ словъ: "Шшш... молчите! Вы, пожалуй, кого-нибудь еще разбудите!"
   Тутъ подъ рукою вы слышите безотрадный и неумолимый запахъ дегтя и смолы, запахъ терпентина. Въ жалобномъ стонѣ ихъ листвы слышится непрестанная печаль. Приходится ступать по ковру, который заглушаетъ шаги и состоитъ весь изъ желтой коры, твердо утоптанной и усѣянной мертвыми иглами хвойныхъ деревъ, и идти, идти до тѣхъ поръ, пока не начнешь чувствовать себя какимъ-то безплотнымъ духомъ, витавшимъ въ пространствѣ, но не касающимся поверхности земли. Скоро утомишься видѣть предъ собою безконечные пучки иглъ и начнешь желать болѣе плотныхъ, осязательныхъ листьевъ, ищешь вокругъ и не находишь ни мху, ни травы, на которой бы можно было поваляться: здѣсь, гдѣ не видно сосновой коры, тамъ не увидишь ничего, кромѣ голой глинистой земли и грязи, этихъ враговъ мечтательности и... чистаго наряда. Часто случается, что зеленая равнина въ Калифорніи, покрытая травой, оказывается въ дѣйствительности тѣмъ же, чѣмъ казалась издали, но часто бываетъ, что она лучше только издали по той причинѣ, что, несмотря на свой высокій ростъ, его стебли, какъ бы враждуя между собой, далеко сторонятся одинъ отъ другого, какъ бы съ особеннымъ самодовольствомъ, и остаются стоять весьма недружелюбно порознь, а между ними виднѣются некрасивыя пустыя мѣста голаго песку.
   Самое забавное, что я когда-либо видывалъ на свѣтѣ, это -- восторги туристовъ, которые пріѣзжаютъ сюда "изъ штатовъ" и восхищаются прелестью вѣчно-цвѣтущей Калифорніи. Да они и всегда проявляютъ такой же восторгъ. Но, можетъ быть, они бы нѣсколько ему измѣнили, если бы знали, до чего были поражены калифорискіе старожилы (у которыхъ свѣжа въ памяти запыленная и неопредѣленная "зелень" калифорнской растительности), когда имъ пришлось въ благоговѣйномъ восторгѣ созерцать роскошную глянцовитую окраску, безграничную свѣжесть и щедрое разнообразіе формъ, величинъ и породъ растительности, которая превращаетъ картины природы Востока въ райское видѣніе. Было бы смѣшно, если бы не было въ сущности такъ грустно подумать, что человѣкъ можетъ приходить въ восторгъ отъ суровой и мрачной калифорнской природы послѣ того, какъ онъ видѣлъ луговой просторъ Новой Англіи, видѣлъ ея клены, дубы и сводчатыя липы, одѣтыя въ лѣтній нарядъ или роскошные оттѣнки и переливы осенней окраски. Никакая страна не можетъ быть красива, если климатъ ея остается безъ перемѣны, а слѣдовательно и тропики не могутъ быть красивы, несмотря на всѣ похвалы, которыми ихъ осыпаютъ. На первый взглядъ они кажутся дѣйствительно красивы, но однообразіе отнимаетъ у нихъ мало-по-малу всѣ ихъ прелести. Перемѣна, вотъ помощница, необходимая природѣ для того, чтобы творить чудеса. Страна, въ распоряженіи которой есть четыре вполнѣ опредѣленныхъ и раздѣльныхъ времени года, не можетъ страдать недостаткомъ красотъ или изнывать въ неизмѣнномъ однообразіи. Каждое время года несетъ съ собою свой особый міръ радостей и интересовъ, сосредоточенныхъ на наблюденіи за его нарожденіемъ, его постепеннымъ дружнымъ развитіемъ, его возростающими прелестями, и въ ту самую минуту, когда оно начнетъ надоѣдать, оно проходитъ и наступаетъ полнѣйшая перемѣна, съ цѣлой свитой новыхъ чаръ и новыхъ роскошныхъ даровъ. Мнѣ кажется, что человѣку, который сочувствуетъ природѣ, каждое время года кажется самымъ лучшимъ и самымъ прекраснымъ.
   Городъ Санъ-Франциско дѣйствительно очарователенъ для его обитателей, не онъ имѣетъ красивый и внушительный видъ только издали. Вблизи замѣтно, что дома его большею частью старинной архитектуры, что многія изъ улицъ состоять изъ полуразрушенныхъ, закоптѣлыхъ деревянныхъ домовъ, а безплодные песчаные холмы, подступающіе къ его предмѣстьямъ, слишкомъ замѣтно вдаются въ него. Даже его мягкій климатъ гораздо пріятнѣе, если не самъ испытываешь его на себѣ, а только про него читаешь, потому что прекрасный, безоблачный небосводъ постепенно теряетъ свою привлекательность, а если желанные дожди и наступаютъ, то наступаютъ дѣйствительно надолго. Даже такое игривое явленіе природы, какъ землетрясеніе, гораздо привлекательнѣе, если на него смотрѣть только изд...
   Впрочемъ, на этотъ счетъ мнѣнія крайне разнообразны. Климатъ въ Санъ-Франциско весьма мягкій и поразительно ровный. Термометръ стоитъ приблизительно на семидесяти градусахъ круглый годъ. Вообще, онъ врядъ ли подвергается какимъ-либо измѣненіямъ.
   Вамъ приходится спать подъ одной или подъ двумя легкими простынями какъ лѣтомъ, такъ равно и зимою, и не употреблять сѣтки отъ москитовъ. Никто никогда не носитъ лѣтнихъ нарядовъ; вамъ приходится ходить неизмѣнно въ широкомъ черномъ суконномъ сюртукѣ (если у васъ есть таковой, конечно) какъ въ августѣ, такъ и въ январѣ -- безразлично: климатъ здѣсь не бываетъ ни теплѣе, ни холоднѣе, чѣмъ обыкновенно,-- чѣмъ каждый мѣсяцъ, неизмѣнно. Вамъ не приходится носить пальто; но не приходится зато употреблять и вѣеровъ. Это самый пріятный климатъ, какой только можно себѣ представить во весь круглый годъ, и, безъ сомнѣнія, долженъ считаться самымъ неизмѣннымъ климатомъ въ цѣломъ мірѣ. Въ продолженіе лѣтнихъ мѣсяцевъ здѣсь дуютъ вѣтры; но вы можете, если вамъ угодно, на это время уѣхать въ Оклэндъ, за три-четыре мили отсюда: тамъ нѣтъ вѣтровъ. За цѣлыхъ девятнадцать лѣтъ снѣгъ шелъ здѣсь только разъ, да и то пролежалъ на землѣ лишь настолько, чтобы успѣть удивить собою малыхъ дѣтушекъ, которыя не могли понять, что бы это могло быть, такое пушистое, перистое вещество?
   Цѣлыхъ восемь мѣсяцевъ подъ-рядъ, изъ году въ годъ, небосводъ бываетъ сіяющій, безоблачный, и ни одной капли дождя не упадетъ за все это время. Но зато, когда наступятъ остальные четыре мѣсяца, для васъ явится необходимость пойти и хоть украсть себѣ зонтикъ, потому что онъ понадобится вамъ... и понадобится не въ продолженіе одного только дня, а цѣлыхъ ста двадцати дней почти безъ перерыва и безъ перемѣны. Если вамъ надобно пойти съ визитомъ, вамъ нечего справляться съ облаками, обѣщаютъ ли они, что будетъ дождь или нѣтъ: вамъ стоитъ только заглянуть въ альманахъ. Если тамъ стоитъ "зима",--значитъ, будетъ дождь; а если "лѣто",-- дождя не будетъ, и вы ничего противъ этого не подѣлаете. Въ Санъ-Франциско вамъ не нужны громоотводы, потому что тамъ никогда не бываетъ ни грома, ни молніи. Послѣ того, какъ въ теченіе шести или восьми недѣль подъ-рядъ вамъ пришлось слушать по ночамъ непрерывный, однообразный и жуткій шумъ этихъ тихихъ дождей, вы пожелаете отъ всего сердца, чтобы громъ грянулъ и загрохоталъ, и раскатился по этому дремлющему небосводу, чтобы онъ оживилъ все вокругъ; вы пожелаете, чтобы скрытыя за ними молніи прорѣзали унылый и однообразный небосклонъ и зажгли его ослѣпительнымъ огнемъ хоть на одно единое мгновенье! Вы готовы бы отдать все, что угодно, за то, чтобы услышать старые, знакомые раскаты грома, чтобы увидѣть, какъ молнія убьетъ кого-нибудь. О такъ же точно, какъ во время зимнихъ дождей, приходится вамъ въ лѣтнюю пору, прострадавъ цѣлыхъ четыре мѣсяца отъ блеска и сухости безжалостнаго солнца, чувствовать стремленье упасть на колѣни и молить Бога о ниспосланіи дождя... или града... или снѣга... или грома и молніи... или чего бы то ни было, чтобы только прервало этотъ лѣтній однообразный зной; вы готовы даже согласиться на землетрясенье... если не нашли ничего лучшаго, и есть шансы, что вы его дождетесь.
   Санъ-Франциско стоитъ на песчаныхъ холмахъ, но эти песчаные холмы весьма плодотворнаго свойства и покрыты богатой растительностью. Всѣ рѣдкіе цвѣты, которые жители Соединенныхъ Штатовъ разводятъ съ такой заботливостью и терпѣньемъ въ парникахъ и теплицахъ, здѣсь, на открытомъ воздухѣ, цвѣтутъ круглый годъ: всѣхъ сортовъ гераніи, лиліи, терновники и махровыя розы... я не знаю и десятой доли всѣхъ названій; знаю только, что въ то время, когда нью-іоркцы завалены сугробами, скрыты подъ пеленами снѣга, калифорицы завалены такими же ворохами и коврами цвѣтовъ... впрочемъ, въ томъ только случаѣ, когда ихъ не обрываютъ и даютъ имъ рости. Я слышалъ также, что у нихъ есть еще самый рѣдкій и самый прекрасный изъ цвѣтовъ -- "Espiritu Santo", т. е. цвѣтокъ "Святого Духа", хоть мнѣ казалось, что онъ растетъ только въ Центральной Америкѣ, въ южной части Панамскаго перешейка. Въ чашечкѣ этого цвѣтка заключено миніатюрное подобіе голубка, бѣлаго, какъ снѣгъ. Испанцы питаютъ суевѣрное благоговѣніе къ нему. Его бутонъ былъ перевезенъ въ Соединенные Штаты, залитый эѳиромъ; молодой отростокъ и самый зародышъ цвѣтка тоже были отвезены туда, но всяческія попытки заставить его тамъ расцвѣсть не привели ни къ чему.
   Я гдѣ-то, въ другомъ мѣстѣ, упоминалъ о безконечной калифориской зимѣ въ Моно (Калифорнія), а сію минуту говорю о вѣчной веснѣ въ Санъ-Франциско. Если же мы проѣдемъ еще на сто миль подальше, по прямой линіи, мы попадемъ въ страну вѣчнаго лѣта, въ Сакраменто... Въ Санъ-Франциско никогда не увидишь ни лѣтнихъ платьевъ, ни москитовъ, но въ Сакраменто можно найти и тѣ, и другіе, положимъ, не всегда и не сплошь круглый годъ, но, по крайней мѣрѣ, въ теченіе ста сорока трехъ мѣсяцевъ за двѣнадцать лѣтъ. Тамъ всегда цвѣтутъ цвѣты, въ этомъ читатель можетъ мнѣ легко повѣрить; и тамъ люди страдаютъ, и въ потѣ своего лица трудятся, и ругаются и днемъ и ночью, вечеромъ и утромъ, и тратятъ понапрасну свои самыя свѣжія силы на то, чтобы только обмахиваться вѣерами. Тамъ уже становится жарко; но если вы спуститесь еще южнѣе, къ Форту-Юма, вы найдете, что тамъ еще жарче. Фортъ-Юма, по всей вѣроятности, самое жаркое мѣсто на землѣ; термометръ стоитъ на ста двадцати градусахъ въ тѣни все время, за исключеніемъ того, когда онъ подвергается перемѣнѣ и поднимается еще выше. Этотъ фортъ -- военный постъ Соединенныхъ Штатовъ и его обитатели до того привыкаютъ къ этому ужаснѣйшему зною, что даже страдаютъ безъ него. Есть особое сказаніе, гласящее (по словамъ Джона Феникса, которому приписываютъ его), что тамъ умеръ нѣкогда какой-то очень, очень грѣшный, очень дурной солдатъ и, само собою разумѣется, отправился прямешенько въ самый жаркій уголокъ вселенной, въ пекло, и... на слѣдующій же день "вытребовалъ по телеграфу свои одѣяла". Не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія въ правдивости этого разсказа: я видѣлъ самъ своими глазами то самое мѣсто, гдѣ нѣкогда жилъ этотъ солдатъ въ качествѣ постояльца.
   Въ Сакраменто вѣчно стоитъ знойное лѣто и вы можете круглый годъ срывать розы, ѣсть землянику и мороженое и носить бѣлое полотняное платье, и задыхаться, и потѣть часовъ съ восьми, съ девяти утра и въ концѣ концовъ возвращаться въ каретѣ. А въ двѣнадцать закутаться въ мѣха и шубы, надѣть коньки и отправиться кататься по замерзшей поверхности Доннера,-- озеро, которое лежитъ на семь тысячъ футовъ надъ поверхностью долины, межъ снѣжныхъ береговъ въ пятнадцать футовъ глубины, подъ сѣнью величественныхъ горныхъ вершинъ, которыя вздымаютъ свои ледовитые зубцы на десять тысячъ футовъ въ вышину надъ уровнемъ моря. Какъ вамъ понравится такой рѣзкій переходъ? Гдѣ вы найдете другой такой же во всемъ западномъ полушаріи?
   Нѣкоторые изъ насъ скользили вокругъ горныхъ ледовитыхъ стѣнъ по изгибамъ Тихоокеанской желѣзной дороги, тутъ же, по близости, на высотѣ шести тысячъ футовъ надъ уровнемъ моря, и съ высоты птичьяго полета смотрѣли, какъ птицы, на безсмертное, неувядающее лѣто въ долинѣ Сакраменто съ ея плодородными полями, ея перистой кудрявой листвою, ея серебристыми потоками, которые дремлютъ въ нѣжной дымкѣ волшебно-прекраснаго воздуха. И все это безконечно смягчается, пріобрѣтая болѣе одухотворенный оттѣнокъ, и становится еще болѣе привлекательнымъ и очаровательнымъ, благодаря отдаленію и тому, что оно виднѣется за неприступными снѣжными и ледовитыми вратами, за дикими, суровыми зубцами и обрывами..
  

ГЛАВА XII.

Калифорнія.-- Женщина-новость!-- А вѣдь это, кажется, ребенокъ? Сто пятьдесятъ долларовъ за поцѣлуй!-- Жду очереди...

   Въ этой самой, только-что упомянутой долинѣ Сакраменто и производилось множество раскопокъ, самыхъ давнихъ и самыхъ доходныхъ раскопокъ золотой руды. И до сихъ поръ еще вы можете замѣтить, что мѣстами ея бархатистые пригорки и ровныя пространства изрыты, изрѣзаны и обезображены жадными золотоискателями, пришедшими сюда еще пятнадцать-двадцать лѣтъ тому назадъ. Такія безобразія вы можете встрѣтить во всю ширь и гладь Калифорніи, а въ нѣкоторыхъ изъ подобныхъ мѣстъ, гдѣ еще раскинулись одни только лѣса да луга, не видно ни одной живой души, ни дома, ни бревна, ни камня, ни какого бы то ни было обломка отъ развалинъ; нигдѣ не слышно ни звука, ни шороха, который бы прервалъ торжественную тишину. Вамъ трудно будетъ представить себѣ, что нѣкогда здѣсь стоялъ цвѣтущій городокъ, въ которомъ было двѣ-три тысячи душъ населенія. Тамъ издавалась собственная своя газета, была своя пожарная команда, свой духовой оркестръ, свой отрядъ добровольнаго войска, свой банкъ, свои гостинницы и шумныя процессіи въ торжественный день "Четвертаго іюля"; были здѣсь и рѣки, и игорные притоны, прокопченые насквозь табачнымъ дымомъ и нечестивыми рѣчами, и люди всѣхъ націй съ косматыми бородами и всѣхъ оттѣнковъ кожи, и столы, на которыхъ такими кучами наваленъ золотой песокъ, что ихъ хватило бы на содержаніе какого-нибудь нѣмецкаго княжества; улицы, запруженныя толпами народа и кишащія дѣловымъ людомъ; городскіе участки, которые представляли собою стоимость по четыреста долларовъ за футъ по фасаду на улицу; трудовая возня и хохотъ, музыка и пляска, ругань и драка, стрѣльба и расправа мечомъ; кровавое слѣдствіе и человѣческая жертва на съѣденіе ежедневно, все, что составляетъ усладу и украшеніе нашего существованія; словомъ, "всѣ" условія и принадлежности разростающагося и богатаго многообѣщающаго города; а теперь, теперь ничего не осталось отъ него, за исключеніемъ безлюднаго, бездомнаго уединенія! Люди ужь умерли, дома давно исчезли, даже самое названіе бывшаго города забыто. Ни въ какой другой странѣ, ни даже въ наше время, не вымирали и не исчезали такъ быстро и такъ всецѣло, какъ въ былыя времена въ Калифорніи.
   Въ тѣ дни это населеніе состояло изъ людей предпріимчивыхъ, сильныхъ, непокойныхъ; это было, вообще, весьма любопытное населеніе! Оно было единственное въ своемъ родѣ и весь міръ никогда не видывалъ, да и не увидитъ другого, подобнаго ему. Это было сборище въ двѣсти тысячъ молодыхъ людей, но не вертлявыхъ, изнѣженныхъ, слабосильныхъ франтовъ, затянутыхъ въ перчатки, а, наоборотъ, статныхъ, мускулистыхъ, неустрашимыхъ юныхъ смѣльчаковъ, исполненныхъ силы и подвижности и богато одаренныхъ всяческими совершенствами, которыя даютъ человѣку возможность безбоязненно и щедро пользоваться ими въ годы мужества. Словомъ, то былъ самый цвѣтъ, образецъ самой блестящей на свѣтѣ молодежи. Ни женщинъ, ни дѣтей, ни сѣдыхъ и дряхлыхъ ветерановъ, никого, кромѣ самыхъ стройныхъ, самыхъ ясноокихъ, быстроногихъ, сильныхъ и твердыхъ на руку юныхъ великановъ, самое странное, самое прекрасное изъ населеній, самая доблестная толпа, какая когда-либо нарушала спокойствіе этихъ дикихъ, безлюдныхъ земель.
   Гдѣ-то они теперь? Они разсѣяны по всѣмъ концамъ свѣта или преждевременно состарились и одряхли; иные умерли насильственною смертью въ борьбѣ на улицѣ или въ ссорѣ; другіе умерли съ разбитыми надеждами и разбитымъ сердцемъ; всѣ умерли или разбрелись и всѣ пали жертвой, принесенной на алтарь златого тельца; и эта жертва самое благородное изъ всесожженій, которое когда-либо возносило къ небесамъ свой благоговѣйный ѳиміамъ. Просто жалости подобно, когда вспомнишь про нихъ!
   Это было чудо что за населеніе! Всѣ нерѣшительные сони, неповоротливые и тупоголовые сидѣли по домамъ: такой мрази вы не найдете среди піонеровъ, изъ такого рода матеріаловъ нельзя создать піонера! Такъ вотъ такого-то рода населеніе доставило Калифорніи славу, что она родитъ поразительно смѣлыя предпріятія и ведетъ ихъ въ гору блестящимъ образомъ, съ грандіозной дерзостью и полнымъ равнодушіемъ къ затратамъ или къ ихъ послѣдствіямъ, которыя она несетъ на себѣ еще и до сей день, а если ей случится выкинуть какой-нибудь новый сюрпризъ, серьезные люди всего міра, по обыкновенію, только улыбаются на это и говорятъ:
   -- Ну, Калифорнія такъ Калифорнія и есть!
   Крутеньки они были въ тѣ времена! Они такъ и плавали въ золотѣ, въ водкѣ, въ дракахъ и фанданго и... были несказано счастливы. Честный золотоискатель выкапывалъ золота на сто и даже до тысячи долларовъ въ день изъ своего участка, а благодаря игорнымъ притонамъ и прочимъ развлеченіямъ, на слѣдующее же утро у него не было ни одного цента, если ему хоть сколько-нибудь не везло. Эти люди сами варили и жарили себѣ свой горохъ и ветчину, сами пришивали себѣ оторванныя пуговицы, сами мыли себѣ свои шерстяныя синія рубашки, и, если кому хотѣлось накликать на себя драку безъ дальнѣйшихъ проволочекъ, ему стоило только появиться среди общества въ бѣлой рубашкѣ и въ цилиндрѣ -- и драка была къ его услугамъ.. Эти люди ненавидѣли аристократовъ; у нихъ было даже особое враждебное чувство къ тому, что на своемъ языкѣ они величали "кипяченой рубахой".
   То было общество дикое, своевольное, безпорядочное, смѣшное! Мужчины, одни только мужчины, цѣлыя толпы рослыхъ мужчинъ -- и ничего юнаго, ничего женственнаго, ни намека на женщину нигдѣ по близости!
   Въ тѣ дни рудокопы и золотоискатели сбѣгались гурьбою, чтобы мелькомъ увидать такую благословенную картину, какъ... женщина, живая женщина! Старожилы еще разсказываютъ по сей день, что въ одно прекрасное утро, на зарѣ, въ одномъ изъ пріисковъ разнеслась вѣсть, что пріѣхала женщина! Видѣли ситцевое платье, которое будто бы висѣло снаружи фургона, стоявшаго въ концѣ пространства, занятаго селеніемъ золотопромышленниковъ. Каждый шелъ туда, и вдругъ поднялся восторженный крикъ, когда увидали, что дѣйствительно настоящее женское платье развѣвается по-вѣтру (Фургоны -- вѣрный признакъ, что пріѣхали эмигранты). Виднѣлся также и самъ эмигрантъ... мужчина.
   Золотоискатели сказали:
   -- Тащи ее сюда!
   Но онъ возразилъ:
   -- Господа, это моя жена. Она нездорова; насъ ограбили индѣйцы, они отобрали у насъ все, что было: деньги, съѣстные припасы, словомъ, все! Намъ надо успокоиться и отдохнуть.
   -- Тащи ее сюда, намъ надо ее видѣть!
   -- Но, господа, бѣдная женщина... она...
   -- Тащи ее сюда!
   И онъ притащилъ ее; и зрители бросали шапки вверхъ на воздухъ и трижды громко крикнули "ура!" и толпились вокругъ нея, прислушивались къ звуку ея голоса и смотрѣли на нее, какъ люди, которые скорѣе прислушивались къ своимъ воспоминаніямъ, нежели къ тому, что видѣли и слышали въ настоящемъ. Они собрали двѣ тысячи пятьсотъ долларовъ въ золотомъ пескѣ и отдали ихъ ея мужу, и опять бросали шапки, и опять кричали свое твоекратное "ура" и разошлись по домамъ съ чувствомъ полнаго удовлетворенія.
   Однажды мнѣ случилось обѣдать въ Санъ-Франциско, въ семьѣ одного піонера. Я заговорилъ съ дочерью его, молодой дѣвушкой, первымъ впечатлѣніемъ которой въ Санъ-Франциско было приключеніе, хоть и не особенно памятное для нея, такъ какъ она сама о немъ не помнитъ: въ то время она была малюткой двухъ или трехъ лѣтъ.
   Отецъ ее разсказалъ, что, высадившись на берегъ съ парохода, они пошли вдоль до улицѣ; слуга шелъ впереди, указывая дорогу, и несъ ребенка на рукахъ. Вдругъ имъ загородилъ дорогу громаднаго роста рудокопъ съ большой бородою. Опоясанный дорожнымъ кушакомъ, въ сапогахъ со шпорами, онъ гремѣлъ всевозможнымъ смертоноснымъ оружіемъ: очевидно, онъ только-что возвращался изъ долгаго пребыванія въ горахъ. Онъ остановилъ слугу и стоялъ передъ ребенкомъ молча, а на лицѣ его отражалось полное удовольствіе и удивленіе.
   -- А вѣдь это ребенокъ!-- произнесъ онъ съ благоговѣніемъ. И затѣмъ порывисто вытащилъ изъ кармана кожаную сумку и сказалъ слугѣ:-- Вотъ возьмите себѣ сто пятьдесятъ долларовъ въ золотомъ пескѣ... я вамъ ихъ даю за разрѣшеніе поцѣловать эту малютку!
   Этотъ анекдотъ -- истинное происшествіе.
   Но замѣтьте, какъ все мѣняется! Сидя за обѣденнымъ столомъ и слушая этотъ анекдотъ, я думалъ, что и вдвое большую сумму отказались бы теперь принять за право поцѣловать того же самаго ребенка: семнадцать лѣтъ, которыя протекли съ тѣхъ поръ, больше чѣмъ вдвое повысили цѣну на его поцѣлуй.
   Разъ что я попалъ на эту тему, замѣчу кстати, что нѣкогда въ городѣ Старъ ("Star" -- звѣзда, букв.), въ Гумбольдтовыхъ горахъ, я самъ тоже стоялъ долго на своемъ мѣстѣ въ длинной вереницѣ рудокоповъ и служащихъ на пріискахъ и терпѣливо выжидалъ, когда наступитъ моя очередь подсмотрѣть въ трещину стѣны, чтобы насладиться роскошнымъ и новымъ для насъ зрѣлищемъ -- созерцаніемъ настоящей, живой женщины! По прошествіи получаса, когда пришелъ, наконецъ, мой чередъ, я приложилъ глазъ къ трещинѣ и, она предстала предо мной. Одной рукой она подбоченилась, а другою подбрасывала на сковородкѣ яблочный пирогъ. Ей было лѣтъ сто-шестьдесятъ и ни единаго зуба во рту {Теперь, когда я пришелъ въ болѣе мирное настроеніе, я добровольно готовъ сбавить ей сотенку годковъ. (М. Т.).}.
  

ГЛАВА XIII.

Жизнь въ Сань-Франциско.-- Ничтожные пріиски.-- Мое первое землетрясеніе.-- Инстинктъ репортера.-- Послѣдствія ударовъ.-- Приключенія и достопримѣчательности.-- Преступленіе противъ шабаша.-- Жилецъ и прислуга.-- Трогательный обычай, которому не мѣшаетъ слѣдовать.-- Вліяніе землетрясенія на священнослужителей.

   Нѣсколько мѣсяцевъ я наслаждался совершенно новымъ фазисомъ своего существованія: я предался безпечной лѣни, словно мотылёкъ. Мнѣ нечего было дѣлать, ни передъ кѣмъ, ни за что не приходилось отвѣчать, никакихъ не надо было испытывать финансовыхъ тревогъ. Я буквально влюбился въ самое общительное и самое радушное изъ обществъ въ Соединенныхъ Штатахъ. Послѣ дебрей и пустынь Уошу, Санъ-Франциско показался мнѣ чѣмъ-то въ родѣ земного рая. Я жилъ въ самомъ лучшемъ отелѣ, выставлялъ напоказъ свои наряды въ самыхъ видныхъ домахъ и зрѣлищахъ; я посѣщалъ оперные спектакли и научился дѣлать видъ, что мой слухъ плѣненъ музыкой, которая чаще рѣзала мнѣ уши, нежели плѣняла мой неразвитой слухъ, говоря откровенно, если бы у меня хватило грубой прямоты въ этомъ признаться. Впрочемъ, я думаю, я былъ тогда не Богъ вѣсть насколько хуже большинства моихъ соотечественниковъ въ этомъ отношеніи. Я стремился обратиться въ мотылька, ну, вотъ и обратился, наконецъ.
   Я посѣщалъ частныя собранія, разодѣтый въ нарядное платье; я скалилъ зубы и выставлялъ напоказъ свой костюмъ, какъ настоящій и природный щеголь; я танцовалъ польку и "шоттишъ" особымъ па, присущимъ только мнѣ одному... да еще, пожалуй, кенгуру. Однимъ словомъ, я поддерживалъ въ надлежащей степени свое достоинство, какъ человѣкъ, который представляетъ изъ себя цѣнность въ будущемъ въ сто тысячъ долларовъ, и весьма возможно, что достигнетъ неоспоримаго вліянія, когда продажа серебряныхъ рудниковъ на Востокѣ будетъ совершенно приведена къ концу. Я швырялъ деньги пригоршнями, не стѣсняясь, и въ то же время любопытнымъ взоромъ слѣдилъ за цѣнами на серебряную руду и поджидалъ, что можетъ случиться въ Невадѣ.
   И случилось нѣчто весьма важное.
   Лица, у которыхъ въ рукахъ была сосредоточена земельная собственность въ штатѣ Невада, подали голосъ противъ государственныхъ конституціонныхъ началъ; но людей, которымъ нечего было терять, оказалось большинство, и они взяли эту мѣру съ бою, напроломъ. Впрочемъ, въ концѣ концовъ, это еще не сразу оказалось тѣмъ, чѣмъ было на самомъ дѣлѣ, то есть безспорнымъ погромомъ.
   Я колебался, я прикидывалъ въ умѣ шансы на успѣхъ и, наконецъ, рѣшилъ не продавать. Цѣны на бумаги продолжали подниматься, спекуляціи мчались безумною скачкой, банкиры, купцы, юристы, доктора, механики, земледѣльцы, даже прачки и судомойки, всѣ, всѣ рѣшительно ставили свой заработокъ на серебряныя бумаги, и каждый разъ вставшее утромъ солнце заходило надъ бѣдняками, которые обогатились, и надъ богачами, которые разорились до тла. Что это была за масляница для игроковъ! Гаульдъ и Керри воспарили въ высь и дошли до шести тысячъ трехсотъ долларовъ за квадратный футъ!
   И вдругъ, совершенно неожиданно, вся и все было предано гибели и разрушенію! Разгромъ былъ полнѣйшій. Раздутый пузырь лопнулъ и послѣ него едва осталось чуть мокренькое мѣстечко. Я рано и основательно превратился въ нищаго: мои накопленныя бумаги не представляли собой стоимости хотя бы той бумаги, на которой онѣ были отпечатаны; я ихъ всѣхъ побросалъ. И я же самъ, тотъ самый весельчакъ, безпечный идіотъ, который сорилъ деньгами, какъ щепками, и воображалъ, что нужда до меня не достанетъ, я не имѣлъ теперь ничего, кромѣ пятидесяти долларовъ, которые собралъ отъ своихъ должниковъ и уплатилъ ихъ. Изъ отеля я перебрался въ самый уединенный частный меблированный домъ, я взялъ себѣ репортерскую "каютку" и принялся за дѣло. Мои умственныя силы не были разбиты, такъ какъ я возлагалъ твердыя надежды на продажу серебряныхъ пріисковъ на Востокѣ. Но о Данѣ я не имѣлъ никакихъ вѣстей: мои письма или не доходили, или оставались безъ отвѣта.
   Однажды я чувствовалъ себя довольно слабымъ и не пошелъ въ контору. На слѣдующій день я пошелъ на службу, какъ всегда, въ двѣнадцать часовъ, и нашелъ у себя на конторкѣ записку, которая уже лежала тамъ цѣлыхъ двадцать четыре часа. Она была подписана: "Маршалъ" (такъ звали виргинскаго репортера) и состояла изъ приглашенія пожаловать въ гостинницу повидаться съ нимъ и еще съ однимъ или двумя изъ его друзей въ тотъ же день вечеромъ, такъ какъ на слѣдующее утро они уже уѣдутъ на Востокъ. Въ припискѣ говорилось, что цѣль ихъ путешествія -- большое горнопромышленное предпріятіе.
   Врядъ ли когда мнѣ дѣлалось такъ дурно, какъ тогда.
   Я бранилъ себя за то, что не былъ въ конторѣ въ одинъ единственный день изъ всего года, когда мнѣ скорѣе всего слѣдовало бы тамъ быть. Журя себя такимъ образомъ, я добрелъ до пароходной пристани, которая была на разстояніи цѣлой мили отъ конторы, и очутился какъ разъ во-время для того, чтобы опоздать. Пароходъ уже отчалилъ и направлялся прочь отъ берега.
   Однако, я самъ утѣшалъ себя мыслью, что, можетъ быть, ихъ спекуляція сойдетъ на ничто... Положимъ, плохое утѣшеніе, но тѣмъ не менѣе я вернулся къ своему, ярму, принявъ рѣшеніе примириться со своими тридцатью пятью долларами въ недѣлю и позабыть и думать объ этомъ.
   Спустя мѣсяцъ мнѣ пришлось впервые насладиться прелестями землетрясенія. Оно было то самое, которое тогда долго еще величали "большимъ" и "знаменитымъ"; но и по сей день его именно этими эпитетами и отличаютъ отъ другихъ.
   Случилось оно ровно въ полдень одного яснаго октябрьскаго дня. Я шелъ внизъ по Третьей улицѣ и единственные движущіеся предметы предо мною на весь этотъ густо населенный и модный кварталъ были: человѣкъ въ одноколкѣ, ѣхавшій позади меня, и уличный омнибусъ, который медленно своротилъ въ улицу, пересѣкавшую ту, по которой я шелъ. Если ихъ не считать, то все вокругъ было погружено въ полнѣйшую и безлюднѣйшую тишину.
   Когда я завернулъ за уголъ, обходя строющійся домъ, послышался вдругъ сильный шумъ и грохотъ и мнѣ почудилось, что то же повторилось внутри дома: тамъ какъ будто шла горячая драка. Прежде чѣмъ я могъ обернуться и отыскать дверь, раздался дѣйствительно страшный ударъ. Казалось, земля волной уходила у меня изъ подъ ногъ и это ощущеніе прерывалось какимъ-то покачиваніемъ снизу вверхъ, причемъ раздавался тяжелый звукъ, какъ будто кирпичныя стѣны домовъ трутся одна о другую. Я стукнулся всѣмъ тѣломъ о заборъ дома и зашибъ себѣ локоть. Теперь я уже понялъ, что это такое, и ни по чему-либо другому, а просто благодаря врожденному инстинкту репортерства, вынулъ часы и запомнилъ, который былъ тогда часъ. Въ эту минуту я почувствовалъ третій и еще болѣе рѣзкій толчекъ и сотрясеніе и меня отбросило на мостовую. Ну, и зрѣлище же я увидѣлъ въ то время, пока силился удержаться на ногахъ!
   Весь передній фасадъ высокаго четырехэтажнаго каменнаго зданія на Третьей улицѣ выперло наружу, какъ выдавленную дверь, и онъ упалъ, разсыпаясь поперекъ улицы и поднимая пыль въ видѣ высокаго, большого столба дыма. Сюда же подоспѣла одноколка: черезъ край ея перелетѣлъ человѣкъ, и въ болѣе краткій срокъ, нежели я могу вамъ передать, экипажъ разлетѣлся вдребезги на такія малыя частицы, что онѣ разсѣялись вдоль по улицѣ на добрые триста ярдовъ. Можно было подумать, что кто-нибудь выстрѣлилъ зарядомъ, состоявшимъ изъ обломковъ стульевъ и лохмотьевъ обивки.
   Омнибусъ остановился; лошади брыкались и ржали, пассажиры хлынули изъ вагона съ обоихъ концовъ. Какой-то толстякъ застрялъ наполовину въ окнѣ, въ которомъ самъ же и продавилъ стекло. Его сильно прижало и онъ вопилъ и барахтался, какъ настоящій безумецъ. Куда ни глянь, всюду виднѣлись двери, изъ которыхъ струились цѣлые потоки людей; и почти скорѣе, чѣмъ успѣешь одинъ разъ мигнуть и приноровиться мигнуть во второй, вывалило на улицу множество народа, который нескончаемою вереницей спѣшилъ внизъ по каждой изъ улицъ, которыя были мнѣ видны съ того мѣста, гдѣ я стоялъ Никогда въ жизни еще не была такъ быстро превращена самая торжественная тишина въ самую кипучую, дѣятельную жизнь.
   Таковы были чудеса, содѣянныя великимъ землетрясеніемъ, изъ числа тѣхъ, которыя происходили у меня на глазахъ; но фокусы и шутки, которые оно выкидывало повсемѣстно на большомъ пространствѣ города, дали обильную пищу зубоскаламъ дней на девять. Разрушено было мало строеній, но поврежденій нанесено много и довольно серьезныхъ.
   Курьезовъ, продѣланныхъ землетрясеніемъ, было безконечное множество. Дамы и мужчины, которые были больны или отдыхали, или засидѣлись поздно вечеромъ въ гостяхъ и теперь нагоняли потерянный сонъ, всѣ толпой высыпали на улицу въ самыхъ разнообразныхъ костюмахъ, а нѣкоторые даже и вовсе безъ костюмовъ.
   Одна женщина, мывшая своего ребенка, бѣжала по улицѣ, держа его голаго за ноги, какъ ощипаннаго индюка. Вліятельнѣйшіе изъ гражданъ, про которыхъ думали, что они строго соблюдаютъ "день субботній", выбѣжали изъ увеселительныхъ "салоновъ" въ нижнихъ рубашкахъ и съ билліардными кіями въ рукахъ. Десятки горожанъ, шеи которыхъ тонули въ глубокихъ складкахъ парикмахерскихъ салфетокъ, выскакивали изъ парикмахерскихъ, покрытые мыльной пѣной такъ, что только глаза виднѣлись, или съ одной до чиста выбритой щекой, тогда какъ другая еще сохраняла свою щетинистую растительность. Лошади вырывались изъ своихъ конюшенъ, а какая-то собака, съ перепугу, взбѣжала на крышу дома вверхъ по лѣстницѣ, которая была прислонена къ верхнему, чердачному этажу; когда же ея страхъ прошелъ, у нея не хватило духу сойти внизъ тѣлъ же путемъ, какимъ она взобралась наверхъ.
   Въ главномъ изъ отелей одинъ извѣстный издатель сбѣжалъ внизъ по лѣстницѣ безъ платья и въ одномъ только короткомъ нижнемъ бѣльѣ; наткнувшись дорогой на горничную, онъ воскликнулъ: "О, что мнѣ теперь дѣлать? Куда мнѣ идти?" на что она отвѣтствовала съ невозмутимою наивностью: "Если у васъ нѣтъ выбора, вы можете попробовать зайти въ магазинъ готоваго платья!"
   Нѣкая особа, супруга иностраннаго консула, считалась всѣми признанной передовой законодательницей модъ и каждый разъ, что ее видѣли, она появлялась въ какомъ-нибудь новомъ или экстраординарномъ нарядѣ, а вслѣдъ за тѣмъ всѣ окрестныя дамы производили нападеніе на кошельки своихъ мужей и наряжались сообразно съ ея новымъ нарядомъ. Одинъ изъ мужей, значительно пострадавшій отъ этого и слѣдовательно немало ворчавшій на свою супругу, стоялъ у окна въ то самое время, какъ произошелъ первый подземный ударъ, и въ ту же минуту супруга консула, которая только-что вышла изъ ванны, обратилась въ бѣгство, какъ была, не защищенная отъ нескромныхъ взоровъ ничѣмъ, кромѣ... одной только небольшой купальной простыни. Злополучный супругъ-страдалецъ подавилъ въ себѣ трепетъ передъ землетрясеніемъ и сказалъ своей женѣ: "Вотъ "эта" мода, наконецъ, хоть на что-нибудь похожа! Скорѣй, душа моя, бѣги за своей простыней!"
   Штукатурка, которая въ тотъ день валилась съ потолка въ домахъ Санъ-Франциско, могла бы усѣять собою нѣсколько десятинъ земли. Нѣсколько дней спустя, народъ собирался кучками поглазѣть, показывая пальцами на длинныя трещины въ видѣ зигзаговъ, спускавшихся съ карнизовъ къ землѣ. Въ одномъ домѣ верхушки трехъ дымовыхъ трубъ были отломаны на пространствѣ четырехъ футовъ въ вышину и вывернуты такъ винтообразно, что совершенно преграждали доступъ тягѣ. Посреди одной изъ улицъ на сто футовъ въ длину тянулась трещина въ шесть футовъ ширины и затѣмъ замывалась съ такою силой, что въ этомъ мѣстѣ земля приподнялась горбикомъ, въ видѣ невысокой могильной насыпи.
   Одна дама, сидѣвшая дома у себя въ гостиной, которая качалась и дрожала, была свидѣтельницей того, какъ часть стѣны, примыкавшая къ потолку, отходила отъ него неоднократно, дважды открываясь и закрываясь, какъ ротъ, и, наконецъ, выплюнула кусочекъ кирпича, какъ лишній зубъ, прямо на полъ. Эта дама была изъ такихъ женщинъ, которымъ противно легкомысліе, а потому она встала и вышла вонъ оттуда. Другая, спускаясь съ лѣстницы, была несказанно удивлена тѣмъ, что бронзовый Геркулесъ наклонился впередъ на своемъ пьедесталъ и какъ будто хотѣлъ ударить ее своей дубинкой. Они оба очутились внизу, на площадкѣ, одновременно, причемъ женщина потеряла сознаніе отъ страха. Нѣсколько времени спустя она родила ребенка, у котораго одна нога имѣла видъ дубинки. Впрочемъ, передумавъ, я предлагаю читателю самому взять на себя смѣлость такого сопоставленія... если онъ видитъ таковое.
   Въ одной изъ церквей первымъ толчкомъ были разрушены двѣ или три трубы органа. Какъ разъ въ эту минуту пасторъ, съ воздѣтыми горѣ руками, кончалъ богослуженіе. Онъ взглянулъ наверхъ, по направленію къ органу, запнулся и проговорилъ:
   -- Впрочемъ, сегодня мы пропустимъ "благословенный" стихъ,-- и въ ту же минуту на томъ мѣстѣ, гдѣ онъ стоялъ, осталось лишь пустое пространство.
   Послѣ этого перваго толчка одинъ пасторъ въ Оклэндѣ сказалъ, обращаясь къ своей паствѣ:
   -- Останьтесь на мѣстахъ! Здѣсь лучше всего умирать!-- А послѣ третьяго удара онъ прибавилъ:
   -- Но и на улицѣ довольно подходящее мѣсто!
   И самъ онъ проскользнулъ въ заднюю дверь.
   Такого разрушенія, которому, благодаря землетрясенію, подвергались каминныя украшенія и туалетныя принадлежности, еще не видано въ Санъ-Франциско. Кажется, не было ни одной дѣвушки или матери семейства, которая не понесла бы въ этомъ отношеніи убытковъ. Картины, висѣвшія по стѣнамъ, были сорваны и сброшены на полъ, но еще чаще того случалось, что, благодаря забавному капризу того же землетрясенія, онѣ вертѣлись въ воздухѣ и поворачивались лицомъ къ стѣнѣ!
   Сначала мнѣнія чрезвычайно раздѣлились касательно того, какимъ путемъ и въ какомъ направленіи шло землетрясеніе; но этотъ фактъ былъ скоро установленъ съ помощью воды, которая расплескалась изъ прудовъ и озеръ. Тысячи людей пострадали отъ морской болѣзни, благодаря качкѣ, которую имъ устроили полы и мостовыя; тысячи людей такъ ослабѣли, что нѣсколько часовъ пролежали въ постели, а нѣкоторые даже нѣсколько дней послѣ того. Едва ли кому удалось совершенно избѣгнуть тошноты.
   Это забавное землетрясеніе и тѣ эпизоды, которые давали еще цѣлую недѣлю пищу молвѣ въ Санъ-Франциско, наполнили бы гораздо большую книгу, чѣмъ эта, а потому я и оставлю эту тему.
   Нѣсколько времени спустя, между прочимъ, я нашелъ случайно номеръ "Предпріятія" и меня сразило, какъ громомъ.
   "Пріиски Невады въ Нью-Іоркѣ".-- Дж. М. Маршалъ, Сива
   Херсъ и Амосъ Г. Розъ, выѣхавшіе изъ Санъ-Франциско въ іюлѣ мѣсяцѣ въ городъ Нью-Іоркъ, съ образцами серебряной руды изъ "Сосноваго Участка" города Гумбольдта и съ горнаго кряжа рѣки Риза, запродали серебряныя копи въ шесть тысячъ футовъ и гарантировали ихъ "Сосновыми горами",-- въ общемъ на сумму три милліона долларовъ. Однѣ только марки на купчей, которая теперь находится на пути въ городъ Гумбольдта для утвержденія, въ общемъ составили цѣнность въ три тысячи долларовъ; а это, говорятъ, самая высокая изъ суммъ, которыя когда-либо представляли марки, наклеенныя на какой-либо документъ. Оборотный капиталъ, въ размѣрѣ однаго милліона долларовъ, уже внесенъ въ казначейство, и уже куплены машины для промывки кварца на большой мельницѣ и будутъ тамъ установлены какъ только возможно скорѣе. Бумаги и акціи этого Общества и его капиталъ не поддаются оцѣнкѣ. Руда на пріискахъ въ этомъ участкѣ отчасти похожа на руду въ Гумбольдтовыхъ копяхъ Сивы Херса. Этотъ послѣдній, самъ открывшій эти пріиски, вмѣстѣ со своими друзьями забралъ въ свои руки всѣ самыя лучшія свинцовыя залежи и всѣ участки земли, и весь строевой лѣсъ, прежде чѣмъ сдѣлать всѣмъ извѣстнымъ, что такое они затѣваютъ. Образцы руды, вывезенные оттуда, были подвергнуты испытанію въ Нью-Іоркѣ и оказались чрезвычайно богатыми какъ серебромъ, такъ и золотомъ; впрочемъ, за серебромъ остался перевѣсъ. Въ томъ же горномъ пріисковомъ участкѣ есть въ изобиліи и лѣсъ, и вода. Мы радуемся, что капиталы города Нью-Іорка вошли въ составъ капиталовъ, идущихъ на дальнѣйшія усовершенствованія и разработку руды въ такомъ участкѣ. Наглядно убѣдившись въ превосходствѣ самой руды и испытаній, которыя она вынесла съ честью для себя, мы совершенно увѣрены, что эти пріиски въ томъ участкѣ весьма цѣнное пріобрѣтеніе и... все, что хотите, только не утка!"
   Опять ихъ вывезла народная глупость, а я... я потерялъ цѣлый милліонъ! Опять, опять мнѣ крышка!..
   Но не будемъ останавливаться на такихъ злополучныхъ происшествіяхъ. Если бы я все это выдумывалъ нарочно, я бы замѣчательно юмористично поднялъ бы это на смѣхъ; но они слишкомъ вѣрны дѣйствительности для того, чтобы я съ легкимъ сердцемъ говорилъ о нихъ, даже и въ такіе отдаленные дни. Довольно того, что я и такъ потерялъ всякую бодрость духа и до такой степени отдалъ себя въ жертву тоскѣ и вздохамъ, и глупому раскаянію, что сталъ небрежно относиться къ своимъ обязанностямъ и сдѣлался почти совершенно ничего не стоящимъ человѣкомъ для бойкой газеты {Это все было вѣрно, но весьма возможно, что не совсѣмъ точно передано въ приведенныхъ выше цифрахъ. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя, я видѣлъ Маршала, и, хоть у него было денегъ вдоволь, но онъ все-таки не заявлялъ претензіи, что у него заработокъ цѣлый милліонъ. На дѣлѣ я могъ вывести заключеніе, что въ то время у него не было получено даже и пятидесяти тысячъ долларовъ. Помимо этой суммы, его неограниченныя богатства, повидимому, состояли скорѣе изъ невѣрныхъ, но грандіозныхъ ожиданій и надеждъ, нежели изъ поразительно-крупныхъ вещественныхъ выгодъ. Какъ бы то ни было, а когда выше упомянутый отчетъ появился въ печати, я ему повѣрилъ, я сталъ тосковать и предаваться отчаянію, подъ вліяніемъ его.}.
   Наконецъ, одинъ изъ соиздателей однажды отвелъ меня къ сторонкѣ и съ такимъ великодушнымъ, такимъ жалостливымъ участіемъ далъ мнѣ возможность вернуться къ себѣ, въ свою "каюту", что я и но сей день еще вспоминаю, какъ онъ меня спасъ отъ позора быть выгнаннымъ со службы.
  

ГЛАВА XIV.

Я снова бѣденъ сталъ...-- Ускользаетъ...-- Собиратель образцовъ.-- Бѣдняки -- общительный народъ.-- Хоть то утѣшеніе, что сравниваешь счеты...-- Проблескъ счастья.-- Нахожу десять центовъ.-- Я, сравнительно, разбогатѣлъ!-- Два роскошныхъ обѣда.

   Нѣкоторое время я помѣщалъ свои литературныя разглагольствованія въ "Золотой Эрѣ".
   Ч. Г. Уэббъ основалъ прекраснѣйшій еженедѣльный журналъ, который назывался "Калифорніецъ"; но высокое достоинство еще не есть ручательство за успѣхъ. Журналъ едва влачилъ свое существованіе, угасая, и былъ, наконецъ, проданъ троимъ типографщикамъ и Бретъ-Гартъ сдѣлался въ немъ редакторомъ на жалованьи въ 20 долл., въ недѣлю, а я обязанъ былъ сотрудничать, поставляя по одной статьѣ въ недѣлю, съ гонораромъ въ 12 долларовъ. Но журналъ все еще продолжалъ угасать и типографщики перепродали его нѣкоему капитану Огдену, богатому и милому человѣку, которому угодно было забавляться такой дорогой и роскошной прихотью безъ особой тревоги о томъ, что это можетъ стоить. Но когда эта новинка ему надоѣла, онъ ее перепродалъ обратно тѣмъ же типографамъ; и это изданіе испустило духъ, тихо отошедши въ вѣчность, а я опять остался безъ работы. Я бы и не упоминалъ объ этихъ дѣлахъ, если бы они не служили такой яркой иллюстраціей литературной дѣятельности на тихоокеанскомъ берегу.
   Въ теченіе двухъ мѣсяцевъ моимъ единственнымъ занятіемъ было избѣгать знакомыхъ, потому что за это время я не могъ заработать ни одного пенни, не могъ купить себѣ ничего нужнаго, не могъ уплатить за свой столъ и квартиру. Я сдѣлался самымъ ловкимъ "бѣглецомъ"; я скрывался, уходя изъ одной дальней улицы въ другую; я ускользалъ, завидя лицъ, казавшихся мнѣ знакомыми; я крадучись обѣдалъ, смиренно съѣдая свою порцію и какъ бы молча извиняясь за каждый кусокъ, который я, какъ воръ, отнималъ отъ своей великодушной квартирной хозяйки; а въ полночь я торопился проскользнуть въ постель, послѣ прогулки, состоявшей только въ томъ, чтобы бѣжать отъ всякаго веселья и отъ евѣта. Я чувствовалъ, что я ничтожнѣе, безличнѣе, невѣжественнѣе всякаго червя. За все это время у меня только и было всего капиталу, что одна единственная монета въ десять центовъ -- серебряная монета -- и я держался за нее, я ни за что не хотѣлъ ее истратить, чтобъ только не поддаться твердому, сознательному убѣжденію, что я тогда уже буду "совершенно" безъ гроша и что единственный исходъ -- самоубійство. Я заложилъ все, все рѣшительно, кромѣ платья, которое было на мнѣ; тѣмъ болѣе настойчиво берегъ я свою монетку, которая даже потерлась отъ того, что я ее вертѣлъ въ рукахъ безпрестанно.
   Впрочемъ, я и забылъ, у меня было еще другое занятіе, кромѣ того, чтобы бѣгать отъ всего и отъ всѣхъ. То были мои бесѣды съ однимъ скупщикомъ векселей, котораго я долженъ былъ занимать разговоромъ и который самъ занималъ меня. У него въ рукахъ былъ мой вексель на тѣ сорокъ шесть долларовъ, которые я занялъ для своего "Блуднаго сына" у банкира въ г. Виргиніи. Этотъ скупщикъ повадился являться ко мнѣ разъ въ недѣлю и требовать уплаты, а иной разъ и чаще. Но дѣлалъ онъ это лишь по привычкѣ, такъ какъ зналъ, что все равно ничего не получитъ. Онъ вынималъ свой вексель и подсчитывалъ проценты, которые съ меня причитались, по пяти процентовъ мѣсячныхъ, и ясно доказывалъ мнѣ, что съ его стороны не было ни малѣйшей попытки меня надуть, ни малѣйшей ошибки, и принимался просить и убѣждать всѣми силами, чтобы я хоть немного уплатилъ ему въ счетъ долга, стараясь стянуть съ меня хоть бездѣлицу, хоть одинъ только долларъ или хоть подъ-доллара. Затѣмъ, его обязанность была исполнена, его совѣсть спокойна и онъ тотчасъ же оставлялъ объ этомъ разговоръ. Онъ доставалъ парочку сигаръ, дѣлился со мною, клалъ ноги на подоконникъ и у насъ начинался длиннѣйшій и чудеснѣйшій разговоръ обо всемъ и обо всѣхъ; онъ доставлялъ мнѣ неистощимый матеріалъ разсказами о своихъ "домогательскихъ" приключеніяхъ, которыхъ у него въ памяти хранился обильный запасъ. Наконецъ, онъ нахлобучивалъ себѣ на голову шапку, пожималъ мнѣ руку и отрывисто вдругъ говорилъ:
   -- Ну, дѣлать дѣло, такъ дѣлать! Не могу же я вѣчно у васъ сидѣть!
   И въ одну секунду его и слѣдъ простылъ.
   Подумать, такъ смѣшно, что можно скучать безъ вымогательства заимодавца! А между тѣмъ я привыкъ желать, чтобы онъ поскорѣй опять пришелъ, и, если онъ не приходилъ, я безпокоился о немъ, какъ добрая мать, когда весь день, въ который я ждалъ его, проходилъ, а его еще не было. Но онъ такъ и не взялъ съ меня ничего по этому векселю, даже ни малѣйшей его доли. Я дожилъ, однако, до того, что самъ уплатилъ все сполна самому банкиру.
   Бѣдняки любятъ общество. И вотъ, подъ вечеръ, въ закоулкахъ и въ плохо-освѣщенныхъ мѣстахъ, мнѣ случилось набрести на другое такое же дитя злосчастья, какъ и я самъ. Онъ казался такимъ обтрепаннымъ, растерянымъ и жалкимъ, такимъ бездомникомъ, безъ помощи и безъ друзей, что меня влекло къ нему, какъ къ брату. Я хотѣлъ предъявить къ нему свои права въ качествѣ родного, хотѣлъ бродить вмѣстѣ съ нимъ и вмѣстѣ наслаждаться своимъ злополучнымъ бездѣльемъ. Это влеченіе было, должно быть, обоюдное. Какъ бы то ни было, мы все чаще сталкивались, хотя, повидимому, лишь случайно; и хотя мы не говорили и не выказывали, что узнаемъ другъ друга, мнѣ казалось, что томительная тревога пропадала въ каждомъ изъ насъ, когда мы видѣлись другъ съ другомъ; а затѣмъ нѣсколько часовъ подъ-рядъ мы бродили довольные собой, хоть и врозь одинъ отъ другаго. Украдкой поглядывали мы въ темнотѣ на огоньки въ домахъ и въ каминахъ, вокругъ которыхъ люди сидѣли въ кружокъ и радовались своей молчаливой дружбѣ.
   Подъ конецъ мы заговорили и послѣ того стали неразлучны; вѣдь наши горести и наши бѣды были почти однородны. Онъ тоже былъ репортеромъ и тоже потерялъ свое мѣсто; таковъ былъ его жизненный опытъ, насколько я помню. Лишившись мѣста, онъ все спускался ниже, ниже, безъ остановки: изъ меблированнаго дома на Русской Горѣ въ меблированный домъ на улицѣ Кернэ, а ужь оттуда -- въ Дюнонъ; оттуда онъ спустился въ низкопробную матросскую берлогу; изъ нея -- въ ящики для перевозки кладей и, наконецъ, въ бочки близъ верфи. Потомъ нѣкоторое время онъ заработывалъ себѣ на свое скудное пропитаніе тѣмъ, что зашивалъ на пристани лопнувшіе мѣшки съ зерномъ, которые были свалены на пристани; когда и эта работа ему измѣнила, онъ снискивалъ себѣ пропитаніе то тутъ, то тамъ, гдѣ случай представлялся. Въ настоящее время онъ уже пересталъ показываться на свѣтъ Божій: вѣдь репортера знаетъ всякъ -- и бѣдный, и богачъ, человѣкъ высшаго круга и низшихъ общественныхъ ступеней.
   Этотъ нищенка Блюхеръ (я такъ назову его для большаго удобства) былъ чудное созданіе! Онъ былъ исполненъ надеждъ, отваги и философскихъ воззрѣній; онъ былъ очень начитанный человѣкъ съ утонченнымъ вкусомъ. Онъ владѣлъ блестящимъ остроуміемъ и свободнымъ даромъ сатиры; его доброта и великодушныя воззрѣнія придавали ему въ моихъ глазахъ царственную доблесть и превращали каменную тумбу, на которой онъ сидѣлъ, въ королевскій тронъ, а истрепанную шляпу -- въ царскую корону.
   Однажды было съ нимъ приключеніе, которое твердо врѣзалось у меня въ памяти, какъ самое привлекательное и въ то же время забавное, какое-когда-либо возбуждало мое сочувствіе. Цѣлыхъ два мѣсяца у него не было ни гроша въ карманѣ. Онъ бродилъ, крадучись, по темнымъ улицамъ, при ласковомъ мерцаніи тусклыхъ огоньковъ, такъ что это скитаніе сдѣлалось его второй натурой. Но, наконецъ, его потянуло въ освѣщенныя мѣста, на дневной свѣтъ, и причиной тому было достаточно уважительное обстоятельство: онъ ничего не ѣлъ въ теченіе сорока восьми часовъ и не могъ больше выносить ощущенія голода, скитаясь безъ дѣла. Онъ пошелъ вдоль по глухой улицѣ, сверкая глазами при видѣ большихъ хлѣбовъ въ окнахъ булочныхъ и чувствуя, что готовъ жизнь свою продать за кусокъ съѣстного. Видъ хлѣба удвоилъ его голодъ; но и смотрѣть на него уже было отрадно, потому что въ умѣ рисовалось, что можно было бы сдѣлать изъ этого хлѣба, только бы имѣть его въ рукахъ!..
   Вдругъ посреди улицы онъ замѣтилъ какое-то блестящее мѣстечко; взглянулъ опять и... не вѣрилъ, не могъ повѣрить своимъ собственнымъ глазамъ; отошелъ прочь, чтобы испытать, не обманываютъ ли они его, и взглянулъ опять. Нѣтъ, это въ дѣйствительности такъ и есть: это не обманъ воображенія, построеннаго голодомъ... это серебряная монета въ десять центовъ! Онъ схватилъ ее; онъ пожиралъ ее глазами, онъ сомнѣвался, настоящая ли она. Онъ прикусилъ ее зубами и нашелъ, что она не фальшивая; онъ подавилъ свое сердечное волненіе и едва сдержалъ возгласъ: "Хвала Господу!" Затѣмъ онъ оглянулся вокругъ, убѣдился, что по близости нѣтъ никого, и бросилъ опять монету на тоже мѣсто, гдѣ она лежала раньше, отошелъ прочь на нѣсколько шаговъ и подошелъ опять поближе, дѣлая видъ, будто не знаетъ, что она тамъ лежитъ, для того, чтобы снова позволить себѣ роскошь испытать удовольствіе найти, ее. Онъ обошелъ вокругъ, поглядывая на нее на разномъ разстояніи и то вскидывая глазами на созвѣздія, то поглядывая внизъ на монету, и чувствовалъ опять прежнюю дрожь восторга. Наконецъ, онъ поднялъ монету и пошелъ прочь, поглаживая ее у себя въ карманѣ. Онъ лѣниво бродилъ по малолюднымъ улицамъ, останавливаясь подъ воротами и на углахъ для того, чтобы вынуть ее изъ кармана и полюбоваться. Мало-по-малу онъ дошелъ до дому, до своей квартиры, пустого сарая, и всю ночь былъ занятъ тѣмъ, что старался придти къ рѣшенію, чтобы такое купить на эти деньги. Но это оказалось очень трудно. Главная его мысль была -- сдѣлать на нихъ какъ можно больше.
   Онъ зналъ, что въ "Ресторанѣ Рудокоповъ" за десять центовъ онъ могъ получить блюдо изъ бобовъ и ломоть хлѣба или рыбью котлету и кой-какую приправу; но "къ одной рыбной котлетѣ хлѣба не полагается". Во французскомъ ресторанѣ за тѣ же десять центовъ онъ могъ получить телячью котлету (безъ гарнира), нѣсколько штукъ редиски и хлѣба, или чашку кофе (по меньшей мѣрѣ, цѣлую пинту) и ломоть хлѣба, но этотъ ломоть былъ не больше одной восьмой дюйма въ толщину, а иной разъ его рѣзали еще съ большей, жестокой разсчетливостью. Въ семь часовъ голодъ его разросся, какъ у волка, а онъ все еще не надумалъ никакого рѣшенія. Онъ вышелъ и пошелъ вверхъ по "Торговой" улицѣ, все еще продолжая свои вычисленія и пожевывая деревянную щепочку, какъ это обыкновенно дѣлаютъ голодающіе бѣдняки. Проходя мимо освѣщенныхъ оконъ ресторана Мартина, самаго аристократическаго въ г. Санъ-Франциско, онъ остановился.
   Въ былыя и лучшія времена онъ часто заходилъ туда обѣдать и Мартинъ зналъ его хорошо. Стоя въ сторонкѣ, настолько, чтобы свѣтъ не падалъ на него, онъ съ благоговѣніемъ смотрѣлъ на дичь и котлеты, разложенныя на выставкѣ за окномъ, и представлялъ себѣ, что, можетъ быть, еще не совсѣмъ миновали сказочныя времена и что какой-нибудь переодѣтый принцъ явится тотчасъ же передъ нимъ и позоветъ его слѣдовать за нимъ туда, чтобы онъ могъ потребовать себѣ все, что захочетъ... По мѣрѣ того, что онъ все больше и больше распалялъ себѣ воображеніе, онъ жевалъ все съ большимъ алчнымъ усердіемъ свою деревянную щепочку. И какъ разъ въ ту самую минуту, когда у него мелькнуло такое фантастическое предположеніе, онъ почувствовалъ, что возлѣ него кто-то стоитъ и трогаетъ его пальцемъ за рукавъ.
   Онъ оглянулся черезъ плечо и увидѣлъ призракъ, олицетвореніе Голода!.. То былъ человѣкъ ростомъ въ шесть футовъ, изможденный, небритый, весь въ лохмотьяхъ. Его растерянное лицо, впалыя щеки и жалобно смотрѣвшіе глаза были полны мольбою. И призракъ вымолвилъ:
   -- Пойдите ко мнѣ пожалуйста!
   Онъ зажалъ руку Блюхера въ своей рукѣ и пошелъ прочь, вверхъ по улицѣ, туда, гдѣ прохожіе были рѣдки, а освѣщеніе не такъ ярко, и, оглянувшись вокругъ, съ мольбой протянулъ къ нему руки, говоря:
   -- Другъ! Незнакомецъ! Взгляни на меня! Тебѣ легко дается жизнь; ты бродишь туда и сюда, спокойный и довольный, какъ бродилъ нѣкогда и я въ свое время. Ты былъ тамъ и поужиналъ себѣ роскошно, и поковырялъ себѣ въ зубахъ, напѣлъ себѣ подъ носъ свою пѣсенку, пріятно помечталъ и рѣшилъ про себя, что чудо какъ хорошъ Божій міръ... но страдать ты никогда не страдалъ! Ты вѣдь не знаешь, что такое забота; не знаешь, что такое нищета!.. Не знаешь, что такое голодъ! Взгляни же на меня. О, незнакомецъ, пожалѣй бѣднаго, бездомнаго, не согрѣтаго дружбой пса! Богъ мнѣ судья, я не прикасался къ пищѣ вотъ ужь цѣлыхъ сорокъ восемь часовъ. Посмотри мнѣ въ глаза и ты увидишь, правду ли я говорю. Дай мнѣ хоть самую ничтожную частицу денегъ, какая только есть на свѣтѣ, чтобы мнѣ только съ голоду не умереть, ну, хоть сколько-нибудь.... хоть двадцать пять центовъ!.. О, сдѣлай одолженіе, сдѣлай, незнакомецъ, прошу тебя! Для тебя это ничего не значитъ, но для меня -- это возвратитъ мнѣ жизнь! О, сдѣлай это и я паду на колѣни предъ тобою и буду лизать прахъ предъ тобою, буду цѣловать слѣдъ ноги твоей, буду боготворить ту землю, которую ты попираешь ногами!.. Только двадцать пять центовъ!.. Я голодаю.... я погибаю... я умираю отъ голода медленной смертью. Ради Бога, не оставь меня!..
   Блюхеръ ошеломленъ... и тронутъ, также и растроганъ до глубины души. Онъ подумалъ, и еще подумалъ... и, наконецъ, его осѣнила мысль. Онъ проговорилъ:
   -- Иди со мной!-- и, взявъ нодъ руку бродягу, провелъ его внизъ по улицѣ къ ресторану Мартина, посадилъ за мраморнымъ столомъ и поставилъ передъ нимъ карту, говоря:-- Закажи, другъ, все, что тебѣ угодно. Поставьте мнѣ на счетъ, г. Мартинъ.
   -- Хорошо, мистеръ Блюхеръ,-- согласился тотъ.
   Тогда Блюхеръ отступилъ нѣсколько назадъ, облокотился на прилавокъ и наблюдалъ за тѣмъ, какъ несчастный отправлялъ но принадлежности одну порцію за другой дорогихъ пирожковъ по семидесяти пяти центовъ за тарелку, чашку за чашкой кофе и битки въ винѣ по два доллара за штуку. Когда же голодъ бѣдняги былъ уже утоленъ и съѣстного было уничтожено на шесть съ половиною долларовъ, Блюхеръ пошелъ къ своему "французу", купилъ себѣ тамъ телячью котлету "по-просту" (безъ гарнира), ломоть хлѣба, все на свою монету въ десять центовъ, принялся за нихъ и поѣлъ, какъ самъ король!
   Какъ ни вертите, а этотъ анекдотъ ничуть не менѣе смѣшонъ и оригиналенъ, чѣмъ всякій другой, какой можно бы извлечь изъ миріады курьезовъ калифорнскаго быта.
  

ГЛАВА XV.

Старый другъ.-- Образованный рудокопъ.-- "Карманные пріиски".-- Причуды судьбы.

   Черезъ нѣсколько времени одинъ изъ моихъ старыхъ друзей, промышленникъ, пріѣхалъ изъ одного разореннаго пріисковаго становища въ Туолумнэ, въ Калифорніи, и я поѣхалъ съ нимъ обратно, туда же.
   Мы жили въ небольшой хижинѣ на зеленомъ откосѣ холма, и на всемъ обширномъ пространствѣ холма и лѣсовъ виднѣлось еще не болѣе пяти такихъ же хижинъ. А между тѣмъ, во время расцвѣта Калифорніи, лѣтъ двѣнадцать, пятнадцать тому назадъ, это самое зеленѣющее, безлюдное пространство занималъ городъ въ рѣ или три тысячи жителей; а тамъ, гдѣ теперь стояла наша хижина, были самыя нѣдра всего этого копошившагося улья, центръ всего города.
   Когда пріиски распались, городъ постепенно началъ приходить въ упадокъ и въ нѣсколько лѣтъ исчезъ совершенно; исчезли его улицы, жилища, торговыя зданія, все, все, и не оставили слѣда. Шелковистые, зеленые откосы стали такъ же гладки и бархатисты, такъ же пустынны, какъ если бы ихъ покой ничто и никогда не нарушало.
   Небольшая горсточка золотоискателей, которая еще здѣсь остается, была свидѣтельницей того, какъ городъ зарождался, развивался, разростался и пышно расцвѣлъ въ своей гордой красѣ. Они видѣли, какъ онъ постепенно угасалъ и вымиралъ и исчезалъ, какъ дымъ; а вмѣстѣ съ нимъ умерли и ихъ надежды, и ихъ значеніе въ жизни. Они давно примирились съ необходимостью своего изгнанія и прекратили переписку со своими далекими друзьями, перестали кидать жадные взоры туда, гдѣ былъ очагъ ихъ юности и дѣтства. Они примирились со своимъ изгнаніемъ и забыли про весь остальной міръ, какъ онъ забылъ про нихъ. Они жили вдали отъ желѣзныхъ дорогъ и телеграфовъ и пребывали, такъ сказать, какъ бы въ живой могилѣ, какъ мертвецы, не существующіе для всѣхъ событій, которыя волнуютъ великіе народы всего міра, какъ люди, не существующіе для всякаго рода интересовъ, общихъ для всѣхъ людей, заброшенные и отдѣленные отъ братскаго единенія съ ихъ подобными. Это было изгнаніе самаго страннаго, самаго печальнаго и самаго трогательнаго свойства, какое только можно себѣ представить. Одинъ изъ моихъ сотрудниковъ и сожителей въ этой мѣстности, съ которымъ мы провели вмѣстѣ два или три мѣсяца, оказался человѣкомъ съ университетскимъ образованіемъ; но за послѣднія восемнадцать, лѣтъ онъ тамъ успѣлъ уже опуститься и превратился въ бородатаго, грубо одѣтаго, замазаннаго глиной рудокопа; порою, посреди его вздоховъ и разсужденій, онъ безсознательно вставлялъ латинскія и греческія изреченія, изреченія на мертвыхъ и заплѣсневѣвшихъ языкахъ, самыхъ подходящихъ для передачи мыслей того, чьи мечты всецѣло принадлежали прошлому, чья жизнь подверглась неудачи. То былъ человѣкъ усталый, обремененный заботами въ настоящемъ и равнодушный къ будущему; человѣкъ безъ связей, безъ надеждъ, безъ жизненныхъ интересовъ, человѣкъ, чающій только отдыха и смерти.
   Въ этомъ небольшомъ уголкѣ Калифорніи встрѣчается особаго рода система добыванія руды, о которой рѣдко упоминается въ печати. Это такъ называемые "Карманные пріиски" и я не знаю, существуютъ ли они въ какомъ-либо другомъ мѣстѣ, кромѣ этого укромнаго уголка. Здѣсь золото неравномѣрно распредѣлено на поверхности земли, какъ и въ обыкновенныхъ промысловыхъ пріискахъ, но скучено въ отдѣльныхъ мѣстахъ и расположенныхъ далеко одно отъ другого, и чрезвычайно трудно ихъ найти; однако же, если нападешь на одно изъ такихъ мѣстъ, то соберешь богатую и неожиданную жатву. На всемъ небольшомъ пространствѣ этого уголка теперь найдется, пожалуй, не болѣе двадцати такихъ "кармано"-промышленниковъ. Мнѣ кажется, я знаю лично каждаго изъ нихъ. Такъ, напримѣръ, одинъ рылся терпѣливо изо-дня-въ-день въ продолженіе цѣлыхъ восьми мѣсяцевъ и за все это время не набралъ золота хотя бы съ табакерку, а за это время его счетъ въ лавочкѣ разростался безпощадно. Но затѣмъ онъ вдругъ нашелъ цѣлый карманъ золота и выручилъ за него двѣ тысячи долларовъ въ какихъ-нибудь два удара своей лопатки. Я знаю, что ему случалось въ теченіе двухъ часовъ добыть три тысячи долларовъ, уплатить всѣ свои долги до послѣдняго цента, а затѣмъ пуститься въ такой кутежъ и попойки, что въ нихъ погибли всѣ послѣднія крохи его богатства, прежде чѣмъ ночь пришла къ концу. А на слѣдующій же день онъ опять принялся забирать свою провизію въ долгъ, какъ и обыкновенно; опять принялся ходить на откосъ холма съ лопаточкой и сковородкой за плечами, въ погоню за "карманною" добычей, и былъ совершенно счастливъ и доволенъ. Это самый привлекательный изъ всѣхъ видовъ разнородныхъ пріисковъ, но зато онъ же доставляетъ самыя кругленькія цифры процентовъ жертвъ, подлежащихъ заключенію въ домъ сумасшедшихъ.
   "Карманный" промыселъ -- весьма хитроумный способъ добыванія золота. Вы берете одну лопату земли съ откоса холма, всыпаете ее въ большую жестяную кастрюлю и растворяете въ водѣ, промывая до тѣхъ поръ, пока не останется на днѣ ничего, кромѣ мельчайшаго осадка въ размѣрѣ чайной ложки. Все золото, сколько бы ни было его въ землѣ, останется на днѣ, потому что оно тяжелѣе, и естественнымъ образомъ частицы его падаютъ на дно. Въ этомъ осадкѣ вы найдете съ полдюжины желтенькихъ частицъ величиной не болѣе, какъ съ булавочную головку.
   Вы въ восторгѣ. Вы направляетесь въ сторону отъ этого мѣста, въ бокъ, и промываете еще вторую кастрюлю земли. Если вы опять и тамъ находите золото, вы двигаетесь дальше все въ ту же сторону и промываете еще третью кастрюлю. Если же на этотъ разъ вы не находите золота, вы опять таки въ восторгѣ: вы знаете, что напали теперь на вѣрный слѣдъ. Вы составляете въ умѣ планъ, расположенный въ видѣ вѣера съ ручкой, приходящейся наверху холма; и тамъ, гдѣ приблизительно приходится конецъ этой ручки, вы предполагаете богатыя залежи золота, сокрытаго въ землѣ, но частицы котораго отдѣлились и были смыты внизъ по скату холма, разсыпаясь по сторонамъ по мѣрѣ того, какъ спускались. И такимъ-то образомъ вы поднимаетесь вверхъ по холму, промывая землю и суживая линію по мѣрѣ того, какъ отсутствіе золота на днѣ кастрюли показываетъ вамъ, что вы отошли слиткомъ далеко отъ вѣерообразныхъ воображаемыхъ линій. Наконецъ, ярдахъ на двадцати вверхъ по холму ваши вѣерообразныя линіи всѣ сошлись въ одну точку; но и тутъ, хотя бы на разстояніи одного фута отъ этой самой точки, вы можете не встрѣтить ни песчинки золота.
   Ваше дыханіе становится чаще и короче, васъ пробираетъ дрожь волненія. Пусть выбиваетъ обѣденный колоколъ свой призывъ, вы не обращаете на него никакого вниманія; друзья пусть умираютъ, свадьбы пусть состоятся, дома пусть сгораютъ до тла,-- это вамъ все равно! Въ потѣ лица своего, вы копаете и разрываете землю съ бѣшенымъ возбужденіемъ и вдругъ... вы разомъ попадаете на настоящее мѣсто! На свѣтъ Божій появляется лопата земли, разукрашенной комками, жилками и отростками золота. Иногда такая лопата земли даетъ 500 долларовъ; иногда цѣлое гнѣздо содержитъ золота на 10.000 долларовъ и тогда вамъ приходится дня три-четыре выгребать его. "Карманопромышленники" разсказываютъ, что одно такое гнѣздо дало 60.000 долларовъ, и двое людей успѣли его выгрести въ двѣ недѣли, а затѣмъ продали этотъ клочекъ земли за 10.000 долларовъ цѣлой компаніи, которая послѣ нихъ не выручила и 300 долларовъ.
   Свиньи -- прекрасные "кармано-промышленники". Все лѣто онѣ подкапываютъ корни вокругъ кустовъ и вырываютъ наружу маленькія кучки земли, и тогда-то начинаютъ промышленники желать дождя, потому что дожди, ударяя по этимъ кочкамъ, размываютъ ихъ и наружу выступаетъ золото, котораго весьма возможно набрать больше, чѣмъ полный карманъ. Одинъ и тотъ же промышленникъ въ одинъ и тотъ же день набралъ такимъ способомъ полныхъ два кармана золота: въ одномъ его было на 5.000 долларовъ, а въ другомъ на 8.000 долларовъ. Тѣмъ болѣе способенъ былъ этотъ человѣкъ оцѣнить свое счастье, что около года ему не удавалось добыть золота ни на одинъ центъ.
   Въ Туолумнэ жили два золотопромышленника, которые имѣли обыкновеніе ежедневно ходить въ сосѣднее селеніе и возвращаться домой съ хозяйственными припасами. Часть пути имъ приходилось проходить по тропинкѣ и они почти всегда садились отдыхать на большомъ булыжникѣ, который лежалъ при дорогѣ. За тринадцать лѣтъ они успѣли порядкомъ таки поистереть этотъ камень, на которомъ сидѣли.
   Послѣ того пришли туда двое бродягъ-мексиканцевъ и заняли ихъ мѣста, а сидя принялись забавляться тѣмъ, что молоточкомъ скалывали съ камня плоскіе кусочки. Посмотрѣвъ на одинъ изъ такихъ кусочковъ, они увидали, что въ немъ много золота; и этотъ самый булыжникъ далъ имъ впослѣдствіи 800 долларовъ. Но что всего важнѣе, такъ это то обстоятельство, что эти бродяги-"замазули" знали, что тамъ, откуда этотъ булыжникъ, должно быть, еще много золота, и принялись промывать его вдоль всего холма; такимъ образомъ, они открыли такую залежь, которую можно, по всей вѣроятности, счесть самымъ доходнымъ "карманомъ", какой когда-либо былъ добытъ въ всей этой мѣстности.
   Три мѣсяца пришлось промывать ее, пока она не истощилась и не доставила 120.000 долларовъ выручки. А тѣ двое американцевъ, которые имѣли обыкновеніе сидѣть и отдыхать на этомъ булыжникѣ, все еще продолжаютъ бѣдствовать и ходятъ себѣ ежедневно, попрежнему вставая пораньше, чтобы проклинать бродягъ-мексиканцевъ; а когда дѣло дойдетъ до чисто образной рѣчи, составленной изъ проклятій, американецъ ужь непремѣнно окажется самымъ талантливымъ изъ всѣхъ "сыновъ человѣческихъ".
   Я нѣсколько дольше остановился на этомъ вопросѣ, такъ какъ "карманные пріиски" такая тема, о которой рѣдко упоминаютъ въ печати. Вотъ почему я и считалъ, что для читателя она можетъ представить интересъ, какой обыкновенно имѣетъ всякая новинка.
  

ГЛАВА XVI.

Дикъ Бэкеръ и его котъ.-- Отличительныя свойства Тома Кварца.-- Прогулка-экскурсія.-- Видъ его по возвращеніи домой.-- Котъ съ предразсудками.-- Пустота въ карманѣ и кочевая жизнь.

   Однимъ изъ моихъ товарищей въ этой мѣстности, одной изъ жертвъ восемнадцатилѣтняго неустаннаго труда и обманутыхъ надеждъ было одно изъ кротчайшихъ созданій, которыя когда-либо несли терпѣливо свой крестъ въ тяжкомъ изгнаніи, серьезный и простодушный Дикъ Бэкеръ, "кармано-промышленникъ" изъ ущелья "Мертвый домъ". Ему было сорокъ шесть лѣтъ; онъ былъ сѣдъ, какъ крыса, серьезенъ и задумчивъ, слегка образованъ, небрежно одѣтъ и замазанъ глиной, но сердце у него было изъ тончайшаго и лучшаго металла, нежели все золото, какое когда-либо вызвала его лопата на свѣтъ Божій или какое когда-либо было откопано и подвергнуто чеканкѣ.
   Когда случалось, что ему не везло или онъ немного падалъ духомъ, онъ принимался горевать надъ потерей замѣчательнаго кота, который ему когда-то принадлежалъ. (Вѣдь тамъ, гдѣ нѣтъ ни женщинъ, ни дѣтей, мужчины съ добрыми задатками обзаводятся любимцами изъ міра животныхъ, потому что у нихъ есть потребность хоть кого-нибудь или что-нибудь любить). И онъ всегда разсказывалъ про странную мудрость этого кота, имѣя при этомъ видъ человѣка, который въ глубинѣ души своей вѣритъ, что въ немъ дѣйствительно было нѣчто человѣческое или даже, пожалуй, сверхъестественное.
   Однажды мнѣ случилось слышать, какъ онъ говорилъ объ этомъ животномъ. Онъ началъ такъ:
   -- Господа! Былъ у меня здѣсь котъ, по имени Томъ Кварцъ, который бы васъ очень заинтересовалъ... какъ заинтересовалъ бы многихъ.
   "Онъ прожилъ здѣсь со мною восемь лѣтъ и былъ самымъ замѣчательнымъ котомъ, какого я когда-либо видѣлъ. Онъ былъ изъ породы "Томовъ", большой, сѣрый котъ, и въ немъ было больше твердаго, здраваго смысла, нежели въ комъ-либо изъ людей въ нашемъ поселеніи, и "пропасть" величественности въ осанкѣ: самому губернатору Калифорніи онъ не позволилъ бы обращаться съ собою фамильярно. Никогда во всю свою жизнь не поймалъ онъ ни одной крысы; повидимому, онъ стоялъ выше этого. Ничего не любилъ онъ, кромѣ промысла, и зналъ въ немъ больше толку (то есть котъ-то зналъ), чѣмъ кто-либо изъ людей, которыхъ видывалъ я на своемъ вѣку. Вы ничего бы не могли сказать ему новаго насчетъ мѣстъ, гдѣ надобно производить раскопки; что же касается "карманныхъ пріисковъ", да онъ для того только и родился! Онъ самъ копалъ землю послѣ меня и Джима, когда мы шли вверхъ по холмамъ, прикидывая въ умѣ, куда направляться, и охотно былъ бы готовъ бѣжать за нами хоть цѣлыхъ пять миль, если бы мы зашли такую даль. И насчетъ того, гдѣ стоило копать, тоже онъ былъ самымъ лучшимъ судьей... ничего подобнаго вы и видомъ не видали!
   "Когда мы принимались за работу, онъ бросалъ взоры вокругъ насъ, какъ будто для того, чтобы показать, что онъ не очень-то довѣряетъ нашимъ указаніямъ; затѣмъ глядѣлъ на насъ, какъ будто говоря: "Ну, знаете, ужь вамъ придется извинить меня!" и, не говоря ни слова, поднималъ носикъ кверху и направлялся домой.
   "Но если земля, по его мнѣнію, годилась для раскопокъ, онъ ложился плашмя и лежалъ не шевелясь, выжидая, пока промоютъ первый тазикъ, послѣ чего онъ подходилъ, заглядывалъ въ него и, если видѣлъ въ немъ шесть-семь песчинокъ золота, онъ замѣтно былъ доволенъ.
   "Никакихъ лучшихъ предвѣстій онъ и не желалъ, а потому ложился вслѣдъ затѣмъ на наши сюртуки и принимался храпѣть, какъ пароходная труба, пока мы не набивали себѣ золотомъ цѣлый карманъ; но затѣмъ поднимался и принимался руководить нами. Онъ былъ въ этомъ дѣлѣ какъ бы ясновидящимъ въ смыслѣ указаній.
   "Ну, вотъ понемногу добрались мы и до кварцовой горячки. У каждаго она была непремѣнно; каждый кололъ и взрывалъ глубину холма; каждый устраивалъ шахты подъ землею, вмѣсто того чтобы царапать верхній слой земли. Но Джимъ требовалъ только, чтобы мы занимались единственно верхними слоями, что мы и дѣлали. Начали мы съ того, что устроили шахту, и Томъ Кварцъ началъ удивляться, чтобы такое это могла быть за штука? Никогда онъ еще не видывалъ такого способа добыванія руды и былъ совершенно, такъ сказать, смущенъ. Не могъ онъ его никакъ хорошенько понять, слишкомъ ужь это было трудно для него. Онъ ужь за это усердно принялся, могу васъ завѣрить, и всегда смотрѣлъ на этого рода добываніе руды, какъ на самую разительную глупость. Вѣдь мой котъ, вы понимаете, былъ всегда противъ всяческихъ новоизмышленныхъ сооруженій; онъ почему-то никогда терпѣть ихъ не могъ.
   "Вамъ-то, конечно, ужь хорошо извѣстны старые порядки. Но мало-по-малу Томъ Кварцъ началъ какъ бы примиряться съ этимъ, хоть и не могъ никогда вполнѣ уразумѣть это вѣчное опусканіе въ шахту и напрасное промываніе земли, въ которой ничего не находилось. Наконецъ онъ дошелъ до того, что даже самъ спустился въ шахту, чтобы попробовать разобраться въ этомъ ощущеніи.
   "А когда у него бывалъ припадокъ меланхоліи, когда онъ начиналъ, такъ сказать, почесываться и чувствовалъ себя серьезно и непріятно настроеннымъ, такъ какъ онъ зналъ, что за это время счетъ все разростался, а мы не получали ни одного цента, то онъ свертывался клубкомъ на кулѣ, плетеномъ изъ камыша, тамъ, гдѣ-нибудь въ уголкѣ, и засыпалъ.
   "Однажды, когда мы спустились на восемь футовъ въ глубину, земля оказалась такъ тверда, что намъ пришлось сдѣлать взрывъ,-- первый взрывъ съ тѣхъ поръ, какъ Томъ Кварцъ родился на свѣтъ. Вотъ запалили мы трубку, вылѣзли вонъ и отошли въ сторону ярдовъ на пятьдесятъ и, позабывъ про Тома Кварца, оставили его крѣпко спать на его камышевомъ мѣшкѣ. Съ минуту спустя мы увидали, что столбъ дыма вырывается изъ отверстія, а затѣмъ все разрывается съ ужаснѣйшимъ трескомъ, и около четырехъ тоннъ камня и земли, дыма и осколковъ взлетаетъ на воздухъ, на полмили въ вышину... А въ самой серединѣ этихъ обломковъ -- клянусь св. Георгіемъ Побѣдоносцемъ!-- былъ выброшенъ другъ нашъ, Томъ Кварцъ, котораго перебрасывало еще и еще; онъ ворчалъ и чихалъ, и хватался въ воздухѣ когтями точь въ точь, какъ сумасшедшій; но, вы понимаете, это не могло ему помочь. Только и видѣли мы его за какія-нибудь двѣ съ половиною минуты; а затѣмъ внезапно принялись сыпаться, камни и мусоръ, какъ дождемъ, и Томъ вдругъ опустился на землю футахъ въ десяти отъ того мѣста, гдѣ мы стояли. Ну, знаете, какъ додумаешь, это было самое лучшее изъ животныхъ, какихъ вы когда-либо видывали на своемъ вѣку.
   "Одно ухо было у него придавлено прямо къ шеѣ, хвостъ торчалъ вверхъ трубою, вѣки и брови сорваны; онъ весь почернѣлъ отъ пороху и дыму, весь вымазался въ грязи и въ мусорѣ съ ногъ до головы. Ну, тутъ ужь нечего было пытаться искать извиненій: мы просто слова не могли сказать. Котъ какъ бы съ отвращеніемъ оглянулся на себя, а затѣмъ взглянулъ на насъ, словно говоря:
   "-- Господа, вы, можетъ быть, думаете, что это очень мило съ вашей стороны злоупотреблять незнаніемъ кота, который еще не изучилъ на опытѣ, что такое взрывъ кварцовой скалы; но я думаю нѣсколько иначе!
   "И, повернувшись къ намъ задомъ, преважно пошелъ себѣ домой, не говоря ни слова.
   "Это было какъ разъ въ его духѣ... Послѣ того (хотите -- вѣрьте, а хотите -- нѣтъ) только вы не нашли бы во всемъ мірѣ кошки, которая питала бы къ взрывамъ кварца такое сильное предубѣжденіе. Мало-по-малу Томъ сталъ опять спускаться съ нами въ шахту, и вы бы диву дались его сообразительности. Въ ту самую минуту, когда мы прикоснемся къ пороху и зажигательный фитиль зашипитъ, Томъ, бывало, взглянетъ, точно говоря: "Ну, мнѣ ужь придется просить у васъ извиненія и удалиться", просто удивительно, какъ онъ умѣлъ ловко выскользнуть изъ этой ямы и взобраться на дерево. Вы говорите: сообразительность? Нѣтъ, этому нѣтъ названія; это было настоящее наитіе!"
   Но я прервалъ его:
   -- Ну, мистеръ Бэкеръ, конечно, предубѣжденіе Тома противъ кварцовыхъ взрывовъ было замѣчательно, если принять во вниманіе, какимъ способомъ онъ къ нему пришелъ. И неужели вы такъ и не могли исцѣлить его?
   -- Исцѣлить его? Нѣтъ! Если Тому случалось хоть одинъ разъ одурѣть, онъ такъ и оставался одурѣвшимъ. Хоть три милліона взорвали бы вы на воздухъ, а все же и тогда не сломили бы его проклятаго предубѣжденія противъ взрывовъ.
   Восторженность и гордость, которыми свѣтилось лицо Бэкера, когда онъ приносилъ эту дань твердости характера своего смиреннаго друга прежнихъ дней, всегда останутся живы въ памяти моей.
   Прошло два мѣсяца, а мы не набрали еще ни одного кармана. Мы промывали руду то вверху, то внизу откосовъ холма, до того, что они, наконецъ, приняли видъ вспаханнаго поля. Мы могли бы его тогда же засѣять хлѣбомъ, но продать его было бы нельзя, потому что тамъ нѣтъ рынка. Плановъ для раскопки (prospects) у насъ было много, и хорошихъ; но когда золото въ тазикѣ давало осадки и мы начинали надѣяться и стремиться къ желанному концу, мы находили одно только отсутствіе золота: карманъ, который мы тамъ должны были найти, былъ такъ же пустъ, какъ и нашъ собственный. Наконецъ, мы взвалили на плечи свои тазы и заступы и направились по ту сторону холмовъ въ поиски за новыми мѣстами. Мы обошли по плану, вокругъ "Становища Ангела" въ графствѣ Калаверасъ, въ продолженіе трехъ недѣль, но успѣха не имѣли. Затѣмъ, мы побрели пѣшкомъ по горамъ и стали ночью подъ сѣнью деревъ, потому что воздухъ былъ теплый и мягкій; но, какъ и прежде, мы оставались безъ гроша... какъ "послѣдняя лѣтняя роза". Конечно, эта довольно слабая острота, но она вполнѣ гармонируетъ съ нашими плачевными обстоятельствами; мы вѣдь и сами бы ли такъ ужасно-бѣдны!
   Согласно обычаю страны, наши двери всегда были открыты, нашъ столъ всегда накрытъ для странствующихъ рудокоповъ; они чуть не каждый день проходили мимо, втыкали въ землю у порога свои бездѣйствующіе заступы и ѣли за-одно, вмѣстѣ съ нами, что Богъ послалъ. Поэтому-то и теперь, на пути, мы сами нигдѣ не встрѣчали холоднаго пріема.
   Наши странствія захватили широкое пространство и по всѣмъ направленіямъ... Я могъ бы тутъ же предложить читателю живое описаніе Великихъ Деревъ и чудесъ Іо-Семита, но развѣ мнѣ читатель сдѣлалъ что-нибудь дурное, что я долженъ непремѣнно преслѣдовать его? Я лучше сдамъ его на руки менѣе совѣстливымъ туристамъ и получу взамѣнъ его благословеніе. Пусть ужь я буду хоть милостивъ къ другимъ, если мнѣ не хватаетъ всѣхъ остальныхъ добродѣтелей.
   Нѣкоторыя изъ приведенныхъ выше выраженій заключаютъ въ себѣ спеціально пріисковыя техническія слова и потому могутъ показаться довольно непонятными читателю. Такъ, напримѣръ, выраженіе мѣстныя копи (placer-diggings) означаетъ золото, разсѣянное внутри земли на поверхности откоса. Въ карманномъ пріискѣ (pocket-mining) оно сосредоточено въ одномъ небольшомъ мѣстечкѣ. Въ кварцовой жилѣ (quartz-aiming) золото лежитъ въ видѣ твердой, непрерывающейся жилы въ скалѣ, заключенной между стѣнами какихъ-нибудь другихъ камней; и кварцовые пріиски самый тяжелый и самый дорогой изъ всѣхъ способовъ добыванія металла. Составленіе плана (prospecting) это поиски мѣстной залежи (placer), указанія (indications), признаки присутствія золота. Промываніе (panning out) обозначаетъ процессъ, посредствомъ котораго крупинки золота отдѣляются отъ глины. Планъ или видъ (prospect) это то, что находишь въ первомъ тазикѣ земли, потому что по цѣнности найденныхъ частицъ золота опредѣляютъ, хорошъ или дуренъ планъ (prospect), составленный золотоискателями, и стоитъ ли останавливаться на данномъ мѣстѣ или надо идти искать дальше въ другомъ мѣстѣ...
  

ГЛАВА XVII.

На Сандвичевы острова.-- Три капитана.-- Старый адмиралъ и его ежедневныя привычки.-- Его заслуженныя побѣды.-- Неожиданный оппонентъ.-- Адмиралъ побѣжденъ!..-- Побѣдитель провозглашенъ героемъ.

   Послѣ трехмѣсячнаго отсутствія изъ Санъ-Франциско я опять туда вернулся, но безъ единаго цента въ карманѣ. Я сдѣлался слишкомъ лѣнивъ и ничтоженъ для того, чтобы работать въ утренней газетѣ, а въ вечернихъ изданіяхъ не было свободныхъ вакансій. Поэтому я жилъ въ кредитъ и, когда онъ почти изсякъ, меня сдѣлали корреспондентомъ изъ Санъ-Франциско отъ газеты "Предпріятіе". Пять мѣсяцевъ спустя я погасилъ долги, но интереса, который я бывало чувствовалъ къ своей работѣ, уже не было, такъ какъ мой трудъ былъ ежедневный, безъ отдыха, безъ срока, и я невыразимо утомился. Мнѣ опять понадобилась перемѣна.
   Счастье благопріятствовало мнѣ; оно опять послало мнѣ мѣсто, и даже превосходное. Надо было ѣхать на Сандвичевы острова и оттуда написать нѣсколько писемъ для газеты "Союзъ", издаваемой въ Сакраменто, газеты превосходной и весьма щедрой къ своимъ сотрудникамъ.
   Мы вышли въ море среди зимы на винтовомъ пароходѣ "Аяксѣ". Въ календарѣ это время года обозначено довольно опредѣленно подъ названіемъ "зимы", но по погодѣ оно было нѣчто среднее между весной и лѣтомъ. Шесть дней спустя послѣ того, какъ мы вышли изъ гавани, погода окончательно обратилась въ лѣтнюю.
   На пароходѣ у насъ находилось человѣкъ тридцать пассажировъ; въ числѣ прочихъ была одна развеселая душа, нѣкто по имени Вильямсъ, и три испытанныхъ бурями старыхъ капитана, которые ѣхали навстрѣчу своимъ китоловнымъ судамъ. Эти послѣдніе играли въ "охру" (euchre) въ "курилкѣ" день и ночь, пили неимовѣрное количество неразбавленной водки безъ малѣйшаго признака того, чтобы это на нихъ вредно вліяло, и были вообще счастливѣйшими изъ людей, какихъ я когда-либо видѣлъ.
   Былъ тамъ еще и "старый адмиралъ", бывшій китоловъ въ отставкѣ, воплощенная совокупность грома, вихря и молніи и усердной искренней брани. Тѣмъ не менѣе сердце у него было нѣжное, какъ у дѣвушки. Онъ представлялъ собою какъ бы бѣшеный, оглушительный, опустошительный смерчъ съ тихимъ неизмѣняемымъ мѣстечкомъ внутри его, гдѣ всякій пришелецъ чувствуетъ полное спокойствіе и безопасность. Узнавъ адмирала, никто не могъ не полюбить его, а въ неожиданныхъ и крутыхъ обстоятельствахъ, я думаю, никто изъ его друзей не задумался бы предпочесть его проклятія молитвамъ какой-либо менѣе достойной личности.
   Его званіе "Адмирала" было болѣе оффиціальное, нежели какое-либо другое, принадлежавшее морскому офицеру до него или послѣ, потому что оно было добровольно даровано ему цѣлымъ народомъ и прямо исходило изъ "народа", безъ всякаго посредничества краснаго сургуча и печати; и этотъ народъ -- все населеніе Сандвичевыхъ острововъ.
   Этотъ титулъ достался ему, уже снабженный чувствомъ любви и уваженій; которое внушала справедливая оцѣнка его прямыхъ достоинствъ. А въ доказательство того, что это званіе дѣйствительно ему присуще и принадлежитъ безспорно, былъ обнародованъ приказъ изобрѣсти для него особый флагъ, который предназначался бы исключительно для того, чтобы привѣтствовать его появленіе и развѣваться ему на прощанье при отплытіи, желая ему благополучнаго пути. Съ этихъ поръ, когда бы ни былъ поданъ сигналъ, что судно "Адмирала" уже виднѣется въ открытомъ морѣ, когда онъ становился на якорь или когда выходилъ въ море, этотъ флагъ взвивался, въ знакъ привѣта, надъ царственнымъ шпилемъ зданія парламента, и весь народъ въ единодушномъ порывѣ снималъ передъ нимъ шапки въ знакъ уваженія.
   Въ то же время не мѣшаетъ замѣтить, что за всю свою жизнь онъ ни разу не выстрѣлилъ изъ пушки, не принималъ участія ни въ одномъ сраженіи. Когда я познакомился съ нимъ на "Аяксѣ", ему было уже семьдесятъ два года и онъ уже успѣлъ избороздить воды шестидесяти одного моря и океана. Цѣлыхъ шестнадцать лѣтъ онъ отплывалъ изъ Гонолулу, то вступалъ въ него, состоя все время командиромъ китоловнаго судна; и шестнадцать лѣтъ служилъ въ капитанахъ на пассажирскомъ пароходѣ, который дѣлалъ рейсы между Санъ-Франциско и Сандвичевыми островами; за все это время съ нимъ ни разу не случалось никакихъ несчастій, ни одно судно не погибло подъ его командой.
   Простодушные туземцы видѣли въ немъ друга, который никогда имъ не измѣнялъ, и смотрѣли на него, какъ любящія дѣти на отца родного. Опасно было кому бы то ни было ихъ притѣснять, пока по близости ихъ находился другъ ихъ адмиралъ.
   За два года передъ тѣмъ; какъ я познакомился съ нимъ, адмиралъ вышелъ въ отставку съ пенсіей и поклялся девяти-этажнымъ ругательствомъ, что больше "никогда въ жизни и близко не подойду къ соленой водицѣ и запаха ея не хочу слышать, пока буду живъ!"
   И онъ добросовѣстно сдержалъ свое слово. То есть, вѣрнѣе говоря, онъ считалъ, что сдержалъ его; и не безопасно было возразить ему, что онъ скорѣе придерживается только общаго смысла своей клятвы, а не точнаго, буквальнаго ея значенія, потому что за тѣ два года, которые онъ провелъ уже "въ отставкѣ", онъ успѣлъ совершить одиннадцать продолжительныхъ переѣздовъ по морю въ качествѣ обыкновеннаго пассажира.
   Адмиралъ придерживался одной только узкой колеи, по которой онъ и направлялъ свои поступки во всѣхъ и во всяческихъ случаяхъ, какіе ему только могли въ жизни повстрѣчаться: онъ неизмѣнно становился въ борьбѣ на сторону слабѣйшаго. Вотъ причина, благодаря которой онъ всегда присутствовалъ на судѣ при разборѣ дѣла каждаго всемірно-извѣстнаго и отъявленнаго злодѣя для того, чтобы стѣснять судебный составъ и угрожать имъ при помощи тѣлодвиженій, которыми наглядно показывалъ, какъ онъ намѣренъ имъ отомстить за притѣсненіе "малыхъ сихъ",-- если ему случится встрѣтиться съ ними внѣ зала засѣданій. Вотъ почему загнанныя кошки и бродячія собаки, которыя были близко ему извѣстны, искали убѣжища у него подъ кресломъ, когда имъ приходилось круто.
   Сначала адмиралъ былъ самымъ отъявленнымъ и самымъ кровожаднымъ защитникомъ Союза, какой когда-либо существовалъ подъ сѣнью Соединеннаго знамени. Но, какъ только южане стали подаваться подъ напоромъ Сѣверныхъ войскъ, онъ тотчасъ же перебѣжалъ на сторону знамени конфедератовъ и съ этой минуты до самаго конца былъ непоколебимымъ сторонникомъ независимости.
   Адмиралъ ненавидѣлъ пьянство и питалъ къ нему самую непримиримую вражду, какую когда-либо питало къ нему лицо мужескаго или женскаго пола; онъ безъ устали громилъ нетрезвость и убѣждалъ какъ своихъ друзей, такъ и постороннихъ быть трезвыми и соблюдать воздержанность въ винѣ. А между тѣмъ, онъ же самъ, за все время нашей переправы по морю, выпилъ девять галлоновъ "очищенной" водки, что, конечно, не вязалось съ строжайшимъ воздержаніемъ, которое онъ проповѣдовалъ; но, если бы у кого-нибудь хватило дерзости, чтобы указать ему на это, старикъ, въ порывѣ ярости своей, забросилъ бы его на край свѣта. Замѣтьте, однако, что я этимъ вовсе не хочу сказать, чтобы старикъ былъ слабъ на ногахъ или у него мутилось въ головѣ: водка не имѣла никакого вліянія ни на то, ни на другое. Онъ могъ бы чрезвычайно много вмѣстить въ себѣ вина, но недостаточно пилъ для этого. Онъ пилъ только по одному стаканчику водки по утрамъ, прежде чѣмъ начать одѣваться, чтобы сгладить себѣ дорогу по морю, какъ онъ говорилъ. Затѣмъ, выпивалъ еще стаканчикъ, когда на немъ было надѣто почти все, что полагалось,-- "для того, чтобы придти въ себя и прибодряться". Послѣ того онъ брился и надѣвалъ на себя чистую рубашку; а затѣмъ читалъ молитву Господню такимъ горячимъ, такимъ рокочущимъ баскомъ, отъ котораго весь пароходъ содрогался до основанія и прерывалась бесѣда въ каютъ-компаніи. Дойдя до этого пункта, онъ былъ неизмѣнно расположенъ "пропустить другую", чтобы держаться "на носу" или "на кормѣ", свернуть налѣво или "на штирбортъ", поставить себя "на ровный киль", чтобы соблюдать свой руль и не шататься, и ходить туда и сюда, когда пойдешь по вѣтру.
   Но вотъ дверь его параднаго покоя открывалась настежь и, подобно солнцу, въ отверстій ея начинало сіять его красноватое, добродушно благосклонное лицо, привѣтствуя мужчинъ, женщинъ и дѣтей. Громовымъ голосомъ, разсчитаннымъ на то, чтобъ разбудить мертвецовъ и ускорить страшный судъ и всеобщее воскресеніе, онъ кричалъ:
   -- Товарищи, на палубу!..-- и выступалъ впередъ, являя изъ себя картину, достойную созерцанія, и всей внѣшностью своей привлекая къ себѣ всеобщее вниманіе.
   Видъ его былъ внушительный и стройный; на головѣ ни одного сѣдого волоска; шляпа съ широкими полями, полу-матросскій нарядъ изъ морской фланели широкій и свободный; внушительныхъ размѣровъ грудь рубашки съ воротомъ, который щедро обмотанъ чернымъ шелковымъ галстухомъ, завязаннымъ матросскимъ узломъ; большая золотая цѣпь и внушительной величины печатки висѣли изъ его кармашка для часовъ; ужасающихъ размѣровъ ноги и длань "аки длань Провидѣнія", какъ говорила въ шутку его морская братія; нарукавники и рукава сдвинуты почти до локтей изъ уваженія къ жаркой погодѣ, вслѣдствіе чего выставлялись напоказъ его волосатыя руки, обильно разукрашенныя красными и синими якорями, кораблями и богинями свободы, татуированными съ помощью индійскихъ голубыхъ чернилъ...
   Но всѣ эти подробности были дѣло второстепенное; собственно говоря, лишь самое лицо его было краеугольнымъ камнемъ, который приковывалъ всѣ взоры. То былъ яркій, пылавшій жаромъ дискъ, сіявшій сквозь обвѣтрившуюся въ непогодахъ маску чернаго дерева и, какъ гвоздями, утыканную бородавками, изборожденную шрамами, "сверкавшую" порѣзами отъ бритвы,-- маску, въ которую смотрѣли веселые глаза изъ подъ густыхъ нависшихъ бровей; эти глаза глядѣли на весь міръ изъ-за сучковатаго, утесистаго носа, который одиноко торчалъ надъ волнообразнымъ обширнымъ пространствомъ, расплывавшимся отъ его основанія. По его пятамъ трусилъ его любимецъ, любимецъ этого стараго холостяка, его такса "Вѣеръ", миніатюрное созданіе, величиной не болѣе, какъ съ бѣлку.
   Наибольшая часть его ежедневной жизни была преисполнена заботами о томъ, чтобы присмотрѣть съ материнскимъ вниманіемъ за своимъ дѣтищемъ "Вѣеромъ" и лечить его отъ сотни всяческихъ болѣзней, которыя существовали единственно въ его воображеніи.
   Адмиралъ рѣдко когда читалъ газеты, но и читая ихъ никогда не вѣрилъ ничему, что въ нихъ говорилось. Онъ вообще не читалъ ничего, не вѣрилъ ничему, за исключеніемъ "Старой Гвардіи",-- періодическаго органа "независимой" печати, издаваемаго въ Нью-Іоркѣ. Онъ всегда носилъ при себѣ съ десятокъ номеровъ этого изданія и обращался къ нимъ за всѣми справками, какія были ему необходимы. Если же таковыхъ не оказывалось, онъ доставлялъ ихъ себѣ самъ, съ помощью своего богатаго воображенія, измышляя историческіе эпизоды, имена и годы и вообще все остальное, необходимое для того, чтобы подкрѣпить свои слова, какъ вѣское доказательство. Изъ всего этого слѣдуетъ, что онъ былъ весьма серьезнымъ соперникомъ въ спорѣ. Когда бы онъ ни вышелъ изъ его предѣловъ, пускаясь въ измышленіе историческихъ фактовъ, его противнику оставалось только почувствовать себя безпомощнымъ и сдаться. Правда, непріятель не могъ удержаться, чтобъ не выказать хоть искорку негодованія на вымышленную имъ исторію, но когда дѣло доходило до негодованія, въ этомъ-то и оказывалась главная "заручка" адмирала. Онъ былъ всегда готовъ пуститься въ разсужденія политическаго свойства и, если никто его къ этому не побуждалъ, онъ самъ вызывался на это. Уже начиная съ третьяго его возраженія, горячность его начинала возрастать и черезъ какія-нибудь пять минутъ онъ уже бушевалъ, какъ вихрь, а минутъ черезъ пятнадцать всѣхъ его слушателей, его товарищей по "курилкѣ", словно какъ бурей, выметало, и старикъ оставался сиръ и одинокъ, стучалъ кулакомъ по столу, опрокидывалъ стулья и въ видѣ рева изрыгалъ цѣлый потокъ богохульствъ и ругательствъ. Мало-по-малу дошло до того, что если нашъ адмиралъ начиналъ приближаться къ другимъ пассажирамъ, а тѣ замѣчали у него въ глазахъ стремленіе потолковать о политикѣ, всѣ отъ него бѣжали, какъ бы молча согласившись между собой, изъ страха повстрѣчаться съ нимъ.
   Но, наконецъ, онъ нашелъ себѣ пару, предъ лицомъ всей честной компаніи. Въ разное время каждый изъ пассажировъ уже выступалъ противъ него и былъ побѣжденъ; одинъ только смирный пассажиръ Вильямсъ составлялъ исключеніе. Никогда еще не удавалось адмиралу добиться отъ него его мнѣнія въ политикѣ. Но вотъ однажды, когда адмиралъ подошелъ къ дверямъ и нея компанія присутствующихъ готовилась ускользнуть отъ него, Вильямсъ проговорилъ:
   -- Адмиралъ, твердо ли вы "увѣрены", что случай со священникомъ, про который вы на-дняхъ упоминали, "дѣйствительно" произошелъ? (Это былъ намекъ на одинъ изъ пунктовъ исторіи, вымышленный адмираломъ).
   Всѣ были поражены дерзостью этого человѣка. Мысль о томъ, что кто-нибудь сознательно могъ рѣшиться призвать на себя погибель, была совершенно непонятна. Отступавшіе остановились; а затѣмъ всѣ опять усѣлись по мѣстамъ, чтобы выждать, когда состоится взрывъ. Самъ адмиралъ былъ изумленъ не меньше другихъ.
   Онъ остановился на порогѣ и, не донеся наполовину до своего потнаго лица свой красный платокъ, молча созерцалъ дерзновенное пресмыкающееся, притаившееся въ уголкѣ.
   -- Увѣренъ ли я? Увѣренъ ли? Ужь не думаете ли вы, что я солгалъ? Да за кого вы меня принимаете? Кто этого происшествія не знаетъ, тотъ не знаетъ ровно ничего! Всякій ребенокъ долженъ это знать! Перечитайте-ка исторію, перечитайте, чтобъ... и суйтесь спрашивать человѣка взрослаго, увѣренъ ли онъ въ такихъ азбучныхъ пустякахъ, про которые даже южноамериканскимъ неграмъ все хорошо извѣстно!
   Тутъ ужь ярость адмирала разгорѣлась сильнѣе; воздухъ сгустился, чуялся гулъ наступающаго землетрясенія. Старикъ началъ метать громъ и молніи. Еще минуты три спустя въ его вулканѣ началось изверженіе и достигло полнаго разгара. Онъ выбрасывалъ пламя и лаву негодованія, изрыгалъ изъ кратера своего раскаленные до-красна потоки брани...
   Тѣмъ временемъ Вильямсъ сидѣлъ молча и, повидимому, былъ серьезно заинтересованъ въ томъ, что говорилъ старикъ. Мало-по-малу, когда наступило затишье, онъ самъ заговорилъ съ нимъ самымъ почтительнымъ образомъ и съ довольнымъ видомъ человѣка, которому разъяснили тайну, занимавшую и безпокоившую его.
   -- "Теперь" я понимаю! Я всегда думалъ, что этотъ историческій фактъ мнѣ довольно хорошо знакомъ; но все же я боялся положиться на самого себя, потому что въ немъ не было тѣхъ убѣдительныхъ подробностей, которыя пріятно видѣть въ изложеніи историческаго факта. До, когда вы назвали мнѣ (на-дняхъ) каждое изъ именъ, каждое число, каждое малѣйшее изъ обстоятельствъ въ точномъ ихъ порядкѣ и постепенности, я сказалъ самъ себѣ: "Вотъ это сейчасъ слышно, что на что-нибудь похоже; это историческій фактъ; это дѣйствительно называется придать факту видъ, который внушаетъ человѣку довѣріе". И я тогда же сказалъ себѣ, что спрошу у адмирала, дѣйствительно ли онъ увѣренъ въ подробностяхъ, и если да, то я подойду и поблагодарю его за то, что онъ разъяснилъ мнѣ это дѣло. Я такъ и сдѣлаю сейчасъ же, потому что, пока вы мнѣ этого не разъяснили, у меня въ головѣ былъ лишь полный безпорядокъ, безъ опредѣленнаго начала и конца.
   До сей минуты еще никогда никто не видывалъ адмирала въ такомъ мягкомъ и довольномъ настроеніи духа. Никогда еще не случалось никому принимать слова его вымышленныхъ разсказовъ за особое откровеніе; подлинность ихъ всегда подвергалась возраженіямъ на словахъ или во взглядѣ присутствующихъ. Но вотъ нашелся человѣкъ, который не только проглотилъ все это, но даже былъ благодаренъ за полученную имъ "порцію".
   Адмиралъ былъ озадаченъ; онъ не зналъ, что и сказать; даже его брань отказывалась ему служить. Но вотъ Вильямсъ продолжалъ скромнымъ и серьезнымъ тономъ:
   -- Однако, адмиралъ, утверждая, что это обстоятельство было первымъ камнемъ, который ускорилъ войну, мы упустили изъ виду одно обстоятельство, которое вамъ хорошо извѣстно, но которое вы случайно запамятовали. Ну-съ, я допускаю, что все, утверждаемое вами, вѣрно до малѣйшихъ подробностей, а именно: что шестнадцатаго октября 1860-го года два священника изъ Массачузетса, по имени Уэтъ и Грэнджеръ, пошли въ переодѣтомъ видѣ въ домъ Джона Муди, въ Рокпортѣ, въ глухую ночь, вытащили оттуда двухъ женщинъ "южанокъ" и ихъ двоихъ маленькихъ дѣтей; послѣ чего, обмазавъ ихъ смолою и обсыпавъ перьями, отвезли ихъ въ городъ Бостонъ и сожгли за-живо на площади Государственнаго Совѣта. Я даже допускаю возможность, что дѣйствительно дѣло было такъ, какъ вы предполагаете, а именно: что этотъ самый эпизодъ и привелъ къ независимости Южную Каролину двадцатаго декабря слѣдующаго же года. Ну, и прекрасно!
   (Тутъ все общество было пріятно изумлено тѣмъ, что услышало, какъ Вильямсъ, свернувъ на обратный путь, продолжалъ состязаніе уже на его собственномъ, непобѣдимомъ оружіи, вымышленныхъ историческихъ фактахъ,-- фактахъ, которые состоятъ изъ чистой, неприкрашеной правды и правдиваго фабрикованнаго разсказа, въ которомъ не было ни слова правды).
   -- Итакъ, я говорю: прекрасно!.. Но, адмиралъ, зачѣмъ пропускать безъ вниманія случай съ Виллисомъ и Морганомъ въ Южной Каролинѣ? Вы слишкомъ хорошо освѣдомленный человѣкъ, чтобы не знать объ этомъ обстоятельствѣ. Ваши доказательныя разсужденія и ваши бесѣды показали, что вамъ близко извѣстна малѣйшая подробность этой "національной" распри. Вы ежедневно развиваете въ разговорѣ такія историческія стороны, которыя показываютъ, что вы не какой-нибудь заурядный недоучка, который довольствуется тѣмъ, что понахватается верховъ, но человѣкъ, докопавшійся до самой глубины и завладѣвшій всѣмъ, что только имѣетъ отношеніе къ этому великому вопросу. Поэтому позвольте мнѣ снова привести вамъ на память этотъ самый случай съ Виллисомъ и Морганомъ... хоть я и вижу у васъ по лицу, что въ эту минуту, онъ уже мелькнулъ у васъ въ воспоминаніи.
   "12-го августа 1860 года, за два мѣсяца до исторіи, случившейся съ Уэтомъ и Грэнджеромъ, два священника въ Южной Каролинѣ, по имени Джонъ Г. Морганъ и Уинтропъ Л. Виллисъ, изъ которыхъ одинъ принадлежалъ къ школѣ методистовъ, а другой къ шкодѣ старо-баптистовъ, въ переодѣтомъ видѣ отправилисъ въ полночь въ домъ плантатора Томпсона Арчибальда Ф. Томпсона, вице-президента въ правленіи Томаса Джефферсона. Тамъ они завладѣли его вдовствующей теткой (уроженкой "Сѣвера") и ея пріемнымъ сыномъ, по имени Мортимеромъ Хиги, который страдалъ припадками падучей; вдобавокъ у него до-бѣла вспухала нога и вслѣдствіе этого онъ былъ вынужденъ ходить на костыляхъ. Не взирая на мольбу своихъ жертвъ, служители церкви затащили ихъ въ чащу кустарниковъ, тамъ облили ихъ смолою и обсыпали перьями, а затѣмъ привязали ихъ къ позорному столбу и сожгли за-живо въ городѣ Чарльстонѣ... Вы помните прекрасно, какого это надѣлало шума. Вы помните прекрасно, что чарльстонскій "Вѣстникъ" заклеймилъ этотъ фактъ названіемъ непріятнаго по своей неблагопристойности, спорнаго и едва ли достойнаго оправданія, и даже указывалъ на возможность возмездія, какъ на нѣчто вовсе неудивительное. Вы также помните прекрасно, что это именно и было настоящею "причиной" оскорбительныхъ поступковъ жителей Массачузетса. И въ самомъ дѣлѣ, кто такіе были тѣ два священника въ Массачузетсѣ? Кто были тѣ двѣ женщины (уроженки Юга), которыхъ они сожгли? Мнѣ нечего напоминать "вамъ", добрѣйшій адмиралъ, о томъ, что этотъ самый Уэтъ былъ племянникъ женщины, сожженной въ Чарльстонѣ, что Грэнджеръ былъ ея двоюродный братъ, а женщина, которую они сожгли въ Бостонѣ, никто иная, какъ жена Джона Г. Моргана и все еще любимая, но разведенная жена Уинтропа Л. Виллиса. Итакъ, весьма правильно и справедливо съ вашей стороны утверждать, что первый вызовъ былъ сдѣланъ со стороны духовныхъ ораторовъ Южныхъ Штатовъ, и что Сѣверные были правы, дѣйствуя имъ въ отместку. Въ вашихъ доказательствахъ вы никогда не выказывали ни малѣйшаго расположенія воздержаться отъ изъявленія заслуженнаго приговора или отъ осужденія какого-либо непорядочнаго поступка, даже и тогда, когда историческія данныя прямо опровергаютъ ваши положенія. Поэтому-то я и рѣшаюсь просить васъ снять вашъ обвинительный приговоръ въ этомъ дѣлѣ съ проповѣдниковъ въ Массачузетсѣ и примѣнить его къ южно-каролинскимъ священникамъ, которыхъ по справедливости слѣдуетъ осудить.
   Адмиралъ былъ побѣжденъ.
   Этотъ кротко изъяснявшійся господинъ, который жадно ловилъ каждое слово его лживаго, вымышленнаго повѣствованія, какъ если бы оно было для него хлѣбомъ насущнымъ; этотъ человѣкъ, грѣвшійся, какъ на солнцѣ, въ лучахъ своего дерзновеннаго вымысла, таилъ въ своемъ смиренномъ сторонничествѣ лишь невозмутимое, безпристрастное правосудіе и напалъ на него съ помощью такой же вымышленной сказки, такъ ловко подслащенной и замаскированной лестью и уваженіемъ, что поневолѣ адмиралу приходилось согласиться, что его "одолѣли".
   Бѣдный адмиралъ неловко забормоталъ что-то такое неясное, смущенное, про... чч... ч!.. эту исторію съ Виллисомъ и Морганомъ, что она у него "совсѣмъ изъ ума вонъ", но что "теперь" онъ ее "припоминаетъ", а затѣмъ, подъ предлогомъ дать лекарства своей таксѣ "Вѣеру" отъ какого-то воображаемаго кашля, старикъ ушелъ съ поля битвы уничтоженный и побѣжденный.
   Тогда раздались веселые возгласы, раскатился хохотъ и Вильямсъ, какъ благодѣтель всего населенія корабля, былъ объявленъ героемъ. Вѣсть объ этомъ облетѣла весь пароходъ, приказали подать шампанскаго и въ курилкѣ былъ устроенъ восторженный пріемъ гостей; туда всѣ толпой стремились, торопясь пожать руку побѣдителю.
   Рулевой разсказывалъ потомъ, что адмиралъ стоялъ позади рубки и рвалъ и металъ отъ бѣшенства, наединѣ самъ съ собою до тѣхъ поръ, пока не усилилъ оттяжку и не сложилъ паруса на штиль.
   Власть адмирала была сломлена.
   Послѣ этого происшествія, если когда адмиралъ начиналъ опять приводить свои доказательства, кто-нибудь непремѣнно звалъ Вильямса, и тогда старикъ тотчасъ же начиналъ успокоиваться. Я какъ только старикъ былъ добитъ, Вильямсъ со своей обычной сладенькой, любезной манерой начиналъ выдумывать какую-нибудь такую исторію, отъ которой столы становились вверхъ ногами, а бѣдный адмиралъ оказывался "за бортомъ", безъ силъ и безъ защиты, тѣмъ болѣе что въ доказательство правдоподобности своихъ словъ шутникъ Вильямсъ прибѣгалъ за подкрѣпленіемъ къ прекрасной памяти старика и къ тѣмъ изъ номеровъ газеты "Старая Гвардія", которыхъ онъ зналъ, что у него нѣтъ. Съ теченіемъ времени адмиралъ сталъ такъ бояться Вильямса и его позолоченныхъ рѣчей, что переставалъ говорить, когда издали замѣчалъ, что тотъ подходитъ, а потомъ и вовсе пересталъ упоминать о политическихъ вопросахъ.
   Съ той поры на пароходѣ водворились полный миръ и тишина.
  

ГЛАВА XVIII.

Прибытіе на Сандвичевы острова.-- Гонолулу.-- Что я тамъ видѣлъ.-- Одежда и обычаи населенія.-- Царство животныхъ.-- Разные плоды и ихъ послѣдствія.

   Въ одно прекрасное ясное утро Сандвичевы острова всплыли къ намъ навстрѣчу.
   Они лежали низко на поверхности пустыннаго морского простора, и всѣ мы полѣзли на верхнюю палубу посмотрѣть на нихъ. Послѣ нашего долгаго переѣзда въ двѣ тысячи миль по безлюдному морскому пространству видъ этихъ острововъ былъ для насъ особенно пріятенъ. По мѣрѣ того, какъ мы къ нимъ приближались, изъ бездны океана выступала передъ нами вершина "Алмазной Главы"; неровности ея очертаній смягчала вдали воздушная дымка. Мало-по-малу подробности береговъ начали обозначаться яснѣе: сначала обозначилась линія морского берега, потомъ султанообразныя, перистыя вершины тропическихъ кокосовыхъ деревъ, потомъ -- хижины туземцевъ, потомъ забѣлелся вдали городъ Гонолулу, въ которомъ, какъ говорятъ, есть отъ двадцати до пятнадцати тысячъ жителей, разбросанныхъ на ровномъ пространствѣ; потянулись его улицы, шириною въ двадцать, тридцать футовъ, убитыя и гладкія, какъ полъ, и почти всѣ выведенныя по прямой линіи: лишь немногія изъ нихъ извиваются, какъ пробочный винтъ.
   Чѣмъ дальше шелъ я по городу, тѣмъ больше онъ мнѣ нравился. Съ каждымъ шагомъ открывались для меня все новые контрасты, съ каждымъ шагомъ появлялось что-нибудь еще для меня необычное. Вмѣсто внушительныхъ бураго цвѣта глиняныхъ фронтоновъ, какіе можно встрѣтить въ Санъ-Франциско, я видѣлъ здѣсь зданія, построенныя съ помощью соломы и коралловъ, въ видѣ смѣси изъ морскихъ камешковъ и ракушекъ изжелта-бѣлаго цвѣта, въ видѣ продолговатыхъ глыбъ, скрѣпленныхъ цементомъ. Видѣлъ множество чистенькихъ, бѣленькихъ котеджей съ зелеными ставнями; видѣлъ, что вмѣсто палисадникъ, напоминающихъ собою билліардъ и огороженныхъ желѣзною рѣшеткою, эти дома окружены широкими, просторными дворами; они густо поросли зеленою травою, а тѣнь даютъ имъ высокія деревья, сквозь частую листву которыхъ едва ли когда могутъ проникнуть лучи солнца. Вмѣсто обычныхъ гераній и сирени, которыя чахнутъ въ пыли и гибнутъ вообще отъ недостатка силъ, я видѣлъ здѣсь роскошныя грядки и цвѣтущіе кусты, сочные и свѣжіе, отъ трава послѣ дождя, пестрѣющіе самыми яркими цвѣтами. Вмѣсто грязныхъ и зловонныхъ закоулковъ Санъ-Франциско, какова была увеселительная роща "Ракитъ", здѣсь я видѣлъ большестволыя, развѣсистыя лѣсныхъ породъ деревья съ какими-то странными именами, еще болѣе странной внѣшностью, деревья-великаны, которыя бросали тѣнь большую и плотную, какъ громовая туча, а между тѣмъ, могли стоять прямо совсѣмъ одни, безъ зеленыхъ подпорокъ, къ которымъ они были бы привязаны. Вмѣсто золотыхъ рыбокъ, которыя извиваются въ стеклянныхъ шарахъ и принимаютъ причудливо-разнообразную форму и окраску чрезъ увеличительную или уменьшительную способность ихъ прозрачной тюрьмы, я видѣлъ кошекъ, видѣлъ простыхъ "Васекъ" и "Машекъ", долгохвостыхъ кошекъ, куцыхъ кошекъ, слѣпыхъ кошекъ, одноглазыхъ кошекъ, косоглазыхъ кошекъ, сѣрыхъ кошекъ, черныхъ кошекъ, бѣлыхъ кошекъ, желтыхъ кошекъ, полосатыхъ кошекъ, пятнистыхъ кошекъ, ручныхъ кошекъ, дикихъ кошекъ, опаленныхъ кошекъ, одинокихъ кошекъ, группы кошекъ, отряды кошекъ, общества кошекъ, полки кошекъ, арміи кошекъ, безчисленныя толпы кошекъ, милліоны кошекъ... И всѣ-то онѣ были вялыя, мирныя, лѣнивыя и погруженныя въ глубочайшій сонъ.
   Я смотрѣлъ и видѣлъ множество людей; изъ нихъ одни были "бѣлые" въ бѣлыхъ же сюртукахъ, жилетахъ и брюкахъ, даже въ бѣлыхъ суконныхъ башмакахъ, которые бѣлятъ ежедневно по утрамъ, натирая известью; но большинство людей здѣсь черны, какъ негры. Женщины красивы лицомъ, съ красивыми черными глазами и съ округленными формами, которыя выдаютъ какъ бы склонность къ нѣкоторой чувственной полнотѣ; онѣ носятъ одну только одежду, состоящую изъ ярко-краснаго или бѣлаго платья, которое свободно и ничѣмъ не перехваченное ниспадаетъ съ самыхъ плечъ до пятъ; длинные волосы висятъ свободно, цыганскія большія шляпы обвиты вѣнками живыхъ цвѣтовъ самаго яркаго карминоваго цвѣта. Множество чернокожихъ мужчинъ одѣто въ самыя разнообразныя платья; у нѣкоторыхъ на тѣлѣ не надѣто ничего, кромѣ помятой трубообразной шляпы, нахлобученной на носъ, и весьма туго обтянутыхъ, короткихъ штанишекъ. Нѣкоторыя изъ дѣтей были одѣты и повиты солнечнымъ лучемъ, что составляло весьма милый и, право, даже очень для нихъ подходящій, живописный нарядъ.
   Вмѣсто черни и бродягъ, которые, таращатъ на васъ глаза и подкарауливаютъ васъ изъ-за угла, я видѣлъ здѣсь длинноволосыхъ, желто-лицыхъ дѣвушекъ-туземокъ Сандвичевыхъ острововъ; онѣ сидѣли на землѣ, подъ сѣнью угловыхъ домовъ, и съ лѣнивымъ равнодушіемъ смотрѣли на кого или что бы то ни было, что мелькало мимо нихъ. Вмѣсто жалкихъ булыжниковъ и щебенки нашихъ мостовыхъ, я шелъ здѣсь по прочному коралловому наслоенію, выросшему на днѣ морскомъ и появившемуся оттуда благодаря глупой, но упорной работѣ крохотнаго животнаго организма того же имени, причемъ на этомъ наслоеніи коралловъ лежитъ только легкій слой лавы и пепла, выброшеннаго давнимъ давно изъ бездонной пропасти потрескавшагося и почернѣвшаго кратера, который стоитъ теперь вдалекѣ безжизненный и безвредный. Вмѣсто тѣсныхъ и биткомъ-набитыхъ омнибусовъ, я встрѣчалъ здѣсь туземныхъ женщинъ, которыя плавно проѣзжали мимо, вольныя, какъ вѣтеръ, на быстроногихъ лошадяхъ или мчались верхомъ, въ яркихъ "верховыхъ" поясахъ, развѣвающихся вслѣдъ за ними, какъ знамена. Вмѣсто соединенныхъ зловоній "Китайскаго города" и Браннонъ-Стрита съ ихъ увеселительными домами, гдѣ царитъ рѣзня и убійство, я здѣсь вдыхалъ благоуханіе жасминовъ, олеандровъ и "Гордости Индіи". Вмѣсто суеты и давки, и шумныхъ безпорядковъ Санъ-Франциско, я шелъ по улицѣ посреди, тишины мирнаго лѣтняго дня, безмятежнаго, какъ появленіе зари въ райскихъ садахъ Эдема. Вмѣсто песчаныхъ холмовъ на окраинахъ Золотого города и его тихой пристани, я видѣлъ тутъ у себя подъ рукою высокія рамки изъ крутыхъ горъ, одѣтыхъ въ зеленѣющую растительность, на которой глазу отрадно отдохнуть; горъ, прорѣзанныхъ глубокими, прохладными, какъ ущелья, узкими долинами, а впереди разстилался величавый просторъ океана. Вдоль берега виднѣлась яркая свѣтлая зеленъ, окруженная, будто каймою, длинною бѣлою чертою пѣнистыхъ брызговъ, которые стремительно разбиваются о рифы; а дальше въ морѣ красуется синева морского затишья, у сѣянная, какъ пятнышками, бѣлыми мушками, и на далекомъ горизонтѣ одинъ единственный, одинокій парусъ въ видѣ ничтожной точки, которая какъ бы для того только и поставлена на этой картинѣ, чтобы еще усилить впечатлѣніе дремотнаго затишья и безлюдья, котораго не нарушали никакіе звуки; ему не было ни мѣры, ни предѣла. Въ то время, какъ солнце опускается все ниже и ниже (оно единственный и постоянный упорный посѣтитель этихъ обширныхъ владѣній), чудо, какъ пріятно сидѣть, словно во снѣ, въ душистомъ воздухѣ и забывать, что существуетъ гдѣ-то другой міръ, кромѣ этихъ волшебныхъ острововъ.
   Просто восторгъ, какъ хорошо было мечтать, мечтать, пока васъ не выводилъ изъ этого пріятнаго оцѣпенѣнія укусъ... скорпіона. Тогда вашей первой обязанностью являлось встать съ травы и убить скорпіона, а второй -- смочить и промыть укушенное мѣсто спиртомъ или водкой, послѣ чего оставалось только рѣшиться впредь никогда больше не ходить въ траву. Затѣмъ оставалось только временно удалиться къ себѣ въ спальню и, въ видѣ препровожденія времени, одной рукой писать дневникъ, а другой предавать уничтоженію москитовъ, которые гибнутъ цѣлыми стаями съ одного удара. Потомъ, подмѣтивъ приближеніе врага, волосатаго тарантула на ходуляхъ, остается только накрыть его... ну, хоть плевальницей. Готово дѣло, и вылѣзшіе наружу концы лапокъ давали блестящее представленіе о томъ, какой величины онъ самъ. А тамъ -- пора въ постель, для того, чтобы сдѣлаться мѣстомъ для прогулокъ многоножки, у которой по сорокъ двѣ ноги на каждомъ боку и каждая нога жжетъ такъ, что, кажется, была бы способна прожечь насквозь дыру въ толстомъ холстѣ. Опять происходитъ омовеніе спиртомъ, и опять является рѣшимость осматривать внимательно постель, прежде чѣмъ въ нее ложиться. А затѣмъ приходится выжидать и испытывать мученія отъ боли, пока всѣ москиты по сосѣдству не вползутъ ко мнѣ за перегородку; я ихъ тамъ закрываю наглухо, а самъ ложусь спокойно спать прямо на полу и сплю себѣ до самаго утра. Въ то же время весьма удобно и крайне утѣшительно посылать проклятія тропикамъ, когда бы ни случилось на минутку проснуться.
   Фруктовъ у насъ было вдоволь въ Гонолулу, само собою разумѣется. Были здѣсь апельсины, ананасы, бананы, земляника, лимоны, плоды манговаго дерева, гуавы, дыни и рѣдкая роскошная разновидность особаго рода плода подъ названіемъ "чиримойя", коуорая -- одинъ восторгъ! Потомъ есть еще тутъ "тамариндъ". Я сначала думалъ, что тамаринды на то и существуютъ, чтобы ихъ ѣсть; но, повидимому, ихъ назначеніе вовсе не таково.
   Я съѣлъ ихъ нѣсколько штукъ, но мнѣ показалось, что они какъ будто нѣсколько кислѣе въ этомъ году. Губы мои стянуло въ оборочку до такой степени, что онѣ уподобились тому кончику томата, гдѣ онъ соединяется со стеблемъ, и мнѣ цѣлыя сутки послѣ того приходилось питаться черезъ соломинку; зубы мои до того обострились, какъ если бы я ихъ отточилъ бритвой, дрожь по нимъ пробѣгала, и я боялся, что это такъ навсегда и останется. Но одинъ изъ гражданъ города Гонолулу возразилъ:
   -- Нѣтъ, это пройдетъ, когда сойдетъ съ зубовъ эмаль.
   Во всякомъ случаѣ, хоть и то утѣшеніе.
   Впослѣдствіи я убѣдился, что только чужестранцы ѣдятъ тамаринды, но ѣдятъ ихъ только одинъ разъ въ жизни.
  

ГЛАВА XIX.

Экскурсія.-- Капитанъ Филипсъ и его душегубка.-- Прогулка верхомъ.-- Лошадь съ порокомъ.-- Природа и искусство.-- Интересныя развалины.-- Честь и слава миссіонерамъ.

   Въ дневникѣ своемъ, въ описаніи третьяго дня пребыванія нашего въ Гонолулу, я нахожу нижеслѣдующее:
   По всей вѣроятности, сегодня вечеромъ я оказался самымъ чувствительнымъ, самымъ деликатнымъ человѣкомъ, особенно въ томъ отношеніи, что рѣшился сѣсть въ присутствіи своихъ старшихъ и начальствующихъ. Съ пяти часовъ пополудни я сдѣлалъ верхомъ отъ пятнадцати до двадцати миль и, по чистой совѣсти, говоря правду, я вообще стѣсняюсь сѣсть на мѣсто.
   На сегодня была проектирована экскурсія на "Алмазную Главу" и въ "Королевскую Кокосовую Рощу"; время, назначенное для отбытія -- 4 ч. 30 м. пополудни, численность туристовъ -- шесть человѣкъ мужчинъ и три дамы. Всѣ они выѣхали въ назначенный часъ, всѣ, за исключеніемъ только одного меня. Я былъ въ то время въ "Государственной Тюрьмѣ" вмѣстѣ съ капитаномъ Фишъ и съ другимъ китоловнымъ шкиперомъ, и до того заинтересовался ея осмотромъ, что не замѣтилъ, какъ скоро проходило время. Но вотъ кто-то сказалъ, что уже двадцать минутъ шестого, и это заставило меня очнуться. По счастію, капитанъ Филипсъ проѣзжалъ въ своей душегубкѣ, какъ онъ называетъ одноколку, которую капитанъ Кукъ привезъ сюда съ собой въ 1778 году, на лошади, которая была тутъ еще при томъ же самомъ капитанѣ Кукѣ. Капитанъ Филипсъ можетъ по справедливости гордиться своимъ умѣньемъ править лошадью и подгонять ее; его страсти похвастаться своимъ искусствомъ я обязанъ тѣмъ, что въ какія-нибудь шестнадцать минутъ мы доѣхали отъ тюрьмы до "Американской гостинницы", до которой считается гораздо больше, чѣмъ полъ-мили разстоянія. Но ѣхать намъ пришлось, какъ сумасшедшимъ.
   Кнутъ капитана Филипса стегалъ проворно и съ каждымъ ударомъ выбивалъ изъ шкуры лошади такую массу пыли, что, въ продолженіе остальной половины своего переѣзда, мы ѣхали въ облакѣ какъ бы непроницаемаго тумана и узнавали дорогу лишь по карманному компасу, который держалъ въ рукахъ капитанъ Фингъ, человѣкъ, имѣющій за собою преимущества двадцати шестилѣтняго опыта въ китоловномъ промыслѣ. Все время этого опаснаго переѣзда онъ сидѣлъ такъ невозмутимо, какъ если бы находился у себя дома, на палубѣ корабля, за шашечной доской.
   -- Лѣво руля, лѣво!-- спокойно приговаривалъ онъ то-и-дѣло.-- Держи.. Пусти вольнѣй... подтяни. В-о-о!..-- или еще: Держи по вѣтру!.. Право руля!..
   И никогда, ни разу не потерялъ онъ присутствія духа, не выдалъ ни въ малѣйшей степени своей тревоги ни словомъ, ни дѣломъ. Когда мы, наконецъ, стали на якорь, капитанъ Филипсъ посмотрѣлъ на свои часы и проговорилъ:
   -- Шестнадцать минутъ! Я говорилъ вамъ, что она на это способна! Вѣдь это выходитъ больше, чѣмъ по три мили въ часъ.
   Я видѣлъ, что онъ какъ будто чувствуетъ себя въ правѣ ожидать комплимента, и потому я сказалъ ему, что никогда еще не случалось мнѣ видѣть молнію, которая летѣла бы, какъ его лошадь. Но я и въ самомъ дѣлѣ никогда не видывалъ ничего подобнаго.
   Хозяинъ "Американской гостинницы" сказалъ намъ, что вся компанія уѣхала съ часъ тому назадъ, но что онъ можетъ дать мнѣ на выборъ нѣсколько такихъ лошадей, которыя способны ихъ догнать. Я сказалъ:
   -- Мнѣ все равно, я даже предпочитаю надежную лошадь лошади проворной. Мнѣ было бы пріятно, чтобы моя лошадь была кроткаго нрава... или даже, вообще, вовсе безъ какого бы то ни было нрава, хоть хромая, если у васъ найдется!
   И пяти минутъ не прошло, какъ я уже сидѣлъ верхомъ и былъ совершенно доволенъ своимъ конемъ. Но у меня не было времени надписать: "Се лошадь, а не овца!" а потому, если кто ее принялъ по ошибкѣ за овцу, въ этомъ ужь не моя вина. Я ею былъ доволенъ, а это главное. Я могъ убѣдиться, что въ ней, какъ и во всякой другой лошади, есть свои хорошія, выдающіяся черты, и на одну изъ нихъ, позади сѣдла, я повѣсилъ свою шляпу, отеръ съ лица потъ и тронулся въ путь.
   Я назвалъ своего коня по имени этого же острова "О-уа-ху", какъ его здѣсь произносятъ. При первыхъ же воротахъ, попавшихся намъ на дорогѣ, онъ рѣшительно направился туда. У меня не было ни шпоръ, ни кнута и я попробовалъ подѣйствовать на него однимъ только убѣжденіемъ. Но онъ противился моимъ доводамъ; однако, въ концѣ концовъ поддался, когда мое обращеніе перешло уже въ дерзкое и оскорбительное. Мой конь попятился обратно изъ воротъ и сталъ "держать" въ сторону, къ другимъ воротамъ, которыя виднѣлись по ту сторону улицы. Но и тутъ я побѣдилъ своимъ прежнимъ способомъ. На разстояніи слѣдующихъ шестисотъ ярдовъ онъ четырнадцать разъ переѣзжалъ съ одной стороны на другую и пытался ворваться въ тринадцать различныхъ воротъ; а тропическое солнце, тѣмъ временемъ, палило и угрожало припаять къ землѣ мою макушку, а я самъ буквально утопалъ въ поту. Послѣ этого лошадь моя оставила въ покоѣ всяческую возню съ воротами, и я побрелъ себѣ довольно мирно, но зато погруженный въ размышленія.
   Я подмѣтилъ это обстоятельство и оно начало пробуждать во мнѣ сильную тревогу. Я разсуждалъ самъ съ собою:
   -- Это животное прикидываетъ въ умѣ какое-нибудь новое для меня оскорбленіе, какой-нибудь еще адскій замыселъ. Никогда ни одна еще въ мірѣ лошадь не размышляла ни надъ чѣмъ такъ глубоко, какъ размышляетъ эта... изъ-за ничего!
   И чѣмъ больше вкоренялась эта мысль у меня въ умѣ, тѣмъ больше, тѣмъ сильнѣе овладѣвала мной тревога и овладѣла до того, что неизвѣстность стала для меня просто невыносима. Я спѣшился нарочно для того, чтобы заглянуть ей въ глаза и убѣдиться, что въ нихъ дѣйствительно нѣтъ ничего безумнаго: я слышалъ, что глаза этого благороднаго животнаго чрезвычайно выразительны.
   Я не въ состояніи описать вамъ, до чего тяжелое бремя тревоги свалилось съ меня, когда я убѣдился, что она просто спитъ! Я разбудилъ ее и двинулся вмѣстѣ съ нею впередъ нѣсколько болѣе скорымъ шагомъ, и тутъ-то опять выступила на сцену подлость ея природы. Она было попробовала перелѣзть черезъ каменную стѣну футовъ въ пять-шесть вышиною. Тутъ я увидѣлъ, что съ этимъ животнымъ надо расправляться силой и что для меня же лучше приступить къ этому раньше, нежели позже. Я отломалъ здоровую жердь отъ тамариндоваго дерева, и мой "конь" покорился, какъ только ее увидалъ. Онъ понесся какой-то порывистой, судорожной рысью, которая состояла изъ трехъ шаговъ короткихъ и одного долгаго, и этотъ аллюръ напоминалъ мнѣ, поочередно, то шумныя колебанія почвы во время большого землетрясенія, то плавное нырянье нашего "Аякса" въ бурю по волнамъ.
   Никакого другого болѣе удобнаго случая, конечно, не представится мнѣ для того, чтобы объявить, какъ я благословляю (читай наоборотъ) того человѣка, который выдумалъ американское сѣдло.
   Въ немъ нѣтъ, собственно говоря, мѣста для сидѣнья: сидѣть въ немъ все равно, что сидѣть на лопатѣ; а стремена -- только одна помѣха. Если бы имъ пришлось записывать всю брань, которую я расточилъ на эти стремена, она составила бы толстую большую книгу, считая даже безъ рисунковъ. Иногда я настолько просовывалъ ногу впередъ, насквозь, что стремя обращалось въ нѣчто вродѣ штрипки; то мои обѣ ноги были крѣпко просунуты въ нихъ и охвачены какъ бы кандалами; то, наконецъ, обѣ ноги выскакивали вонъ наружу и предоставляли стременамъ дико болтаться около моихъ голеней, ушибая меня. Даже и тогда, какъ я принималъ надлежащее положеніе и осторожно покачивался въ сѣдлѣ, опираясь на стремена ногами по всѣмъ правиламъ верховой ѣзды, и то я не чувствовалъ въ этомъ ни утѣшенія, ни удобства, потому что трепеталъ отъ страху, что вотъ-вотъ онѣ могутъ выскользнуть изъ стремянъ каждую минуту.
   Но это слишкомъ раздражительная тема, чтобы о ней писать. Въ одной съ половиною мили отъ города я въѣхалъ въ рощу высокихъ кокосовыхъ деревъ; ихъ чистые стволы безъ вѣтвей достигали отъ шестидесяти до семидесяти футовъ въ вышину и только на маковкѣ были увѣнчаны пучкомъ зеленой листвы, въ которой прячутся кокосовые орѣхи. Эти деревья представляютъ собою, пожалуй, столько же живописнаго, сколько можно себѣ вообразить въ цѣлой массѣ гигантскихъ разодранныхъ зонтиковъ, пожалуй, еще осѣняющихъ такія же гигантскія грозди винограда. Быть можетъ, какой-нибудь поглупѣвшій инвалидъ-сѣверянъ и скажетъ, что кокосовое дерево "можетъ" быть (или даже уже "было") поэтично; но оно положительно имѣло видъ пыльнаго опахала, которое обожгла молнія. Я думаю, такое описаніе рисуетъ его живѣе, чѣмъ даже картина; а между тѣмъ, въ кокосовомъ деревѣ все-таки есть что-то такое обаятельное и даже безспорно изящное.
   Съ полдюжины сельскихъ домиковъ (коттэджей), одни изъ дерева съ рѣзьбой, другіе изъ прочныхъ туземныхъ травъ, ютились, какъ бы въ дремотѣ, тутъ и тамъ подъ сѣнью деревъ. Этого рода домики имѣли сѣренькій видъ и по формѣ своей напоминали наши собственные коттэджи, но только ихъ крыши вообще были круче и выше нашихъ; они сложены изъ пучковъ особаго рода травъ, туго связанныхъ между собою. Крыши здѣсь обыкновенно дѣлаются очень толстыя, также какъ и стѣны; въ послѣднихъ сдѣланы четыреугольныя отверстія, замѣняющія здѣсь окна. На нѣкоторомъ разстояніи эти хижины имѣютъ какой-то косматый видъ, точно онѣ обтянуты медвѣжьей шкурой. Внутри ихъ пріятно и прохладно. Надъ крышей одного изъ такихъ домиковъ развѣвался королевскій флагъ, по всей вѣроятности, тамъ находился въ это время самъ его величество король. Этому королю принадлежатъ всѣ ближайшія окрестности и онъ часто проводитъ здѣсь время въ знойные, жаркіе дни, "на покоѣ". Эта мѣстность носить общее названіе "Королевской Рощи".
   Тутъ же по близости есть интересныя развалины: жалкіе останки древне-языческаго храма, то есть такого, гдѣ приносились человѣческія жертвы въ тѣ давно прошедшія, отдаленныя времена, когда простодушное дитя природы, на мгновеніе поддавшись искушенію согрѣшить, спокойно обсуждало происшедшее и, благородно сознавъ свою вину, приходило сюда и приносило въ искупительную жертву свою собственную бабку. Въ тѣ отдаленные дни старины злополучный грѣшникъ могъ хоть на время достигать сравнительнаго счастья, очищая свою совѣсть такими жертвами, до тѣхъ поръ, пока у него еще были родные.
   Древній храмъ былъ сооруженъ изъ грубыхъ обломковъ лавы и состоялъ просто-на-просто изъ внутренняго помѣщенія, огороженнаго стѣною, но безъ крыши. Вокругъ голыя, толстыя стѣны, очень толстыя, но вышиною не болѣе человѣческаго роста. Три алтаря и другія подобныя же приспособленія, которыя находились внутри ихъ, развалились и исчезли много, много лѣтъ тому назадъ. Говорятъ, въ древнія времена здѣсь убивали тысячи людей въ присутствіи голыхъ дикарей, которые издавали дикій ревъ. Если бы нѣмые камни могли говорить, какихъ исторій они бы поразсказали! Какія картины они нарисовали бы намъ, изображая закованныхъ людей, которыхъ предавали закланію въ то время, какъ несчастные извивались подъ ударами ножа! Какія кучки человѣческихъ фигуръ вырывались изъ мрака, причемъ ихъ озвѣрѣвшія лица освѣщало жертвенное пламя! Какой зловѣщій фонъ составляли призрачныя очертанія деревьевъ и мрачныя пирамидальныя очертанія "Алмазной Главы", которая стояла на стражѣ надъ этой омерзительной картиной, въ то время какъ безмятежная луна смотрѣла на нее сквозь прорѣзы разорвавшихся тучъ!..
   Когда Камехамеха Великій, который былъ своего рода Наполеономъ по своему военному таланту и непрерывнымъ успѣхамъ, произвелъ вторженіе на островъ О-уа-ху три четверти вѣка тому назадъ, онъ уничтожилъ непріятельское войско, высланное ему навстрѣчу, чтобы его побороть; затѣмъ, окончательно завладѣвъ всею страной, онъ разыскалъ трупъ короля этого острова, также и трупы главныхъ предводителей и насадилъ на колья ихъ мертвыя головы на стѣнахъ этого самаго храма.
   Дикія то были времена, когда это древнее убѣжище убійцъ еще процвѣтало! Король и военачальники управляли толпами простыхъ смертныхъ при помощи желѣзной дубинки. Они заставляли народъ собирать съѣстное, которое было необходимо для пропитанія "хозяевъ и повелителей", принуждали ихъ строить всѣ необходимые дома и храмы; тянули съ нихъ какіе бы то ни было расходы и пріучали, вмѣсто благодарности, довольствоваться кандалами и пинками; уныло влачить жизнь, весьма щедро одаренную нищетою и страданіями, а затѣмъ -- подвергаться смертной казни за пустѣйшія обиды, или же пасть жертвой очищенія на языческомъ жертвенникѣ, чтобы цѣной жизни своей купить у боговъ милости для своихъ жестокихъ повелителей...
   Миссіонеры одѣли этихъ несчастныхъ, дали имъ образованіе и смягчили тяготѣвшую надъ ними деспотическую власть начальства и правителей; дали имъ свободу и право наслаждаться какими бы то ни было (безъ различія) плодами своихъ рукъ и своего ума; дали имъ законы и правила, равныя для всѣхъ, и равныя же наказанія для тѣхъ, кто ихъ преступитъ. Разница въ ихъ положеніи прежде и теперь, очевидно, велика; польза, которую принесли миссіонеры, такъ осязательна, такъ бросается въ глаза и такъ безспорна, что самымъ прямымъ и самымъ лучшимъ комплиментомъ съ моей стороны было бы просто указать на состояніе Сандвичевыхъ островитянъ во времена Кука и теперь. Труды ихъ говорятъ сами за себя.
  

ГЛАВА XX.

Любопытныя рѣдкости и вещицы "на память".-- Старое преданіе объ ужасномъ прыжкѣ.-- Лошадь и ея разновидности.-- Барышники и ихъ братья.-- Новое плутовство.-- Торговецъ сѣномъ.-- Удобная страна для любителей лошадей.

   Мало-по-малу, мы вскарабкались на неровные откосы и остановились на вершинѣ холма, съ котораго открывался видъ на обширное пространство.
   Взошла луна и облила горы, долины и широкій океанъ своимъ мягкимъ сіяньемъ; а въ отдаленіи, въ полумракѣ листьевъ деревъ сверкали огоньки города Гонолулу, какъ цѣлая стая свѣтляковъ. Воздухъ былъ густо насыщенъ ароматами цвѣтовъ.
   Наша остановка была коротка. Весело смѣясь и болтая, все наше общество галопомъ неслось впередъ. Но вотъ мы дошли до мѣста, гдѣ вовсе не росло травы; то было обширное пространство, покрытое глубокими песками. Говорятъ, это нѣкогда было поле битвы. Вокругъ него вездѣ сверкали, бѣлѣя при лунномъ свѣтѣ, изсохшія человѣческія кости. Мы здѣсь набрали ихъ множество себѣ на память; у меня, напримѣръ, оказалось много костей лучевыхъ и берцовыхъ, принадлежавшихъ, быть можетъ, великимъ вождямъ, которые нѣкогда яростно дрались въ то время въ смертномъ бою, гдѣ кровь лилась обильно, какъ вино, на томъ самомъ пространствѣ, гдѣ мы теперь стояли; самыхъ лучшихъ изъ этихъ воиновъ утомила эта битва въ О-уа-ху, во время которой они особенно старались, чтобъ все шло удачно. Здѣсь можно было найти множество всяческихъ костей, за исключеніемъ только череповъ; но одинъ изъ туземныхъ горожанъ замѣтилъ:
   -- За послѣднее время здѣсь перебывало необыкновенно много охотниковъ за черепами.
   Никогда еще не слыхивалъ я о такихъ спортсменахъ. Объ этомъ полѣ битвы ничего не извѣстно: исторія его составляетъ до сихъ поръ еще неразгаданную тайну. Старѣйшіе изъ туземцевъ только говорятъ, что эти кости были тамъ еще въ ту пору, когда они были дѣтьми; но какъ онѣ туда попали, старожилы могутъ говорить объ этомъ лишь предположительно. Многіе привыкли думать, что это пространство нѣкогда служило полемъ битвы, и его вообще принято такъ именно и называть; думаютъ также, что всѣ эти скелеты валяются на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ пали въ битвѣ вожди, которымъ они принадлежали. Другіе говорятъ, что Камехамеха I далъ здѣсь первую изъ своихъ великихъ битвъ. По этому поводу мнѣ пришлось слышать исторію, которою можно найти въ одной изъ многочисленныхъ книгъ, написанныхъ объ этихъ островахъ, но въ сущности откуда ее взялъ разсказчикъ, я не знаю. Вотъ что въ ней говорилось:
   "Когда Камехамеха, который былъ сперва лишь однимъ изъ подначальныхъ вождей на островѣ Гавайи, высадился здѣсь, съ нимъ вмѣстѣ вышло на берегъ большое войско, сопровождавшее его, и расположилось лагеремъ въ Уэкики. О-уа-ху-анцы выступили противъ него и были такъ увѣрены въ успѣхѣ, что съ большой готовностью согласились на требованіе своихъ жрецовъ провести черту въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь лежатъ эти кости, и принести клятву, что отнюдь за нее не переступятъ, хотя бы они были вынуждены отступать. Жрецы увѣрили ихъ, что въ противномъ случаѣ ихъ ожидаетъ смерть и вѣчныя мученія, если они нарушатъ свою клятву. И выступленіе туземнаго войска продолжалось.
   "Камехамеха тѣснилъ ихъ, наступая шагъ за шагомъ; жрецы сами бились вмѣстѣ съ ними въ первыхъ рядахъ и ободряли ихъ, побуждая и словами, и собственнымъ примѣромъ помнить про свою клятву: умереть, если это нужно будетъ, но отнюдь не переступать за роковую черту.
   "Бой выдержали они мужественно, но, наконецъ, палъ самъ верховный жрецъ, пронзенный стрѣлою прямо въ сердце, и это зловѣщее предзнаменованіе тяжело пало на душу храбрыхъ воиновъ, впереди которыхъ онъ шелъ. Съ побѣднымъ крикомъ нападавшіе оттѣснили непріятеля и заставили его отступить за роковую черту...
   "Оскорбленные боги предоставили войско гибели: о-уа-ху-анцы впали въ отчаяніе... и, покоряясь участи, которую навлекло на нихъ клятвопреступленіе, ихъ ряды разстроились, и они бѣжали въ ту самую равнину, гдѣ стоитъ теперь городъ Гонолулу, вверхъ по прекраснѣйшей долинѣ Нууану; они остановились на минуту, стѣсненные съ обѣихъ сторонъ крутыми горами, и съ ужасомъ увидали, что впереди зіяла страшная пропасть Пари.
   "Ихъ погнали впередъ и несчастные бѣглецы должны были ринуться въ нее, все равно, что нырнуть на глубинѣ шестисотъ футовъ!"
   Все это хорошо и прекрасно, но въ превосходныхъ историческихъ повѣствованіяхъ м-ра Джариса говорится, что о-уа-ху-анцы были вынуждены отступить въ долину Нууану, что Камехамеха вытѣснилъ ихъ оттуда, разбилъ и смѣшалъ ихъ ряды, гналъ ихъ черезъ всю долину, и погналъ черезъ пропасть. Но въ книгѣ своей онъ ничего не говоритъ о площади, покрытой костями.
   Подъ впечатлѣніемъ глубокой тишины и полнаго покоя, которые витали надъ этою прекрасною картиной, я далъ волю выраженію своихъ чувствъ, потому что ѣхалъ, по обыкновенію, въ аррьергардѣ.
   -- Что за картина объята здѣсь полудремотой въ торжественномъ сіяніи луннаго свѣта!-- говорилъ я.-- Какъ рѣзки очертанія шероховатой поверхности потухшаго вулкана, выдѣляющіяся на чистомъ фонѣ небесъ! Какою бѣлоснѣжной бахромой оттѣняетъ длинные извилистые рифы тѣнистый морской прибой! Какъ мирно дремлетъ городъ въ глубинѣ равнины, въ полуночной дымкѣ, вдалекѣ! Какъ мягко легли тѣни на величавыя горныя вершины, которыя окаймляютъ долину Мауоа, населенную призраками и привидѣніями! Какая роскошная пирамида волнистыхъ облаковъ нагромождена надъ высокой многоэтажной пропастью Пари! Какъ живо чудятся мнѣ призрачные полки суровыхъ воиновъ былыхъ временъ, которые будто спѣшатъ обратно, опять на поле брани, гдѣ они нѣкогда дрались! Какъ поднимаются изъ глубины, все разростаясь, вопли и стоны мертвецовъ и...
   Въ эту минуту моя лошадь, по прозванію О-уа-ху, присѣла на песокъ... для того, чтобъ меня послушать, насколько я могу предполагать.
   Впрочемъ, все равно, чтобы она ни слушала: я остановилъ потокъ своихъ изліяній и постарался убѣдить ее, что я не такой человѣкъ, которыхъ можетъ помыкать всякая лошадь. Объ ея крупъ я раздробилъ становую кость какого-то древне-туземнаго военачальника, а затѣмъ погналъ виновную въ догонку за нашей кавалькадой.
   Чрезвычайно измученные, мы прибыли въ городъ въ 9 ч. вечера -- я во главѣ всѣхъ остальныхъ, благодаря тому, что моя лошадь, наконецъ, уразумѣла, что она везетъ меня въ обратный путь и до дому ужь не далеко, а потому и взялась за умъ.
   Теперь какъ разъ будетъ своевременно вставить нѣкоторый параграфъ по части полезныхъ свѣдѣній. Здѣсь, въ Гонолулу, собственно говоря, нѣтъ особой конюшни для лошадей на прокатъ, какъ нѣтъ ничего подобнаго и во всемъ Гавайскомъ королевствѣ. Поэтому, если вы только незнакомы съ кѣмъ-нибудь изъ богатыхъ владѣльцевъ, у которыхъ у всѣхъ хорошія лошади, вамъ придется нанять самыхъ жалкихъ клячъ, какихъ только мыслимо себѣ представить, у "канаковъ", т. е. у туземцевъ. Какую бы лошадь вы ни наняли, хотя бы у кого-нибудь изъ "бѣлыхъ", все равно, она будетъ неважная, потому что она, значитъ, приведена изъ какой-нибудь мызы или "ранчо", а слѣдовательно по необходимости вела тамъ не легкую жизнь. Если канакъ заботился о ней, любилъ ее (они вѣдь страстные любители верховой ѣзды), онъ не заѣздилъ ее ежедневно до полу-смерти, то можете быть увѣрены, что ее потихоньку отъ него отдавали напрокатъ другимъ за деньги. По крайней мѣрѣ, такъ мнѣ говорили. Результантомъ являются такія обстоятельства, при которыхъ ни одна лошадь не имѣетъ возможности ни поѣсть, ни попить, ни отдохнуть, ни поправиться, не имѣетъ сытаго вида, ни даже чувствовать себя сытой; вотъ потому-то и приходится иностранцамъ разъѣзжать по этимъ островамъ верхомъ на такихъ же клячахъ, какъ моя сегодня.
   Нанимая лошадь у канака, вы должны смотрѣть во всѣ глаза, потому что можете вполнѣ быть увѣрены, что имѣете дѣло съ опытнымъ и беззастѣнчивымъ негодяемъ. Вы смѣло можете оставить настежь дверь свою и не запирать своего сундука на какое угодно продолжительное время: онъ не дотронется до вашихъ вещей. Крупныхъ пороковъ у него нѣтъ никакихъ, какъ нѣтъ никакого поползновенія совершать кражи на широкую ногу; однако, онъ же способенъ васъ надуть въ "лошадиномъ дѣлѣ" и даже способенъ находить въ этомъ искреннее удовольствіе. Но это вѣдь черта, общая для "лошадниковъ" всего міра; не правда ли?
   Онъ сдеретъ съ васъ лишнее, если это возможно. Онъ отдастъ вамъ внаймы съ вечера красивую, статную лошадь (чью ни попало, хотя бы самого короля, если только его конь въ приличномъ видѣ), а по утру приведетъ вамъ вылитаго моего О-уа-ху и будетъ спорить, что это она самая и есть. Если вы будете оспаривать его слова, онъ и изъ этого положенія сумѣетъ вывернуться, объяснивъ, что это не онъ имѣлъ дѣло съ вами, а его родной братъ.
   -- Сегодня онъ съ утра уѣхалъ за-городъ!-- прибавляетъ находчивый плутъ.
   У нихъ у каждаго есть "родной братъ", на котораго онъ и сваливаетъ всю отвѣтственность.
   Жертва одного изъ такихъ ловкихъ молодцовъ сказала ему однажды:
   -- Но я вѣдь прекрасно знаю, что нанималъ лошадь именно у тебя: я даже замѣтилъ шрамѣ у тебя на щекѣ.
   Отвѣтъ былъ недурной:
   -- О, да! Да... мой братъ и я -- все одно! Мы близнецы!
   Мой пріятель, мистеръ Смитъ, вчера нанялъ лошадь, за которую канакъ ручался, что она въ прекрасномъ состояніи. У Смита было собственное сѣдло и собственная же попонка, а потому онъ и приказалъ канаку надѣть ихъ на лошадь. Но канакъ возразилъ, что онъ готовъ довѣрить джентльмэну свое сѣдло, уже надѣтое на лошадь; но Смитъ отказался отъ этой чести, не желая пользоваться чужими вещами.
   Сѣдло перецѣпили; но Смитъ замѣтилъ, что перемѣнили одно только сѣдло, а попонка на лошади осталась та же.
   Канакъ сказалъ, что забылъ ее перемѣнить, а потому, чтобы далѣе не препираться, Смитъ сѣлъ себѣ и поѣхалъ.
   На разстояніи мили отъ города все время хромавшая лошадь принялась выкидывать какіе-то необыкновенные прыжки
   Смитъ спѣшился и снялъ сѣдло; но попонка крѣпко прилипла жъ спинѣ злополучнаго животнаго, прилипла къ цѣлому ряду ссадинъ. Такъ выяснилась тайна страннаго поведенія канака.
   Дня два тому назадъ одинъ изъ моихъ друзей купилъ у туземца весьма порядочную лошадь послѣ довольно подробнаго осмотра. Сегодня онъ сдѣлалъ открытіе, что его драгоцѣнное пріобрѣтеніе слѣпа на одинъ глазъ, какъ... летучая мышь. Онъ говорилъ, что разсматривалъ внимательно именно этотъ глазъ и даже пришелъ домой съ такимъ чувствомъ, какъ если бы онъ и разсмотрѣлъ его; но теперь онъ припоминаетъ, что каждый разъ, какъ онъ пытался это сдѣлать, его вниманіе тотчасъ же было отклонено въ сторону на что-нибудь другое.
   Еще одинъ примѣръ -- и я перейду къ бесѣдѣ о чемъ-нибудь другомъ.
   Мнѣ говорили, что нѣкій мистеръ Л., путешественникъ-туристъ, иностранецъ, въ бытность свою здѣсь купилъ у одного туземца пару лошадокъ, весьма приличныхъ на взглядъ. Онѣ стояли въ одной и той же конюшнѣ, которую посрединѣ раздѣляла перегородка, такъ что въ каждомъ стойлѣ или отдѣленіи, было по одной лошади.
   Мистеръ Л. критическимъ окомъ поглядѣлъ на нихъ... въ окошко, такъ какъ "братъ" канака уѣхалъ за-городъ, въ деревню, и увезъ съ собою ключи отъ конюшни; затѣмъ Смитъ обошелъ вокругъ конюшни и съ другой ея стороны опять посмотрѣлъ на лошадь изъ другого окна, противоположнаго первому. Онъ сказалъ, что никогда еще въ жизни не встрѣчалъ до такой степени подходящей пары, и тутъ же, на мѣстѣ, уплатилъ деньги за обѣихъ лошадокъ.
   Послѣ того канакъ тотчасъ же уѣхалъ въ деревню, вслѣдъ за своимъ "братомъ".
   Оказалось, что этотъ негодяй самымъ постыднымъ образомъ обманулъ мистера Л. "Подходящая пара" состояла изъ одной единственной лошади, которую онъ разглядывалъ сначала со штирборта, въ одно окошко, а потомъ съ бакборта, въ другое! Я, собственно говоря, отказываюсь вѣрить этому разсказу, но передаю его потому, что онъ все-таки имѣетъ свою цѣну, какъ фантастическая иллюстрація уже опредѣленнаго факта, а именно: что у продавца и содержателя лошадей воображеніе богато вымыслами, а совѣсть чрезвычайно растяжима.
   Вы можете купить весьма хорошую лошадь за сорокъ или пятьдесятъ долларовъ и довольно сносную для всяческихъ практическихъ примѣненій за два съ половиною доллара. Я могу, слѣдовательно, оцѣнить моего О-уа-ху въ размѣрахъ тридцати пяти центовъ.
   Гораздо лучшую лошадь, нежели моя, третьяго дня продали за одинъ долларъ и семьдесятъ пять центовъ, а сегодня ее же перепродали за два съ четвертью доллара. Вчера Вильямсъ купилъ красиваго и проворнаго пони за десять долларовъ; вчера же была продана, пожалуй, что самая лучшая изъ всѣхъ лошадей на островѣ, дѣйствительно хорошая лошадь вмѣстѣ съ мексиканскимъ сѣдломъ и сбруей за, семьдесятъ долларовъ; это лошадь, пользующаяся хорошей и распространенной извѣстностью, лошадь всѣми уважаемая за свою скорость, добрый характеръ и неутомимость. Разъ въ день вы задаете ей корму; этотъ кормъ покупается въ Санъ-Франциско и стоитъ по два цента за фунтъ. Затѣмъ вы кормите ее сѣномъ, сколько ея душѣ угодно; это сѣно скошено и привезено на рынокъ туземцами и не особенно хорошаго качества; оно связано въ округленныя, длинныя связки приблизительно ростомъ съ высокаго человѣка. По концамъ толстой жерди посажено по одной такой связкѣ, проткнутой посрединѣ, и канакъ подпираетъ жердь плечомъ, шествуя такимъ образомъ вдоль по улицамъ, въ поискахъ за покупателями. Эти сѣнные "узлы" получаютъ такимъ образомъ вмѣстѣ съ жердью поразительное сходство съ буквой Н.
   Каждая такая связка сѣна стоитъ по двадцати пяти центовъ и одной хватитъ лошади приблизительно на день. Вы можете получить такую связку чуть не даромъ, а сѣна на цѣлую недѣлю -- опять за ту же цѣну; а лошадь свою выпустить на роскошную траву въ большой палисадникъ сосѣда вы можете и совсѣмъ даромъ, но только среди ночи, а подъ утро опять отвести ее въ конюшню.
   До сихъ поръ вы еще собственно не тратились ни на что, но какъ только вамъ приходится покупать сбрую и сѣдло, они обойдутся вамъ отъ двадцати до тридцати долларовъ. Но взять по найму лошадь вы можете отъ семи до десяти долларовъ въ недѣлю, а ея хозяинъ ужь самъ будетъ о ней заботиться и содержать ее на свой собственный счетъ.
   Но пора и закончить отчетъ о сегодняшнемъ днѣ: пора и спать ложиться. Въ то время, какъ я собираюсь ложиться въ постель могучій голосъ возвышается въ тиши ночной, далекій, какъ тотъ утесъ среди океана, который виднѣется вдали на горизонтѣ, и я узнаю знакомый мнѣ родной напѣвъ; только слова его звучатъ какъ-то несвязно:
   -- "Уэйкики лаятони ö Каа хуули, хуули уахуу..." -- Въ переводѣ это означаетъ:,
   -- "Когда мы шествовали съ войскомъ по Георгіи..."
  

ГЛАВА XXI.

День субботній.-- Дѣвичьи забавы на Сандвичевыхъ островахъ.-- Странные торговцы.-- День "gala".-- Туземные танцы.-- Церковь и ея члены.-- Кошки и люди.-- Поразительное открытіе.

   Проходя по базарной площади, мы подмѣтили отличительную черту острова Гонолулу при самыхъ благопріятныхъ для него обстоятельствахъ, а именно: субботній день во всемъ его блескѣ,-- какъ онъ и празднуется у туземцевъ. Здѣшнія дѣвушки, по двѣ, по три, по шести человѣкъ или цѣлыми отрядами, разъѣзжаютъ верхомъ по городу и ихъ пестрые, яркіе наряды развѣваются по вѣтру, какъ знамена.
   Такой отрядъ безпечныхъ и ловкихъ всадницъ въ родной имъ обстановкѣ, то есть -- въ сѣдлѣ, представляетъ дѣйствительно веселую и красивую картину. Ихъ амазонки, о которыхъ я уже сказалъ выше, просто на-просто очень широкіе и длинные шарфы яркихъ цвѣтовъ, какъ скатерть на трактирномъ столѣ; этотъ шарфъ обертываютъ вокругъ бедеръ, затѣмъ, повидимому, продѣваютъ его между ногъ и перебрасываютъ черезъ плечо, гдѣ онъ и развѣвается позади, хлопая, какъ флагъ надъ хвостомъ лошади, по обѣ стороны ея. Продѣвъ пальцы ногъ своихъ въ желѣзныя стремена, туземная дѣвушка садится попрямѣе въ сѣдлѣ и вытягиваетъ грудь впередъ, какъ настоящій кавалеристъ лихо мчась, какъ вѣтеръ.
   Здѣсь дѣвушки нацѣпляютъ на себя всѣ свои прикрасы, когда наступаетъ день субботній; онѣ наряжаются въ черныя шелковыя платья, или въ особенно широкія и такія яркія, что вамъ больно глазамъ на нихъ смотрѣть; однѣ носятъ платья бѣлыя, какъ снѣгъ; другія предпочитаютъ такія, которыя могутъ поспорить съ переливами радужныхъ цвѣтовъ. Волосы онѣ носятъ въ сѣткахъ; на головѣ у нихъ веселенькія шляпы съ живыми цвѣтами, а вокругъ своей смуглой шеи онѣ надѣваютъ самодѣльныя ожерелья изъ алыхъ цвѣтовъ "Охайи".
   Толпы дѣвушекъ наполняютъ базарную площадь и прилегающія къ ней улицы своимъ блескомъ и своей пестротой, распространяя вокругъ себя запахъ тряпичной фабрики, если бы она загорѣлась: этотъ возмутительный запахъ происходитъ отъ кокосоваго масла, которымъ онѣ мажутся.
   Иногда вамъ случится встрѣтить дикаря южныхъ морей съ далекихъ, знойныхъ острововъ; лицо и шея у него покрыты татуировкой такъ, что онъ похожъ на обычный типъ нищаго попрошайки, пострадавшаго отъ взрыва въ рудникахъ Уошу. Нѣкоторые изъ такихъ дикарей покрыты татуировкой мертвенно-синяго цвѣта, которая спускается внизъ по лицу до верхней губы и такимъ образомъ образуетъ какъ бы маску, оставляя при этомъ нижней части лица ея нетронутую желтую натуральную окраску, какъ у всѣхъ обитателей Микронезіи. У нѣкоторыхъ нарисованы на лицѣ разные крупные знаки съ обѣихъ сторонъ, а посерединѣ тянется полоса отъ природы желтой кожи въ два дюйма ширины, внизу отъ середины лица, на подобіе рѣшетки съ выбитой перекладиной. У нѣкоторыхъ и все лицо обезцвѣчено общераспространенной краской для вытравленія и оживлено лишь двумя-тремя узкими полосками естественно-желтаго цвѣта, которыя идутъ волнообразно поперекъ лица, отъ одного уха до другого; а изъ этого мрака сверкаютъ подъ широкими полями шляпъ оживленные глаза, какъ сверкаютъ звѣзды въ ночной полумглѣ, при лунномъ свѣтѣ.
   Двигаясь въ толпѣ суетливаго народа, вы дойдете до торговцевъ "пои", которые сидятъ на корточкахъ, въ тѣни, совсѣмъ по туземному, на своихъ же окорокахъ и колбасахъ, а вокругъ нихъ стоятъ покупатели. Обитатели Сандвичевыхъ острововъ всегда сидятъ скорчившись на окорокахъ и (почемъ знать?), быть можетъ, они и есть тѣ самые, которые считаются настоящими, первыми "копчеными окороками"? Эта мысль исполнена глубочайшаго интереса.
   "Пои" имѣетъ видъ обыкновеннаго мучного тѣста и хранится въ большихъ сосудахъ, вродѣ чашъ, сдѣланныхъ изъ особаго вида тыквы; въ нихъ помѣщается отъ трехъ до четырехъ галлоновъ.
   "Пои" -- главнѣйшій изъ питательныхъ продуктовъ туземцевъ и приготовляется изъ растенія "таро". Корень этого растенія имѣетъ видъ толстого или, если хотите, мясистаго, сладкаго картофеля по своему наружному облику, но если его сварить, онъ принимаетъ слегка пурпуровую окраску и въ вареномъ видѣ въ довольно удовлетворительной степени замѣняетъ хлѣбъ.
   Канаки пекутъ этотъ корень въ землѣ, потомъ хорошенько толкутъ его пестикомъ изъ лавы, подмѣшиваютъ къ нему воду, пока онъ не обратится въ тѣсто; затѣмъ отставляютъ его въ сторону и выжидаютъ, пока тѣсто не начнетъ подниматься; почти безвкусное, пока оно не начало еще бродить, послѣ броженія оно оказывается черезчуръ кислымъ для того, чтобы нравиться. Но зато ничто не можетъ быть питательнѣе его. Однако, если его ѣсть отдѣльно, оно дѣйствуетъ возбуждающимъ образомъ, и этотъ фактъ достаточно говоритъ въ пользу предположенія, что въ этомъ, можетъ быть, отчасти кроется причина юмористическаго настроенія канаковъ.
   Относительно ловкости въ обращеніи съ тѣстомъ "пои", мнѣ кажется, что ея надо имѣть, столько же, какъ и въ ѣдѣ палочками.
   Указательный палецъ суютъ въ общую массу тѣста и имъ быстро мѣшаютъ все кругомъ, кругомъ, нѣсколько разъ подъ-рядъ; потомъ вдругъ такъ же быстро вынимаютъ палецъ, густо облѣпленный тѣстомъ, какъ фаршъ въ пирогѣ; закинувъ голову назадъ, въ ротъ кладутъ свой палецъ, обмотанный тѣстомъ, и, закрывъ глаза, предаются наслажденію втягивать въ себя тѣсто, медленно глотая.
   Множество самыхъ разнообразныхъ пальцевъ окунается въ одну и ту же миску съ тѣстомъ, и множество самой разнообразной грязи, самыхъ разнообразныхъ вкусовъ примѣшивается къ личнымъ достоинствамъ ея содержимаго.
   У маленькой лачуги собралась толпа туземцевъ, покупавшихъ корень такъ называемаго "а-уа". Говорятъ, что если бы не этотъ цѣлительный корень, все населеніе вымерло бы несравненно значительнѣе, нежели теперь, благодаря чужеземнымъ заразнымъ болѣзнямъ, которыя завезли сюда иностранцы; но другіе говорятъ, что, напротивъ, это одно только воображеніе. Но всѣ сходятся на томъ, что "пои" можетъ помолодить человѣка, который уже истощенъ, что, наоборотъ, жизнеспособность почти совершенно уничтожается пьянствомъ; сходятся еще и на томъ, что въ нѣкотораго вида недугахъ, корень "а-уа" можетъ вообще возвратить больному здоровье и послѣ того, какъ лекарства ничего не могли подѣлать. Но не всѣ допускаютъ, что "а-уа" дѣйствительно обладаетъ всѣми преимуществами и достоинствами, которыми его надѣляютъ. Туземцы выдѣлываютъ изъ него опьяняющій напитокъ, послѣдствія котораго ужасны, если его употреблять постоянно. Тѣло того, кто себѣ разрѣшаетъ эту слабость, покрывается сухой, бѣлой чешуйчатою корой; глаза его воспаляются; наступаетъ преждевременная дряхлость.
   Мы остановились передъ заведеніемъ, гдѣ продаются корешки "а-уа"; его владѣлецъ долженъ платить пеню въ 800 долларовъ ежегодно за исключительное право продажи этого растенія, но говорятъ, что, несмотря на это, онъ въ концѣ года наживаетъ цѣлый небольшой капиталецъ. Между тѣмъ, содержатели "салоновъ", которые платятъ по тысячѣ долларовъ въ годъ за право держать водку и т. п., могутъ лишь съ трудомъ перебиваться.
   Мы пошли на рыбный рынокъ и нашли, что онъ запруженъ толпами людей, потому что туземцы здѣсь чрезвычайно любятъ рыбу: они ѣдятъ ее "сырую и еще живую".
   Однако, прошу васъ, перемѣнимте предметъ разговора...
   Въ былыя времена, "день субботній" былъ здѣсь и въ самомъ дѣлѣ высокоторжественнымъ днемъ. Все туземное населеніе города Гонолулу оставляло свою работу, а всѣ окрестные жители отправлялись въ городъ. Тогда ужъ "бѣлымъ" приходилось сидѣть по домамъ, потому что всѣ улицы безъ исключенія были загромождены толпами всадниковъ и всадницъ, которые неслись, какъ въ атаку; было почти невозможно пробить себѣ дорогу сквозь ряды этихъ воинственныхъ отрядовъ, не рискуя сдѣлаться навѣкъ калѣкой.
   По ночамъ туземцы пировали, а дѣвушки танцовали сладострастную пляску хула-хула, въ которой говорятъ можно выказать высшую степень совершенства въ заученныхъ движеніяхъ всѣхъ членовъ человѣческаго тѣла: рукъ и ногъ, головы и всего туловища, а также и строжайшее однообразіе и точность въ темпѣ.
   Эту пляску исполняли группы дѣвушекъ, на которыхъ не было никакой одежды, достойной этого названія. Онѣ продѣлывали цѣлый рядъ разнообразнѣйшихъ движеній и фигуръ безъ репетицій, безъ особой торопливости, а между тѣмъ такъ вѣрно держали тактъ, въ такомъ совершенствѣ, такъ дружно двигались онѣ, что, когда становились въ рядъ по прямой линіи, ихъ руки, плечи, туловища головъ и всѣ члены вообще махали, качались, округлялись и вертѣлись, какъ если бы они принадлежали лишь одному и тому же человѣку. Глядя на нихъ, трудно было повѣрить, чтобы онѣ двигались иначе, какъ посредствомъ какого-нибудь искуснѣйшаго, утонченнѣйшаго механизма.
   Впрочемъ, за послѣдніе годы день субботній потерялъ свои прежнія, отличительно-торжественныя черты. Это еженедѣльное паническо-стремительное блужданіе туземцевъ цѣлыми стадами слишкомъ мѣшало занятіямъ и интересамъ бѣлаго населенія, поэтому вводя въ употребленіе то тутъ какой-нибудь законъ, то тамъ распространяя подходящія проповѣди, то, наконецъ, различными иными способами, они постепенно уничтожили его.
   Пляску хула-хула, какъ такую, которая имѣетъ развращающее дѣйствіе, было воспрещено исполнять иначе, какъ по ночамъ при закрытыхъ дверяхъ, въ присутствіи лишь немногихъ зрителей и только съ особаго разрѣшенія, добытаго отъ начальства извѣстнымъ, установленнымъ порядкомъ съ платою по десяти долларовъ за это право. Въ настоящее время весьма немногія дѣвушки въ состояніи танцовать въ высшей степени совершенства этотъ древній танецъ.
   Миссіонеры окрестили туземцевъ и дали имъ образованіе. Всѣ они теперь принадлежатъ къ христіанской церкви, и нѣтъ ни одного изъ нихъ такого, который, по достиженіи восьмилѣтняго возраста, не умѣлъ бы читать и писать совершенно свободно на своемъ родномъ языкѣ. Жители Гонолулу -- самый образованный народъ за стѣнами Китая. У нихъ много книгъ, которыя напечатаны на туземномъ языкѣ "канаковъ", и всѣ туземцы любители чтенія. Они въ то же время ревностные посѣтители церковнаго служенія: ничто не можетъ имъ въ этомъ помѣшать. Такое благотворное вліяніе образованности, наконецъ, вызвало въ туземныхъ женщинахъ глубокое уваженіе къ цѣломудрію... въ другихъ. Но, можетъ быть, объ этомъ вопросѣ ужь довольно?.. Народный грѣхъ вымретъ окончательно вмѣстѣ съ самимъ народомъ, но, быть можетъ, никакъ не раньше. Впрочемъ, нѣтъ сомнѣнія, что этого рода очищенія отъ грѣховъ ужь не такъ далеки отъ нашего времени, стоитъ только припомнить, что соприкосновеніе съ цивилизаціей и съ "бѣлыми", за періодъ времени немногимъ больше восьмидесяти лѣтъ, успѣло низвести численность туземнаго населенія съ четырехсотъ тысячъ (показанныхъ капитаномъ Кукомъ) всего на какія-нибудь пятьдесятъ тысячъ человѣкъ!
   Странное и смѣшанное общество образуется здѣсь, въ этомъ центрѣ миссіонерской, китоловной и правительственной среды. Если вы вступаете въ разговоръ съ незнакомымъ для васъ человѣкомъ и если у васъ явится весьма естественное желаніе узнать, на какой вы почвѣ можете имѣть съ нимъ дѣло, для того, чтобы распознать, что за человѣкъ вашъ незнакомецъ, поступайте прямо и смѣло, обращаясь къ нему, величайте его "капитаномъ". Наблюдайте зорко и пристально, и если по его наружности вамъ будетъ замѣтно, что вы идете по ложному слѣду, спросите его, въ какомъ округѣ онъ состоитъ проповѣдникомъ. Можно побиться объ закладъ навѣрняка, что онъ или миссіонеръ, мы капитанъ китоловнаго судна. Я самъ въ настоящую минуту знаю семьдесятъ двухъ капитановъ и девяносто шесть миссіонеровъ. Всѣ здѣшніе капитаны и миссіонеры составляютъ добрую половину всего населенія Гонолулу; третья четверть его состоитъ изъ простолюдиновъ, туземныхъ "канаковъ" и мелкихъ иностранцевъ-ремесленниковъ съ ихъ семействами и, наконецъ, послѣдняя четверть изъ высшихъ государственныхъ сановниковъ Гавайи. А кошекъ здѣсь какъ разъ довольно для того, чтобы на каждаго изъ жителей ихъ приходилось по три штуки.
   Какой-то незнакомецъ внушительнаго вида повстрѣчался мнѣ на-дняхъ въ предмѣстьѣ города Гонолулу и проговорилъ:
   -- Здравствуйте, ваше преподобіе! Вы, вѣроятно, служите тутъ же по сосѣдству, вонъ въ той каменной церкви?
   -- Нѣтъ, я не священникъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Прошу прощенья, капитанъ! Надѣюсь, ваше плаваніе прошло благополучно. А сколько ворвани?..
   -- Ворвани?.. Да за кого жь вы меня принимаете? Я вѣдь, не китоловъ.
   -- О, прошу тысячу разъ прощенія, ваше превосходительство! Генералъ-маіоръ внутренней охраны? Или, по всей вѣроятности, министръ внутреннихъ дѣлъ? Военный секретарь? Главный камеръ-юнкеръ? Или коммиссіонеръ правительства...
   -- Чепуха! Я вовсе не сановникъ. Я даже не имѣю ничего общаго съ государственнымъ управленіемъ.
   -- Господи, помилуй!.. Но кто жь вы таковы? Что вы за птица и какъ вы (чортъ возьми) сюда попали и откуда попали?
   -- Я просто частное лицо, незначительное лицо и недавно пріѣхалъ изъ Америки.
   -- Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ? Вы не миссіонеръ? Не капитанъ китоловнаго судна? Не членъ государственнаго управленія? Даже не секретарь морского вѣдомства? О, Боже, это слишкомъ хорошо, чтобы быть правдоподобно! Но, увы, это навѣрно сонъ? А между тѣмъ, такая благородная осанка, такое открытое выраженіе лица... такіе умные глаза... такая голова, внушительная по своей величинѣ и неспособная... неспособная на... на... ни на что такое... Вашу руку! Дайте мнѣ руку, блестящій отщепенецъ! Простите мнѣ невольныя слезы! Цѣлыхъ шестнадцать лѣтъ я горячо стремился дожить до такой радостной минуты, какъ эта, и вотъ...
   Но тутъ онъ больше ужь не могъ превозмочь свои чувства и потерялъ сознаніе.
   Я до глубины души пожалѣлъ это несчастное созданье. Я былъ тронутъ до глубины души и пролилъ надъ нимъ нѣсколько горючихъ слезъ; затѣмъ я подарилъ его материнскимъ поцѣлуемъ, забралъ всю мелочь, какая у него нашлась и... поспѣшилъ "отчалить".
  

ГЛАВА XXII.

Главное управленіе островомъ.-- Что видѣлъ предсѣдатель.-- Молитва за врага.-- Права женщинъ.-- Романическія привычки.-- Поклоненіе акулѣ.-- Желаніе имѣть одежду.-- Парадная форма.-- Стиль не-парижскій.-- Игра въ государственное управленіе.-- Сановники и иностранные послы.-- Подавляющая роскошь.

   Привожу нижеслѣдующую запись опять изъ своего дневника. Какъ я узналъ, народное управленіе страною состоитъ здѣсь человѣкъ изъ шести "бѣлыхъ", и отъ тридцати до сорока туземцевъ. Въ мое время, это былъ подборъ довольно мрачнаго вида субъектовъ; министръ и сановники (ихъ было почти съ дюжину) занимали крайнюю лѣвую сторону зала; во главѣ ихъ стоялъ Давидъ Валакауа (королевскій канцлеръ) и принцъ Уилльямъ. Предсѣдатель собранія, его королевское высочество М. Векуаноа (нынѣ уже почившій) и вице-предсѣдатель (послѣдній изъ "бѣлыхъ" людей) сидѣли за... каѳедрой, если можно такъ, сказать.
   Предсѣдатель -- отецъ короля. Это высокій, статный, крѣпко сложенный, сѣдовласый, смуглолицый джентльмэнъ съ крупными чертами лица; ему восемьдесятъ или около восьмидесяти лѣтъ. Онъ былъ одѣтъ просто, но хорошо; на немъ былъ синій сюртукъ при бѣломъ жилетѣ, бѣлыя брюки безъ намека на пятнышко, пыль или на какой бы то ни было недостатокъ. Онъ держится спокойно, съ внушительнымъ, величавымъ достоинствомъ; его осанка и наружность полны благородства. Въ царствованіе грознаго воителя Камехамеха I, болѣе полустолѣтія тому назадъ, онъ былъ еще совсѣмъ молодымъ человѣкомъ. Тотъ, кто зналъ исторію его жизненной карьеры, могъ напасть на такія размышленія:
   "Этотъ самый человѣкъ, нагой, какъ въ минуту своего появленія на свѣтъ Божій, съ дубинкой и копьемъ въ рукахъ ходилъ въ атаку во главѣ цѣлой орды дикарей противъ орды такихъ же дикарей болѣе, чѣмъ на полтора поколѣнія тому назадъ и даже чувствовалъ наслажденіе въ грабежахъ и убійствахъ. Благоговѣйно преклонивъ колѣни, онъ боготворилъ своихъ деревянныхъ кумировъ; онъ былъ свидѣтелемъ того, какъ людей его племени цѣлыми сотнями приносили въ жертву деревяннымъ божкамъ въ языческихъ капищахъ еще въ тѣ времена, когда на одинъ миссіонеръ не касался стопами своими его родной земли, когда онъ -- Кекуаноа еще не слыхалъ про Бога "бѣлыхъ" людей; чистосердечно вѣрилъ, что своими мольбами врагъ могъ наслать на него смерть. Онъ жилъ еще въ тѣ дни, когда для мужа считалось преступленіемъ, достойнымъ смертной казни, ѣсть вмѣстѣ со своей женой или для плебея-простолюдина -- такимъ-то преступленіемъ дать своей тѣни упасть на тѣнь короля...
   Теперь -- взгляните на него! Онъ образованъ; онъ христіанинъ, онъ одѣтъ чисто и красиво; онъ высокаго ума, развитой джентльмэнъ. Онъ до извѣстной степени можетъ считаться путешественникомъ, потому что побывалъ въ Европѣ и былъ почетнымъ гостемъ иностранныхъ владыкъ и государей. Онъ, человѣкъ опытный въ томъ, какъ надлежитъ держать бразды правленія въ просвѣщенномъ государствѣ, и весьма свѣдущій въ политикѣ своего отечества и вообще въ практическихъ дѣлахъ. Взгляните за него. Вонъ онъ сидитъ въ качествѣ предсѣдательствующаго на засѣданіяхъ законодательнаго корпуса и главнаго управленія, въ числѣ котораго ость и "бѣлые": Кекуаноа -- особа важная, сановная, государственная, и, повидимому, настолько естественно и кстати занимаетъ свое мѣсто, какъ если бы для того только родился и выросъ, и никогда изъ него не выходилъ за всю свою жизнь. Да, жизненный опытъ этого старика и его приключенія, пристыдятъ и затмятъ собою слабыя фантазіи романистовъ!
   Кекуаноа не царской крови. Свой королевскій-княжескій санъ онъ получилъ вмѣстѣ съ женой своей отъ Камехамехи Великаго, которому она приходилась дочерью. Въ другихъ монархическихъ династіяхъ мужская линія имѣетъ преимущество передъ женской въ генеалогическихъ таблицахъ; здѣсь же, наоборотъ, женская линія беретъ перевѣсъ. Причина такого порядка чрезвычайно простая и я могъ бы посовѣтовать европейскимъ аристократамъ ввести этотъ порядокъ у себя. Туземцы острова Гавайи говорятъ, что весьма легко узнать, кто былъ матерью извѣстнаго лица, тогда какъ, наоборотъ, отца... и т. д. и т. д.
   Обращеніе туземцевъ въ христіанскую вѣру едва ли ослабило, хотя бы нѣкоторые изъ варварскихъ, языческихъ предразсудковъ, а разрушить ихъ не могло и подавно. Я только-что упомянулъ объ одномъ изъ нихъ, а именно -- о народномъ вѣрованіи, что если вашъ врагъ сумѣлъ добыть какую-нибудь вещь, которая вамъ принадлежитъ, онъ можетъ стать передъ нею на колѣни и своей "молитвой наслать на васъ смерть". Поэтому, многіе изъ туземцевъ, зная это, приходятъ въ отчаяніе и умираютъ только отъ воображенія, что какой-нибудь врагъ въ это самое время наноситъ ему смертельный вредъ своей молитвой.
   Эта "смертоносная" молитва одного человѣка во вредъ другому на первый взглядъ кажется довольно нелѣпой, но если мы припомнимъ усилія нѣкоторыхъ изъ нашихъ проповѣдниковъ съ каѳедры повліять на слушателей,-- и эту нелѣпость является возможнымъ допустить.
   Въ прежнія времена среди островитянъ было обычаемъ имѣть не только многихъ женъ, но и многихъ мужей. Нѣкоторыя изъ наиболѣе зажиточныхъ туземныхъ женщинъ благороднаго происхожденія имѣли до шести мужей. Та женщина, у которой былъ такой большой запасъ мужей, не была обязана жить съ ними всѣми за-разъ, но поочередно мѣняла ихъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Условленный знакъ висѣлъ у ихъ общей жены надъ дверями; когда же онъ былъ снятъ, это означало, что наступила очередь "слѣдующаго" мужа.
   Въ тѣ дни женщинъ учили строго "знать свое мѣсто". А ея мѣсто означало: исполнять всѣ работы, принимать всѣ пинки, доставлять и приготовлять пищу на всѣхъ, а самой довольствоваться тѣмъ, что соблаговолитъ ей оставить ея господинъ по окончаніи обѣда. Женщинѣ не только запрещалось постановленіемъ древняго закона и подъ страхомъ смертной казни ѣсть вмѣстѣ съ ея мужемъ и повелителемъ или войти въ лодку вмѣстѣ съ нимъ, но, подъ угрозой тѣхъ же наказаній, изъ ея употребленія должны были быть изъяты бананы, ананасы, апельсины и прочіе изысканные фрукты гдѣ бы и когда бы то ни было. Ей, почти безъ изъятія, приходилось строго ограничиваться въ пищѣ однимъ только тѣстомъ "мои", а въ работѣ -- самымъ тяжелымъ трудомъ. Эти бѣдные, невѣжественные дикари, повидимому, ощупью подходятъ къ понятію о томъ, что произошло съ женщиной, когда она вкусила отъ запрещеннаго плода въ саду Эдема, и не хотѣли больше подвергаться риску, еслибъ этотъ эпизодъ повторился. Но миссіонеры прекратили такое отрадное положеніе дѣлъ: они освободили женщину изъ подъ ярма и сдѣлали равноправной съ мужчиной.
   Былъ еще у туземцевъ романическій обычай погребать заживо своихъ дѣтей, если ихъ оказывалось слишкомъ много. Но и въ этомъ случаѣ вмѣшались миссіонеры, и этотъ обычай прекратился.
   До сего дня туземецъ еще способенъ "лечь и умереть, когда ему вздумается", безразлично: здоровъ онъ или боленъ въ это время. Если канакъ задумалъ умереть, тутъ ему и конецъ! Никто не можетъ его убѣдитъ, чтобы онъ отъ этого воздержался; никакіе доктора въ мірѣ не въ состояніи его спасти.
   Болѣе, чѣмъ что-либо другое, неотразима въ ихъ глазахъ обаятельная сила роскошныхъ похоронъ. Если кому нужно избавиться отъ туземца, который почему-либо служитъ помѣхой, стоитъ только пообѣщать ему, что ему устроятъ богатыя похороны, да назвать еще на придачу день и часъ, и онъ будетъ готовъ, къ этому торжеству -- минута въ минуту!.. то есть, по крайней мѣрѣ, если не онъ самъ, такъ его собственное тѣло.
   Теперь всѣ туземцы уже христіане, но многіе изъ нихъ еще до сихъ поръ иногда измѣняютъ истинному Богу для того, чтобы опять вспомнить про своего бога "Великую Акулу", когда ихъ постигаютъ временныя неудачи. Изверженія великаго вулкана Вилауэ или землетрясеніе всегда вызываютъ наружныя проявленія довольно большого запаса прежней вѣрности "Великой Акулѣ". Ходитъ вообще молва, что даже самъ король Сандвичевыхъ острововъ, какой онъ ни есть безспорно образованный, благовоспитанный и изящный христіанинъ и джентльмэнъ, все-таки прибѣгаетъ къ помощи боговъ своихъ отцовъ, когда ему угрожаетъ бѣда.
   Какъ-то разъ одинъ плантаторъ поймалъ акулу, а кто-то изъ его крещеныхъ туземцевъ доказалъ свою передовую образованность тѣмъ, что, освободившись отъ ига древнихъ предразсудковъ, помогалъ потрошить акулу такимъ порядкомъ, который былъ запрещенъ правилами его старой вѣры. Но вскорѣ укоры совѣсти начали его мучить. Онъ сталъ впадать въ мрачную задумчивость и искалъ уединенія; онъ все думалъ и думалъ о своемъ грѣхѣ, отказывался принимать пищу и, наконецъ, объявилъ, что онъ долженъ умереть и умретъ непремѣнно, потому что согрѣшилъ противъ бога "Великой Акулы" и больше никогда не будетъ ужь ему покоя. Онъ былъ неуязвимъ какъ для всяческихъ убѣжденій, такъ и для насмѣшекъ; въ какіе-нибудь одинъ или два дня онъ слегъ въ постель и умеръ, не выказавъ и признака какой бы то ни было болѣзни. Его молодая дочь пошла по его слѣдамъ; ея судьба сложилась также точно и она скончалась въ теченіе недѣли.
   Суевѣріе вошло уже въ плоть и въ кровь туземнаго населенія, и весьма естественно, что въ минуту невзгодъ оно прорывается наружу. Куда бы вы ни пошли на Сандвичевыхъ островахъ, вы повсюду найдете небольшія кучки камней при дорогѣ, покрытыя принесенными въ даръ вѣтвями и зеленью въ видѣ приношеній; ихъ кладутъ туда туземцы для того, чтобы умилостивить злыхъ духовъ или почтить мѣстныхъ боговъ, которые принадлежатъ къ сонму миѳологическихъ божествъ древности.
   Въ сельскихъ округахъ любого изъ этихъ острововъ путешественникъ ежечасно можетъ встрѣтить группы дѣвушекъ-смуглянокъ, которыя купаются въ ручьяхъ, потокахъ или въ морѣ, безъ какой бы то ни было одежды, но при этомъ не выказываютъ чрезмѣрнаго усердія скрыть свою наготу.
   Когда миссіонеры еще только начали селиться въ Гонолулу, туземныя женщины часто и радушно навѣщали ихъ женъ и дѣтей, изо-дня-въ-день являясь въ голомъ видѣ. Оказалось дѣломъ весьма не легкимъ убѣдить ихъ въ томъ, что это довольно таки неделикатно. Наконецъ, миссіонеры снабдили ихъ длинными, свободными платьями изъ коленкора и это положило предѣлъ недоразумѣнію. Тогда всѣ женщины шли по городу въ совершенно голомъ видѣ, но зато со свернутымъ подъ мышкой своимъ новымъ нарядомъ, до самаго жилища пастора; и только тамъ уже принимались одѣваться! Впрочемъ, туземцы вскорѣ проявили большое стремленіе быть одѣтыми; но вскорѣ уже выяснилось, что имъ это нужно лишь "для пущей важности". Миссіонеры привезли съ собой многое-множество шляпъ, фуражекъ, и другихъ мужскихъ и женскихъ принадлежностей наряда; устроили для нихъ всеобщую раздачу и попросили народъ не приходить въ церковь въ голомъ видѣ, какъ это бывало до сихъ поръ.
   Этого, въ сущности, и не было бы на этотъ разъ; но природный духъ радушія и альтруизма побудилъ ихъ подѣлиться полученнымъ съ тѣми, которые не были во время раздачи, въ слѣдующее же воскресенье, бѣдные проповѣдники съ трудомъ могли удержаться отъ смѣха при видѣ своей многочисленной паствы. Какъ разъ посреди гимна, во время чтенія, какая-нибудь величавая дама, самодовольно улыбаясь, плыла черезъ всю церковь, безъ признака одежды, за исключеніемъ... шляпы-цилиндра и пары дешевенькихъ перчатокъ. Другая дама слѣдовала за нею по пятамъ, вырядившись въ мужскую рубашку и больше ничего! Третья съ шумомъ являлась въ своемъ новомъ коленкоровомъ платьѣ, рукава котораго была обвязаны вокругъ таліи, а все остальное волочилось за нею, какъ длинный хвостъ отставного красавца-павлина. Статный "канакъ" (мужчина), напримѣръ, выступалъ впередъ въ женской шляпѣ и... ни въ чемъ больше, да и та была надѣта задомъ на передъ, позади -- его пріятель, съ повязанными на шеѣ панталонами, а во всѣхъ остальныхъ частяхъ тѣла -- голый; а за этимъ послѣднимъ еще одинъ, попросту украшенный огненно-краснымъ галстухомъ и въ полосатомъ жилетѣ. Несчастныя созданія сіяли самодовольствомъ и совершенно не сознавали нелѣпости, которою отличался ихъ внѣшній видъ. Они смотрѣли другъ на друга съ чувствомъ восхищенія и полнаго блаженства; а дѣвушки, очевидно сравнивали и примѣчали, что у которой надѣто, такъ же естественно и привычно, какъ если бы онѣ всю свою жизнь прожили въ общеніи съ Библіей и знаютъ, для чего существуетъ Божій Храмъ.
   Это былъ уже слабый проблескъ зари цивилизаціи!..
   Видъ, который представляло собой въ эту минуту собраніе вѣрующихъ, былъ такой необычайный и вмѣстѣ съ тѣмъ такой умилительный, что миссіонеры нашли весьма труднымъ придерживаться текста проповѣди и продолжать богослуженіе. А затѣмъ по мѣрѣ того, какъ эти "дѣти солнца" начали всѣ вообще тутъ же, всенародно мѣняться своими нарядами и, смѣняя ихъ, прокидывать смѣшныя штуки, единственное, что оставалось дѣлать миссіонерамъ -- это было прекратить богослуженіе, ускоривъ "отпускъ" и отпустить по домамъ фантастически-наряженную толпу.
   Въ нашихъ краяхъ, на родинѣ, дѣти играютъ въ "свое хозяйство"; въ той же, громкой по названію, но ничтожной на дѣлѣ, обстановкѣ, здѣшній взрослый народъ, при такихъ жалкихъ матеріальныхъ условіяхъ, какъ ограниченность владѣній и многочисленность населенія, играетъ въ "государство". Здѣсь есть "его величество, король", съ годовымъ окладомъ въ тридцать пять тысячъ долларовъ, что у насъ въ Нью-Іоркѣ равняется жалованью простого сыщика; но годовой окладъ "короля" Сандвичевыхъ острововъ получается по королевской "государственной росписи" изъ королевскихъ же "владѣній и доходовъ". Живетъ онъ въ двухъ-этажномъ деревянномъ "дворцѣ".
   Есть здѣсь и "особы королевской крови", то есть обычный сонмъ королевскихъ братцевъ и сестрицъ, кузеновъ и кузинъ и прочихъ благородныхъ трутней, которые составляютъ обычную принадлежность государства; у каждаго изъ нихъ есть своя ложка, съ которой они и лѣзутъ въ общественную кастрюлю; и каждый-то носитъ наименованіе "его" или "ея королевскаго высочества" или "принца", или "принцессы такой-то". Впрочемъ, лишь весьма немногіе изъ нихъ въ состояніи довести роскошь своей обстановки до того, чтобы ѣздить въ экипажахъ. Для спорта они пользуются экономическими, туземными лошадьми или же ѣдутъ себѣ "на своихъ -- на двоихъ", наравнѣ съ плебеями.
   Затѣмъ, есть здѣсь еще его сіятельство "оберъ-камергеръ" королевскаго двора; но это званіе просто синекура, такъ какъ его величество одѣвается самъ своими руками, за исключеніемъ того времени, которое онъ проводитъ на лонѣ природы въ Уэкики, а тогда ему вовсе не требуется никакой одежды.
   Затѣмъ, есть у насъ здѣсь его превосходительство главнокомандующій внутреннею арміей, силы которой по числу солдатъ приблизительно равняются силамъ такого отряда, какой въ другихъ странахъ бываетъ подъ начальствомъ у капитана.
   Затѣмъ идетъ королевскій "управляющій дворомъ" и "главный конюшій" короля; все это особы съ большимъ саномъ и почти безъ дѣла.
   Затѣмъ, есть у насъ его превосходительство "главный королевскій постельничій"; эта служба настолько же легка, насколько и почетна.
   Затѣмъ, мы назовемъ его превосходительство г-на "перваго министра", американскаго ренегата изъ Нью-Гэмпшира; весь онъ олицетворенная алчность, тщеславіе, заносчивость и невѣжество; онъ нотаріусъ трусливаго десятка, плутъ отъ природы и въ то же время смиренный поклонникъ власти, которая выше его собственной; онъ червь, онъ пресмыкающееся, которое никогда не устанетъ относиться съ презрительной насмѣшкой къ той странѣ, гдѣ онъ выросъ и родился и восхвалять десяти-акровое королевство, которое его усыновило. Содержанія -- 4.000 долларовъ въ годъ; чрезвычайно важный постъ, но безъ побочныхъ доходовъ.
   Затѣмъ, есть еще его превосходительство министръ финансовъ королевства, у котораго въ рукахъ находится ежегодный оборотъ въ 1 милліонъ долларовъ общественныхъ суммъ. Онъ съ большими церемоніями торжественно вноситъ свой ежегодный "бюджетъ", съ напыщенностью повѣствуетъ о "финансахъ" и предлагаетъ грандіозные проекты, имѣющіе цѣлью погасить "національный заемъ" въ 150.000 долларовъ. Все это онъ продѣлываетъ за какіе-нибудь 4.000 долларовъ въ годъ, желая стяжать недосягаемую славу.
   Слѣдующій, "военный министръ", держитъ въ рукахъ своихъ бразды правленія во всемъ, что касается королевской арміи, которая состоитъ изъ двухсотъ тридцати канаковъ въ военныхъ мундирахъ; по большей части, это все "начальники бригадъ" и если когда-либо въ этой странѣ что-нибудь да случится, мы, вѣроятно, что-нибудь про нихъ услышимъ. Я знавалъ даже одного американца, у котораго на визитной карточкѣ и на дверяхъ на жестянкѣ стояло: "подполковникъ королевской пѣхоты". Если сказать, что онъ гордился такимъ отличіемъ, это будетъ лишь слабое опредѣленіе того, что онъ испытывалъ на самомъ дѣлѣ. Въ распоряженіи военнаго министра было также нѣсколько почтенныхъ старыхъ фальконетовъ (орудій) на холмѣ "Пуншевая Чаша", изъ которыхъ салютуютъ съ королевскими почестями чужеземныя суда, когда тѣ входятъ въ гавань.
   Затѣмъ идетъ его превосходительство "морской министръ" тоже набабъ, командующій королевскимъ флотомъ,-- паровымъ буксиромъ и шестидесятитонной шкуной.
   Затѣмъ идетъ его святѣйшество лордъ епископъ Гонолулу главный, верховный представитель "Англиканской Церкви". Когда американскіе миссіонеры-пресвитеріанцы привели къ концу дѣло ограниченія численности туземнаго населенія въ видахъ увеличенія численности христіанъ, въ это вмѣшалась туземная королевская власть и воздвигла надъ ними верховное учрежденіе "англиканской церкви" (епископальной) и вывезла изъ Англіи готовенькаго, новоиспеченнаго епископа для того, чтобы охранять ее. Причина, огорченія миссіонеровъ до сей поры осталась еще невыясненной, такъ какъ невѣжество и языческія убѣжденія здѣсь не допускаются.
   Затѣмъ идетъ министръ народнаго просвѣщенія.
   Затѣмъ ихъ превосходительства губернаторы О-уа-ху, Гавайи и др., а за ними тянется цѣлая вереница главныхъ шерифовъ, и прочей мелкой сошки, слишкомъ многочисленной для того, чтобы ее перечислять.
   Затѣмъ, здѣсь есть еще ихъ превосходительство чрезвычайный посолъ и полномочный министръ его величества императора французовъ; министръ ея британскаго величества, королевы Викторіи, министръ-резидентъ Соединенныхъ Штатовъ; и отъ шести до восьми представителей другихъ иностранныхъ державъ, всѣ съ громкими титулами, съ внушительными названіями и многочисленнымъ штатомъ при скудномъ содержаніи.
   Представьте же себѣ все это великолѣпіе въ игрушечномъ королевствѣ, населеніе котораго насчитываетъ едва-едва шестьдесятъ тысячъ душъ!
   Народъ здѣсь до того привыкъ къ девяти-колѣннымъ титуламъ и къ "колоссальнымъ" вельможамъ, что появленіе иноземнаго принца производитъ въ Гонолулу почти такъ же мало впечатлѣнія, какъ и появленіе представителя западныхъ интересовъ на конгрессѣ въ Нью-Іоркѣ.
   И надо еще не забывать, что есть здѣсь строго-опредѣленная "придворная форма", такого поразительнаго образца, что нарядъ клоуна изъ цирка казался бы простымъ и скромнымъ въ сравненіи съ нею. У каждаго представителя гавайскаго государственнаго управленія есть свой особый мундиръ, исключительно его должности присвоенный. Двухъ одинаковыхъ мундировъ не найдется, и трудно сказать, который изъ нихъ наиболѣе "кричащій". У короля бываютъ здѣсь свои "рауты" въ опредѣленные сроки, какъ и у другихъ монарховъ; когда же тамъ, на раутѣ, сходятся разнообразныя формы и мундиры, люди, у которыхъ слабо зрѣніе, вынуждены любоваться этимъ блестящимъ зрѣлищемъ не иначе, какъ сквозь закопченое стекло.
   Развѣ это не утѣшительный контрастъ между этой выставкой нарядовъ въ наши дни и той, какую предки нѣкоторыхъ изъ этихъ современныхъ туземныхъ магнатовъ устроили миссіонерамъ въ день воскресный въ давно прошедшія времена послѣ раздачи платья.
   Видите, какихъ чудесъ можетъ натворить образованность и христіанство!
  

ГЛАВА XXIII.

Погребальное шествіе особы королевской крови.-- Порядокъ процессіи.-- Роскошная церемонія.-- Поразительный контрастъ.-- Болѣзнь монарха.-- Человѣческія жертвоприношенія но случаю его кончины.-- Поминальныя оргіи.

   Въ бытность свою въ Гонолулу я былъ свидѣтелемъ торжественнаго погребенія сестры короля, ея королевскаго высочества принцессы Викторіи.
   Согласно обычаю, въ качествѣ особы королевской крови, ея останки должны были пролежать тридцать дней на выставку и при нихъ долженъ былъ днемъ и ночью состоять почетный караулъ. И за все это время великое множество народа, съѣхавшееся съ нѣсколькихъ острововъ, непрерывно толпилось у дворца и каждый вечеръ превращало его въ бѣсовскій концертъ своимъ ревомъ и визгомъ, ударами въ тамъ-тамъ и пляской "хула-хула", которая въ прочее время строго воспрещена, танцуютъ ее полунагія дѣвушки подъ звуки пѣсенъ не совсѣмъ благопристойнаго содержанія, которыя пѣлись "въ честь" умершей. Печатная программа погребальнаго шествія тогда очень меня заинтересовала; а послѣ всего того, что я сказалъ о гавайской пышности и великолѣпіи въ смыслѣ "игры въ государство" я увѣренъ, что читателю будетъ интересно познакомиться съ нею.
   Прочитавъ длинный листъ почетныхъ представителей и тому подобныхъ и припоминая, какъ скудно населеніе гавайскихъ острововъ, почувствуешь почти что удивленіе при мысли: откуда у нихъ могли взяться матеріалы для той части погребальнаго шествія, которая была отведена "гавайскому народу, вообще".

Церемоніймейстеръ.
Школа королевская. Школа Кавонахао. Школа римско-католическая. Школа Міамэ.
Пожарная команда города Гонолулу.
Благотворительное общество машинистовъ.
Лейбъ-медики.
Конохики (главноуправляющіе) казенныхъ владѣній. Конохики частныхъ владѣній его королевскаго величества. Конохики частныхъ владѣній ея королевскаго высочества, покойной принцессы.
Губернаторъ О-уа-ху и его штабъ.
"Хулуману" (военное общество).
Внутренняя охрана (войско).
Собственный полкъ его высочества, принца (военное общество).
Придворный штатъ короля.
Придворный штатъ ея высочества почившей принцессы.
Протестантское духовенство. Римско-католическое духовенство.
Его преподобіе Луи-Мэгрэ, лордъ-епископъ Араѳейскій.
Викарій намѣстникъ Гавайскихъ острововъ.
Духовенство гавайской реформатской католической церкви.
Его преподобіе лордъ-епископъ Гонолулу.

Конвой Гавайской кавалеріи.
Большіе "Кахили" *).
Малые "Кахили".
Факельщики, поддерживающie концы покрова.

ПОГРЕБАЛЬНАЯ КОЛЕСНИЦА.

Конвой гавайской кавалеріи.
Большіе "Кахили".
Малые "Кахили".
Факельщики, поддерживающіе концы покрова.

   *) "Кахили" -- украшеніе, спеціально присвоенное "королевскимъ церемоніямъ" и состоящее изъ пестрыхъ и яркихъ перьевъ, насаженныхъ въ видѣ швабры на длинную рукоятку. Ихъ втыкаютъ въ землю вокругъ могилы и оставляютъ тамъ стоять.

Составъ консуловъ.
Окружные судьи.
Статсъ-секретари отдѣльныхъ провинцій.
Члены суда.
Генеральный сборщикъ податей. Таможенные служащіе и Таможенное начальство.
Маршалъ и шерифы различныхъ острововъ.
Тѣлохранители короля.
Иностранные представители.
Ахахуа Каахуману.
Населеніе Гавайскихъ острововъ, вмѣстѣ взятое.
Гавайская кавалерія.
Полицейскія власти.

   Продолжаю свой дневникъ съ того мѣста, когда погребальное шествіе прибыло къ королевскому мавзолею (усыпальницѣ).
   Въ то время, какъ шествіе проходило въ ворота, военныя силы красиво развернулись и стали справа и слѣва отъ него, образуя посрединѣ дорогу, по которой вереница участвующихъ въ печальной церемоніи и прошла къ могилѣ. Гробъ внесли въ двери мавзолея; за нимъ слѣдовали король и его военачальники, главные представители королевскаго государственнаго управленія, иностранные консулы и посланники, и почетные гости: Бермстэмъ и генералъ Ванъ-Валькенбургь.
   Многіе изъ "кахилей" были прикрѣплены къ срубу впереди могилы, для того, чтобы тамъ и оставаться, пока не истлѣютъ и не распадутся окончательно въ прахъ или пока не умретъ другой представитель королевской крови.
   Въ ту минуту, когда завершилась эта часть обряда, толпа присутствующихъ подняла такой душу раздирающій вой, какого я за всю жизнь свою надѣюсь больше не слыхать.
   Солдаты дали прекрасный залпъ изъ мушкетовъ, но предварительно толпѣ было приказано замолчать, чтобы можно было разслышать грохотъ ружей. Его высочество принцъ Вильямъ, въ блестящей военной формѣ, стоялъ на караулѣ у гроба и шагалъ за порогомъ мавзолея взадъ и впередъ. (Въ народѣ его назвали "настоящимъ" принцемъ, столпомъ королевскаго дома, низвергнутаго царствующей династіей. Онъ былъ нѣкогда женихомъ принцессы, но его не допустили до брака съ нею).
   Немногіе избранные, допущенные въ самый мавзолей, оставались тамъ нѣкоторое время; но король вскорѣ вышелъ оттуда и сталъ сбоку, снаружи у дверей. Иностранецъ могъ бы угадать его санъ (несмотря на его простой и скромный нарядъ), судя но тому почтенію, съ какимъ къ нему относились всѣ, близъ стоящіе; по смиренной позѣ высшихъ сановниковъ, которые принимали его спокойныя приказанія и предложенія, наклонивъ голову и снявъ предварительно шляпу; еще и по тому, какъ предупредительно старались лица, выходившія изъ мавзолея, не "тѣсниться" около него, хотя въ дверяхъ было настолько просторно, что въ нихъ свободно въѣхалъ бы цѣлый фургонъ; наконецъ, по тому, какъ почтительно они протискивались бокомъ, спиною обтирая стѣны и, становясь все время лишь передомъ къ его королевскому величеству, не осмѣливались надѣть шляпы, пока находились въ его присутствіи.
   Онъ былъ одѣтъ во все черное: въ парадный фракъ и шелковую шляпу и вообще былъ порядочно похожъ на демократа среди блестящихъ мундировъ, которые его окружали. На груди у него, прямо на сердцѣ, горѣла золотая звѣзда, которая была наполовину закрыта отворотомъ отъ сюртука. Онъ съ полчаса еще простоялъ у дверей усыпальницы, по временамъ отдавая приказанія людямъ, которые воздвигали "кахили" у гробницы. У него оказалось настолько вкуса, чтобы замѣнить полосами чернаго крепа тѣ простыя веревки, которыми до сихъ поръ прикрѣплялись эти украшенія къ срубу.
   Наконецъ, король сѣлъ въ коляску и уѣхалъ; народъ также потянулся по его слѣдамъ. Въ то время, какъ онъ еще не совсѣмъ исчезъ изъ вида, кромѣ него еще одинъ только человѣкъ приковалъ къ себѣ всеобщее вниманіе: то былъ янки-Гаррисъ, первый министръ Гавайи.
   Этотъ легкомысленный господинъ намоталъ себѣ вокругъ шляпы столько крепу, что его хватило бы на выраженія горя всего населенія Сандвичевыхъ острововъ; по обыкновенію, онъ не пропустилъ случая броситься въ глаза и возбудить лишній разъ восхищеніе простодушныхъ "канаковъ". О, что за благородное честолюбіе было у этого современнаго Ришелье!..
   Весьма интересно, какую противоположность представляютъ собою похоронныя шествія принцессы Викторіи и ея извѣстнаго предка, Камехамехи-Завоевателя, который умеръ около пятидесяти лѣтъ тому назадъ, въ 1819 году, то есть за годъ до того, какъ явились сюда первые миссіонеры.
   8-го мая 1819 года, на шестьдесятъ седьмомъ году отъ роду, скончался Камехамеха I, какъ и жилъ, вѣрнымъ слугою своего, отечества. Его несчастіе въ томъ только и состояло, что ему не пришлось войти въ сношенія съ людьми, которые могли правильной стезей направить его религіозныя стремленія.
   Если судить о немъ по его достоинствамъ и по сравненію съ самыми замѣчательными изъ его соотечественниковъ, онъ по справедливости можетъ быть названъ не только великимъ, но и добрымъ. До сего дня память о немъ еще горячо отзывается въ сердцахъ и возвышаетъ душу гавайцевъ. Они гордятся своимъ старымъ военачальникомъ и королемъ; они любятъ самое его имя, его подвиги для нихъ -- историческія эры; и повсемѣстно преобладающее мѣсто занимаетъ восторженное чувство, которое раздѣляютъ даже иностранцы, знавшіе ему цѣну, а это вѣдь и составляетъ самый прочный "краеугольный" столпъ, на который опирается власть его династіи.
   Вмѣсто человѣческихъ жертвъ (хоть это и было въ обычаѣ въ тѣ времена) его погребеніе сопровождалось принесеніемъ въ жертву трехсотъ собакъ, а такой даръ богамъ не шутка, если принять во вниманіе ихъ настоящую цѣнность и тотъ почетъ, въ которомъ ихъ держали. Нѣкоторое время кости Камехамеха еще сохранялись, но затѣмъ ихъ спрятали такъ ловко и усердно, это всяческія свѣдѣнія о мѣстѣ ихъ дальнѣйшаго пребыванія теперь утеряны. Среди простолюдиновъ Гавайи въ то время ходила поговорка, что кости жестокаго и несправедливаго царя не могутъ никуда укрыться; изъ нихъ люди дѣлали крючки для рыбной ловли и стрѣлы, на которыхъ и вымѣщали, посредствомъ непрерывнаго ихъ употребленія, свою ненависть къ покойнику.
   Отчетъ въ обстоятельствахъ, сопровождавшихъ его смерть и записанныхъ туземными историками, полонъ мельчайшихъ подробностей, но нѣтъ почти ни строки, въ которой не упоминалось или не иллюстрировался бы какой-нибудь древній обычай той страны. Въ этомъ отношеніи, это самый точный документъ, какой я когда-либо видѣлъ. Я привожу его ниже цѣликомъ.
   Когда Камехамеха былъ опасно боленъ и жрецы не могли его исцѣлить, они сказали такъ:
   -- Ободрись и сооруди зданіе для бога (его собственнаго бога или кумира), чтобы тебѣ дано было выздоровѣть.
   Военачальники содѣйствовали успѣху совѣта жрецовъ и для поклоненія Кукаилимоку было сооружено зданіе и въ тотъ же вечеръ освящено. Они предложили еще королю, съ цѣлью продлить жизнь, принести въ жертву богу человѣческія существа. Послѣ этого большинство жителей скрылись изъ города, опасаясь, что ихъ предадутъ смерти, и попрятались въ укромныхъ мѣстахъ до того времени, пока не пройдетъ срокъ "табу" {"Tabu" (читай: "табу") буквально означаетъ: "запрещенное" или "святое", то-есть "неприкосновенное". Иногда "табу" налагается на срокъ, иногда оно бываетъ постоянное. Человѣкъ или вещь, которая считается "табу", на все это время дѣлается неотъемлемою принадлежностью того назначенія, ради котораго табу налагается. Въ вышеприведенномъ случаѣ люди, предназначенные на закланіе, были неприкосновенной принадлежностью будущаго жертвоприношенія.}, которое угрожало смертью.
   Еще вопросъ, одобрялъ ли Камехамеха планъ военачальниковъ и жрецовъ,-- принести въ жертву людей, потому что у него было въ привычкѣ повторять:
   -- Люди въ глазахъ короля неприкосновенны.
   Онъ говорилъ это въ томъ смыслѣ, что люди будутъ нужны для услугъ его преемнику, какъ это выяснилъ его сынъ Лихо-Лихо.
   Послѣ того болѣзнь его возросла до такой степени, что у него не было силъ даже ворочаться на постели. Когда же наступилъ новый періодъ, назначенный для поклоненія и жертвоприношеній въ новомъ храмѣ "Хейяо", король сказалъ своему сыну Лихо-Лихо:
   -- Пойди, и принеси моленія твои богу твоему. Я не могу самь идти и потому буду молиться дома.
   Когда его мольба къ главному его богу, Куколалолоку, была окончена, одинъ религіозно-настроенный человѣкъ, у котораго былъ свой пернатый богъ (богъ-птица), подалъ царю мысль, что, благодаря его вліянію, онъ, король, можетъ избавиться отъ болѣзни. Имя этого бога было Пуа, а вся фигура была не что иное, какъ туловище птицы, которую теперь употребляютъ въ кушанье гавайцы и которая называется на ихъ языкѣ "алаэ".
   Камехамеха былъ не прочь сдѣлать такой опытъ и съ этой цѣлью должны были построить два дома для большаго удобства и содѣйствія его успѣху. Но въ то время, какъ онъ въ нихъ еще находился, король до того ослабѣлъ, что даже не въ состояніи былъ принимать пищи. Такъ пролежалъ онъ цѣлыхъ три дня, послѣ чего его жены и дѣти, и военачальники, видя, что онъ совсѣмъ плохъ, перенесли его обратно въ его собственное жилище. Вечеромъ его снесли въ домъ-столовую {Считалось, что тотъ, который ѣстъ въ томъ же зданіи (домѣ или хижинѣ), гдѣ спалъ хоть одинъ человѣкъ, осквернился. Даже если онъ былъ боленъ или при смерти, строжайшій этикетъ все равно полагалось соблюдать.}, гдѣ онъ и принялъ немного пищи, которую, однако, не проглотилъ, также какъ и чашку воды. Военачальники просили его преподать имъ свои совѣты, но онъ не далъ имъ отвѣта. Его опять отнесли обратно; когда время подошло къ полночи (такъ, часовъ въ десять) его снова отнесли въ "обѣденный домъ", чтобы накормить; но, какъ и прежде, онъ едва отвѣдалъ того, что ему дали. Тогда Кайкіова обратился къ нему въ такихъ выраженіяхъ:
   -- Вотъ мы всѣ собрались сюда, всѣ твои меньшіе братья, твой сынъ Лихо-Лихо и твой "иностранецъ" (переводчикъ, толмачъ). Такъ повѣдай же намъ твою предсмертную волю, чтобы Лихо-Лихо и Каахуману могли бы ее слышать.
   Тогда Камехамеха спросилъ:
   -- Что вы говорите?
   И Кайкіова повторилъ:
   -- Просимъ твоихъ совѣтовъ!
   И тогда онъ сказалъ:
   -- Продолжайте идти далѣе по моему доброму пути и...-- онъ не въ силахъ былъ продолжать говорить и мистеръ Лонгъ, его "иностранецъ" (толмачъ) подошелъ и, обнимая, поцѣловалъ его. Хоапили также его поцѣловалъ и обнялъ, шепча ему что-то на ухо; послѣ чего его опять унесли обратно въ "жилой" домъ.
   Приблизительно въ двѣнадцать часовъ его еще разъ понесли въ "обѣденный" домъ, причемъ въ него вошла только его голова, а туловище осталось въ "жиломъ" домѣ, который плотно прилегалъ къ нему. Надо замѣтить, что такое частое перенесеніе больного вождя изъ одного дома въ другой прямо вытекало изъ порядковъ "табу", которые въ то время были въ полной силѣ. Въ тѣ времена было до шести домовъ-хижинъ, которые соединены были съ однимъ общимъ жилищемъ: одинъ для поклоненія кумиру, одинъ для принятія пищи; одинъ для женщинъ, которымъ полагалось ѣсть отдѣльно отъ мужчинъ, одинъ для того, чтобы спать; одинъ для выдѣлки въ немъ туземнаго сукна "капа" и одинъ для того, чтобы въ опредѣленные сроки въ немъ могли жить женщины, какъ въ заточеніи.
   Больного еще разъ отнесли къ нему въ домъ, гдѣ онъ и вздохнулъ въ послѣдній разъ. Случилось это событіе въ два часа и отсюда получило свое имя Лелейохаку. Когда король испустилъ духъ, Калоймоку явился въ обѣденный домъ, чтобы приказать выйти оттуда тѣмъ, которые еще тамъ были. Такимъ образомъ, оказалось, что приказъ удалиться получили двое почтенныхъ, престарѣлыхъ людей. Одинъ изъ нихъ ушелъ, но другой остался изъ любви къ своему королю, который его, бывало, благосклонно поддерживалъ. Дѣтей также прогнали прочь! Тогда Калоймоку вернулся въ домъ и вожди держали совѣтъ и одинъ изъ нихъ сказалъ такъ:
   -- Быть можетъ, тѣло его не въ нашемъ распоряженіи; быть можетъ, оно скорѣе во власти его преемника? Та доля въ немъ, которая принадлежала намъ, ужь отлетѣла: это его духъ. Но останками его можетъ располагать его сынъ и преемникъ, Лихо-Лихо.
   Послѣ этого разговора тѣло перенесли въ "священный" домъ-кумирню для того, чтобы надъ нимъ могли исполнить священные обряды жрецъ и новый король Лихо-Лихо. Эта церемонія называется "Уко". Когда же священнаго кабана уже изжарили и жрецъ принесъ его въ даръ бездыханному трупу, онъ тоже сдѣлался "богоподобнымъ". А король въ то же время повторялъ установленныя молитвы.
   Тогда жрецъ, обращаясь къ королю и къ вождямъ, проговорилъ:
   -- Теперь я вамъ повѣдаю, какимъ правиламъ должны подчиняться лица, которыхъ принесутъ въ жертву на погребеніе королевскаго тѣла. Если вы достанете на жертвоприношеніе хоть одного человѣка, прежде чѣмъ унесутъ изъ дому тѣло,-- этого одного и будетъ довольно, если же его вынесутъ изъ дома, ихъ нужно будетъ уже четверо. Если вы запоздаете до тѣхъ поръ, пока тѣло донесутъ уже до могилы, нужно будетъ десять, а послѣ того, какъ его опустятъ въ могилу, уже понадобятся цѣлыхъ пятнадцать. Завтра же по утру будетъ объявлено "табу" и, если жертвоприношеніе будетъ отложено до этой минуты, сорокъ человѣкъ падутъ его жертвой.
   Тогда верховный жрецъ Юва-Юва спросилъ у вождей:
   -- А гдѣ должно быть мѣстопребываніе короля Лихо-Лихо?
   И они отвѣчали:
   -- Гдѣ же именно? Тебѣ изъ всѣхъ смертныхъ это лучше знать.
   И жрецъ замѣтилъ:
   -- Есть на это двѣ подходящія мѣстности: одна изъ нихъ -- Коу, а другая -- Кохала.
   И вожди остановили свое вниманіе на этомъ послѣднемъ, такъ какъ оно было густо заселено. Верховный жрецъ прибавилъ:
   -- Это, конечно, самыя подходящія мѣста для того, чтобы въ нихъ жилъ король; но въ Коу ему нельзя оставаться, ибо оно осквернено.
   И на этомъ было рѣшено.
   Уже стало разсвѣтать.
   Въ то время, какъ тѣло короля понесли хоронить, народъ увидалъ, что его владыка мертвъ, и заревѣлъ, жалобно застоналъ, завылъ. Когда же тѣло понесли изъ дома къ могилѣ и отошли уже на разстояніи одной цѣпи, погребальное шеетвіе было встрѣчено нѣкіимъ человѣкомъ, который былъ горячо привязанъ къ своему покойному властелину. Онъ набросился на вождей, которые несли тѣло короля, онъ хотѣлъ непремѣнно умереть вмѣстѣ съ нимъ, изъ любви къ нему. Вожди оттолкнули его; но онъ продолжалъ неоднократно дѣлать еще тщетныя попытки, которыя не приводили ни къ чему. Калоймока тоже имѣлъ въ душѣ желаніе умереть вмѣстѣ съ нимъ; но ему помѣшалъ Хуукіо.
   На слѣдующій же день послѣ смерти Камехамеха, Лихо-Лихо и его свита уѣхали въ Кохалу согласно предложенію жрецовъ, дабы избѣжать оскверненія, которое влечетъ за собою смерть и присутствіе трупа. Въ тѣ времена вся страна, въ которой умиралъ ея властелинъ, считалась оскверненной, а наслѣдники его искали себѣ иного мѣстопребыванія въ другой части страны, пока трупъ не разорвутъ на части и не увяжутъ кости его въ мѣшокъ; когда это было сдѣлано, время оскверненія считалось оконченнымъ. Если же умиралъ не вождь, а простой смертный, то оскверненнымъ считался только его домъ и то лишь до той минуты, пока не состоялось погребеніе.
   Таковы были законы на этотъ случай.
   Въ то утро, когда Лихо-Лихо отплылъ въ своемъ челнокѣ въ Кохаіу, вожди и жрецы на свой ладъ справили по немъ печальныя поминки, поступая, какъ дикіе звѣри или безумцы. Іхъ поведеніе было таково, что его стыдно описать.
   Жрецы пустили въ ходъ даже свои колдовскія продѣлки и объявили, что личность, вымолившая у Бога смерть королю, должна сама умереть; такъ какъ вообще не вѣрилось, чтобы онъ могъ умереть отъ старости мы отъ недуга. Когда заклинатели были разставлены у своихъ жертвенныхъ огней, надъ которыми на шестѣ развѣвался лоскутокъ ихъ туземнаго сукна, "капа", вождь Кіомоку, братъ Ваахумону (королевы), пришелъ туда въ нетрезвомъ состояніи и поломалъ шестъ съ флагомъ, у котораго стояли заклинатели, изъ чего и вывели заключеніе, будто бы сама Каахумону и ея друзья были причиною смерти короля. Поэтому ихъ подвергли позорнымъ оскорбленіямъ.
   Но всему вышесказанному является также удивительный и странный контрастъ въ лицѣ самой великой королевы Каахумону, которую подвергли оскорбленіямъ во время ужаснѣйшихъ оргій, сопровождавшихъ поминки короля, согласно съ древнимъ туземнымъ обычаемъ. Эта Каахумону впослѣдствіи сдѣлалась христіанкой и самымъ могущественнымъ, самымъ непоколебимымъ другомъ христіанскихъ миссіонеровъ.
   Какъ прежде, такъ еще и по сейчасъ собакъ разводятъ и откармливаютъ и онѣ здѣсь весьма цѣнятся для исполненія тѣхъ цѣлей, о которыхъ говорилось въ одномъ изъ вышеприведенныхъ параграфовъ.
   Сорокъ лѣтъ тому назадъ на этихъ островахъ былъ обычай пріостанавливать дѣйствіе законовъ на нѣсколько дней послѣ кончины особы королевской крови; а вслѣдъ затѣмъ начинались сатурналіи, которыя можно себѣ представить лишь до нѣкоторой степени, но не во всей ихъ ужасной наготѣ. Люди брили себѣ голову, выбивали другъ другу по одному или по два зуба, вырывали иной разъ глазъ, рѣзали, ломали, калѣчили, поджаривали другъ друга, напивались пьяны, поджигали другъ у друга хижины, уродовали или убивали другъ друга сообразно съ прихотью минутнаго порыва, и оба пола обходились другъ съ другомъ въ высшей степени грубо, необузданно и непристойно. А за всѣмъ этимъ наступало глубокое оцѣпенѣніе, изъ котораго народъ выходитъ постепенно, медленно приходя въ себя послѣ состоянія совершеннаго ошеломленія и ослѣпленія, какъ послѣ отвратительнаго, уже полузабытаго кошмара.
   Эти "дѣти солнца" отнюдь не могли бы считаться "солью земли".
   До сей минуты среди туземцевъ Гавайскихъ острововъ еще сохранился одинъ старый обычай, который весьма неутѣшителенъ для людей больныхъ или умирающихъ. Если друзья и знакомые предполагаютъ, что ихъ другъ долженъ умереть, десятка два сосѣдей окружаютъ его хижину и поднимаютъ неустанный вой, который не прекращается ни днемъ, ни ночью до тѣхъ поръ, пока больной не выздоровѣетъ или не умретъ. Нѣтъ сомнѣнія, что такого рода приспособленіе помогало неоднократно многимъ изъ гавайскихъ гражданъ облечься въ преждевременный саванъ.
   Гавайцы окружаютъ также хижину своего друга и воютъ такимъ же душураздирающимъ образомъ, когда ея хозяинъ возвращается, напримѣръ, изъ путешествія. Таково ихъ не совсѣмъ пріятное представленіе о радушномъ привѣтѣ. Подобные пріемы отчасти встрѣчаются и у насъ.
  

ГЛАВА XXIV.

Опять въ морѣ.-- Буйный пассажиръ.-- Нѣсколько безмолвныхъ пассажировъ.-- Сцены при лунѣ.-- Плоды и плантаціи.

   Мы отплыли изъ Гонолулу въ одинъ прекрасный субботній день на доброй шкунѣ "Бумерангъ", съ намѣреніемъ посѣтить большой вулканъ на Гавайскомъ островѣ (на разстояніи ста-пятидесяти миль отсюда), а также осмотрѣть всякія другія штуки, которыми славится и дѣйствительно отличается этотъ островъ отъ остальныхъ, принадлежащихъ къ той же группѣ.
   Въ длину "Бумерангъ" занималъ почти то же протяженіе, какъ два уличныхъ дилижанса, а въ ширину -- какъ одинъ.
   Эта шкуна была до такой степени мала, что, несмотря на свои значительно большіе размѣры, чѣмъ у большинства прибрежныхъ крейсеровъ, она все-таки казалась маленькой; ну, мала до того, что, стоя на палубѣ, я чувствовалъ себя чуть-чуть что не Колоссомъ Родосскимъ, когда у него между ногъ проходитъ броненосецъ. Я могъ дотянуться рукою до воды, когда ее рябилъ сильный вѣтеръ. Когда самъ капитанъ, и мой товарищъ -- нѣкто м-ръ Биллингъ, я самъ и еще четверо или пятеро другихъ, сошлись на кормовой части палубы, т. е. на мѣстѣ, исключительно посвященномъ каютнымъ пассажирамъ, тамъ было уже биткомъ набито; не было больше ни для кого ни мѣстечка. Другая часть палубы -- вдвое больше противъ нашей, была переполнена туземцами обоего пола съ ихъ обычными спутниками -- собаками, цыновками, одѣялами, трубками, горшками "пои", блохами и прочими предметами роскоши и грузомъ второстепенной важности. Какъ только мы подняли паруса, туземцы всѣ развалились на палубѣ, тискаясь, какъ негры въ невольничьей клѣткѣ, и курили, и бесѣдовали, и плевали другъ на друга, и были вообще весьма общительны.
   Небольшая каюта съ низкимъ потолкомъ, помѣщавшаяся внизу, подъ палубой, была, пожалуй, немногимъ больше, чѣмъ дроги; въ ней было темно, какъ въ склепѣ. По бокамъ ея помѣщались два гроба, съ каждаго бока по одному; я говорю про ящики въ видѣ скамеекъ.
   Небольшой столикъ, за которымъ можно было обѣдать втроемъ, стоялъ у передней перегородки, а надъ нимъ висѣлъ самый длинный фонарь съ китовымъ жиромъ, какой когда-либо наполнялъ темное пространство тюрьмы прозрачными, зловѣщими видѣніями и тѣнями. Ничѣмъ не занятая часть стола была не широка. Можно было, пожалуй, швырнуть по немъ кошку, да и то не особенно длинную. Въ трюмѣ, за перегородкой было мало груза, и съ утра до ночи осанистый старый пѣтухъ съ густымъ басомъ, какъ у Валаамовой ослицы, и съ такимъ же умѣньемъ пользоваться имъ, топтался въ этой части корабля и каркалъ, и кричалъ. Обыкновенно въ шесть часовъ онъ обѣдалъ и затѣмъ, часъ спустя послѣ того, какъ отдавался своимъ послѣ-обѣденнымъ "думамъ", взбирался на боченокъ и, сидя тамъ, кричалъ чуть не всю ночь напролетъ. Голосъ его хрипѣлъ все больше и больше, не переставая, но онъ не допускалъ, чтобы какія-нибудь личныя мелочи мѣшали исполненію его обязанности. Съ вызывающей неустрашимостью онъ продолжалъ трудиться, несмотря на угрожавшій дифтеритъ.
   И рѣчи не могло быть о снѣ, пока нашъ пѣтухъ стоялъ на стражѣ, онъ былъ источникомъ самыхъ существенныхъ осложненій и досады. Болѣе, чѣмъ безполезно было на него кричать или обзывать его оскорбительными словами: онъ принималъ все это за одно сплошное одобреніе и напрягалъ всѣ свои силы къ тому, чтобы шумѣть еще больше. Иной разъ среди дня я бросалъ въ него картошкой сквозь отверстіе въ перегородкѣ; но онъ двинулся въ сторонку и продолжалъ кричать свое: "Куку-реку!"
   Въ первую же ночь, когда я лежалъ въ своемъ "гробу", лѣниво поглядывая на тусклый фонарикъ-лампочку, которая покачивалась въ тактъ корабельной качкѣ, я втягивалъ въ себя, какъ понюшку табаку, рвотный запахъ воды, застоявшейся на днѣ корабля... и вдругъ почувствовалъ, что по мнѣ что-то промчалось въ галопъ.
   Я выскочилъ наружу; но, сдѣлавъ открытіе, что это только крыса, влѣзъ въ свой гробъ обратно. Но вотъ что-то опять пробѣжало по мнѣ еще разъ. Теперь я уже зналъ навѣрно, что это не крыса и подумалъ, что это, вѣроятно, многоножка, такъ какъ нашъ капитанъ въ тотъ день, подъ вечеръ, убилъ многоножку у насъ же, на палубѣ. Я опять выпрыгнулъ вонъ изъ койки.
   Съ перваго же взгляда я увидѣлъ у себя на подушкѣ отвратительнѣйшаго изъ караульныхъ, по одному на каждомъ изъ ея концовъ.То были -- тараканы, величиною съ персиковый листъ, господа съ длинными, дрожащими щупальцами-усами, съ горящими, злоумышленно лукавыми глазами. Они жевали зубами, какъ какіе-нибудь "табачные черви" и, казалось, были чѣмъ-то недовольны.
   Мнѣ нерѣдко приходилось выслушивать повѣствованія разсказа о томъ, что этого рода пресмыкающіяся (т. е. тараканы) имѣли обыкновеніе отгрызать ногти на ногахъ у злополучныхъ моряковъ до живого мяса, и я не захотѣлъ больше лѣзть въ свой ящикъ.
   Я улегся прямо на полу...
   Но вскорѣ прибѣжала крыса и принялась мнѣ надоѣдать. Послѣ нея въ скорости явилось цѣлое шествіе таракановъ и расположилось лагеремъ у меня въ волосахъ, а черезъ нѣсколько минутъ мой пѣтухъ принялся кричать съ необычайнымъ оживленіемъ въ то время, какъ цѣлая кавалькада блохъ продѣлывала въ самомъ безумномъ безпорядкѣ двойные вольты по всей моей особѣ, награждая себя укусомъ при каждомъ удачномъ прыжкѣ.
   Я чувствовалъ, что это положительно начинаетъ меня раз дражать. Я всталъ, натянулъ на себя платье и вышелъ на палубу...
   Во всемъ вышесказанномъ нѣтъ ничего преувеличеннаго: это совершенно вѣрная дѣйствительности картина того, что представляетъ изъ себя жизнь на шкунѣ при переѣздѣ съ одного острова на другой. Такого порядка, чтобы судно содержалось въ изящномъ или приличномъ видѣ, вовсе не существуетъ, если оно служитъ для перевоза патоки и "канаковъ".
   Положительно, для меня было настоящимъ вознагражденіемъ за претерпѣнныя муки выйти вдругъ изъ могильнаго мрака моей каюты и очутиться подъ лучами яркаго луннаго свѣта. Я стоялъ какъ бы въ самомъ центрѣ цѣлаго моря сверкающаго, расплавленнаго серебра. Я видѣлъ, что на морской бурной волнѣ наше судно кренило бокомъ, а разъяренная пѣна, свистя съ шипѣньемъ проносилась мимо больверковъ съ подвѣтренной стороны; сверкающія полосы водяныхъ брызгъ метались вверхъ, высоко надъ ея носомъ, и дождемъ разсыпались на палубѣ. Мнѣ оставалось только подтянуться и крѣпко уцѣпиться за первый попавшійся предметъ, плотно нахлобучивъ шапку, въ то время, какъ полы моего сюртука раздувались по вѣтру. Я чувствовалъ то особое возбужденіе, отъ котораго дрожь пробѣгаетъ по корнямъ волосъ и по каждому позвонку, если знаешь, что каждый дюймъ паруса натянутъ, а судно рѣжетъ волны съ самой большой скоростью, какая для него возможна.
   Здѣсь не было ничего мрачнаго, ничего смутнаго, ничего чернаго, какъ ночь: все вокругъ сіяло; каждая вещь, всякій предметъ былъ виденъ ясно и опредѣленно.
   Каждый изъ распростертыхъ на землѣ "канаковъ", каждый кругъ каната, каждый куль "пои", каждая собаченка, каждый шовъ на палубной обшивкѣ, каждый болтъ, каждый предметъ, какъ бы ни былъ онъ малъ величиною, казался очерченнымъ рѣзко и опредѣленно въ мельчайшихъ своихъ подробностяхъ; а тѣнь широкаго главнаго паруса легла на палубу, какъ погребальный покровъ, оставляя открытымъ бѣлое лицо Биллинга, обращенное вверхъ и окруженное сіяніемъ; тѣло его было покрыто какъ бы полнымъ затменіемъ.
   Въ понедѣльникъ утромъ мы были уже у самаго Гавайскаго острова; намъ были ясно видны двѣ самыя высокія изъ его вершинъ, Мауна-Лоа и Хуалаилаи. Послѣдняя вершина -- весьма внушительной величины, но такъ какъ въ ней всего только десять тысячъ футовъ вышины, то о ней мало когда приходится говорить или что-нибудь слышать. Говорятъ, что Мауна-Лоа достигаетъ въ вышину шестнадцать тысячъ футовъ. Полосы блестящаго льда и снѣга, которыя, какъ въ тискахъ, сжимаютъ ея вершину, производятъ освѣжающее впечатлѣніе, если на нихъ смотрѣть снизу, гдѣ у насъ царитъ знойный климатъ. Можно бы укутаться хорошенько въ одѣяла и мѣха, чтобы не замерзнуть и стать наверху этой горы, посасывая и покусывая "снѣжки" или ледяныя сосульки, чтобы утолить жажду; въ то же время, можно заглянуть внизъ, на ея длинные откосы и тамъ увидѣть тѣ укромные уголки, гдѣ всегда есть растенія, принадлежащія лишь холоднымъ краямъ, гдѣ преобладаютъ жесточайшіе зимніе холода. Еще ниже виднѣются мѣста, на которыхъ произрастаетъ все, что принадлежитъ къ разряду продуктовъ одного только умѣреннаго климата; а у подножія горы была родина кокосовыхъ пальмъ и тому подобныхъ растеній, которыя связаны съ знойнымъ воздухомъ вѣчнаго, тропическаго мѣста. Такимъ образомъ, получилась бы возможность обозрѣть всѣ климатическіе пояса земного шара въ одно мгновеніе ока,-- мгновеніе, въ которое окинешь съ птичьяго полета пространство свыше четырехъ-пяти миль.
   Нѣсколько времени спустя мы взяли лодку и съѣхали на берегъ въ Каилуйѣ, намѣреваясь поѣхать прокатиться верхомъ по прелестной мѣстности Коны, засаженной апельсинами и кофейными деревьяи и съѣхаться съ нашей шкуной въ нѣсколькихъ миляхъ отсюда. Эта прогулка стоитъ того, чтобы о ней поговорить.
   Большая дорога идетъ по возвышенности,-- ну, положимъ, на тысячу футовъ надъ уровнемъ моря и, по обыкновенію на разстояніи почти мили отъ океана, который все время не теряется у насъ изъ виду, за исключеніемъ развѣ только, когда вы очутитесь за-живо погребенными въ лѣсу, посреди тропической природы и тѣсно разросшихся деревъ, вѣтви которыхъ нависли, какъ своды, надъ дорогой и заслоняютъ собою солнце и видъ на море и на все другое. Вы очутились въ полутемномъ, тѣнистомъ туннелѣ, который населенъ невидимыми пѣвчими птицами и напоенъ благоуханіемъ душистыхъ цвѣтовъ.
   Очень пріятно было отъ времени до времени выѣхать опять на солнце, которое припекало, и наслаждаться обильной пищей для глазъ вѣчно мѣняющимися картинами лѣсной природы, разстилавшимися впереди и позади насъ. Лѣсъ отливалъ множествомъ оттѣнковъ, которые смягчались свѣтомъ и тѣнями; его волнообразныя очертанія полосою спускаются по направленію отъ горы къ морю.
   Также было пріятно порой оставлять за собой палящее солнце и уходить въ прохладную зеленую чащу этого же самаго лѣса, чтобы предаться на свободѣ сентиментальнымъ размышленіямъ, вдохновляясь подъ вліяніемъ мечтательнаго полумрака и шепота листвы. Намъ случилось проѣзжать по одной апельсинной рощѣ, въ которой было до десяти тысячъ деревьевъ: всѣ они были усѣяны плодами.
   На одной фермѣ мы достали нѣсколько замѣчательно большихъ персиковъ, чудо какихъ душистыхъ! Вообще говоря, этимъ фруктамъ не хорошо живется на Сандвичевыхъ островахъ: они принимаютъ миндалевидную форму; величиной они тоже незначительны и, вдобавокъ, горьки на вкусъ. Здѣсь говорятъ, что для персиковъ необходимы морозы; можетъ быть, это предположеніе и справедливо; но въ такомъ случаѣ имъ долго придется ожидать этихъ морозовъ: это прекрасный случай продолжать въ нихъ нуждаться, потому что, по всей вѣроятности, врядъ ли они чего дождутся! Тѣ персиковыя деревья, съ, которыхъ были сорваны упомянутые чудесные персики, были шестнадцать разъ сажены и снова пересажены; этой-то заботливости и приписываетъ хозяинъ фермы свой успѣхъ.
   Намъ пришлось проѣзжать мимо нѣсколькихъ сахарныхъ плантацій: онѣ были еще вновѣ и занимали не особенно большое пространство. Въ большинствѣ случаевъ, урожай былъ третьестепенный {Первый сборъ называется здѣсь "корневымъ тростникомъ". Послѣдующіе сборы, которые получаются отъ тѣхъ же "корневыхъ" растеній безъ ихъ пересадки, называются отпрысками или побѣгами (ratoaae), ростущими отъ корня.}.
   Почти повсемѣстно на Гавайскихъ островахъ сахарный тростникъ созрѣваетъ въ теченіе года какъ первый "корневой", такъ равно и третьестепенный. Хоть его и полагалось собирать, прежде чѣмъ онъ завьется въ кисточки, но въ тоже время нѣтъ никакой положительной необходимости собирать тростникъ раньше, чѣмъ мѣсяца четыре спустя.
   Говорятъ, въ Конѣ, акръ земли даетъ "двѣ тонны сахару", но это лишь средній, посредственный урожай для этихъ острововъ; между тѣмъ, какъ въ Луизьянѣ и въ большинствѣ мѣстъ, гдѣ ростетъ и разводится сахарный тростникъ, такой успѣшный урожай считался бы поразительно удачнымъ, напримѣръ, въ штатѣ Луизьяна, и въ другихъ...
   Благодаря тому, что Кона расположена на довольно возвышенномъ мѣстѣ, ближе къ свѣту, и къ частымъ дождямъ, никакихъ системъ орошенія здѣсь примѣнять не нужно.
  

ГЛАВА XXV.

Забавный человѣкъ.-- "М-съ Бизлей и ея сынъ.-- Размышленія о рѣпѣ.-- Письмо отъ Горація Грилэя.-- Негодующій отвѣтъ.-- Письмо переведено, но слишкомъ поздно!

   На нѣкоторое время мы остановились въ одной изъ плантацій, чтобы отдохнуть и задать корму лошадямъ. Кромѣ насъ здѣсь было нѣсколько лицъ, съ которыми мы и завязали веселый разговоръ; но одинъ изъ нихъ, господинъ среднихъ лѣтъ, довольно разсѣянный на взглядъ, только молча поднялъ глаза, пожелалъ намъ добраго утра и снова погрузился въ раздумье, прерванное нашимъ появленіемъ.
   Хозяева плантаціи просили насъ не обращать на него никакого вниманія; отъ нихъ мы узнали, что это сумасшедшій, который живетъ здѣсь, на островахъ, для поправленія здоровья, что онъ когда-то былъ духовнымъ ораторомъ и что родина его Штатъ Мичиганъ.
   Въ томъ случаѣ, если бы онъ пришелъ въ себя и сталъ говорить съ нами про свою переписку съ мистеромъ Грилэемъ по поводу какого-то пустого предмета, они просили насъ отнестись къ бѣднягѣ снисходительно и выслушать его съ интересомъ, даже поддержать его въ его заблужденіи, будто бы эта переписка извѣстна всему міру.
   Нетрудно было убѣдиться въ томъ, что это было кротчайшее созданіе, въ сумасшествіи котораго не было ничего опаснаго или дурного. Его блѣдный, немного изнуренный видъ свидѣтельствовалъ о тревожной мысли и о душевномъ безпокойствѣ. Долго сидѣлъ онъ, вперивъ глаза долу и отъ времени до времени что-то бормоталъ, причемъ или одобрительно кивалъ головой, или же тихо покачивалъ ею въ знакъ протеста. Онъ былъ весь погруженъ въ свои мысли и воспоминанія. Мы продолжали разговоръ съ плантаторами, перескакивая съ одного предмета на другой, какъ вдругъ одно, случайно брошенное слово "обстоятельство" привлекло его вниманіе. Лицо его вспыхнуло; онъ обернулся къ намъ и проговорилъ:
   -- "Обстоятельство"? Какое такое обстоятельство? Да, я знаю! Мнѣ все это слишкомъ хорошо извѣстно. Такъ, значитъ, и вы тоже слышали объ этомъ? (тутъ бѣдный помѣшанный вздохнулъ). Что жь, ничего! Оно вѣдь всѣмъ извѣстно -- всему міру... да, всему міру! И какой это должно быть большой міръ, если въ немъ можно дѣлать такія большія путешествія, не правда ли? Да, да! Переписка Грилэя съ Эриксономъ вызвала самую печальную, самую рѣзкую полемику по ту и по сю сторону океана, а ее все-таки еще поддерживаютъ. Она покрываетъ насъ славой, но эта слава куплена цѣной ужасной жертвы! Съ какимъ сожалѣніемъ узналъ я, что она явилась причиною кровопролитной и нежелательной войны тамъ, въ Италіи. Послѣ такого кровопролитія я не могъ найти себѣ утѣшенія даже въ томъ, что побѣдители были моими сторонниками, а побѣжденные -- сторонниками Грилэя. Для меня также мало утѣшительно сознаніе, что не на меня, а на Горація Грилэя падаетъ отвѣтственность за битву при Садовѣ. Королева Викторія писала мнѣ, что она вполнѣ раздѣляетъ мои чувства и что, относясь враждебно къ Грилэю и къ тому духу, который онъ проявилъ въ перепискѣ со мною, она ни за какія деньги не допустила бы, чтобъ случилось то, что произошло подъ Садовой. Я могу показать вамъ ея письмо, если вамъ угодно его видѣть. Но, господа, хоть вамъ и кажется, будто вамъ уже все извѣстно объ этой злосчастной перепискѣ, вы тѣмъ не менѣе не можете до тѣхъ поръ сказать, что знаете всю правду, пока не услышите ея прямо изъ устъ моихъ. Въ газетахъ и журналахъ постоянно попадаются искаженія. Да, даже въ исторіи... нѣтъ, вы себѣ представьте! Позвольте... пожалуйста позвольте мнѣ изложить вамъ это дѣло во всѣхъ его подробностяхъ, такъ именно, какъ оно произошло. Увѣряю васъ, что я не стану злоупотреблять вашимъ довѣріемъ.
   И, нагнувшись впередъ и принявъ серьезный видь, онъ съ большимъ увлеченіемъ принялся разсказывать намъ про это дѣло, призывая насъ въ свидѣтели, онъ говорилъ такъ просто, такъ безхитростно, что не оставалось никакого сомнѣнія въ правдивости и честности разсказчика, какъ бы дававшаго показаніе подъ присягой, во имя святой справедливости..
   -- Миссисъ Бизлей,-- началъ онъ,-- миссисъ Джаксонъ Бизлей, вдова, проживающая въ деревнѣ Кэмпбельтонъ, въ штатѣ Канзасъ, написала мнѣ однажды о дѣлѣ, близкомъ ея сердцу. Дѣло это можетъ многимъ показаться пустымъ и маловажнымъ, но она принимала въ немъ горячее участіе. Въ то время я служилъ въ священникахъ въ Мичиганѣ. Эта вдова всегда была, есть и будетъ женщиной, достойной всякаго уваженія; для нея бѣдность и лишенія служили побудительными причинами къ трудовой жизни, вмѣсто того чтобы вызывать въ ней упадокъ духа. Все ея богатство заключалось въ ея единственномъ дѣтищѣ, ея сынѣ Вильямѣ, юношѣ, который въ то время еще только становился мужчиной. Это былъ человѣкъ религіозный, привѣтливый и большой любитель земледѣлія. Въ немъ вдова видѣла все свое утѣшеніе, всю свою гордость.
   "Итакъ, побуждаемая своей любовью къ сыну, она и написала мнѣ про свое сердечное дѣло, какъ я уже сказалъ выше, то есть про дѣло, касавшееся ея сына. Она меня просила вступить въ переговоры съ мистеромъ Грилэемъ по поводу рѣпы: въ мечтахъ о рѣпѣ и заключалось все честолюбіе ея сына.
   "Въ то время, какъ другіе юноши растрачивали на легкомысленныя увеселенія драгоцѣннѣйшіе годы своей жизни и свои молодыя силы, данныя имъ самимъ Богомъ на полезное развитіе, этотъ юноша терпѣливо и упорно обогащалъ свой умъ свѣдѣніями о разновидныхъ рѣпахъ. Его чувство къ рѣпѣ доходило до обожанія: онъ не въ состояніи былъ думать о ней безъ волненія, онъ не могъ о ней спокойно говорить, не могъ смотрѣть на нее безъ восхищенія! Кушая рѣпу, онъ проливалъ слезы умиленія. Всѣ поэтическія стремленія его чуткой души сосредоточивались на этомъ изящномъ плодѣ огородной культуры.
   "Чуть только занималась заря, онъ уже отправлялся на свой клочокъ земли, а когда завѣса ночи, спустившись на землю, гнала его оттуда, онъ запирался со своими книгами наединѣ и собиралъ статистическія данныя, пока его не одолѣвалъ глубокій сонъ. Въ дождливые дни онъ цѣлые часы просиживалъ вмѣстѣ съ матерью и разсуждалъ о рѣпѣ.
   "Когда у нихъ бывали гости, онъ откладывалъ на время всѣ остальныя занятія и вмѣнялъ себѣ въ пріятную обязанность занимать ихъ бесѣдой о своемъ восхищеніи рѣпой!
   "Но было ли это восхищеніе вполнѣ искренняго и исключительно радостнаго свойства? Не было ли въ немъ примѣси горечи? Увы, было! Тайный недугъ снѣдалъ ему сердце; возвышенныя стремленія его души превосходили всѣ его старанія и онъ никакъ не могъ добиться, чтобы превратить рѣпу въ растеніе вьющееся. Прошло нѣсколько мѣсяцевъ.
   "Щеки юноши поблѣднѣли и глаза потухли; вздохи и разсѣянность заступили мѣсто улыбокъ и веселой болтовни. Все это видѣлъ, все подмѣчалъ зоркій глазъ матери, и материнская любовь не замедлила разоблачить его тайну. Вотъ потому-то я и получилъ отъ нея письмо.
   "Она умоляла меня обратить вниманіе на ея сына, который умиралъ медленной смертью. Я не былъ лично извѣстенъ Грилэю, но что же за бѣда? Дѣло было неотложное; и я написалъ ему, прося его (если это возможно) разрѣшить данное затрудненіе и спасти жизнь ученому. Да я и самъ начиналъ интересоваться этимъ дѣломъ и въ концѣ концовъ сталъ безпокоиться объ этомъ юношѣ не меньше, чѣмъ его родная мать.
   "Съ тревогой ожидалъ я отвѣта, который, наконецъ, пришелъ. Не будучи предварительно знакомъ съ почеркомъ письма и находясь въ нѣкоторомъ возбужденіи, я не могъ сразу его разобрать. Въ немъ отчасти упоминалось о дѣлѣ юноши, но главнымъ образомъ говорилось о разныхъ другихъ, совершенно постороннихъ предметахъ, каковы, напримѣръ, булыжникъ для мостовой, электричество, устрицы и еще что-то такое, что я прочелъ за "отпущеніе грѣховъ" или "аграрный вопросъ". Обо всемъ этомъ упоминалось лишь вскользь, мимоходомъ -- и только. Тонъ письма былъ, безъ сомнѣнія, доброжелательный, но для того, чтобы принести пользу, ему недоставало связи и послѣдовательности. Думая, что мое волненіе виновато въ моемъ непониманіи письма, я отложилъ чтеніе его до слѣдующаго утра.
   "На другой день утромъ я опять прочелъ его, но все еще съ большимъ трудомъ и неувѣренностью: тревога затмевала мое духовное зрѣніе. Теперь письмо показалось мнѣ болѣе складнымъ, но все еще не давало того рѣшенія, котораго я отъ него ожидалъ. Въ немъ было слишкомъ много разсужденій.
   "Не отвѣчаю за вѣрность нѣкоторыхъ словъ, которыя встрѣчаются въ немъ, но вотъ какъ оно читалось:
   "За многоженствомъ скрывается величіе. Извлеченія искупаютъ полярность; слѣдовательно, на это должны существовать причины. Оваціи преслѣдуютъ мудрецовъ, или уроды послѣдуютъ имъ и порицаютъ. Бостонъ, ботаника, пирожки, предприниматель -- мошенникъ; но кто все это облегчитъ? Намъ это не страшно.

Съ совершеннымъ почтеніемъ
Хивасъ Эвлой".

   "О рѣпѣ, очевидно, не было сказано ни одного слова; ни одного указанія на то, какъ обратить ее во вьющееся растеніе. Про мать юноши Бизлея совсѣмъ въ немъ не упоминалось. Я легъ спать безъ ужина и на другое утро остался безъ утренняго завтрака.
   "Такимъ образомъ, я опять приступилъ къ дѣлу съ новыми силами и преисполненный надеждъ. Теперь все письмо представилось мнѣ въ новомъ свѣтѣ -- все, исключая подписи, въ которой мнѣ казалось, что я вижу неумѣлое подражаніе еврейскому нарѣчію.
   "Судя по штемпелю, не подлежало ни малѣйшему сомнѣнію, что это посланіе исходило отъ мистера Грилэя. Въ заголовкѣ стоялъ штемпель газеты "Трибуна", а никому другому, кромѣ него, я туда не писалъ. О такъ, я говорю, что теперь письмо имѣло иной видъ, хотя слогъ его попрежнему былъ эксцентриченъ и въ немъ совершенно отсутствовалъ окончательный выводъ. Вотъ какъ оно теперь гласило:
   "Боливія импровизируетъ макрель. Бура почитаетъ многоженство. Колбаса вянетъ на Востокѣ. Творчество потеряно и кончено. Унаслѣдованныя бѣдствія можно предать проклятію. Пуговицы, пуговицы, пробки. Геологія принижаетъ, но мы уравновѣсимъ и смягчимъ. Мое пиво все вышло.

Съ совершеннымъ почтеніемъ
Хивасъ Эвлой".

   "Очевидно, я былъ переутомленъ, и моя способность пониманія ослабѣла. Поэтому, я далъ себѣ двухдневный отдыхъ, послѣ котораго вновь принялся за свой трудъ, чувствуя себя вполнѣ окрѣпшимъ. Теперь письмо приняло нижеслѣдующій видъ:
   "Припарками иной разъ можно уморить свинью. Тюльпаны вліяютъ на уменьшеніе потомства. Кожу заставляютъ сопротивляться. Наши понятія усиливаютъ мудрость: добьемся ея, пока еще есть возможность. Смажьте масломъ какіе угодно пирожки; удовлетворите какого угодно поставщика, мы удалимъ его отъ кобылицы. Намъ жарко!

Съ совершеннымъ почтеніемъ
Хивасъ Эвлой".

   "Я все еще чувствовалъ себя неудовлетвореннымъ. Всѣ эти общія мѣста не давали отвѣта на мой вопросъ. Они были сильны, изворотливы и заключавшаяся въ нихъ увѣренность была почти что убѣдительна.
   "Но въ данный моментъ, когда дѣло шло о человѣческой жизни, они казались неумѣстными, поверхностными и обличали дурной тонъ писавшаго. Во всякое другое время я не только счелъ бы себя счастливымъ, получивъ письмо отъ такого важнаго человѣка, какъ м-ръ Грилей, но я даже гордился бы имъ; я изучилъ бы его основательно, серьезно и постарался бы на немъ усовершенствоваться, насколько возможно. Теперь же, когда бѣдный юноша изнывалъ и чахъ вдали, на родинѣ, въ ожиданіи, чтобы пришли ему на помощь, теперь у меня не хватило духу приняться за изученіе этого письма.
   "Прошло три дня, и я снова перечелъ это же самое посланіе. Опять оно гласило совершенно другое; теперь въ немъ стояло:
   "Напитки иногда порождаютъ пьянство. Употребленіе рѣпы сдерживаетъ страсти, результатъ, о которомъ упомянуть необходимо. Терзайте бѣдную вдову и результаты трудовъ ея супруга будутъ безполезны. Но грязи, купанье и т. д. и т. д., если ихъ исполнять недобросовѣстно, не искоренятъ въ немъ его сумасшествія. Такъ что за это не ручайтесь.

Съ совершеннымъ почтеніемъ
Хивасъ Эвлой".

   "Это ужъ показалось мнѣ болѣе правдоподобнымъ. Однако, я еще не былъ въ состояніи продолжать, такъ какъ чувствовалъ сильную усталость. Слово "рѣпа" на время обрадовало и воодушевило меня, но мои силы были уже надорваны, а всякая отсрочка угрожала юношѣ погибелью, поэтому я отказался отъ дальнѣйшаго разбора и рѣшился сдѣлать то, съ чего мнѣ собственно слѣдовало бы начать. Я взялъ и написалъ м-ру Грилэю нижеслѣдующее:
   "Боюсь, что я не вполнѣ понимаю ваше любезное письмо. Немыслимо, чтобы "употребленіе рѣпы сдерживало страсти". По крайней мѣрѣ, изученіе ея и наблюденія надъ нею не могутъ достигнуть этой цѣли, такъ какъ они же сами истощили умственныя силы и надорвали здоровье юноши. Но если она въ самомъ дѣлѣ способна сдерживать страсти, то не будете ли вы столь добры объяснить намъ ея составъ? Далѣе, вы пишите: "Результатъ, о которомъ необходимо упомянуть". Вы ошибаетесь въ своемъ предположеніи, будто я дѣйствую въ видахъ личнаго интереса.... говоря деликатно. Увѣряю васъ, любезный сэръ, что если вамъ я кажется, что я "терзаю вдову", это вамъ только "кажется", но въ дѣйствительности этого нѣтъ! Я очутился въ данномъ положеніи не по собственному моему желанію. Вдова сама просила меня написать вамъ. Я же никогда не терзалъ ея; я почти совсѣмъ ея не знаю. Я никого не мучаю; я смиренно иду себѣ своей дорогой, по мѣрѣ силъ и возможности исполняя свой долгъ, не причиняя никому вреда и никогда не "дѣлая намековъ". Что же касается "ея супруга и результатовъ, которыхъ онъ достигъ", то они вовсе меня не интересуютъ. Съ меня довольно результатовъ, достигнутыхъ мною самимъ, и я вовсе не желаю пользоваться чужими, да еще къ тому же совершенно "тщетными". Эта женщина -- вдова и у нея нѣтъ "супруга". Онъ умеръ или притворился мертвымъ, когда его хоронили. Поэтому слова: "Никакія грязи, никакое купанье, какъ бы недобросовѣстно оно ни дѣлалось, не искоренятъ въ немъ сумасшествія",-- ваше послѣднее замѣчаніе такъ же неласково, какъ и непрошено, и если вѣрить слухамъ, вы могли бы примѣнить ихъ къ вамъ самимъ; это было бы и вѣрнѣе, и менѣе неприлично.

Преданный вамъ
Симонъ Эриксонъ".

   "Нѣсколько дней спустя м-ръ Грилэй сдѣлалъ то, что (сдѣлай онъ это немного пораньше) предотвратило бы цѣлый міръ тревогъ, много духовныхъ и физическихъ страданій и всяческихъ недоразумѣній.
   Однимъ словомъ, онъ прислалъ мнѣ точную копію съ оригинала, къ тому же весьма неразборчиво написанную его секретаремъ. Тогда только разъяснилась эта тайна и я убѣдился, что все время у него сердце было не на мѣстѣ. Привожу это письмо въ его точномъ, настоящемъ видѣ:
   "Картофель можетъ иногда обратиться въ вьющееся растеніе, но рѣпа -- никогда. Причину этого объяснять излишне. Увѣдомьте бѣдную вдову о томъ, что всѣ старанія ея сына будутъ безполезны, но что діэта, купанье и т. п., если пользоваться ими правильно, излечатъ его отъ безумія. Слѣдовательно, вамъ нечего опасаться.

Вашъ
Горацій Грилэй".

   "Но, увы, господа, было слишкомъ поздно... слишкомъ поздно! Роковая проволочка сдѣлала свое дѣло, и юнаго Бизлея не стало. Его душа отлетѣла въ ту сторону, гдѣ нѣтъ мѣста тревогамъ, гдѣ всѣ желанія осуществляются, гдѣ всѣ стремленія достигаютъ своей цѣли... Бѣдный мальчикъ!
   "Его хоронили съ рѣпою въ каждой рукѣ".
   Такъ кончилъ свой разсказъ Эриксонъ и опять погрузился въ свое киванье, бормотанье и разсѣянное раздумье.
   Общество разошлось, оставивъ его въ этомъ состояніи.
   Никто, однако, не сказалъ мнѣ причины его помѣшательства, а въ общей суетѣ я и самъ позабылъ о ней спросить.
  

ГЛАВА XXVI.

Бухта Килакекуа.-- Смерть капитана Кука.-- Памятникъ ему.-- Изъ чего онъ сдѣланъ -- На шкунѣ.

   Въ четыре часа пополудни мы начали спускаться съ горы, которая сплошь покрыта темною лавой по направленію къ морю; такимъ образомъ, мы закончили свое путешествіе по сушѣ. Эта лава накопилась здѣсь вѣками; ея огненные потоки (въ прежнія времена) скатывались внизъ по горѣ одинъ за другимъ, поднимая естественный грунтъ острова все выше и выше. Внизу находились пещеры. Въ такихъ мѣстахъ было бы напраснымъ трудомъ рыть колодцы: вода въ нихъ не удержалась бы, да къ тому же ея и негдѣ было бы достать. Слѣдовательно, плантаторы зависѣли всецѣло отъ цистернъ.
   Послѣднее изверженіе лавы произошло столько лѣтъ назадъ, что никого изъ его свидѣтелей не осталось въ живыхъ. Въ одномъ мѣстѣ оно выжгло цѣлую кокосовую рощу; и тамъ, гдѣ нѣкогда стояли стволы деревъ, виднѣлись только углубленія отъ пней. Падая въ огненный потокъ и отчасти утопая въ немъ, они оставили прекрасный отпечатокъ каждаго своего нароста, каждой вѣтки, каждаго листка и даже каждаго орѣха и, такимъ образомъ, доставили любителямъ памятниковъ старины возможность любоваться ими и удивляться имъ. Надо полагать, что въ ту пору не мало канаковъ стояло здѣсь на часахъ, но на лавѣ ихъ лица не оставили отпечатка, какъ это было, напримѣръ, съ останками римскихъ часовыхъ въ Геркуланумѣ и Помпеѣ. Это совершившійся фактъ, хоть это очень жаль, потому что подобныя вещи дѣйствительно чрезвычайно интересны. Если римляне и выказали больше мужества, зато канаки превзошли ихъ здравымъ разсудкомъ.
   Вскорѣ мы увидѣли извѣстный каждому школьнику заливъ Килакекуа, гдѣ сто лѣтъ тому назадъ туземцы убили великаго мореплавателя, кругосвѣтнаго путешественника, капитана Кука. Солнце ярко освѣщало эту мѣстность, шелъ лѣтній дождь, а въ немъ отражались двѣ великолѣпнѣйшихъ радуги. Двое изъ насъ, скакавшіе впереди, пересѣкли одну изъ нихъ и вдругъ вся ихъ одежда заблистала царственной красой. И какъ это капитанъ Кукъ тогда же не догадался присвоить своему же открытію названіе "Радужныхъ Острововъ"!? Здѣсь вы повсюду замѣтите это прекрасное явленіе природы; на каждомъ шагу, на всѣхъ островахъ вы можете видѣть радугу, нерѣдко даже ночью. Но это не та серебристая дуга, которую мы видимъ у себя, въ Соединенныхъ Штатахъ, при лунномъ освѣщеніи. Нѣтъ! Это истинное дитя солнца и дождя, до того ярки и роскошны всѣ ея цвѣта! На этой широтѣ вы зачастую видите, что небо усѣяно радужными клочками, вродѣ разноцвѣтныхъ стеколъ въ окнахъ собора, и моряки называютъ ихъ "дождевыми собачками".
   Заливъ Килакекуа представляетъ собою небольшую выемку, похожую на ту, какая обыкновенно бываетъ у раковинъ: онъ глубоко врѣзывается въ сухую землю и, повидимому, имѣетъ не больше одной мили въ ширину, считая отъ одного берега до другого. Съ одной стороны, съ той, гдѣ было совершено убійство Кука, берегъ ограниченъ небольшою плоскою равниной вмѣстѣ съ находящимися на ней домиками и кокосовою рощей. Крутая стѣна изъ лавы, вышиной въ тысячу футовъ въ верхней своей части и около трехъ-четырехъ внизу, спускается съ горы къ его краямъ. Эта стѣна дала названіе всей мѣстности; на туземномъ нарѣчіи "Килакекуа" означаетъ "Путь боговъ". Туземцы говорятъ и продолжаютъ твердо вѣрить, вопреки наставленіямъ христіанской религіи, что ихъ величайшее божество "Лоно", жившее на склонѣ этой горы, всегда отправлялось этимъ путемъ, когда спѣшныя и неотложныя дѣла призывали его внизъ, къ морскому прибрежью.
   Когда красное солнышко, скользя по тихимъ водамъ морей, проглянуло межъ высокихъ, гладкихъ стволовъ кокосовыхъ деревъ, подобно распухшему отъ водки лицу, промелькнувшему за рѣшеткой городской тюрьмы, я подошелъ къ самому краю воды и остановился на той же самой скалѣ, на которой нѣкогда стоялъ капитанъ Кукъ, когда ему былъ нанесенъ смертельный ударъ. Я силился себѣ его представить въ роковой схваткѣ съ ожесточенными дикарями, когда люди, оставшіеся на кораблѣ, сбились всѣ въ кучку на одной сторонѣ судна, съ ужасомъ и тревогой глядя по направленію къ берегу, къ... Но тутъ же убѣдился въ томъ, что мои усилія представить себѣ эту картину -- напрасны.
   Между тѣмъ, начинало темнѣть и сталъ накрапывать дождикъ. Вдали виднѣлся "Бумерангъ", который не могъ подойти къ берегу, благодаря водворившемуся затишью. Поэтому, я удалился въ маленькій, какъ ящикъ, и неуютный пакгаузъ и усѣлся тамъ, предаваясь раздумью, какъ бы хорошо было, если бы наше судно подошло поскорѣе къ берегу: уже десять часовъ подъ-рядъ мы ничего не ѣли и насъ разбиралъ сильный голодъ.
   Простая, неприкрашенная историческая правда лишаетъ романтической окраски злодѣяніе, совершонное надъ капитаномъ Кукомъ, а взамѣнъ того изрекаетъ сознательный и строгій приговоръ надъ этимъ довольно извиняемымъ убійствомъ. Куда бы онъ ни являлся на этихъ островахъ, обитатели ихъ встрѣчали его радушно и дружелюбно, въ изобиліи снабжая его корабли провіантомъ. Онъ же отплатилъ имъ за ихъ доброту и ласку оскорбленіями и дурнымъ обращеніемъ.
   Видя, что народъ принимаетъ его за давно исчезнувшаго и оплакиваемаго бога Лоно, Кукъ старался подержать въ нихъ это заблужденіе, которое давало ему неограниченную власть надъ ними. Во время знаменитаго возстанія въ этихъ краяхъ, когда онъ самъ и его товарищи были окружены пятнадцатитысячной толпою дикарей, Кукъ былъ раненъ и выдалъ свое земное происхожденіе тѣмъ, что застоналъ. Это обстоятельство повлекло за собою его смертный приговоръ. Немедленно поднялся кривъ:
   -- Онъ стонетъ, онъ не богъ!
   Обманщика окружили и отправили на тотъ свѣтъ.
   Мясо его содрали съ кожей и сожгли все, за исключеніемъ тѣхъ девяти фунтовъ, которые были препровождены на корабли. Его сердце было повѣсили въ одномъ изъ жилищъ туземцевъ, но тамъ оно было найдено и съѣдено тремя дѣтьми, которыя приняли его за собачье. Одинъ изъ этихъ ребятъ дожилъ до глубокой старости и всего только нѣсколько лѣтъ тому назадъ умеръ въ Гонолулу. Кости Кука были отысканы и опущены въ морскую бездну офицерами кораблей.
   Нельзя особенно винить туземцевъ въ убіеніи Кука. Они обходились съ нимъ хорошо, онъ же отплатилъ имъ за это оскорбленіемъ и жестокостью. А онъ самъ, и его люди въ разное время подвергали многихъ изъ нихъ тѣлеснымъ наказаніямъ и убили не менѣе троихъ, прежде чѣмъ туземцы отомстили имъ съ соотвѣтственною жестокостью.
   На берегу мы нашли памятникъ Куку, просто-на-просто пень кокосоваго дерева въ четыре фута вышины и около фута въ діаметрѣ въ нижней его части, у основанія. Его подпирали и поддерживали камни изъ лавы, окружавшіе его основаніе, и весь онъ сверху до низу былъ покрытъ грубыми, выцвѣтшими листами мѣди, какими обшиваютъ суда. На каждомъ изъ листовъ была выцарапана (очевидно, гвоздемъ) грубая надпись. Вообще, это было во всѣхъ отношеніяхъ невзрачное сооруженіе по своей отчаянно-грубой работѣ. Въ большинствѣ случаевъ эти надписи гласили о посѣщеніяхъ этой мѣстности командирами англійской морской службы, но въ одной изъ нихъ заключалась цѣлая легенда:

"Близъ этого мѣста палъ
КАПИТАНЪ ДЖЕМСЪ КУКЪ,
Знаменитый кругосвѣтный мореплаватель,
Открывшій эти острова въ 1778 году по P. X.".

   По убіеніи Кука, офицеръ, взявшій на себя команду корабля, приказалъ стрѣлять въ толпу туземцевъ, находившихся на берегу, причемъ одно изъ ядеръ, пущенныхъ съ этихъ судовъ, попало въ это самое кокосовое дерево и, перерѣзавъ его, оставило въ цѣлости лишь одинъ этотъ пень.
   Какимъ одинокимъ и печальнымъ показался онъ намъ въ сѣренькомъ освѣщеніи дождливаго дня, но другого памятника капитану Куку здѣсь не имѣется.
   Правда, поднявшись на вершину горы, мы проѣхали мимо большого огороженнаго мѣста, похожаго на просторный свиной хлѣвъ, и обложеннаго глыбами лавы: здѣсь нѣкогда было содрано и сожжено мясо съ тѣла Кука, но это не былъ еще памятникъ въ настоящемъ значеніи этого слова, такъ какъ его воздвигли сами туземцы и не столько для того, чтобы воздать почести мореплавателю, сколько въ видахъ удобнѣе обставить сожженіе его трупа. Надъ этимъ хлѣвомъ виднѣлась дощечка, прибитая къ высокому столбу, на ней когда-то находилось описаніе событія, ознаменовавшаго это мѣсто, но отъ вѣтра и отъ солнца эта надпись выцвѣла и сдѣлалась неразборчивой.
   Около полуночи потянулъ съ моря сильный вѣтеръ; шкуна вскорѣ послѣ того вошла въ заливъ и стала на якорь. За нами пріѣхала лодка, и немного спустя вѣтеръ разогналъ и дождь, и тучи. Луна своимъ тихимъ блескомъ освѣщала море и сушу, а мы, оба, растянувшись на палубѣ, предались освѣжающему сну и и тѣмъ сновидѣніямъ, которыя посѣщаютъ только людей утомленныхъ и праведныхъ.
  

ГЛАВА XXVII.

Юноши канаки въ Новой Англіи.-- Храмъ, воздвигнутый привидѣніями.-- Купальщицы.-- Я стою на стражѣ.-- Женщины и водка.-- Борьба за вѣру.-- Пріѣздъ миссіонеровъ.

   На слѣдующее утро было вѣтрено. Мы высадились на берегъ и посѣтили развалившійся храмъ позднѣйшаго изъ мѣстныхъ кумировъ, Лоно.
   Старшій поваръ этого храма, т. е. верховный жрецъ, поджаривающій человѣческія жертвы, приходился Обукіи дядей, и было время, когда этотъ юноша служилъ у него подъ началомъ въ качествѣ младшаго жреца. Обукія былъ молодой, разсудительный туземецъ, котораго вмѣстѣ съ двумя-тремя другими мальчиками-туземцами капитанъ китоловнаго судна привезъ въ Англію, въ царствованіе короля гавайскаго, Камехамеха I. Чрезъ посредство этихъ дѣтей англійское духовенство обратило вниманіе и на ихъ родину, результатомъ чего и явились посланные туда миссіонеры. Этотъ Обукія и былъ тотъ самый чувствительный дикарь, который, сидя на ступенькахъ церкви, оплакивалъ тотъ грустный фактъ, что у его народа не было Библіи. Случай этотъ изображенъ на картинкахъ въ книгахъ воскресной школы и описанъ такъ умилительно и такъ прекрасно, что я самъ проливалъ надъ нимъ искреннія слезы, несмотря на то, что въ то время (я былъ тогда еще въ воскресной школѣ) я не зналъ и не могъ понять, на какомъ основаніи жители Сандвичевыхъ острововъ должны были непремѣнно мучиться изъ-за этого такъ сильно, тѣмъ болѣе, что они даже и не знали о существованіи Библіи.
   Обукія былъ окрещенъ и получилъ нѣкоторое образованіе, а затѣмъ долженъ былъ возвратиться на родину вмѣстѣ съ первыми же миссіонерами, если бы только остался въ живыхъ. Остальные юноши-туземцы отправились обратно и двое изъ нихъ оказались даже очень полезными; третій же, Вильямъ Кануи, впослѣдствіи вышелъ изъ духовнаго званія, но только на время. Увлеченный всеобщимъ стремленіемъ въ Калифорнію для открытія золотыхъ розсыпей, онъ отправился туда, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ.
   Ему сперва какъ будто немного повезло, но банкротство Пэджа, Бэкона и К® стоило ему сразу шести тысячъ долларовъ, и вотъ, совершенно обѣднѣвъ на старости лѣтъ, онъ снова принялъ духовное званіе. Онъ умеръ въ Гонолулу, въ 1864 году.
   Довольно большое пространство земли вокругъ храма, отъ самаго моря до вершины горы, въ древнія времена было посвящено божеству Лоно. Оно почиталось даже до такой степени священнымъ, что простому смертному туземцу, который однажды дерзнулъ бы ступить на него своей кощунственной ногой, только и оставалось, что озаботиться о своемъ завѣщаніи: такое дѣло прямо означало, что пробилъ его смертный часъ. Онъ могъ бы миновать это мѣсто, могъ обогнуть его воднымъ путемъ, но переходить по немъ было строго запрещено. Оно было усѣяно языческими капищами и уродливыми, неуклюжими истуканами изъ дерева.
   Въ одномъ изъ такихъ храмовъ народъ приносилъ молитвы о ниспосланіи дождя. Надо замѣтить, что этотъ храмъ съ большой предусмотрительностью былъ воздвигнутъ на горѣ, такъ что во время молитвы о дождѣ, по двадцать четыре раза въ сутки, молящіеся могли смѣло каждый разъ надѣяться, что вотъ-вотъ дождутся просимаго. Въ рѣдкихъ случаяхъ пришлось бы услышать заключительный возгласъ: "аминь!" прежде чѣмъ являлась необходимость уже раскрыть дождевой зонтикъ.
   Тутъ же по близости находится большой храмъ, который былъ воздвигнутъ въ одну единственную ночь, призрачными, ужасными руками мертвецовъ,-- въ бурю, подъ шумъ и грохотъ грома и дождя. Преданіе гласитъ, что въ глухую ночь, при волшебномъ сіяніи луны, можно было видѣть сонмы привидѣній, неслышно исполнявшихъ свою странную работу. Высоко на горѣ они носились туда и сюда съ большими глыбами лавы въ своихъ безжизненныхъ рукахъ, то появляясь, то снова исчезая, смотря по тому, падалъ ли на нихъ блѣдный свѣтъ луны или потухалъ на время...
   Говорятъ, и по сей день туземцы еще относятся со страхомъ и почтительностью къ этой внушительной и таинственной постройкѣ. Они даже боятся ночью пройти мимо.
   Въ полдень я издали замѣтилъ группу молодыхъ туземныхъ женщинъ, которыя купались въ морѣ. Я сѣлъ на ихъ платье, лежавшее на берегу, чтобы спасти его отъ воровъ, и сталъ умолять ихъ выйти изъ воды въ виду того, что приливъ началъ прибывать и имъ угрожала нѣкоторая опасность. Но это ихъ нисколько не испугало: онѣ продолжали свою забаву, отлично плавая и ныряя и вполнѣ отдаваясь наслажденію купаться. Онѣ плавали, плескались, окунали въ воду и вертѣли другъ дружку, наполняя воздухъ своимъ смѣхомъ. Говорятъ, островитянинъ здѣсь первымъ дѣломъ учится плавать; умѣніе ходить по сушѣ считается дѣломъ второстепенной важности и потому стоитъ на второмъ планѣ. Существуютъ разсказы о туземцахъ какъ женщинахъ, такъ и мужчинахъ, которые проплывали по морю разстояніе въ нѣсколько миль отъ корабля къ берегу и обратно; но число этихъ миль такъ велико, что я не только не могу ручаться за его достовѣрность, но даже не считаю себя въ правѣ хотя бы просто упомянуть о немъ.
   Въ этихъ разсказахъ говорится также объ одномъ туземцѣ, который нырнулъ въ глубину отъ тридцати до сорока футовъ и поднялъ оттуда... наковальню!
   Если мнѣ не измѣняетъ намять, впослѣдствіи онъ, кажется, эту самую наковальню даже ухитрился проглотить! Какъ бы то ни было, я не берусь это навѣрно утверждать.
   Послѣ неоднократныхъ упоминаній о туземномъ божествѣ Лоно, мнѣ хочется теперь сказать о немъ еще нѣсколько словъ.
   Этотъ кумиръ, которому поклонялись туземцы, представлялъ изъ себя стройный, ничѣмъ не украшенный, двѣнадцати футовый жезлъ. Согласно преданіямъ, это божество было не что иное, какъ самый любимый богъ обитателей Гавайскихъ острововъ, а именно великій король, возведенный въ степень божества за его достойныя заслуги. Такъ точно вѣдь и мы награждаемъ своихъ героевъ съ тою только разницей, что у насъ такого человѣка возвели бы въ санъ почтмейстера, а не божества.
   Однажды, сильно разгнѣванный, онъ убилъ жену свою, богиню Кайкиналаи Айли. Угрызенія совѣсти свели его съума, и въ преданіяхъ, повѣствующихъ о немъ, мы видимъ литературное изображеніе странствующаго бога, котораго горе бросало съ одного мѣста на другое и который со всякимъ встрѣчнымъ-поперечнымъ вступалъ въ драку и въ кулачный бой.
   Такое времяпрепровожденіе, понятно, вскорѣ должно было ему прискучить, тѣмъ болѣе что, когда этому всесильному "богу" удавалось положить на мѣстѣ слабое человѣческое созданіе, это послѣднее ужь болѣе не возвращалось къ жизни. Поэтому, онъ организовалъ игры, называвшіяся мокахики, повелѣлъ и впредь устраивать ихъ въ честь его, а самъ отправился въ чужіе края на треугольномъ плоту, пообѣщавъ имъ со временемъ вернуться обратно, но... исчезъ навсегда!..
   Такъ его больше никто и не видалъ; быть можетъ, его плотъ былъ затопленъ и пошелъ ко дну. Но народъ не переставалъ надѣяться, что онъ еще вернется; вотъ почему туземцамъ было такъ легко придти къ убѣжденію, что капитанъ Кукъ не кто иной, какъ ихъ воскресшій богъ.
   Нѣкоторые старики-туземцы по гробъ своей жизни продолжали вѣрить, что Кукъ былъ не кто иной, какъ ихъ богъ Лоно. Но многіе также перестали вѣрить этой сказкѣ, не постигая, какимъ образомъ онъ могъ умереть, если онъ, какъ подобаетъ божеству, дѣйствительно безсмертенъ.
   Приблизительно на разстояніи одной мили отъ залива Килакекуа находится исторически интересная мѣстность, гдѣ произошелъ послѣдній бой за идолопоклонство. Разумѣется, мы и ее посѣтили, и вернулись такими же умными, какъ и всѣ вообще туристы, которые идутъ осматривать подобные памятники древности, не чувствуя никакого желанія сосредоточиться.
   Языческіе обычаи острова, укоренившіеся на немъ съ незапамятныхъ временъ, были внезапно нарушены въ то самое время, когда англійскіе миссіонеры уже огибали мысъ Горнъ. Старика Вамехамеха I ужь больше не было въ живыхъ, а новый король, сынъ его Лихо-Лихо, человѣкъ необузданный, распутный и хвастливый, терпѣть не могъ стѣсненія, которыя нанего налагало древнее "табу". По этому закону права женщины были ограничены и она низводилась на степень животнаго. Въ такомъ положеніи находились дѣда, когда Лихо-Лихо уже готовился къ возраженіямъ, а Каакуману подстрекала его; остальное довершила водка (виски). Надо полагать, что въ данномъ случаѣ водка впервые оказалась опорой цивилизаціи.
   Лихо-Лихо явился въ Каилуа, совершенно пьяный для того, чтобы присутствовать на большомъ празднествѣ. Королева, какъ женщина рѣшительная, энергичная, окончательно распалила его пьяную храбрость и, вотъ предъ удивленными взорами толпы, оцѣпенѣвшей отъ ужаса, онъ твердо, самоувѣренно подошелъ къ женщинамъ и подсѣлъ къ нимъ. Когда же король принялся кушать вмѣстѣ съ ними, народомъ овладѣлъ суевѣрный страхъ. Медленно тянулись роковыя минуты одна за другой; король все еще ѣлъ и веселился, а оскорбленные боги и не думали о томъ, что слѣдовало бы поразить его громовымъ ударомъ. Тогда, подобно откровенію свыше, какая-то мысль осѣнила толпу и, мигомъ стряхнувъ съ себя суевѣрія нѣсколькихъ сотенъ поколѣній, народъ принялся кричать:
   "Нѣтъ больше "табу"!.. Нѣтъ больше "табу"! Такимъ образомъ, король Лихо-Лихо и его водка нежданно-негаданно произнесли первую проповѣдь равенства между людьми, и пробили дорогу новому ученію, которое уже спѣшило къ нимъ съ юга, по волнамъ Атлантическаго океана.
   Нарушивъ свое "табу", народъ увидалъ и вполнѣ убѣдился, что это ужаснѣйшее святотатство не было наказано смертью, и вслѣдъ затѣмъ, со свойственной ему ребяческой поспѣшностью, вывелъ заключеніе, что боги туземцевъ, его боги, не что иное, какъ несостоятельный и низкій, жалкій обманъ; такъ же горячо и быстро пришелъ къ выводу (какъ это бывало и съ нимъ прежде), что капитанъ Кукъ не богъ, потому что онъ простоналъ. Поэтому народъ поспѣшилъ немедленно, не задумываясь, его убить, не давая себѣ времени хотя бы распознать, способно ли божество испускать стоны, если бы ему того захотѣлось...
   Народъ тотчасъ принялся разбивать истукановъ, какъ только убѣдился въ ихъ несостоятельности и безсиліи; ихъ колотили, ихъ поджигали факелами, ихъ до тла уничтожали!
   Языческіе жрецы пришли въ ярость и, конечно, имѣли на то полное основаніе: они до сихъ поръ занимали самыя доходныя должности во всей странѣ, а теперь вдругъ увидѣли себя нищими. Жрецы имѣли власть даже надъ полководцами, потому что были выше ихъ, а теперь превратились въ бродягъ. Они возмутили народъ и многіе единственно изъ боязни передъ ихъ гнѣвомъ стали подъ ихъ знамя; Бекуоколони, честолюбивый человѣкъ царской крови, поддался ихъ увѣщаніямъ и сдѣлался главою мятежа.
   Въ своемъ первомъ столкновеніи съ королевской арміей, высланной противъ нихъ, идолопоклонники восторжествовали и, увѣренные въ дальнѣйшемъ успѣхѣ, рѣшились двинуться дальше, на Коилую. Король выслалъ къ нимъ своего посла для мирныхъ переговоровъ, но едва не лишился его: дикари не только отказались выслушать посланца короля, но даже хотѣли убить его. Тогда король послалъ свое войско, подъ предводительствомъ генералъ-маіора Колаймоку, и непріятели встрѣтились у Куамо.
   Произошло тяжкое и продолжительное сраженіе, причемъ, по обычаю того времени, мужчины и женщины дрались рядомъ. Къ концу перваго же дня мятежники разбѣжались во всѣ стороны въ безнадежномъ, паническомъ страхѣ, а идолопоклонство и "табу" навсегда исчезли въ тѣхъ краяхъ.
   Приверженцы короля весело двинулись въ обратный путь, въ Каилую, прославляя новые законы, новое ученіе.
   -- Боги не всемогущи. Они просто ложь и обманъ! Языческая армія оказалась безсильной; войско, не имѣющее идоловъ, взяло перевѣсъ и побѣдило!
   Итакъ, народъ пока остался безъ опредѣленныхъ вѣрованій, безъ религіи!
   Вскорѣ послѣ того прибылъ въ цѣлости и невредимости миссіонерскій корабль, посланный Провидѣніемъ какъ разъ въ такой критическій моментъ, и Евангельское ученіе заронило прочныя сѣмена на дѣвственную почву.
  

ГЛАВА XXVIII.

Туземный челнъ.-- Своеобразное купанье.-- Святилище.-- Какъ оно устроено?-- Скала королевы.-- Рѣдкости.-- Окаменѣвшая лава.

   Въ двѣнадцать часовъ дня, нанятый нами "канакъ" отвезъ насъ въ своемъ челнокѣ къ древнимъ развалинамъ Каноу-ноу и это обошлось намъ два доллара за оба конца -- плата весьма умѣренная за путешествіе по морю на протяженіи восьми миль туда и обратно, въ два конца.
   Туземный челнокъ представляетъ собою чрезвычайно нелѣпую выдумку. Сравнить его я могу развѣ только съ выдолбленными дѣтскими салазками, но и это сравненіе не дастъ полнаго представленія о немъ. Длиною около пятнадцати футовъ, съ приподнятыми и заостренными концами, глубиною въ полтора или два фута, онъ до такой степени узокъ, что, если втиснуть въ него человѣка дороднаго сложенія, то вытащить его оттуда, пожалуй, даже невозможно. Этотъ челнокъ держится на поверхности воды, какъ утка; но, обладая приспособленіемъ противъ крена, онъ не легко опрокидывается... если въ немъ сидѣть смирно. Это приспособленіе состоитъ изъ двухъ длинныхъ жердей, согнутыхъ приблизительно на подобіе ручки плуга, и выдающихся брусковъ съ одной стороны. Къ ихъ наружнымъ концамъ прикрѣпленъ согнутый брусокъ, чрезвычайно легкаго дерева, который, скользя по поверхности воды, не даетъ челну накрениться въ эту сторону, и въ то же время эта подпорка настолько тяжела, что приподнять ее или нагнуть было не особенно легко, а слѣдовательно не было и большой опасности быть опрокинутымъ въ другую сторону. Тѣмъ не менѣе, пока не привыкнешь сидѣть высоко на этомъ "остріѣ", нельзя въ глубинѣ души не пожелать, чтобы оно было устроено нѣсколько поудобнѣе и обладало бы подпоркой также съ другой стороны.
   Я сидѣлъ на носу, а Биллингъ посрединѣ челнока, лицомъ къ канаку, который помѣстился на кормѣ и гребъ однимъ весломъ. Съ первымъ же взмахомъ весла, наша красивая скорлупка стрѣлой вылетѣла въ море.
   Тамъ не чѣмъ было любоваться.
   Среди затишья рифовъ намъ доставляло удовольствіе разглядывать въ прозрачной глубинѣ большіе пучки вѣтвистаго коралла -- этого единственнаго кустарника морской бездны.
   Выбравшись на синѣющій просторъ мертвыхъ водъ, мы лишились и этого удовольствія; но зато его смѣнила картина морского прибоя, который сердито бился о берегъ, опоясанный утесами и отбрасывалъ въ вышину, на воздухъ, высокія, пѣнистыя струи
   Интересна была также и прибрежная земля, усѣянная гротами, арками и туннелями; она отчасти и напоминала разрушенныя сооруженія развалившихся башенъ и замковъ, которые возвышались надъ мятежными морскими волнами.
   Когда эта новинка перестала быть для насъ новинкой, мы обратили свои взоры на берегъ и начали смотрѣть на длинную гору съ ея зелеными лѣсами, уходившими въ завѣсу облаковъ, и на дома, какъ пятнышки, пестрѣвшіе вдали на заднемъ планѣ, высоко надъ землею; и на шкуну, дремавшую на якорѣ и казавшуюся намъ такою маленькою!..
   Когда намъ и это уже надоѣло, мы смѣло занялись изученіемъ огромныхъ, чудовищныхъ дельфиновъ, которые были погружены въ свою обычную забаву; они дугой перекидывались черезъ волну и исчезали въ пучинѣ, повторяя это безконечное число разъ, напоминая собой колеса, быстро погружающіяся въ воду. Но и дельфины въ скорости исчезли, предоставивъ насъ самимъ себѣ.
   Нѣсколько минутъ спустя, мы замѣтили, что солнце пылало, какъ костеръ, и что температура дня стала на точкѣ таянія льда.
   Все это дѣйствовало вдобавокъ усыпительно.
   Въ одномъ мѣстѣ мы наткнулись на большое общество голыхъ туземцевъ всѣхъ половъ и возрастовъ, которые забавлялись своимъ любимымъ времяпрепровожденіемъ, купаньемъ въ морскомъ прибоѣ.
   Каждый изъ этихъ язычниковъ выходилъ на триста, четыреста ярдовъ (англійскихъ аршинъ) въ море, прихвативъ съ собою короткую дощечку; затѣмъ, обернувшись лицомъ къ берегу, онъ поджидалъ особенно крупный валъ и въ надлежащій моментъ бросалъ эту дощечку на пѣнистый гребень, ложился на нее и такимъ образомъ скатывался внизъ съ быстротою бомбы. Казалось, никакой поѣздъ-молнія не могъ бы летѣть съ такою быстротой! Я тоже попробовалъ было купаться въ морскомъ прибоѣ, но только напрасно осрамился. Мнѣ удалось вѣрно и во-время положить свою дощечку, только мнѣ самому-то не удалась попасть на нее. Не прошло и трехъ четвертей секунды, какъ мою дощечку прибило къ берегу безъ груза, а грузъ (т. е. я самъ) тѣмъ временемъ пошелъ ко дну, пропитанный нѣсколькими бочками соленой воды. Только одни туземцы могутъ въ совершенствѣ владѣть искусствомъ купаться въ морскомъ прибоѣ.
   По прошествіи часа, сдѣлавъ четыре мили, мы пристали къ твердой землѣ; на ея ровной поверхности виднѣлось множество древнихъ развалинъ; между ними расли кокосовыя деревья. Это былъ такъ называемый въ древности "Градъ-Убѣжище", обширное огороженное пространство, каменныя стѣны котораго имѣли двадцать футовъ толщины у основанія и пятнадцать футовъ въ вышину. Оно представляло собою продолговатый четыреугольный участокъ земли въ тысячу сорокъ футовъ длины въ одну сторону и на какія-нибудь дробныя частицы меньше, чѣмъ семьсотъ, въ другую.
   На этомъ огороженномъ пространствѣ въ былыя времена, стояло три грубосложенныхъ храма; каждый изъ нихъ имѣлъ двѣсти футовъ въ длину, сто футовъ въ ширину и тринадцать въ вышину.
   Въ тѣ времена, если гдѣ-либо на островѣ совершалось убійство родственники убитаго имѣли право лишить жизни убійцу. Въ погонѣ за жизнью и свободой, изгнанный преступникъ мчался безъ оглядки по лѣснымъ дебрямъ, по горамъ и по равнинамъ, въ надеждѣ найти себѣ защиту въ гостепріимныхъ, неприступныхъ стѣнахъ "Града-Убѣжища". Мститель за пролитую кровь усердно гнался за нимъ по пятамъ. Иной разъ эта погоня продолжалась до самыхъ воротъ храма; задыхавшійся бѣглецъ и его преслѣдователь мчались сквозь длинный строй возбужденныхъ туземцевъ, которые слѣдили за состязаніемъ съ блестящими глазами и трепетавшими ноздрями. Ободряя все время бѣглеца пронзительными, возбуждающими возгласами, они издавали громкій крикъ восторга, какъ только закрывались за нимъ спасительныя ворота. Гнавшійся за преступникомъ, оставшись не при чемъ, въ изнеможеній падалъ тутъ же на порогѣ. Но случалось и наоборотъ, что рука каравшаго настигала бѣглеца у самаго входа въ убѣжище тогда, какъ еще одинъ только шагъ, еще одно краткое мгновенье -- и его ноги коснулись бы священной земли, и онъ былъ бы внѣ опасности!
   И откуда только у этихъ язычниковъ, которые жили вдаль отъ людей, взялась мысль о "Градѣ-Убѣжищѣ"? Какъ попалъ къ нимъ этотъ древній восточный обычай?..
   Это древнее святилище почитали всѣ, даже вооруженные мятежники и осадныя войска. Разъ очутившись за его стѣнами, исповѣдавшись жрецу и получивъ отъ него прощеніе грѣховъ, каждый негодяй, за голову котораго была назначена награда, могъ выдти оттуда безъ страха, въ безопасности: онъ становился "табу", т. е. неприкосновеннымъ, священнымъ. Нанести ему вредъ значило распроститься со своей собственной жизнью.
   Разбитые въ послѣдней битвѣ за свою вѣру, мятежники, бросившись въ бѣгство, тоже искали защиты въ этомъ святилищѣ и многимъ изъ нихъ удалось такимъ образомъ спастись.
   Совсѣмъ въ углу этого большого пространства находится круглое каменное зданіе, вышиною отъ шести до восьми футовъ, съ плоскою крышей, имѣющей отъ десяти до двѣнадцати футовъ въ діаметрѣ. Здѣсь совершалась смертная казнь. Высокій частоколъ изъ кокосовыхъ жердей заслонялъ отъ грубой толпы происходившія здѣсь сцены. Здѣсь казнили преступниковъ, сдирали мясо съ костей и сжигали его, а кости скрывали въ потайныхъ углубленіяхъ зданія. Виновниковъ самыхъ страшныхъ преступленій сжигали живьемъ.
   Стѣны этого храма достойны изученія. Здѣсь представляется столько же пищи для наблюденій, сколько можетъ найти въ египетскихъ пирамидахъ посѣтитель, останавливающійся въ недоумѣніи передъ этой великой тайною народа, сооружавшаго такія постройки безъ помощи науки и сложныхъ механизмовъ. У туземцевъ Сандвичевыхъ острововъ нѣтъ самостоятельныхъ изобрѣтеній для поднятія тяжестей; у нихъ не было вьючныхъ животныхъ; они никогда ни въ чемъ не обнаруживали знанія свойствъ рычага. А между тѣмъ нѣкоторыя глыбы лавы, добытыя изъ каменоломни и перенесенныя сюда по неровной изрытой почвѣ и вдѣланныя въ стѣну на высотѣ 6--7 футовъ отъ земли, отличаются невѣроятною величиною и навѣрное вѣсятъ много тоннъ. Спрашивается, какимъ же способомъ ихъ переносили и поднимали на такую высоту?
   Обѣ стороны стѣны какъ внутренняя, такъ и наружная, совершенно гладки и представляютъ собою отличные образцы гранильнаго искусства. Эти глыбы отличаются одна отъ другой своей формой и величиною, но, несмотря на это, онѣ сложены съ большою аккуратностью. Постепенное суживаніе стѣны снизу вверхъ соблюдено при постройкѣ чрезвычайно тщательно.
   Хотя при этомъ и не употреблялось никакого связующаго состава, однако, зданіе отличается своей прочностью и плотностью: оно положительно въ состояніи еще цѣлыми вѣками сопротивляться разрушенію, которое приносятъ съ собой время и бури. Но кто, какимъ образомъ и когда именно соорудилъ этотъ храмъ -- это, быть можетъ, останется навѣки неразгаданною тайною.
   Съ наружной стороны за этики древними стѣнами лежитъ камень, по формѣ своей похожій на гробъ. Онъ имѣетъ одиннадцать футовъ четыре дюйма въ длину и три фута въ квадратѣ, на меньшемъ его концѣ; а вѣсилъ онъ, навѣрно, нѣсколько тысячъ пудовъ.
   Много вѣковъ тому назадъ, этотъ камень былъ принесенъ сюда верховнымъ повелителемъ того края на плечѣ и служилъ ему вмѣсто дивана. Этотъ случай къ тому же подтверждаютъ самыя достовѣрныя изъ преданій.
   Лѣниво растянувшись на немъ, наблюдалъ повелитель за своими подданными, работавшими для него, и слѣдилъ за тѣмъ, чтобы дѣло не дѣлалось "спустя рукава". Да этого, впрочемъ, при немъ и не случалось, потому что онъ былъ человѣкъ такого склада, который вызывалъ во всѣхъ своихъ подданныхъ и слугахъ чувство вниманія къ своимъ обязанностямъ.
   Вышеупомянутый камень былъ въ четырнадцать или пятнадцать футовъ вышины, а когда великанъ растягивался на этомъ диванѣ во всю свою длину, его ноги свѣшивались черезъ край камня, а его храпъ способенъ былъ разбудить мертвыхъ.
   Все вышесказанное подтверждается неопровержимыми сказаніями и легендами.
   На противоположной сторонѣ храма находится громадная каменная глыба въ семь тоннъ вѣсомъ, въ одиннадцать футовъ длины, въ семь -- ширины и въ три -- толщины. Она покоится на высотѣ одного или полутора футовъ отъ земли и опирается на полдюжину небольшихъ гранитныхъ пьедесталиковъ.
   Тотъ же самый четырнадцати-футовый {14 фут.-- 2 саж., т. е. 6 аршинамъ.} человѣкъ-гигантъ принесъ его сюда съ горы такъ по-просту, шутя. (У него были вѣдь, свои особыя понятія о шутовствѣ). Онъ подперъ ее камнями въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ мы ее и теперь еще находимъ, и въ какомъ ее найдутъ другіе люди еще столѣтіе спустя. А для того, чтобы сдвинуть ее съ мѣста, понадобилось бы 20 лошадей!
   Говорятъ, что лѣтъ пятьдесятъ или шестьдесятъ тому назадъ, гордая королева Каахуману спасалась сюда послѣ каждой ссоры со своимъ грознымъ супругомъ и пряталась подъ эту каменную глыбу до тѣхъ поръ, пока не утихалъ его гнѣвъ.
   Но, вѣдь канаки не прочь присочинить, и данный разсказъ можетъ служить прекраснымъ примѣромъ ихъ ловкаго умѣнья въ этомъ дѣлѣ. Каахуману была огромнаго роста (въ шесть футовъ вышины, т. е. сажень безъ одного фута) и она никакъ не могла бы протискаться подъ эту каменную глыбу, такъ же точно, какъ не могла бы пройти между валиками сахарной мельницы. Да и что выиграла бы она, если бы ей это даже удалось? Конечно, для ея гордой души было большимъ униженіемъ чувствовать, что ее преслѣдуетъ и оскорбляетъ человѣкъ дикій, необузданный; но это униженіе никогда не могло бы такъ ее придавить, какъ придавилъ бы ее этотъ камень, еслибы она подъ нимъ хоть часочекъ пролежала...
   Мы прошли еще около мили по дорогѣ, устланной щебнемъ. Эта дорога, расположенная на возвышенности, была вымощена плоскими камнями и во всѣхъ своихъ мельчайшихъ подробностяхъ свидѣтельствовала о значительной степени инженернаго искусства. Есть люди, которые увѣряютъ, будто она задумана и выполнена мудрымъ старикомъ-язычникомъ, Вомехамехомъ I; но другіе, наоборотъ, утверждаютъ, что она была проложена еще задолго до него, такъ что даже въ преданіяхъ не упоминается, кѣмъ именно она сооружена. Но какъ въ томъ, такъ и въ другомъ случаѣ это сооруженіе, являющееся созданіемъ народа необразованнаго, невѣжественнаго и развращеннаго, крайне интересно. Истертые и гладкіе камни, кое-гдѣ сдвинутые съ мѣстъ, придаютъ этой дорогѣ видъ древне-римскихъ мощеныхъ почтовыхъ дорогъ, какъ мы это видимъ на картинкахъ.
   Отправившись пѣшкомъ, мы избрали цѣлью нашей прогулки посѣщеніе одной изъ достопримѣчательностей этой мѣстности -- остывшаго потока лавы у подошвы одной изъ горъ.
   Какое-то еще въ древности позабытое вулканическое изверженіе вызвало широкій потокъ огня, который, спустившись со склона горы, съ ужасающей силой низвергся на землю съ нависшаго утеса, съ пятидесяти футовъ высоты. Этотъ огненный потокъ, остывъ лишь подъ дуновеніемъ морскихъ вѣтровъ, существуетъ тамъ еще и по сей день. Весь въ рубцахъ, въ пѣнѣ и въ волнообразныхъ бороздахъ, онъ вызываетъ представленіе о Ніагарскомъ водопадѣ, если бы тотъ окаменѣлъ. Все это до того живописно и въ то же время до того натурально, что легко можно бы себѣ представить этотъ самый потокъ еще въ полномъ дѣйствіи.
   Сравнительно меньшій ручеекъ, пробѣжавъ по утесу, образовалъ на немъ небольшую пирамиду, приблизительно футовъ съ тридцать вышины, похожую на большіе, суковатые и узловатые стебли, корни и стволы, перепутанные и переплетенные между собою.
   Обойдя вокругъ водопада и пирамиды, мы нашли въ утесѣ нѣсколько тоннелей, похожихъ на пещеры, по которымъ мы долгое время бродили вкось и вкривь. Эти извилистые тоннели могли бытъ хорошимъ доказательствомъ того, что сама природа -- прекрасный рудокопъ.
   Ширина въ нихъ была около семи футовъ; полъ гладкій, ровный, а потолки слегка сводчатые. Мы прошлись по одному изъ нихъ; въ немъ было сто футовъ длины, онъ проходилъ сквозь вершину горы и выходилъ къ стѣнкѣ обрыва, надъ самымъ моремъ. Это чрезвычайно вмѣстительный тоннель, за исключеніемъ, впрочемъ, нѣсколькихъ мѣстечекъ, гдѣ для того, чтобы пройти дальше, приходится пробираться чуть ли не ползкомъ. Сводъ этого тоннеля, очевидно, также состоитъ изъ лавы, и густо усѣянъ маленькими, острыми сосульками длиною въ одинъ дюймъ. По мѣрѣ того, какъ имъ приходилось стекать, онѣ все болѣе и болѣе твердѣли; висятъ же онѣ такъ близко одна отъ другой, что здѣсь вы могли бы прекрасно расчесать себѣ волосы, если бы вамъ вздумалось пройтись подъ ними, хорошенько выпрямившись, на извѣстномъ протяженіи.
  

ГЛАВА XXIX.
Посѣщеніе вулкана.-- Кратеръ.-- Огненный столбъ.-- Роскошный видъ.--Море огня.

   Своевременно вернувшись на свою шкуну, мы отплыли въ Кау, гдѣ высадились и окончательно распростились съ этимъ судномъ. На слѣдующій же день мы купили себѣ лошадей и по горнымъ террасамъ, одѣтымъ въ свой лѣтній нарядъ, двинулись по направленію въ большому вулкану Кедоувейя.
   Лѣниво подвигаясь впередъ, мы бродили почти цѣлыхъ два дня. Къ концу второго, при заходѣ солнца, мы достигли возвышенности въ четыре тысячи футовъ надъ уровнемъ моря, осторожно пробираясь по волнистой, голой поверхности лавы. Много поколѣній тому назадъ она была задержана и охлаждена въ своемъ бѣшеномъ порывѣ, и мы замѣтили, что намъ стали попадаться признаки близости вулкана въ видѣ трещинъ и разсѣлинъ, изъ глубины которыхъ поднимались сѣрнистыя испаренія, горячія, какъ расплавленныя морскія волны, если бы онѣ протекали въ нѣдрахъ горы.
   Вскорѣ показался кратеръ.
   Я видѣлъ впослѣдствіи Везувій, но онъ мнѣ показался небольшимъ вулканчикомъ, дѣтскою игрушкой, суповою миской въ сравненіи съ огнедышащей горой Келоувейя.
   Везувій не что иное, какъ пропорціональный конусъ, вышиною въ три тысячи шестьсотъ футовъ. Его кратеръ, похожій на конусъ, обращенный внизъ, имѣетъ не болѣе трехсотъ футовъ въ глубину и не свыше тысячи футовъ въ діаметрѣ, если даже не меньше; изверженія его незначительны и по своей силѣ и по числу своему.
   Здѣсь же, передъ нами, былъ большой прямолинейный погребъ, окруженный стѣнами и мѣстами достигающій въ глубину до девятисотъ футовъ въ однѣхъ, и тринадцати -- въ другихъ стѣнахъ. Дно у него было ровное, плоское, простправшееся на десять миль въ окружности. Это была гигантская, зіяющая пропасть, въ которой могла бы расположиться лагеремъ вся русская армія; но и тогда еще осталось бы свободное мѣсто.
   На противоположной сторонѣ, на самомъ краю кратера, стоялъ маленькій павильонъ, на разстояніи миль около трехъ отъ насъ. Но сравненію съ нимъ, намъ было легче усвоить себѣ и оцѣнить громадную глубину бассейна: издали онъ походилъ на крохотное гнѣздо стрижа, которое ютится подъ карнизомъ собора. Отдохнувъ немного, насмотрѣвшись вдоволь, и подведя свои итоги, мы поспѣшили обратно, къ себѣ въ гостинницу, которая находится отъ кратера на разстояніи полумили отъ павильона, если идти туда по тропинкѣ. Плотно поужинавъ и дождавшись вечерней темноты, мы опять отправились на кратеръ.
   Съ перваго же взгляда, брошеннаго по тому направленію, передъ нами открылась картина дикой красоты. Кратеръ былъ подернутъ густымъ туманомъ и весь былъ освѣщенъ яркимъ блескомъ огней, пылавшихъ внизу, въ глубинѣ. Передъ нами, пожалуй, мили на двѣ въ длину и на одну милю въ вышину, горѣла цѣлая иллюминація. Чтобы получить о ней болѣе опредѣленное представленіе, постарайтесь себѣ вообразить свѣтъ отъ тридцати до сорока большихъ зданій, одновременно охваченныхъ полымемъ, которое отражается въ облакахъ, нависшихъ надъ ними.
   Громадная туча стояла высоко въ воздухѣ, непосредственно надъ кратеромъ, и каждая выпуклость ея крупныхъ складокъ была окрашена въ малиновый цвѣтъ, который въ впадинахъ смягчался, принимая блѣдно-розовый оттѣнокъ. Она пылала, какъ заслоненный факелъ и, поднималась на головокружительную высоту, по направленію къ горизонту. Мнѣ невольно пришло въ голову предположеніе, что вѣрно никогда еще ничего подобнаго не видано съ тѣхъ поръ, какъ дѣти Израиля, много вѣковъ тому назадъ, долго-долго бродили въ пустынѣ, пока не попали, наконецъ, на путь, освѣщенный огненнымъ столбомъ. Теперь я могъ быть совершенно увѣренъ, что получилъ представленіе о томъ величественномъ "огненномъ столбѣ", похожимъ на знаменіе небесное.
   Дойдя до небольшой бесѣдки, крытой тростникомъ, мы облокотились на переднія перила и устремили взоры вдаль, поверхъ широкаго кратера; смотрѣли и внизъ, но отвѣсному обрыву, на огни, непрерывно пылавшіе подъ нами. Своею красотою это зрѣлище превосходило даже ту картину, которую я видѣлъ днемъ. Я оглянулся, желая провѣрить, подъ какимъ впечатлѣніемъ находились мои товарищи, и увидѣлъ такую вереницу красныхъ лицъ, какую мнѣ никогда еще въ жизни не случалось видѣть. При сильномъ освѣщеніи, лицо каждаго горѣло, какъ раскаленное желѣзо, плечо каждаго было покрыто алой краской на мрачномъ фонѣ неопредѣленнаго безформеннаго мрака. Казалось, внизу былъ настоящій адъ, а люди походили на чертей, наполовину ужь окоченѣвшихъ и взобравшихся сюда по форменному пропуску.
   Затѣмъ я снова оглянулся на вулканъ. "Погребъ" былъ довольно хорошо освѣщенъ. На разстояніи полуторы мили передъ нами и полумили съ каждой стороны, дно пропасти было роскошно иллюминовано; но за его предѣлами спускалась легкая завѣса тумановъ, покрывая все какимъ-то смутнымъ мракомъ, вслѣдствіе чего огоньки, мерцавшіе въ дальнихъ углахъ кратера, казались отодвинутыми на безчисленное множество лигъ и походили на огни далекаго военнаго лагеря.
   Тутъ можно было воображенію разгуляться на просторѣ.
   Стоя здѣсь, можно было легко представить цѣлый материкъ, а на немъ, скрытые во мракѣ (между вами и дальними огнями) горы, извилистыя рѣки, равнины и пустыни, а безконечная перспектива тянулась впереди, уходя все дальше и дальше, по направленію къ огонькамъ и далеко за ними! Обнять ее взоромъ было невозможно; глядя на нее, у васъ являлась мысль о вѣчности: предъ вами было самое широкое пространство, какое только можетъ человѣкъ окинуть невооруженнымъ взглядомъ. Значительная часть обширнаго дна этой пустынной мѣстности, разстилавшейся у нашихъ ногъ, была черна, какъ чернила, и, повидимому, съ ровной и гладкой поверхностью, но каждая изъ квадратныхъ миль этого дна была окружена и изрѣзана тысячью вѣтвистыхъ жидкихъ потоковъ огня, которые сверкали великолѣпно! Эта картина напоминала собою какъ бы огромную карту желѣзнодорожныхъ путей Массачузета, если бы ихъ изобразили въ видѣ электрическихъ змѣекъ молніи на фонѣ полуночного небосвода. Нѣтъ, вы только себѣ представьте! Представьте себѣ небо -- черное, какъ уголь, перерѣзанное сѣтью разъяреннаго огня!
   Кое-гдѣ, въ темной корѣ кратера, зіяли ямы по сто футовъ въ діаметрѣ, а въ нихъ сильно клокотала кипучая расплавленная лава ослѣпительно-бѣлаго цвѣта, съ слегка желтоватымъ оттѣнкомъ. Отъ этихъ ямъ по всѣмъ направленіямъ расходились многочисленные ярко-сверкавшіе потоки, какъ будто спицы одного большого колеса; сперва они держались прямого направленія, образуя потомъ большія радужныя дуги или же длинный рядъ какъ бы червоточинъ, совершенно похожихъ на извилистыя змѣйки молніи. Эти потоки, встрѣчая на пути своемъ другіе, сливаются съ ними или пересѣкаютъ ихъ безчисленное множество разъ по всевозможнымъ направленіямъ, какъ слѣды коньковъ на общественномъ каткѣ. Въ иныхъ мѣстахъ потоки въ двадцать или тридцать футовъ ширины, вытекая изъ разныхъ отверстій, продолжали течь довольно долго не дробясь, и мы могли прослѣдить въ бинокль, какъ они стекали съ небольшихъ, крутыхъ возвышеній, превращаясь въ настоящіе огненные водопады, совсѣмъ бѣлые у своего истока; но затѣмъ вскорѣ, охладѣвая, они принимали роскошную красную окраску съ чередующимися черными и золотыми полосами.
   Куски темной коры то-и-дѣло срывались и медленно неслись внизъ по этимъ потокамъ, какъ плоты по рѣкѣ. Случалось, что расплавленная лава, которая текла подъ корой, служившей ей покровомъ, пробивалась наружу, образуя ослѣпительную, какъ блескъ молніи, разсѣлину отъ пятисотъ до тысячи футовъ длины; тогда участки остывшей лавы разбивались одинъ за другимъ и, перевернувшись ребромъ вверхъ, какъ это бываетъ съ льдиною во время вскрытія рѣки, погружались и исчезали въ аломъ, пламенѣющемъ котлѣ. Тогда широкое поле "ледохода" сохраняло еще на время свой багровый блескъ, послѣ чего лава охлаждалась и опять оно становилось ровнымъ и чернымъ. Во время такого "ледохода" каждый оторвавшійся осколокъ коры, подобно льдинѣ, выдѣлялся своей бѣлою каймой, оттѣненный съ внутренней стороны лучами сѣвернаго сіянія. Эти лучи были ярко-желтаго цвѣта въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ они касались бѣлаго края, а оттуда постепенно переходили отъ ярко-алаго цвѣта въ роскошный свѣтлокарминовый и, наконецъ, принимали оттѣнокъ нѣжнаго румянца, который, тускнѣя, переходилъ въ черный цвѣтъ. Нѣкоторые изъ этихъ потоковъ фантастически переплетались между собою и тогда отчасти походили на канаты, которые спутаны и брошены на палубѣ корабля, когда спускаютъ паруса или бросаютъ якорь, но при томъ условіи (если можно это себѣ представить), что эти канаты свиты изъ огня.
   Маленькіе фонтаны, разсѣянные повсюду, если смотрѣть на нихъ сквозь бинокль, имѣютъ роскошный видъ. Они клокочутъ, шумятъ и выбрасываютъ на 10--15 футовъ въ вышину струи смолистаго краснаго огня, плотныя, какъ маисовая каша; а на придачу, словно дождь, сыплются блестящія бѣлыя искры и все это вмѣстѣ взятое производило впечатлѣніе страшнаго сочетанія крови и снѣжинокъ.
   Передъ нами были круги, змѣйки и полосы молніи, которыя сплелись и связались между собою безъ перерыва на пространствѣ свыше одной квадратной мили. И въ самомъ дѣлѣ, узкой сѣтью, хоть и не въ формѣ правильнаго квадрата, было покрыто такое именно пространство. Нами овладѣло чувство тихаго восторга при мысли, что много-много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ вообще кто-либо имѣлъ возможность наслаждаться этимъ великолѣпнымъ зрѣлищемъ или видѣть нѣчто болѣе замѣчательное, нежели незначительныя и нынѣ преданныя поруганію озера: "Сѣверное" и "Южное", когда они еще существовали.
   Мы только-что передъ посѣщеніемъ вулкана прочли цѣлыя груды гавайскихъ газетъ и "Справочную книгу" въ гостинницѣ "Вулканъ" и, слѣдовательно, были хорошо освѣдомлены.
   Я могъ разглядѣть "Сѣверное озеро" на черномъ фонѣ дальнихъ границъ панорамы, которая открывалась передъ нами; оно соединялось съ нею посредствомъ цѣлой сѣти потоковъ лавы. Взятое же само по себѣ, оно было по виду не внушительнѣе скромнаго зданія школы, объятаго полымемъ пожара. Правда, это самое озеро было длиной въ девятьсотъ футовъ и шириной отъ двухъ до трехъ сотъ; но при данныхъ условіяхъ, оно должно было казаться совсѣмъ ничтожнымъ, тѣмъ болѣе, что оно было далеко отъ насъ.
   Я забылъ упомянуть еще о томъ, что шумъ клокотавшей лавы невеликъ, по крайней мѣрѣ, если онъ слышенъ съ той высоты, на которой мы находились. Въ немъ можно было ясно различить три отдѣльныхъ звука: порывистый, шипящій и пыхтящій. Стоя съ закрытыми глазами на самомъ краю кратера, совсѣмъ нетрудно себѣ представить, что несешься внизъ по рѣкѣ на большомъ пароходѣ, движущемся неспѣшно, прислушиваешься къ шипѣнью паровыхъ котловъ, къ пыхтѣнью грубы, выпускающей излишнюю воду, и къ порывистому шуму воды, клокочущей вокругъ колесъ. Сѣрнистый запахъ здѣсь хоть и силенъ, но для грѣшниковъ не особенно непріятенъ.
   Мы распростились съ павильономъ въ десять часовъ вечера, чуть-чуть что не сварившись за-живо отъ жары и отъ печей Піяя, и вернулись въ гостинницу, укутанные въ одѣяло, потому что ночь стояла холодная.
  

ГЛАВА XXX.

Сѣверное озеро.-- Огненные фонтаны.-- Потоки пылающей лавы -- Волны прилива.

   На слѣдующій же вечеръ мы собрались посѣтить кратеръ, чтобы пройтись по дну его до самаго "Сѣвернаго озера" (огненнаго, конечно), которое находилось на разстояніи двухъ миль отсюда, у дальней его стѣны.
   Какъ только стемнѣло, мы тотчасъ же двинулись въ путь; насъ было шесть человѣкъ и мы ѣхали съ фонарями и съ туземцами-проводниками. Спустившись на тысячу футовъ по головокружительно-крутой тропинкѣ, выбитой въ разсѣлинѣ стѣны кратера, мы благополучно достигли его дна. Вчерашнее изверженіе уже утратило свои силы; сегодня дно кратера имѣло видъ черный и холодный; но, пройдя немного, мы почувствовали подъ ногами тепло и тогда только замѣтили, что поверхность его изборождена трещинами, въ которыя было видно, какъ въ глубинѣ ихъ ожесточенно горѣлъ подземный огонь. Опасность нашего положенія увеличивалась еще тѣмъ, что сосѣдній съ нами котелъ былъ переполненъ и грозилъ окатить насъ своимъ расплавленнымъ потокомъ. Въ силу этого проводники-туземцы отказались отъ дальнѣйшей попытки слѣдовать впередъ, а за ними отказались идти дальше и другіе, исключая только одного иностранца, по имени Марлеттъ.
   Говорятъ, что онъ бывалъ въ этомъ кратерѣ разъ двѣнадцать въ дневную пору; онъ выразилъ увѣренность, что сумѣетъ найти въ немъ дорогу и ночью. По его мнѣнію, пройдя триста ярдовъ по горячему дну, мы должны были миновать самую непріятную его часть и вмѣстѣ съ тѣмъ сохранить въ цѣлости свои подметки. Его храбрость и мнѣ придала смѣлости. Мы взяли съ собой одинъ фонарь, а проводникамъ приказали повѣсить другой на крышѣ павильона, чтобы онъ служилъ намъ сигнальнымъ огнемъ въ случаѣ, если бы мы потеряли дорогу, и разошлись; все наше общество начало подниматься обратно вверхъ по обрыву, а мы съ Марлеттомъ пошли дальше.
   Мы шли, проворно припрыгивая по горячей землѣ, перескакивая черезъ довольно широкія и, должно быть, бездонныя пропасти; а затѣмъ стали довольно самоувѣренно пробираться межъ живописныхъ кучекъ лавы. Значительно удалившись отъ котловъ клокотавшаго огня, мы очутились въ мрачной пустынѣ,удушливой и темной, окруженной черными стѣнами, которыя, казалось, поднимались до самаго неба. Вокругъ насъ только и было отраднаго, что звѣзды, сверкавшія высоко у насъ надъ головами!..
   Вдругъ Марлеттъ крикнулъ мнѣ:
   -- Стой!
   Никогда въ жизни не останавливался я быстрѣе, чѣмъ тогда. Я спросилъ, въ чемъ дѣло, онъ отвѣтилъ, что мы потеряли дорогу, что дальше нельзя и не слѣдуетъ идти, пока мы не разыщемъ своей тропинки, потому что мы окружены разлагающейся лавой, въ которую можемъ легко провалиться на "тысячу" футовъ въ глубину.
   На "восемьсотъ", хотѣлъ было я замѣтить, какъ вдругъ Марлеттъ, въ подтвержденіе только-что имъ высказаннаго мнѣнія, дѣйствительно провалился по самыя плечи. Но онъ выкарабкался проворно и мы пошли съ помощью фонаря отыскивать дорожку; онъ увѣрялъ, что всего только одна дорожка и есть, да и ту трудно различить. Мы не могли ея найти: при свѣтѣ фонаря поверхность лавы казалась намъ вездѣ одинаковой. Но Марлеттъ былъ человѣкъ догадливый.
   -- Не фонарь,-- говорилъ онъ,-- показалъ мнѣ, что мы сбились съ пути, а мои "ноги".
   Онъ почувствовалъ, что подъ ногами у него хрустятъ хрупкія, тонкія иглы лавы и что-то подсказало ему догадку, что на протоптанной тропинкѣ не было такой шероховатости.
   Держа фонарь за спиной, онъ принялся искать не глазами, а ногами. Это дѣйствительно оказалось весьма тонкой и смѣтливой мѣрой.
   Какъ только онъ ступилъ ногами на такую почву, которая не хрустѣла, онъ объявилъ, что нашелъ дорогу; и послѣ того мы уже не переставали прислушиваться въ хрустѣнью, которое всегда во-время насъ предупреждало.
   То было продолжительное, но увлекательное странствованіе.
   Усталые, но довольные, мы, наконецъ, добрались до "Сѣвернаго озера" въ одиннадцатомъ часу и присѣли отдохнуть на выдававшемся рифѣ изъ лавы. Предъ нами открылась такая картина, изъ-за которой стоило пройти даже вдвое больше, чѣмъ мы прошли.
   У нашихъ ногъ разстилалось, теряясь вдали, бушующее, безграничное море расплавленнаго огня, такого ослѣпительнаго блеска, что только много времени спустя мы могли смотрѣть на этотъ огонь не щурясь: это все равно, какъ если бы вы смотрѣли на полуденное солнце съ тою только разницей, что его блескъ былъ бы не такимъ бѣлымъ.
   Вокругъ веего озера, на неравныхъ промежуткахъ виднѣлись раскаленные очаги или пустые "барабаны" лавы вышиной отъ четырехъ до пяти футовъ; вылетали сильныя струи лавъ и разноцвѣтныя блестки: бѣлыя, красныя, золотыя... своего рода безпрерывная картечь, ни съ чѣмъ не сравненное великолѣпіе которой плѣняло взоры. Болѣе отдаленныя струи, сверкая сквозь паутину испареній, казались отошедшими вдаль на много миль, и чѣмъ дальше были расположены неровные ряды фонтановъ, тѣмъ прекраснѣе и тѣмъ волшебнѣе казались они.
   По временамъ находившіяся непосредственно подъ нами нѣдра кратера какъ-то притихали, предвѣщая бѣду и какъ бы собираясь съ силами для новаго приступа. Потомъ внезапно, какъ воздушный шаръ, сорвавшійся съ веревки, поднимался въ воздухѣ красный куполъ изъ лавъ, величиной съ обыкновенное жилище, изъ котораго послѣ взрыва вылетало блѣдно-зеленое облачко пара; потомъ оно поднималось высоко и, наконецъ, исчезало во мракѣ, какъ чистая душа, которая только-что вырвалась изъ заточенія съ проклятыми и возносится обратно, въ небесную высь. Въ то же время, разрушенный "куполъ" съ шумомъ падалъ обратно въ озеро, разбивая о берега его горячія волны, и потрясая до основанія рифъ, на которомъ мы пріютились, какъ птицы на насѣсти.
   Мало-по-малу, та часть рифа, которая также повисла надъ "озеромъ", расшаталась и свалилась въ озеро, потрясая все вокругъ насъ, какъ землетрясеніе, это могло, конечно (или быть можетъ, не могло), послужить намъ предостереженіемъ. Впрочемъ, мы не оставались тамъ настолько, чтобы успѣть въ этомъ убѣдиться.
   На обратномъ пути мы снова заблудились и дольше часа разыскивали тропинку. Все это время мы видѣли сигнальный фонарь на павильонѣ, но приняли его за звѣзду и потому не обратили на него никакого вниманія. Утомленные въ высшей степени, мы добрались до гостинницы въ два часа ночи.
   Вулканъ Велоувейя никогда не выходитъ за предѣлы своего кратера, а когда ему нужно облегчить себя, онъ прорываетъ склонъ горы и тогда происходитъ страшное разрушеніе.
   Приблизительно въ 1840 году его переполненныя нѣдра прорвали свою оболочку и широкій, какъ рѣка, огненный потокъ лавы понесся внизъ, къ морю, унося за собою цѣлые лѣса, хижины, дома, и даже плантаціи, ну, словомъ, все вообще, что ей ни попадалось на пути. Этотъ потокъ былъ шириной въ пять миль, а въ нѣкоторыхъ частяхъ своихъ глубиною въ двѣсти футовъ и бѣжалъ на протяженіи сорока миль. Онъ срывалъ и уносилъ съ собою цѣлые участки земли, которые неслись по его струямъ, точно плоты, а также цѣлые утесы и деревья, и все вообще. По ночамъ его багровое сіяніе было видно съ моря за сто миль, а на разстояніи сорока -- можно было въ самую полночь читать мелкую печать. Воздухъ былъ пропитанъ сѣрнистыми парами и наполненъ падающимъ пепломъ, пемзой и золою; поднимались безчисленные столбы дыма и, сливаясь, превращались какъ бы въ какой-то скомканный балдахинъ, окраска котораго напоминала нѣжнѣйшій румянецъ, служившій отраженіемъ огней, пылавшихъ внизу. Здѣсь и тамъ поднимались струи лавы на сотни футовъ въ вышину и разсыпались ракетами, падавшими на землю въ видѣ алаго дождя; а въ продолженіе всего этого времени гора тряслась, какъ отъ великаго могучаго дыханія самой природы, предоставляя отчаяннымъ стонамъ и глухому реву своихъ подземныхъ раскатовъ какъ бы выражать безъ словъ ея отчаяніе и тревогу.
   Въ двадцати миляхъ отъ берега, съ котораго лава стекала въ озеро, ловилась рыба. Землетрясенія стоили здѣсь нѣсколькихъ человѣческихъ жертвъ, и однажды, во время прилива, чудовищная волна залила сушу, все смыла на пути своемъ, и затопила значительное число туземцевъ. Опустошеніе, произведенное въ мѣстности, по которой пробѣжалъ этотъ потокъ лавы, было одно изъ самыхъ разрушительныхъ.
   Не хватало только городовъ Геркуланума и Помпеи, чтобы придать вѣчную историческую славу этому изверженію.
  

ГЛАВА XXXI.

Воспоминанія.-- Еще исторія одной лошадки.-- Моя ѣзда на отставной "чернорабочей" лошади.-- Экскурсія-пикникъ.-- Потухшій вулканъ Холеакала -- Сравненіе его съ Везувіемъ.-- Внутренній видъ

   Мы прокатились верхомъ по всему Гавайскому острову и вполнѣ насладились верховой ѣздою. (По кривой линіи это составляло протяженіе въ двѣсти миль).
   Больше недѣли пробыли мы въ дорогѣ, такъ какъ наши лошади, т. е. лошади канаковъ, обязательно останавливались передъ каждымъ домомъ, передъ каждой хижиной, и ни кнутомъ, ни шпорами нельзя было заставить ихъ перемѣнить намѣреніе, такъ что мы, наконецъ, рѣшились дать имъ полную волю, чтобы не тратить времени понапрасну.
   По справкамъ, мы потомъ узнали, что туземцы очень болтливый народъ и что ни одинъ изъ нихъ не можетъ проѣхать мимо дома безъ того, чтобы не остановиться и не обмѣняться новостями съ его обитателями. Вслѣдствіе этого, ихъ лошади привыкаютъ считать такія остановки прямой и естественной необходимостью при исполненіи прочихъ, по отношенію къ людямъ, обязанностей, безъ которыхъ немыслимо спасти свою душу.
   При этомъ мнѣ и припомнился, какъ бы давно прошедшій, ранній періодъ моей жизни, когда я повезъ кататься одну молоденькую американку. Лошадь, которая насъ везла, только-что передъ тѣмъ бросила свою многолѣтнюю и почетную практику въ качествѣ средства къ передвиженію телѣги съ молокомъ. Вотъ почему, вмѣсто того, чтобы возмутиться ея медлительностью (это было бы гораздо естественнѣе съ моей стороны), я предался самымъ грустнымъ воспоминаніямъ.
   Помню, какимъ безпомощнымъ и униженнымъ почувствовалъ я себя тогда; помню, какъ мнѣ стало стыдно, что я подалъ молодой дѣвушкѣ мысль, будто я хозяинъ этой лошади и человѣкъ, привыкшій къ роскоши; какъ я силился казаться спокойнымъ и даже оживленнымъ, несмотря на рѣзкія внутреннія страданія; какъ безмятежно и вмѣстѣ съ тѣмъ злорадно улыбалась дѣвица и продолжала улыбаться даже въ то время, какъ лицо мое, покрытое яркимъ румянцемъ, разгоралось до оттѣнка кровяного пуддинга; какъ лошадь бросалась съ одной стороны улицы на другую, преспокойно останавливаясь на двѣ и три четверти минуты то у одного, то у другого дома, въ то время какъ я усердно осыпалъ ея спину ударами и въ душѣ проклиналъ эту клячу; какъ я напрасно старался удержать ее, чтобы она не заворачивала за уголъ; какъ я потерпѣлъ неудачу въ отчаянной попыткѣ заставить ее вывезти насъ за-городъ; какъ, проѣхавъ черезъ все поселеніе и въ воображеніи своемъ уже доставивъ молоко въ сто шестьдесятъ два различныхъ жилища, она въ концѣ концовъ остановилась у молочнаго склада, положительно отказываясь двинуться дальше, окончательно обнаруживъ при этомъ свою плебейскую службу въ теченіе всей жизни; какъ я проводилъ свою спутницу домой при самомъ краснорѣчивомъ молчаніи и какъ, прощаясь съ нею, я чувствовалъ жгучую боль въ груди, когда она сказала, что моя лошадь прекрасное и понятливое животное и въ свое время, должно быть, служила мнѣ большимъ утѣшеніемъ, но что на слѣдующій разъ было бы недурно взять съ собою билетики для раздачи молока, дѣлая видъ на остановкахъ, что я раздаю ихъ по мѣстамъ: быть можетъ, это заставитъ милую лошадку нѣсколько поторопиться.
   Послѣ этого мои отношенія къ этой дѣвушкѣ совсѣмъ измѣнились.
   Въ одномъ мѣстѣ на Гавайскомъ островѣ мы увидѣли шумящій водопадъ прозрачной воды, вытекавшій изъ углубленія на высотѣ тысячи пятисотъ футовъ; но подобные виды поражаютъ насъ скорѣе съ точки зрѣнія "численныхъ" эффектовъ, нежели съ точки зрѣнія зрѣлища. Но, если вы ищете живой поэмы природы, которая могла бы васъ умилить до слезъ своимъ удачнымъ сочетаніемъ красотъ живописныхъ утесовъ, сверкающаго блескомъ горизонта, яркой зелени и ея оттѣнковъ, свѣто-тѣни, водопадовъ, для этого вамъ нѣтъ необходимости бѣжать изъ Америки. Примѣромъ подобныхъ картинъ можетъ служить "Долина Ваткинса" (въ штатѣ Нью-Іоркъ), расположенная на желѣзнодорожной линіи Эри.
   Эта долина показалась бы всякому туристу жалкой и ничтожной, если бы онъ вздумалъ равнодушно примѣнить къ ней мѣрило ариѳметическихъ достоинствъ; тогда какъ, съ точки зрѣнія чисто обстановочной прелести и красоты, она до такой степени великолѣпна и божественна, что нѣтъ ей ничего равнаго ни въ Старомъ, ни даже въ Новомъ Свѣтѣ.
   Во время нашего путешествія намъ случилось въ одномъ мѣстѣ видѣть такихъ лошадей, которыя родились и выросли на вершинѣ горы, высоко надъ уровнемъ текучихъ водъ.
   Вслѣдствіе этого онѣ никогда въ жизни не пили воды и были пріучены утолять жажду тѣмъ, что ѣли зелень и листья, покрытые дождемъ или росой. Ужасно забавно было видѣть, какъ эти бѣдныя животныя недовѣрчиво обнюхивали ведро съ водой и какъ, уткнувшись въ него носомъ, они старались "откусить" кусочекъ отъ жидкости, какъ отъ плотнаго тѣла. Но, встрѣтивъ одну только жидкость, они поспѣшно выдергивали голову изъ воды и начинали фыркать, дрожать и вообще выказывать всѣ признаки боязни и тревоги. Наконецъ, убѣдившись въ безобидности и "доброжелательствѣ" къ нимъ воды, онѣ погружали въ нее морды по самые глаза и, набравъ полный ротъ воды, вытаскивали голову изъ ведра и принимались, не тороgясь, "жевать" воду.
   Разъ мы видѣли, какъ одинъ человѣкъ долженъ былъ отъ пяти до десяти разъ уговаривать, бить и пришпоривать лошадь, чтобы заставить ее перейти черезъ ручеекъ. Она раздувала ноздри, выпучивала глаза и вся тряслась, какъ это бываетъ съ лошадьми, если имъ случится увидать змѣю. Почемъ знать? Быть можетъ, она и въ самомъ дѣлѣ приняла подвижныя воды ручья за ползущую змѣю.
   Въ надлежащій срокъ наше путешествіе закончилось въ Кавихи, которое обыкновенно произносится: "То-а-хи". Но, прежде чѣмъ предать порицанію такую сложную орѳографію, дающую въ сущности такіе несложные результаты, мы сами должны бы отбросить излишнія буквы "ugh" въ нашемъ словѣ "though" (гдѣ звукъ ough выговаривается какъ о).
   Здѣсь, на Гавайскомъ островѣ, я ѣхалъ верхомъ на мулѣ, заплативъ за него въ Кау (Ка-у) десять долларовъ, да приплативъ еще четыре за то, чтобы его подковать. Я проѣхалъ на немъ двѣсти миль и послѣ того продалъ за пятнадцать долларовъ. Отмѣчаю этотъ случай, за неимѣніемъ мѣла, бѣлымъ камешкомъ, хоть никогда еще мнѣ не случалось видѣть, чтобы можно было отмѣчать что-либо бѣлымъ камешкомъ, но тѣмъ не менѣе нерѣдко я пытался это сдѣлать, изъ уваженія къ народамъ древности... тѣмъ болѣе, что по сей день и часъ это была (строго говоря) моя первая удачная торговая сдѣлка, изъ которой я вышелъ побѣдителемъ!
   Вернувшись въ Гонолулу, мы отплыли къ острову Мауи, гдѣ весьма пріятно провели нѣсколько недѣль. Я до сихъ поръ еще помню, въ минуты своей лѣнивой нѣги, какъ мы отправились пикникомъ въ узкое горное ущелье, называемое "Долиной Пао". Нашъ путь тянулся вдоль самаго берега журчащаго ручья, который протекалъ въ этой тѣснинѣ черезъ путь, словно крышей, осѣненный густыми зелеными вершинами лѣсныхъ деревъ. Съ каждымъ шагомъ впередъ, намъ открывались живописныя картины, мелькавшія сквозь отверстія въ листвѣ, картины прелестныя и безконечно разнообразныя. Перпендикулярныя стѣны, вышиною отъ одной до трехъ тысячъ футовъ, ограждали дорогу. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ онѣ были покрыты разнородной растительностью, въ другихъ онѣ поросли папоротникомъ, который не переставалъ колыхаться.
   Облака, проносившіяся надъ нами, мчались впередъ и за ними, по гладкой поверхности лицевого склона тянулись ихъ тѣни, ложась на нее пятнами. Волнистыя массы бѣлаго пара скрывали за собою зубчатыя вершины, а высоко надъ туманами стоялъ позади рядъ ярко-зеленыхъ горъ и утесовъ, которые, какъ острова, плывущіе въ туманѣ, то появлялись изъ-за него, то снова исчезали; порою съ высоты спускалась облачная завѣса, наполовину закрывая стѣну ущелья, и, медленно разрываясь на клочки, давала возможность въ ихъ просвѣты видѣть папоротники; затѣмъ она вдругъ поднималась, снова обнажая стѣну, залитую солнцемъ. Отъ времени до времени, по мѣрѣ того, какъ мы мѣняли положеніе, отъ стѣны отдѣлялись скалистые бастіоны, какъ бы въ подражаніе полуразрушеннымъ крѣпостнымъ зубчатымъ башнямъ и валамъ, покрытымъ мхомъ, и увѣшаннымъ гирляндами вьющихся растеній... И все это снова исчезало и тонуло въ зелени, какъ только мы двигались впередъ.
   Но вотъ внезапно изъ-за угла выступила остроконечная зеленая вершина утеса, словно стражъ, охраняющій тайны этой долины, съ высоты тысячи футовъ. Я невольно подумалъ, что это былъ бы хорошій и притомъ совсѣмъ готовый естественный памятникъ капитану Куку, если бы онъ нуждался въ немъ; отчего бы не перенести надпись съ него сюда, предварительно продавши дряхлый кокосовый пень?
   Главная гордость Мауи, однако, заключается въ ея потухшемъ вулканѣ "Халеакала". что въ переводѣ означаетъ "Домъ Солнца". Однажды въ полдень мы поднялись по откосу этого одинокаго колосса и добрались до высоты въ тысячу футовъ, затѣмъ, расположившись отдыхать на его вершинѣ и разведя огонь, всю ночь неперемѣнно то парились, то страшно мерзли. Заря чуть занималась, когда мы проснулись и увидѣли новое для насъ зрѣлище.
   Съ величественной горной вершины мы могли обозрѣть безмолвныя прелести чудесъ, созданныхъ природой.
   Море раскинулось во всѣ стороны, и его бурная поверхность казалась издали покрытой морщинами и рябью. Внизу широкая долина походила на шахматную доску: ея бархатистыя, зеленѣющія сахарныя плантаціи чередовались съ коричневыми шашками -- квадратами безплодной земли, а рощицы казались издали клочками мховъ. Живописными группами высились здѣсь горы за долиной; не забывайте кстати, что мы смотрѣли на все это какъ бы снизу вверхъ, а не сверху внизъ; сами же мы сидѣли какъ бы на днѣ симметрично расположенной чаши, глубина которой доходила до десяти тысячъ футовъ. Долина и море, которое ее окружало, были высоко у насъ надъ головой, въ небесахъ. Это было чрезвычайно странно, и не только странно, но даже досадно. Мы какъ будто не достигли своей цѣли и напрасно поднялись на такую вышину, какъ десять тысячъ футовъ, откуда все равно приходилось смотрѣть снизу вверхъ. Тѣмъ не менѣе мы должны были смириться и удовольствоваться этимъ, потому что были не въ силахъ заставить весь этотъ чудный видъ спуститься съ облаковъ на землю. До той минуты, читая у Поэ описаніе этого замѣчательнаго обмана зрѣнія въ большихъ пустынныхъ пространствахъ, я думалъ, что это не больше, какъ его собственный досужій вымыселъ.
   Я описалъ наружный видъ вулкана; но у него былъ еще и внутренній. Это была зіяющая пропасть потухшаго кратера, въ которую мы отъ времени до времени сбрасывали каменныя глыбы величиною съ полбоченка и наблюдали за тѣмъ, какъ онѣ быстро скатывались по почти прямымъ откосамъ, дѣлая скачки въ триста футовъ и поднимая цѣлыя облака пыли тамъ, гдѣ стукались о землю, какъ онѣ постепенно уменьшались по мѣрѣ того, какъ отъ насъ удалялись, совершенно пропадая изъ виду, и, напоминая о себѣ только небольшими клубами пыли, достигали до дна пропасти, на двѣ тысячи пятьсотъ футовъ въ глубину, считая отъ того мѣста, съ котораго начинали падать.
   Этого рода забава была великолѣпна; но мы положительно всѣ силы свои истощили на ея созерцаніе.
   Какъ я уже сказалъ выше, кратеръ Везувія -- незначительное углубленіе въ тысячу футовъ, при трехъ тысячахъ въ окружности; кратеръ Килауея нѣсколько глубже, а въ діаметрѣ имѣетъ десять миль. Но они оба -- полное ничтожество въ сравненіи съ обширными, могучими нѣдрами Халеакалы. Я не предлагаю вамъ судить по моимъ собственнымъ вычисленіямъ и итогамъ, а приведу оффиціальные. Командиръ Вайльксъ, изъ Соединенныхъ Штатовъ, утверждаетъ, что въ діаметрѣ онъ равняется двадцати семи милямъ.
   Если бы дно вулкана было гладко, оно могло бы служить прекраснымъ мѣстомъ для такого города, какъ Лондонъ. Какое, по всей вѣроятности, это было великолѣпное зрѣлище въ прежнія времена, когда его огни изливали всю силу своей ярости.
   Вдругъ, неожиданно двѣ большія отдѣльныя тучи появились высоко надъ озеромъ и надъ долиной; потомъ онѣ стали появляться группами и, наконецъ, цѣлыми внушительно большими эскадронами. Постепенно стягивая свои силы, онѣ тѣсно сплотились на разстояніи тысячи футовъ надъ нами и совершенно скрыли отъ нашихъ взоровъ материкъ и океанъ; не оставалось ни малѣйшаго слѣда чего бы то ни было, за исключеніемъ самой небольшой части края кратера, начиная съ того мѣста вершины, гдѣ мы сидѣли.
   Это объясняется тѣмъ, что цѣлый рой призраковъ изъ числа безплотныхъ гостей небесныхъ высотъ пробился сквозь расщелину въ стѣнѣ кратера и тамъ, кружась, сбираясь въ кучку, опускаясь и сливаясь, наполнилъ пропасть до самаго верха кудрявымъ туманомъ. На протяженіи нѣсколькихъ лигъ подъ-рядъ, безъ перерыва простиралось это "снѣжное" дно до самаго горизонта; неровно-выпуклыми складками, съ углубленіями въ промежуткахъ, тамъ и сямъ высились надъ равниной стройные столбы неопредѣленной воздушной архитектуры, одни тутъ же подъ рукою, другіе подальше, а третьи ужь совсѣмъ вдали, нарушая своимъ присутствіемъ однообразіе горизонта.
   Разговаривали мы мало: сила впечатлѣнія мѣшала говорить. Я чувствовалъ себя, какъ тотъ "послѣдній изъ смертныхъ", про котораго забыли во время совершенія "Страшнаго суда" и оставили витать въ небесномъ просторѣ, какъ послѣдній изъ атомовъ исчезнувшаго міра.
   Въ то время, какъ еще царила тишина, на востокѣ появились первые предвѣстники приближающагося возрожденія дня. Горизонтъ заалѣлъ и вскорѣ выглянуло солнышко, бросая на облачную пустыню красные лучи свѣта, разрумянило ея складки и гребни валовъ, придавая всему и даже углубленіямъ пурпуровую окраску и обливая роскошнымъ радужнымъ сіяніемъ туманные, призрачные дворцы и соборы.
   Болѣе величественнаго зрѣлища мнѣ еще отъ роду видѣть не случалось и память о немъ сохранится навсегда въ моихъ воспоминаніяхъ.
  

ГЛАВА XXXII.

Странный человѣкъ.-- Рядъ разсказовъ.-- Плачевная судьба одного лгуна.-- Очевидное сумасшествіе.

   Я напалъ случайно на одного страннаго человѣка, все на томъ же островѣ Мауи, который въ концѣ концовъ надоѣлъ мнѣ до смерти. Впервые я его увидѣлъ въ какомъ-то общественномъ мѣстѣ, въ городѣ Лахайна.
   Сидя въ противоположномъ концѣ комнаты, въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ этотъ человѣкъ съ любопытствомъ всматривался въ нашу компанію и съ такимъ критическимъ видомъ прислушивался къ нашимъ словамъ, точно мы обращались къ нему и ждали отъ него отвѣта. Такая общительность поразила меня въ чужомъ для насъ человѣкѣ. Я было только-что сдѣлалъ заявленіе, касавшееся того предмета, который мы обсуждали, и сдѣлалъ его, конечно, съ надлежащей скромностью, такъ какъ въ немъ не было ничего особеннаго, и я поставилъ его на видъ единственно для иллюстраціи затронутаго вопроса.
   Но не успѣлъ я кончить, какъ этотъ чужой господинъ заговорилъ съ поразительной быстротой и съ лихорадочнымъ безпокойствомъ:
   -- О, конечно, и это удивительный случай... но если бы вы только видѣли "мой" каминъ! Если бы вы, сэръ, могли взглянуть на "мой" каминъ! Дымъ... Чортъ его побери! Мистеръ Джонсъ, "вы" помните этотъ каминъ? Нѣтъ, нѣтъ! Теперь я вспоминаю, что въ то время вы жили еще по сю сторону острова. Но я вамъ говорю чистѣйшую правду, и провались я на этомъ самомъ мѣстѣ, если мой каминъ не дымилъ до такой степени, что дымъ запекался въ немъ, какъ тѣсто, и я долженъ былъ добывать его оттуда заступомъ. Можете улыбаться, господа, сколько вашей душѣ угодно; но у главнаго шерифа хранится большой "кусокъ" его, который я отрылъ у него на глазахъ. Слѣдовательно, вамъ стоитъ лишь пойти къ нему, чтобы въ этомъ убѣдиться!
   Его вмѣшательство прервало разговоръ, который ужь началъ затягиваться; мы наняли нѣсколько человѣкъ туземцевъ и пару лодокъ и поѣхали смотрѣть на состязаніе купальщицъ въ прибоѣ.
   Двѣ недѣли спустя, бесѣдуя въ одномъ обществѣ, я поднялъ глаза и увидѣлъ того же самаго человѣка, который пронизывалъ меня насквозь своимъ острымъ взглядомъ; опять я замѣтилъ подергиваніе его мускуловъ и его лихорадочные порывы заговорить. Какъ только я замолкъ, онъ сказалъ:
   -- Прошу прощенія, сэръ! Прошу прощенія! Но "оно" можетъ показаться замѣчательнымъ только при полнѣйшей изолированности. Нѣтъ, сэръ! По сравненіи со случившимся при мнѣ обстоятельствомъ, "оно" тотчасъ же становится зауряднымъ. Нѣтъ, это не то!.. Я хочу сказать, что вы "не могли бы" и "не стали бы" отзываться объ этомъ деревѣ, какъ о "большомъ", если бы вамъ довелось, какъ мнѣ, видѣть исполинское дерево Якматакъ на островѣ Унаска въ Камчатскомъ морѣ. Это дерево, сэръ, ни на одинъ дюймъ не меньше четырехсотъ пятнадцати футовъ въ своемъ діаметрѣ у основанія. Убей меня Богъ на этомъ самомъ мѣстѣ, если это неправда! О, нечего такъ вопросительно посматривать на меня, джентльмэны! Вотъ нашъ почтенный капитанъ Солтмаршъ, онъ можетъ вамъ удостовѣрить, знаю ли я дѣйствительно, о чемъ говорю, или нѣтъ. Я показывалъ ему это дерево.
   Капитанъ Солтмаршъ:-- Ну, ну, отчаливайте!.. Дѣйствительно, вы "обѣщали" мнѣ показать это чудо и, въ поискахъ за нимъ, я сдѣлалъ съ вами одиннадцать миль по самымъ причудливымъ дебрямъ, какія мнѣ когда-либо приходилось видѣть. Но то дерево, которое вы мнѣ показали, было не больше пивной бочки въ діаметрѣ... и вамъ, Маркиссъ, это прекрасно самому извѣстно.
   -- Да, мало ли чего онъ еще вамъ наскажетъ! "Разумѣется", дерево дѣйствительно уменьшилось въ объемѣ; но развѣ я вамъ этого не разъяснилъ? Развѣ я вамъ не говорилъ, что сожалѣю, что вы не видѣли его тогда, когда я самъ впервые увидалъ его? А когда вы усѣлись въ повозку, всячески обзывая меня и говоря, что я заставилъ васъ пройти одиннадцать миль для того только, чтобы взглянуть на молодое деревцо, развѣ я вамъ не толковалъ тогда же, что въ продолженіе цѣлыхъ двадцати семи лѣтъ всѣ китоловныя суда "Сѣверныхъ великихъ озеръ" срубали съ него понемногу. Неужели вы воображали, что дерево можетъ вѣчно существовать въ одномъ и томъ же видѣ.... чортъ его побери! Не понимаю, почему вы стараетесь скрывать подобныя вещи и вредить такой личности, которая никогда не сдѣлала вамъ никакого зла?
   Мнѣ почему-то было какъ-то не по себѣ въ присутствіи этого человѣка и я обрадовался, что въ эту минуту явился къ намъ туземецъ съ извѣстіемъ, что Мукаво, самый общительный и самый богатый изо всѣхъ жестокихъ военныхъ вождей этого острова, проситъ насъ къ себѣ, чтобы помочь ему потѣшиться надъ миссіонеромъ, который нарушилъ пограничныя права на чужой землѣ.
   Кажется, и десяти дней не прошло съ тѣхъ поръ, какъ я бесѣдовалъ съ нѣсколькими изъ своихъ товарищей и знакомыхъ, дѣлая имъ какое-то сообщеніе, какъ вдругъ чей-то знакомый голосъ подхватилъ послѣднее мое слово:
   -- Но, дорогой мой сэръ, право же, ни въ этой лошади, ни въ обстоятельствахъ дѣла не было ничего удивительнаго, ровно ничего удивительнаго на свѣтѣ! Этимъ возраженіемъ я не хочу, сэръ, вовсе васъ обидѣть, но, право же, вы не имѣете никакого представленія о томъ, что такое скорость! Богъ съ вами! Если бы вы только видѣли мою кобылу Маргариту! То-то было чудное животное! То-то была быстрота -- настоящая молнія! И что за рысь!.. Да и рысью этого нельзя было назвать: она не бѣжала, а летѣла! Какъ она неслась впередъ, когда везла одноколку! Однажды, сэръ, я выѣхалъ на ней... Полковникъ Бельджватеръ, "вы" помните прекрасно, что это было за животное! Я проѣхалъ на ней тридцать -- тридцать пять ярдовъ во время страшнѣйшей бури, какую когда-либо мнѣ доводилось видѣть, и буря гналась за нами въ продолженіе восемнадцати миль... Клянусь вѣчными горами! Это чистѣйшая правда. И это чистѣйшая правда, если я вамъ говорю, что на меня не упало ни одной капли дождя, ни одной "капли", сэръ! Клянусь!.. Только мой песъ слѣдовалъ за мною всю дорогу вплавь!..
   Двѣ-три недѣли я почти не выходилъ изъ дому, во избѣжаніе встрѣчи съ этой личностью, которая повсюду мнѣ встрѣчалась и которая сдѣлалась мнѣ положительно ненавистной. Но однажды подъ вечеръ я зашелъ къ капитану Перкинсу и его друзьямъ и мы весьма пріятно провели время. Около десяти часовъ я случайно заговорилъ объ одномъ своемъ пріятелѣ-торговцѣ и, безъ всякаго намѣренія, у меня вырвалось замѣчаніе, что при разсчетѣ со своими рабочими онъ дѣйствовалъ довольно таки непорядочно и скаредно.
   Въ тотъ же мигъ съ противоположнаго конца комнаты, изъ-за плотной завѣсы пара, который поднимался отъ горячаго пунша, чей-то знакомый голосъ громко крикнулъ мнѣ (и еще минуту я чувствовалъ, что готовъ выругаться безбожно).
   -- О, дорогой мой сэръ, вы подвергаете себя насмѣшкамъ, если выставляете напоказъ, что это "удивительный" фактъ!.. Спаси васъ, Господи! Вы, значитъ, не знаете, въ чемъ собственно состоитъ подлость! Вы наивны, какъ новорожденный младенецъ! Наивны, какъ два новорожденныхъ близнеца! Да вы ничего ровно не знаете объ этомъ! Мнѣ просто жаль на васъ смотрѣть, сэръ! Вы, человѣкъ, пользующійся такой хорошей репутаціей и столь располагающій въ свою пользу, вы громко разсуждаете о предметѣ, не знать котораго унизительно для васъ!.. Посмотрите-ка прямо мнѣ въ глаза, посмотрите въ глаза! Джонъ-Джэмсъ Годфрей былъ сынъ бѣдныхъ, но благородныхъ родителей. Онъ, этотъ другъ моего дѣтства, душевный мой пріятель въ послѣдующіе годы жизни, жилъ въ Миссисипи. Миръ праху его! Онъ насъ оставилъ навсегда. Джонъ-Джэмсъ Годфрей былъ нанятъ въ каменоломни горнозаводскимъ обществомъ "Полевой цвѣтъ", которое мальчишки прозвали "Соединеннымъ Товариществомъ Негодяевъ".
   "Такъ вотъ, однажды онъ просверлилъ дыру глубиной около четырехъ футовъ и, всыпавъ въ нее страшное количество пороха, остался стоять надъ нею и началъ трамбовать порохъ большимъ ломомъ, величиною въ девять футовъ, какъ вдругъ вспыхнула искра... порохъ воспламенился и... пафъ! Подобно ракетѣ, взлетѣлъ на воздухъ самъ Джонъ Годфрей вмѣстѣ со своимъ домомъ. И вотъ, сэръ, онъ поднимался все выше и выше, пока не сталъ казаться величиной съ малаго ребенка, и еще продолжалъ подниматься все выше и выше, пока не сталъ казаться величиною съ куклу; и еще продолжалъ подниматься все выше, и выше, пока не обратился въ малую пчелку, а затѣмъ... затѣмъ окончательно пропалъ изъ виду!..
   "Вдругъ онъ внезапно появился снова, сначала въ видѣ малой пчелки, и сталъ спускаться все ниже и ниже, пока не вернулся снова къ величинѣ малаго ребенка, а потомъ еще и еще ниже, пока не достигъ снова обыкновеннаго мужского роста, послѣ чего онъ самъ и его ломъ попали какъ разъ на свое прежнее мѣсто и Джонъ снова принялся вбивать порохъ въ яму, какъ ни въ чемъ не бывало. Надо вамъ сказать, что этотъ бѣдняга былъ въ отсутствіи всего какихъ-нибудь минутъ шестнадцать, не болѣе того; тѣмъ не менѣе "Соединенное Товарищество Негодяевъ" привлекло его къ отвѣтственности и взыскало за потерянное время"...
   Подъ предлогомъ, что у меня болитъ голова, я поспѣшилъ извиниться и уйти домой. А въ свой дневникъ я внесъ: "Еще одинъ испорченный вечеръ"... благодаря этому непріятному бродягѣ-болтуну. И тутъ же, рядомъ съ этой записью, я вклеилъ сильное ругательство; а на слѣдующій день, потерявъ всякое терпѣніе, я собралъ свои вещи и покинулъ островъ...
   А этотъ человѣкъ вѣдь чуть что не съ самаго начала казался мнѣ лгуномъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Этотъ рядъ точекъ указываетъ на промежутокъ времени въ нѣсколько лѣтъ. Къ концу этого промежутка то мнѣніе, которое я осмѣлился высказать въ послѣдней изъ вышеприведенныхъ фразъ моего дневника, нашло себѣ удивительное и вполнѣ достовѣрное подтвержденіе ее стороны людей, для которыхъ это не представляло никакой выгоды.
   Однажды утромъ Маркисса нашли мертвымъ у него же въ комнатѣ. Онъ повѣсился на балкѣ; на груди у него была приколота бумажка, на которой его рукою была написана просьба къ его друзьямъ не подозрѣвать въ его смерти ни въ чемъ неповинныхъ людей, такъ какъ это было дѣломъ его собственныхъ рукъ.
   Тѣмъ не менѣе, присяжные вынесли поразительно-странный приговоръ, по которому "смерть его была дѣломъ рукъ одной или нѣсколькихъ неизвѣстныхъ личностей".
   Они объявили, что непоколебимое постоянство въ характерѣ Маркисса въ теченіе тридцати лѣтъ служитъ крупнымъ и вѣрнымъ доказательствомъ того, что, какое онъ ни сдѣлалъ бы заявленіе о чемъ бы то ни было, его слѣдовало немедленно и безповоротно признать за "ложь". Они даже пошли дальше въ своемъ убѣжденіи и заявили, что не вѣрятъ въ его смерть, а какъ неопровержимое доказательство своей правоты привели тотъ фактъ, что "онъ самъ" написалъ, что умеръ. Они упросили прокурора отложить похороны на возможно болѣе дальній срокъ, и ихъ просьба была уважена. Такимъ образомъ, несмотря на знойный, тропическій климатъ Лахайна, гробъ его стоялъ незаколоченнымъ цѣлыхъ семь дней и тогда только судьи праведные повѣрили. Но они не успокоились на этомъ, а измѣнили только самый текстъ своего приговора на самоубійство человѣка, у котораго умъ совращенъ съ пути истиннаго.
   -- Потому что (прибавляли они) онъ, вѣдь самъ говоритъ, что онъ мертвъ и дѣйствительно умеръ. А развѣ онъ сказалъ бы правду, еслибъ оставался при своемъ умѣ?
   -- Конечно "нѣтъ", сэръ!
  

ГЛАВА XXXIII.

Возвращеніе въ Санъ-Франциско.-- Корабельныя удовольствія.-- Приготовленіе къ нравоученію.--Обезпечена цѣнная помощь.-- Моя первая попытка.-- Слушатели въ увлеченіи.-- "Конецъ вѣнчаетъ дѣло".

   Побродивъ съ полгода по островамъ, я сѣлъ на парусное судно и съ сожалѣніемъ вернулся въ Санъ-Франциско. Великолѣпное это было путешествіе, во всѣхъ отношеніяхъ; но ни единаго не испытали мы приключенія, если не считать за событіе двухнедѣльный полный штиль, который продержалъ насъ на разстояніи тысячи восьмисотъ миль отъ ближайшаго берега. Киты, попадавшіеся намъ, сдѣлались такими ручными, что изо-дня въ-день рѣзвились вокругъ судна вмѣстѣ съ дельфинами и, акулами, очевидно, нимало не стѣсняясь нашимъ присутствіемъ. За неимѣніемъ другой забавы, мы швыряли въ нихъ пустыми бутылками. Цѣлыя сутки спустя послѣ того мы же видѣли эти самыя бутылки на зеркальной поверхности моря у самаго носа нашего судна, что могло служить вѣрнымъ доказательствомъ полной неподвижности нашего корабля. Затишье было самое полное и на морской поверхности не видно было ни одной морщинки. Цѣлый день и часть послѣдующей ночи мы пробыли такъ близко отъ другого корабля, котораго теченіемъ загнало къ намъ въ такое близкое сосѣдство, что мы даже могли разговаривать съ пассажирами. Мы представились другъ другу, назвавъ себя по именамъ, и довольно таки близко познакомились съ людьми, которыхъ не видывали никогда, ни до, ни послѣ нашей встрѣчи.
   Насъ всѣхъ было только пятнадцать пассажировъ, и, чтобы вы яснѣе видѣли, до какой степени мы ощущали недостатокъ въ занятіяхъ и въ развлеченіяхъ, я вамъ только одно скажу: мы всѣ, мужчины, ежедневно во время штиля большую часть времени посвящали тому, что садились на пустую бутылку отъ шампанскаго и всѣми силами старались вдѣть нитку въ иголку безъ того, чтобы каблуками прикоснуться къ палубѣ или упасть съ бутылки; а дамы возсѣдали подъ сѣнью гротъ-мачты (главнаго паруса) и съ величайшимъ любопытствомъ слѣдили за исполненіемъ этихъ важныхъ условій.
   Я вернулся въ Санъ-Франциско безъ средствъ и безъ занятій. Я ломалъ себѣ голову, стараясь найти спасительный исходъ изъ этого критическаго положенія, и, наконецъ, надумалъ... прочесть публичную лекцію!
   Я взялъ и написалъ ее въ лихорадочной тревогѣ и въ напряженномъ ожиданіи. Я показалъ ее нѣсколькимъ изъ моихъ пріятелей, но они всѣ неодобрительно качали головой, увѣряя меня, что никто не придетъ меня слушать и что я только покрою себя позоромъ. Они увѣряли, что, такъ какъ я никогда не говорилъ публично, то непремѣнно, сообщая свою статью публикѣ въ "устной" передачѣ, я буду запинаться.
   Тутъ я пришелъ въ отчаяніе.
   Но одинъ изъ присутствующихъ, нѣкій издатель, хлопнувъ меня по спинѣ, строго приказалъ мнѣ не унывать, а нанять самый большой домъ во всемъ городѣ и пускать въ него не иначе, какъ по билетамъ, взимая плату въ одинъ долларъ за билетъ. Мнѣ пришлось по вкусу такое смѣлое предложеніе, обнаруживающее, однако, много практической, свѣтской мудрости.
   Этотъ совѣтъ подкрѣпилъ еще содержатель нѣсколькихъ театровъ, который предложилъ мнѣ свое прекрасное, новое зданіе "Оперы" за полцѣны -- за пятьдесятъ долларовъ. Съ отчаянія я согласился взять его, но въ кредитъ, имѣя на это достаточно основаній. Въ какихъ-нибудь три дня я напечаталъ и разослалъ объявленій на сумму въ полтораста долларовъ, и за это время чувствовалъ себя самымъ несчастнымъ, самымъ трусливымъ существомъ на всемъ прибрежьѣ Тихаго Океана..
   Я не могъ спать, да и кто могъ бы при такихъ условіяхъ? Другіе могли видѣть шутку въ послѣдней строкѣ моего объявленія, но для меня она была полна печали, и я съ содроганіемъ сердца писалъ: "Входъ открытъ съ семи съ половиною часовъ. Мученье начинается въ восемь часовъ". Съ тѣхъ поръ эта строка оказывала и другимъ большія услуги: ею часто пользовались для объявленія о представленіяхъ.
   Я встрѣчалъ ее даже въ газетахъ и въ объявленіяхъ, напоминавшихъ школьникамъ, что близокъ конецъ ихъ каникулъ и что скоро начнется новый учебный сезонъ.
   По мѣрѣ того, какъ проходили эти три дня ожиданій, я все болѣе и болѣе чувствовалъ себя несчастнымъ. Я продалъ двѣсти билетовъ моимъ личнымъ друзьямъ, но все-таки боялся, что они не придутъ. Моя лекція, которая сначала казалась мнѣ "юмористичной", постепенно становилась все болѣе и болѣе скучной, такъ что подъ конецъ въ ней не осталось ни тѣни юмора, и я сожалѣлъ, что не могъ внести на сцену гробъ и обратить всю свою затѣю въ погребеніе. Наконецъ, мною овладѣлъ такой паническій страхъ, что я пошелъ къ троимъ своимъ пріятелямъ, которые отличались своимъ гигантскимъ ростомъ, любезностью и громовымъ голосомъ, и сказалъ имъ:
   -- Я провалю свою выдумку. Шутки мои такъ слабы, что никто ихъ вѣрно не замѣтитъ. Мнѣ бы хотѣлось, чтобы вы заняли мѣста въ партерѣ и пришли бы мнѣ на помощь.
   Они согласились; послѣ чего я отправился къ супругѣ одного извѣстнаго гражданина и просилъ ее сдѣлать мнѣ большое одолженіе, занять вмѣстѣ съ мужемъ крайнюю ложу съ лѣвой стороны, гдѣ они будутъ на виду у всего зала. Я объяснилъ ей, что мнѣ будетъ очень нужна ея помощь, что я повернусь къ ней лицомъ и улыбнусь въ видѣ сигнала, какъ только отпущу не совсѣмъ понятную шутку.
   -- И тогда,-- прибавилъ я,-- не старайтесь додуматься до ея смысла, а сразу "откликнитесь" на нее.
   Она обѣщала.
   На улицѣ мнѣ повстрѣчался незнакомый человѣкъ. Онъ былъ немножко на-веселѣ, онъ весь сіялъ и улыбался добродушно. Онъ сказалъ:-- Меня зовутъ Томъ Сойеръ. Вы, конечно, не знаете меня, но это ничего не значитъ! У меня нѣтъ ни одного единаго цента за душой, но если бы вы только знали, какое у меня желаніе посмѣяться, вы бы навѣрно дали мнѣ билетикъ. Ну-съ, что вы скажете на это?
   -- А вы какъ смѣетесь,-- спросилъ я въ отвѣтъ,-- спроста или какъ критикъ?-- Моя протяжная, убогая рѣчь такъ поразила его, что онъ тотчасъ же преподнесъ мнѣ образчикъ своего смѣха и я, убѣдившись въ необходимыхъ для меня качествахъ его, далъ ему билетъ и назначилъ мѣсто въ центрѣ второго круга, возложивъ на него отвѣтственность за эту часть зала. Затѣмъ, преподавъ ему наставленіе, какъ понимать мои "непонятныя шутки", я ушелъ и оставилъ его продолжать смѣяться надъ новизною моей выдумки.
   Въ самый послѣдній изъ трехъ роковыхъ дней я не могъ ничего ѣсть; я только страдалъ и мучился.
   Я публиковалъ, что въ этотъ день можно получать въ кассѣ оставшіеся билеты. Въ четыре часа пополудни поплелся я въ театръ, чтобы посмотрѣть, продано ли сколько-нибудь билетовъ. Кассира не было на мѣстѣ; касса закрыта. Я долженъ былъ поскорѣе втянуть въ себя воздуху, а не то бы у меня сердце выпрыгнуло наружу.
   -- Ничего не продано,-- сказалъ я самъ себѣ.-- Я долженъ былъ это заранѣе предвидѣть.
   Я сталъ уже подумывать о самоубійствѣ, о томъ, чтобы притвориться больнымъ или обратиться въ бѣгство; я серьезно подумывалъ о нихъ, все время находясь въ большомъ страхѣ и огорченіи. Но, разумѣется, я долженъ былъ подавить въ себѣ эти мысли и приготовиться встрѣтить свою участь. Я не могъ дождаться половины восьмого, мнѣ хотѣлось поскорѣй увидѣть весь ужасъ своего положенія и положить конецъ этому дѣлу. Такое чувство, несомнѣнно, испытываютъ приговоренные къ казни чрезъ повѣшеніе.
   Въ шесть часовъ я по заднимъ улицамъ и закоулкамъ прокрался въ театръ и вошелъ въ него черезъ черный ходъ. Спотыкаясь въ потемкахъ и стукаясь о декораціи, я добрался до сцены.
   Мракъ и тишина царили въ залѣ, пустота чувствовалась подавляющая...
   Я опять вернулся въ темноту, за декораціи, и въ продолженіе полутора часа предавался всякимъ ужасамъ, оставаясь совершенно равнодушнымъ ко всему остальному... Но вотъ послышался какой-то гулъ... Онъ все разростался и перешелъ въ настоящій грохотъ и громъ рукоплесканій...
   Волосъ у меня сталъ дыбомъ. Все это происходило такъ близко отъ меня и такъ меня оглушало!
   Наступила пауза... потомъ другая, третья... И не успѣлъ я хорошенько собраться съ духомъ, какъ уже очутился на сценѣ, глазѣя на цѣлое море лицъ, ошеломленный яркимъ освѣщеніемъ и содрогаясь каждымъ своимъ членомъ, полумертвый отъ страха и ужаса.
   Залъ былъ полонъ, и центръ, и обѣ стороны его.
   Волненіе у меня въ сердцѣ, въ ногахъ и въ мозгу длилось съ добрую минуту и тогда только я могъ совладать съ собою, тогда былъ въ состояніи подмѣтить великодушіе и радушное, дружеское ко мнѣ расположеніе на лицахъ людей, которые были здѣсь, передо мною. Мало-по-малу мой страхъ улегся; я началъ говорить...
   Въ продолженіе двухъ-трехъ минутъ я былъ счастливъ и доволенъ. Мои трое главныхъ союзниковъ, со своими низшими помощниками, были на-лицо, тутъ же, въ партерѣ, сидя всѣ вмѣстѣ, вооруженные каждый тяжелой тростью; они были готовы подхватить малѣйшее проявленіе юмора. И въ самомъ дѣлѣ, при каждой шуткѣ они стучали тростью и смѣялись, растягивая ротъ до ушей. Сойеръ, веселое лицо котораго краснымъ пятномъ выдѣлялось въ центрѣ второго круга, подхватывалъ ихъ дружный смѣхъ, а за нимъ уже заливался хохотомъ и весь театръ. Никогда еще плоскія шутки не имѣли такого царственно-великолѣпнаго успѣха. Когда же я заговорилъ внушительнымъ тономъ о серьезномъ предметѣ (то былъ мой "конекъ"), весь залъ притаился, слушая меня въ глубокомъ молчаніи, и это мнѣ понравилось гораздо больше, чѣмъ всякіе апплодисменты.
   Дойдя до заключительныхъ словъ, я нечаянно повернулся лицомъ къ м-ссъ *** и замѣтилъ ея пристальный, выжидательный взглядъ. Я мигомъ вспомнилъ нашъ съ нею разговоръ и, уже несмотря ни на какія усилія, не могъ не улыбнуться. Она приняла это за условный сигналъ и живо закатилась мягкимъ смѣхомъ, который привелъ всѣхъ слушателей въ умилительный восторгъ. Взрывъ хохота, который тотчасъ же вслѣдъ за тѣмъ раздался, былъ настоящимъ торжествомъ, увѣнчавшимъ тотъ вечеръ.
   Я подумалъ, что добросовѣстно трудившійся Сойеръ долженъ подавиться отъ смѣху; что же касается тростей, онѣ работали, какъ въ рукахъ у ломовыхъ... Но мои крохи патетическаго вдохновенія пропали понапрасну; ихъ приняли на вѣру, за искреннюю, преднамѣренную шутку, за самую главную во всей лекціи, и я поступилъ вполнѣ благоразумно, не мѣшая ей сойти за таковую.
   На утро всѣ газеты заговорили обо мнѣ съ полнымъ доброжелательствомъ; у меня явился аппетитъ... вмѣстѣ съ большой суммой денегъ!
   "Конецъ вѣнчаетъ дѣло!.."
  

ГЛАВА XXXIV.

Разбойники.-- Предсказаніе.-- Грандіозная шутка.-- Прости, Калифорнія!-- Большія перемѣны.-- Нравоученіе.

   Теперь я смѣло выступалъ въ качествѣ лектора, пользуясь къ тому же полною свободой дѣйствій, такъ какъ публичныя лекціи были товаромъ, неизвѣстнымъ на прибрежьѣ Тихаго океана. Въ настоящее время, я полагаю, онѣ не такъ рѣдки. Я взялъ съ собою въ качествѣ агента одного изъ своихъ старыхъ пріятелей. Въ продолженіе двухъ-трехъ недѣль мы съ нимъ разъѣзжали по Невадѣ и по Калифорніи и для насъ очень скоро и пріятно прошло это время.
   За два дня до моей лекціи въ Виргиніи, въ двухъ миляхъ отъ этого города были ограблены два дилижанса (двѣ почтовыхъ кареты). Это дерзкое нападеніе было совершено на разсвѣтѣ шестью разбойниками въ маскахъ. Вскочивъ на подножки каретъ и приставивъ револьверы къ головамъ возницы и прочихъ пассажировъ, они потребовали, чтобы всѣ вышли оттуда. Когда это требованіе было исполнено, разбойники тотчасъ же отобрали у всѣхъ часы и всѣ деньги, до послѣдняго цента включительно. Затѣмъ они взяли и взорвали порохомъ денежные ящики и вынули изъ нихъ всѣ наличныя деньги.
   Предводитель этой шайки разбойниковъ былъ маленькій, рѣшительный человѣчекъ; молва объ его энергіи, объ его неустрашимости была у всѣхъ въ устахъ, когда мы пріѣхали въ Виргинію.
   Прочитавъ лекцію въ этомъ городѣ, на слѣдующій же вечеръ я прошелся по здѣшнему пустынному, такъ называемому "раздѣлу" ("divide" букв. означаетъ "раздѣлъ", промежуточное пространство) и дальше внизъ до "Златой горы"; я и тамъ прочелъ лекцію, по окончаніи которой, заговорившись съ однимъ товарищемъ, я пустился въ обратный путь въ одиннадцать часовъ вечера.
   Мѣстность, лежавшая между этими двумя городами, то есть Виргиніей и "Златой горой", представляла собою незаселенную, безлюдную возвышенность, мѣсто происшествія двадцати "полунощныхъ" убійствъ и сотни разбоевъ. Взобравшись туда наверхъ, мы больше не могли ужь различить огней "Златой горы", оставшейся далеко позади, и погрузились во мракъ зловѣщей ночи. Вдобавокъ дулъ рѣзкій вѣтеръ и до костей пронизывалъ намъ злополучное тѣло, покрытое испариной.
   -- Говорю вамъ толкомъ, не нравится мнѣ это мѣсто!-- сказалъ Майкъ, мой агентъ.
   -- Не говорите вы такъ громко,-- остановилъ я его.-- Нечего напоминать кому бы то ни было, что мы здѣсь.
   Въ эту самую минуту со стороны Виргиніи къ намъ подошла какая-то неясно очерченная фигура, мужская, очевидно. Фигура шла прямо на меня и я посторонился, чтобы дать ей дорогу. Но неизвѣстный опять загородилъ мнѣ путь и только тутъ мнѣ бросилось въ глаза, что онъ въ маскѣ; мало того, онъ приставлялъ что то такое къ самому моему носу... я услышалъ подозрительное щелканье и замѣтилъ неясныя очертанія револьвера.
   Отстраняя рукою дуло, я сказалъ:
   -- Не дѣлайте этого!
   Онъ грубо крикнулъ:
   -- Ваши часы и деньги!
   Я возразилъ:
   -- Вы можете ихъ получить, я даже... съ большимъ удовольствіемъ... Только пожалуйста отведите отъ меня револьверъ. Онъ возбуждаетъ во мнѣ трепетъ.
   -- Безъ замѣчаній! Подавайте сюда ваши деньги.
   -- Ну, разумѣется, я...
   -- Руки кверху! И думать не смѣть хвататься за оружіе! Руки поднять... Да выше!
   Я держалъ руки прямо надъ головою.
   Молчаніе. И потомъ вдругъ опять:
   -- Ну, что жъ, дадите вы мнѣ ваши деньги или нѣтъ?
   -- Ну, разумѣется... я...
   -- Поднять руки кверху! Что жь, или вы хотите, чтобы я размозжилъ вамъ голову прикладомъ?.. Выше!
   Я опять поднялъ руки высоко надъ головой.
   И опять молчаніе.
   -- Дадите ли вы ваши деньги или нѣтъ? Ага! Опять? Поднять руки кверху! Клянусь Богомъ, вамъ такъ и хочется, чтобы я непремѣнно размозжилъ вамъ голову!
   -- Да что же вамъ угодно, милый другъ? Я вѣдь, сколько могу, и безъ того стараюсь всячески вамъ угодить. Вы требуете денегъ? И прекрасно! Я вамъ достану ихъ, какъ только это будетъ можно... Но вы велите поднять руки кверху. Еслибъ вы только... Ахъ, нѣтъ, не надо! Что-о? Всѣ шестеро на меня одного? Прошу васъ, отведите прочь отъ моего лица вашъ револьверъ, нѣтъ, ваши револьверы!.. Пожалуйста не надо! Съ каждымъ разомъ, что щелкаетъ курокъ, у меня разливается желчь. Если у васъ есть мать... хоть у кого-нибудь изъ васъ... или, если хоть у кого-нибудь изъ васъ была когда-нибудь родная мать... или старушка бабушка... или...
   -- Стой!.. Отдадите ли вы мнѣ ваши деньги или нѣтъ? Или мы вынуждены будемъ... Ну, ну, ну! Еще тамъ чего? Руки кверху!
   -- Господа! Я знаю, вы вѣдь джентльмены... Это сейчасъ же видно по...
   -- Молчать! Если вамъ, молодой человѣкъ, угодно шуточки шутить, то прошу васъ для этого избрать другое время и другое мѣсто. Наше дѣло серьезное, не шуточное!
   -- Вы съ мясомъ вмѣстѣ вырываете у меня мое мнѣніе! Всѣ похороны, на которыхъ я когда-либо бывалъ, кажутся просто комедіей въ сравненіи съ этимъ приключеніемъ. Нѣтъ, какъ подумаешь...
   -- Чортъ возьми вашу пустую трескотню! Деньги ваши подайте! Деньги, деньги... Стой!.. Руки кверху!
   -- Господа! Ну, будьте же благоразумны! Вѣдь вы же сами видите, въ какомъ я состояніи... Да не держите же такъ близко револьверъ! Я даже слышу запахъ пороха... Вы видите же сами, въ какомъ я положеніи... Еслибъ у меня было не двѣ, а четыре руки!.. Такъ, чтобъ я могъ держать кверху двѣ, а...
   -- Душить его! Заткнуть ему глотку! Спровадить его на тотъ свѣтъ!
   -- Нѣтъ, джентльмэны, не надо! Никто изъ васъ и не вспомнитъ про того, другого... Отчего бы нѣкоторымъ, напримѣръ.... Уфъ! Да возьмите жь его прочь.... прошу васъ! Джентльмэны, вы видите, я принужденъ держать руки кверху и, слѣдовательно, не могу самъ достать свои деньги... Но, если вы благоволите сами достать ихъ за меня... я готовъ отплатить вамъ тѣмъ же, какъ только...
   -- Борегоръ, обыскать его! И если онъ опять вздумаетъ шевельнуть челюстью... вы раздробите ее пулей. Ты, Стопуолъ, помоги Борегору!
   А затѣмъ остальные трое, вмѣстѣ съ маленькимъ, но удаленькимъ юркимъ вожакомъ, направились къ моему спутнику, Майку, и бросились обыскивать его. Я былъ до такой степени взволнованъ, что мучился желаніемъ забросать шутливыми разспросами двоихъ разбойниковъ, державшихъ меня, разспросами объ ихъ товарищахъ, предводителяхъ возмущенія на Югѣ; но, принимая во вниманіе приказаніе, которое они получили, съ моей стороны было лишь естественной предосторожностью промолчать. Когда же у меня было отнято все: часы, деньги и множество весьма ничтожныхъ по цѣнѣ бездѣлушекъ, я предположилъ, что я свободенъ, и тотчасъ же, запустивъ свои окоченѣвшія руки въ свои пустые карманы, началъ было самымъ безобиднымъ образомъ отплясывать на мѣстѣ, чтобы дать согрѣться ногамъ и оживить свою запоздалую смѣлость. Но вдругъ всѣ пистолеты направились къ моей головѣ и раздался приказъ:
   -- Смирно!.. Руки кверху! Держите же ихъ кверху!
   Майка поставили также рядомъ со мною, съ строжайшимъ приказаніемъ держать руки такъ же точно, "кверху", надъ головою, какъ и мнѣ; вслѣдъ затѣмъ атаманъ шайки сказалъ:
   -- Борегоръ, спрячься-ка вонъ за тѣмъ большимъ камнемъ. Филь Шериданъ, ты стань позади вонъ того; Стопуолъ-Джэксонъ, стань за тѣмъ вонъ шалфейнымъ кустомъ. Взведите курокъ и нацѣльтесь въ этихъ молодцовъ, и если они чуть опустятъ руки въ теченіе десяти минутъ или двинутъ своимъ "бревномъ" (ногою), пусть себѣ получаютъ на орѣхи!
   И трое разбойниковъ исчезли въ указанныхъ имъ засадахъ, а трое остальныхъ исчезли въ туманномъ сумракѣ, по дорогѣ въ Виргинію.
   Водворилась мертвая, подавляющая тишина. Холодъ была жесточайшій.
   Надо кстати васъ предупредить, что все это приключеніе было не что иное, какъ простая шутка, а разбойники никто иные, какъ наши же собственные друзья и товарищи, нарядившіеся въ маску. Кромѣ дѣйствовавшихъ шестерыхъ, еще человѣкъ двадцать лежало по близости, въ какихъ-нибудь десяти футахъ разстоянія отъ насъ, подслушивая, что у насъ тутъ происходитъ. Мой агентъ и товарищъ Майкъ знали все это прекрасно и сами были ихъ соучастниками въ этой шуткѣ; но я-то ничего объ этомъ не подозрѣвалъ и принималъ все за чистую монету, какъ это ни было для меня непріятно.
   Простоявъ посреди дороги минутъ пять, какъ парочка какихъ-нибудь идіотовъ, съ воздѣтыми "горѣ" руками, и замерзая постепенно, Майкъ сталъ чувствовать, что его интересъ къ этой забавѣ начинаетъ ослабѣвать, и проговорилъ:
   -- Нашъ срокъ прошелъ вѣдь, да?
   -- Нѣтъ!.. Замолчите! Или вамъ хочется подвергнуть себя страшнѣйшему риску съ этими кровожадными негодяями?
   Но вдругъ, помолчавъ, Майкъ возразилъ:
   -- Теперь, во всякомъ случаѣ, срокъ уже прошелъ! Я насквозь промерзъ...
   -- Ну, что жь, и продолжайте себѣ мерзнуть. Лучше ужъ терпѣть холодъ, чѣмъ приволочь домой свои мозги въ корзинѣ! Весьма возможно, что нашъ срокъ дѣйствительно прошелъ, но "почемъ" мы можемъ знать? У насъ вѣдь нѣтъ часовъ, чтобъ можно было справиться. Я не хочу обсчитывать этихъ господъ: я хочу имъ отмѣрить полной мѣрой. Я такъ считаю, что мнѣ нужно или умереть, или простоять здѣсь минутъ пятнадцать. Совѣтую и вамъ: лучше не шевелитесь!
   Такимъ образомъ, самъ того не подозрѣвая, я заставилъ одного изъ шутниковъ почувствовать отвращеніе къ его собственной шуточной затѣѣ. Когда мы, наконецъ, опустили руки, онѣ ныли отъ холода и отъ усталости; когда мы, крадучись, но шли прочь, подальше, мое злополучное, окоченѣвшее тѣло было въ такомъ жалкомъ состояніи, что даже никакой страхъ передъ мыслью: "Вдругъ срокъ еще не прошелъ и насъ вотъ-вотъ догонятъ разбойницкія пули?" не могъ отвлечь моего вниманія отъ моихъ страданій.
   Шутя надо мною, мои мнимые разбойники-грабители главнымъ образомъ подшутили надъ собою. Добрыхъ два часа прождали они меня наверху горы, на холоду, прежде чѣмъ дождались, а въ этомъ было для нихъ мало забавнаго. Ихъ такъ пронялъ холодъ, что недѣли двѣ спустя они все еще не могли согрѣться!
   Вдобавокъ, мнѣ никогда и въ умъ не приходило, что они могутъ дѣйствительно лишить меня жизни для того, чтобы отобрать у меня деньги, которыя имъ было такъ легко заполучить, не прибѣгая къ подобной глупости. Вслѣдствіе этого, они, въ сущности, напугали меня далеко не въ той мѣрѣ, какая могла бы имъ дѣйствительно доставить потѣху, изъ-за которой имъ стоило бы такъ трудиться.
   Мнѣ только одно было страшно: какъ бы не выпалилъ который-нибудь изъ револьверовъ. Самая ихъ малочисленность уже была для меня увѣреніемъ, что кровь не будетъ даромъ пролита. Наконецъ, они были недостаточно смѣтливы и проворны. Имъ слѣдовало выслать противъ меня одного, только одного единственнаго разбойника съ двустволкой въ рукахъ, если ужь имъ такъ хотѣлось посмотрѣть, какъ я, авторъ этой книги, съ перепугу полѣзу на дерево.
   Тѣмъ не менѣе, я полагаю, что я больше всѣхъ, въ концѣ концовъ, пострадалъ отъ этой шутки и притомъ же въ такой формѣ, какой не могли предвидѣть мнимые разбойники. Въ то время, какъ меня пронизывалъ холодъ, а я самъ былъ въ испаринѣ, стоя на вершинѣ горы, я схватилъ простуду, которая перешла въ тяжкую болѣзнь, а вслѣдствіе нея руки мои находились въ бездѣйствіи цѣлыхъ три мѣсяца, къ тому же большихъ денегъ стоили мнѣ докторскіе рецепты. Съ тѣхъ поръ я не продѣлываю больше никакихъ шутокъ надъ своими товарищами и большею частью выхожу изъ себя, если подшучиваютъ надо мною.
   По моемъ возвращеніи въ Санъ-Франциско, я проектировалъ поѣздку въ Японію, а оттуда, направляясь къ западу, и вокругъ всего свѣта. Но желаніе увидѣть снова родныя мѣста заставило меня измѣнить этому намѣренію. Я взялъ себѣ койку на пароходѣ, распрощался съ самой благодатной въ мірѣ стороною и съ самымъ милымъ обществомъ сердечныхъ людей на всемъ нашемъ материкѣ и вернулся домой, въ Нью-Іоркъ, переѣхавъ черезъ перешеекъ. Это путешествіе, однако, не имѣло въ себѣ ничего праздничнаго, такъ какъ въ это время на пути среди насъ обнаружилась холера и намъ приходилось, что ни день, то опускать въ могилу по два, по три трупа.
   Послѣ моего продолжительнаго отсутствія родина показалась мнѣ довольно скучнымъ мѣстомъ. У большей половины людей, которыхъ я знавалъ прежде, еще дѣтьми, теперь выросли усы и баки; а изъ числа взрослыхъ людей, съ которыми я прежде былъ знакомъ, весьма немногіе здравствовали и наслаждались счастіемъ у семейнаго очага. За это время нѣкоторые изъ нихъ умерли, другіе сидѣли въ тюрьмѣ, а остальные кончили жизнь на висѣлицѣ.
   Всѣ эти перемѣны произвели на меня глубокое впечатлѣніе. Я удалился и, присоединившись къ знаменитой "Увеселительной поѣздкѣ на пароходѣ "Куэкеръ-Сити" {См. Маркъ-Твэнъ,"Простодушные заграницею".}, увезъ съ собою свои слезы въ чужіе края...
  

Нравоученіе.

   Если читатель думаетъ, что я съ нимъ покончилъ и что въ этой книгѣ нѣтъ нравоученія, онъ ошибается.
   Вотъ въ чемъ состоитъ ея нравоученіе:
   Если вы способны дѣлать дѣло, оставайтесь на родинѣ, у себя "дома", и пробивайте себѣ дорогу усерднымъ трудомъ. Но если, вы, такъ сказать, человѣкъ "не въ счетъ", уѣзжайте скорѣе "изъ дому", и тогда вамъ "придется" потрудиться,-- угодно вамъ это будетъ или неугодно, безразлично. Такимъ образомъ, вы сдѣлаетесь благословеніемъ Божіимъ для своихъ друзей тѣмъ, что перестанете имъ вредить и докучать.... если отъ вашихъ посѣщеній дѣйствительно страдаютъ тѣ, у кого вы бываете.
  

"Потѣшная" автобіографія.

   Двѣ или три личности, въ различныя времена, дали мнѣ понять, что въ часъ досуга онѣ были бы не прочь прочесть мою автобіографію, если бы я ее написалъ; поэтому я, наконецъ, уступаю этому горячему желанію публики и предлагаю исторію моей жизни.
   Я принадлежу къ знатному, старинному роду, начало котораго теряется въ древнихъ временахъ.
   Самый отдаленный изъ предковъ Твэновъ, о которомъ сохранились данныя въ видѣ документовъ, былъ другъ дома, нѣкто по имени Хиггинсъ. Это было въ одиннадцатомъ вѣкѣ, и наши предки жили въ то время въ Эбердинѣ, въ англійскомъ графствѣ Коркъ. Какъ случилось, что съ той поры нашъ многолѣтній родъ носилъ материнскую фамилію (за исключеніемъ, впрочемъ, если кто-нибудь изъ нихъ иной разъ въ шутку, чтобы избѣгнуть какой-либо глупости, принималъ вымышленное имя, почему мы такъ и не носили фамиліи Хиггинса), это остается тайной, которую никто и никогда такъ и не пытался разъяснить.
   Это своего рода неясный, но тѣмъ не менѣе миленькій романъ, а потому мы и оставимъ его въ покоѣ. Всѣ старые роды такъ и дѣлаютъ.
   Артуръ Твэнъ былъ довольно замѣчательный человѣкъ; онъ служилъ присяжнымъ повѣреннымъ на большой дорогѣ во времена Вильяма Рыжаго. Когда ему было лѣтъ около тридцати, онъ пошелъ въ одну изъ тѣхъ старинныхъ и роскошнѣйшихъ англійскихъ резиденцій, которая называется "Ньюгэтъ" (тюрьма въ Лондонѣ), пошелъ онъ туда по своему дѣлу, да такъ и не вернулся!
   Августъ Твэнъ, повидимому, произвелъ нѣчто вродѣ сенсаціи около 1160 года. Онъ былъ большой шутникъ, а потому случалось, что, взявъ въ руки и вычистивъ свою старую саблю, онъ темной ночкой забирался въ укромное мѣстечко, гдѣ и принимался колоть этою самой саблей всѣхъ прохожихъ, да такъ ловко, что они прыгали и плясали. Онъ ужь такъ и родился юмористомъ. Но, предаваясь этой миленькой забавѣ, онъ вѣрно въ ней зашелъ немножко далеко: въ то время, какъ онъ обиралъ одного изъ прохожихъ, имъ убитаго, его накрыла полиція, а правительство лишило его одной части тѣла, помѣстивъ ее на очень хорошемъ и "высокомъ" мѣстѣ Тампль-Бара, откуда она также могла забавляться созерцаніемъ прохожихъ. Никакое другое положеніе не нравилось ему до такой степени, какъ это, и ни въ какомъ другомъ онъ не могъ такъ долго удержаться.
   Затѣмъ, въ продолженіе послѣдующихъ двухсотъ лѣтъ на нашемъ фамильномъ "древѣ" значится цѣлый рядъ солдатъ; это все благородные, смѣлые воины, которые выступали въ бой не иначе, какъ съ пѣснями, тотчасъ же позади войска, а отступали впереди, перекрикивая всѣхъ другихъ.
   Пусть это послужитъ укоромъ покойному старику Фруассару въ томъ, что онъ съострилъ довольно тупо по поводу нашего фамильнаго "древа". Онъ, напримѣръ, сказалъ, что оно все имѣло одну только вѣтвь, да и та состояла вся изъ прямыхъ угловъ и приносила плоды какъ зимой, такъ и лѣтомъ.
   Въ началѣ пятнадцатаго вѣка встрѣчается у насъ "Красавецъ" Твэнъ, по прозвищу "Ученый". Онъ обладалъ чудеснымъ пречудеснымъ почеркомъ и такъ искусно умѣлъ подражать почерку другихъ людей, что можно было умереть со смѣху!
   Этотъ талантъ и ему самому далъ возможность очень долго и много забавляться. Однако, съ теченіемъ времени онъ подрядился на работу и заключилъ контрактъ въ качествѣ каменщика. Тѣмъ не менѣе за все это время, пока онъ находился на службѣ, которая съ небольшими промежутками продолжалась всего сорокъ два года, онъ вполнѣ позналъ сладости бытія и умеръ, такъ сказать, "у дѣлъ". И за все это время имъ были такъ довольны, что не успѣвалъ онъ отбыть одного срока, какъ уже правительство назначало ему еще новый. Это былъ положительно любимецъ правительства!
   Онъ пользовался также расположеніемъ своихъ сотоварищей и былъ выдающимся членомъ ихъ тайнаго и благотворительнаго общества, которое называлось "Цѣпной камандой". Онъ всегда носилъ коротко остриженные волосы, предпочиталъ всякому другому полосатое платье и умеръ, оплакиваемый правительствомъ. Въ немъ родина понесла большую потерю. Онъ отличался такимъ постоянствомъ!..
   Нѣсколько лѣтъ спустя у насъ былъ знаменитый Джонъ-Морганъ Твэнъ. Явился онъ въ эту страну вмѣстѣ съ Колумбомъ, въ 1492 году, въ качествѣ пассажира у него на кораблѣ. Онъ, кажется, былъ непокойнаго, придирчиваго нрава. Во время переѣзда онъ все жаловался на ѣду и грозилъ, что сойдетъ на берегъ, если не будетъ перемѣны; онъ требовалъ себѣ свѣжей "бѣшеной рыбы".
   Почти не проходило дня, чтобы онъ не шатался совершенно попусту по кораблю отъ нечего дѣлать; онъ задиралъ носъ и поднималъ на смѣхъ самого командира, говоря, что Колумбъ, по всей вѣроятности, и самъ-то не знаетъ, куда онъ идетъ, и, должно быть, никогда еще тамъ не бывалъ.
   Извѣстный крикъ: "Земля, земля!" проникъ къ каждому въ сердце, но только не къ нему. Посмотрѣвъ недолго въ прокопченое стеклышко на тонкую полоску вдали, въ морѣ, онъ произнесъ:
   -- Ну, ее къ чорту, вашу землю! Это -- плотъ!
   Когда этотъ пассажиръ довольно сомнительнаго достоинства сѣлъ на корабль, при немъ былъ только листъ старой газеты, содержавшій: 1) носовой платокъ съ мѣткою "B. G.", 2) одинъ бумажный носокъ съ мѣткой "L. W. С.", 3) одинъ шерстяной носокъ съ мѣткой "D. F." и 4) ночная рубаха съ мѣткой "О. M. R.".
   Несмотря на это, онъ безпокоился о своемъ "чемоданѣ" и гордился имъ всю дорогу больше, чѣмъ могли гордиться своими пожитками всѣ остальные пассажиры, вмѣстѣ взятые.
   Когда корабль накренялся и "черпалъ носомъ", а руль переставалъ повиноваться, безпокойный пассажиръ отодвигалъ свой чемоданъ подальше назадъ и затѣмъ слѣдилъ за тѣмъ, какое впечатлѣніе это произведетъ. Если судно опускалось и "черпало кормой", онъ тотчасъ же просилъ Колумба отрядить нѣсколькихъ человѣкъ, чтобы отнести въ сторону его "багажъ".
   Во время бури приходилось хватать его за горло и душить, чтобы его отчаянные вопли о его чемоданѣ не мѣшали морскимъ чинамъ слышать команду.
   Противъ него не было никакого опредѣленнаго, прямого обвиненія въ неблагопристойномъ поведеніи. Но въ корабельномъ лагѣ обозначено его присутствіе подъ названіемъ "курьезнаго обстоятельства", такъ какъ онъ на корабль явился съ багажомъ, завернутымъ въ газетный листъ, а удалился съ багажемъ, заключавшимся въ четырехъ чемоданахъ, въ плетеной корзинкѣ и въ двухъ корзинахъ изъ подъ шампанскихъ бутылокъ.
   Когда онъ вслѣдъ затѣмъ вернулся на корабль и дерзко и развязно принялся намекать на то, что у него недостаетъ нѣкоторыхъ вещей, а потомъ началъ шарить въ багажѣ другихъ пассажировъ, послѣдніе возмутились и выбросили его за бортъ.
   Они все ожидали, что онъ вотъ-вотъ выплыветъ на поверхность; но прошло не мало времени, а на водѣ, которая все убывала, не появлялось ни одного пузыря. Между тѣмъ, пока всѣ были еще заняты разглядываніемъ воды за бортомъ, вдругъ бросилось въ глаза одно странное обстоятельство, а именно, что судно неслось по теченію, а якорная цѣпь свободно свѣсилась съ корабельнаго носа.
   На возвышенномъ старомъ лагѣ мы находимъ по этому поводу нижеслѣдующую оригинальную запись: "Къ счастію, было во-время замѣчено, что безпокойный пассажиръ пошелъ ко дну, а тамъ оторвалъ якорь и продалъ его проклятымъ дикарямъ, говоря имъ, что онъ его "нашелъ". "Этакій негодяй!"
   Но все же и у этого нашего предка были хорошіе, благородные порывы, и мы съ гордостью отмѣчаемъ тотъ фактъ, что онъ былъ первымъ изъ числа "блѣднолицыхъ", который заинтересовался дѣломъ образованія и воспитанія нашихъ индѣйцевъ. Онъ выстроилъ весьма помѣстительную тюрьму, воздвигъ висѣлицу и до послѣдняго дня своей, жизни утверждалъ съ удовольствіемъ, что изъ всѣхъ преобразователей этой страны онъ имѣлъ самое обуздывающее, самое облагораживающее вліяніе на индѣйцевъ.
   Но тутъ, на этомъ фактѣ, лѣтопись перестаетъ быть такой откровенной и словоохотливой и внезапно прерывается на томъ, что старикъ-путешественникъ отправился присутствовать на повѣшеніи перваго бѣлаго человѣка въ Америкѣ, но что при этомъ онъ получилъ такія поврежденія, что отъ нихъ же и умеръ.
   Правнукъ этого "Преобразователя" жилъ себѣ припѣваючи въ шестьсотъ которомъ-то году и въ нашихъ лѣтописяхъ былъ извѣстенъ подъ именемъ "Стараго адмирала", хотя въ исторіи и носилъ иные титулы. Онъ долгое время командовалъ легкой флотиліей, снабженной хорошими орудіями и многочисленнымъ экипажемъ; онъ же оказалъ большія услуги всей странѣ, способствуя дальнѣйшимъ успѣхамъ и развитію торговли. Всѣ суда, которыя онъ преслѣдовалъ и съ которыхъ не сводилъ своего орлинаго взора, совершали по необходимости быстрые рейсы черезъ океанъ. Если, несмотря на всѣ его усилія, какой-либо корабль продолжалъ двигаться не спѣша, имъ овладѣвало такое негодованіе, что онъ изъ себя выходилъ, забиралъ это судно съ собою, велъ его туда, гдѣ жилъ самъ, и тамъ выжидалъ возвращенія его владѣльцевъ, которые такъ за нимъ и не являлись. Онъ старался всѣми силами искоренить въ матросахъ этого корабля лѣнь и нерадѣніе; онъ заставлялъ ихъ плавать и маршировать. Онъ называлъ это ходить по половицѣ. Всѣмъ его ученикамъ нравилась эта система. По крайней мѣрѣ, разъ узнавъ его поближе, они уже больше не находили въ немъ ничего дурного. Если судохозяева долго не являлись за своими судами, онъ ихъ всегда предавалъ огню, чтобы не пропали даромъ страховыя преміи. Наконецъ, этотъ добрый старый морякъ скончался во цвѣтѣ лѣтъ и почестей. Убитая горемъ, бѣдная вдова его до самой своей смерти вѣрила, что, умри онъ на четверть часа раньше, онъ еще могъ бы вернуться въ жизни.
   Карлъ Генрихъ Твэнъ жилъ во второй половинѣ семнадцатаго столѣтія; онъ былъ ревностный католикъ и замѣчательный миссіонеръ. Онъ обратилъ въ христіанскую вѣру шестнадцать тысячъ островитянъ Южнаго моря, давъ имъ уразумѣть, что ожерелье изъ собачьихъ зубовъ и пара очковъ еще недостаточно представительная одежда для того, чтобы въ ней являться на богослуженіе. Очень и очень любила его его бѣдная паства! Послѣ его похоронъ они всѣ собрались (по выходѣ изъ ресторана) и со слезами на глазахъ говорили другъ другу, что онъ былъ добрымъ, усерднымъ миссіонеромъ, и сожалѣли, что онъ такъ недолго пробылъ съ ними.
   Па-го-то-ва-ва-пуккетевивисъ (Могучій охотникъ съ кабаньимъ окомъ) Твэнъ былъ украшеніемъ средины восемнадцатаго вѣка и усердно помогалъ генералу Браддоку противъ гоненій Вашингтона. Это и былъ тотъ предокъ, который семнадцать разъ стрѣлялъ въ Вашингтона, притаившись за деревомъ. До этого мѣста прекрасное романтическое преданіе является такимъ именно, какія встрѣчаются въ поучительныхъ сборникахъ повѣстей и разсказовъ. Но историческая правда нарушается серьезно, какъ только въ этомъ повѣствованіи начинается разсказъ о томъ, какъ дикарь послѣ семнадцатаго выстрѣла воспылалъ благоговѣйнымъ чувствомъ и торжественно провозгласилъ:
   -- Этотъ блѣднолицый Великимъ Духомъ предназначенъ для великаго подвига! Я ужь не смѣю больше поднимать на него мое кощунственное ружье!..
   На самомъ дѣлѣ онъ сказалъ вовсе не то, а нижеслѣдующее:
   -- Не стоило (икъ!) въ него стрѣлять. Этотъ блѣднолицый такъ ужасно пьянъ, что не можетъ смирно постоять на мѣстѣ, чтобы можно было настоящимъ образомъ подстрѣлить его. Я (икъ!)... я не могу себѣ позволить понапрасну тратить на него свои заряды.
   Вотъ почему онъ и остановился на семнадцатомъ выстрѣлѣ, по весьма простой и реальной причинѣ, которая рекомендуется и намъ, благодаря своей убѣдительной и правдоподобной окраскѣ.
   Я, помнится, всегда наслаждался разсказами изъ этой поучительной книги, но всегда у меня являлось какое-то предвидѣніе, что во время пораженія генерала Браддока каждый индѣецъ стрѣлявшій въ любого солдата по нѣскольку разъ (развѣ число два не можетъ разрастись въ семнадцать за какихъ-нибудь сто лѣтъ?) и не попавшій въ него, выводилъ заключеніе, что этотъ самый солдатъ и былъ предназначенъ Великимъ Духомъ для совершенія знаменитыхъ подвиговъ.
   Вотъ почему я боялся, что, можетъ быть, приключеніе съ Вашингтономъ имѣнно потому и не было забыто, что въ этомъ случаѣ пророчество оправдалось, а въ другихъ -- нѣтъ. Во всемъ мірѣ недостанетъ книгъ, чтобы въ нихъ хранить всѣ пророчества индѣйцевъ и другихъ не авторитетныхъ лицъ. Но можно было бы биткомъ набить карманъ пальто списками тѣхъ изъ пророчествъ, которыя уже осуществились.
   Здѣсь я долженъ замѣтить мимоходомъ, что нѣкоторые изъ моихъ предковъ до такой степени уже извѣстны въ исторіи подъ своими псевдонимами, что, по моему, не стоитъ останавливаться на этомъ или хотя бы упомянуть о нихъ въ родословномъ порядкѣ. Изъ числа такихъ предковъ можно, пожалуй, назвать: Ричарда Бринслэй Твэна, онъ же Гай Фоксъ; Джона-Вентворта Твэна, онъ же "Шестнадцати-канатный Джэкъ"; Вилльяма-Хогарта Твэна, онъ же Джэкъ Шеппердъ; Ананія Твэна, онъ же баронъ Мюнхаузенъ; Джона-Джорджа Твэна, онъ же капитанъ Киддъ; а тамъ пойдутъ еще: Джорджъ, Франсисъ Твэнъ, Томъ Пепперъ, Навуходоносоръ, Валаамова Ослица... Всѣ они принадлежатъ къ нашему же роду, но къ такой линіи его, которая довольно круто сворачиваетъ въ сторону отъ почтенной прямой линіи. Это въ сущности побочная линія, члены которой главнымъ образомъ тѣмъ и отличаются, что для достиженія извѣстности, которой мы вѣчно жаждали и добивались, они присвоили себѣ подлую привычку отправляться не на висѣлицу, а въ тюрьму.
   Если пишешь свою автобіографію, не хорошо доводить свою родословную слишкомъ близко къ настоящему времени; гораздо вѣрнѣй лишь слегка коснуться въ неопредѣленной формѣ воспоминаній о прадѣдахъ, а затѣмъ разомъ перескочить къ самому себѣ, какъ это я дѣлаю теперь. Я родился безъ единаго зуба во рту, и въ этомъ отношеніи король Ричардъ III имѣлъ надо мною значительное преимущество. Но зато я родился безъ горба и въ этомъ отношеніи преимущество было на моей сторонѣ. Родители мои не были ни слишкомъ бѣдные, ни слишкомъ честные люди.
   Но вотъ какая меня осѣнила мысль.
   Моя собственная исторія дѣйствительно показалась бы слишкомъ безцвѣтной въ сравненіи съ исторіей моихъ предковъ и потому было бы разумнѣе всего оставить ее ненаписанной до тѣхъ поръ, пока я не попаду на висѣлицу.
   Если бы въ нѣкоторыхъ другихъ біографіяхъ, которыя мнѣ довелось читать, прерывалась родословная таблица въ ожиданіи того, пока случится подобный же фактъ съ авторомъ ея, это было бы большимъ счастіемъ для читающей публики... Ну, а какъ думаете "вы" сами?

Конецъ.

  

Часть вторая.

ПРОСТОДУШНЫЕ ЗА ГРАНИЦЕЮ.

Teрпѣливѣйшему изъ читателей
и снисходительнѣйшему изъ критиковъ,
моей
старушкѣ-матери
съ любовью посвящается
эта книга.

КЪ ЧИТАТЕЛЮ.

   Первымъ моимъ порывомъ было пересмотрѣть эту книгу, прежде чѣмъ отправить ее, такъ сказать, на-показъ въ такое почтенное изданіе, какъ изданіе Таухнитца; но вторымъ и болѣе разсудительнымъ оказалось стремленіе оставить ее безъ поправокъ. Эта книга -- произведеніе юноши или, съ позволенія сказать, даже мальчика. Мужчина по возрасту, я былъ во всѣхъ другихъ отношеніяхъ сущимъ "неоперившимся" ребенкомъ. Но минули года и я сталъ мужчиной. Я много путешествовалъ съ тѣхъ поръ, многому научился и еще большему разучился. Какъ же послѣ этого взрослому человѣку пересматривать написанное ребенкомъ? Да это вовсе невозможно! Я тогда просто вышибъ бы кое-гдѣ по кирпичику своего невѣжества и втиснулъ бы по цѣлому комку еще нетвердыхъ знаній, изгналъ бы хрупкія надежды юноши и ввелъ бы на ихъ мѣсто расхолаживающую осторожность мужчины. Я уничтожилъ бы невольную непочтительность ребенка и замѣнилъ бы ее притворной и обманчивой назидательностью зрѣлаго человѣка. Я совершенно сгладилъ бы чадъ юношескихъ головокружительныхъ восторговъ и смѣнилъ бы ихъ обузданными и подавленными порывами взрослаго и его осмотрительными рѣчами... Въ итогѣ получилась бы настолько прекрасная книга, что впору было бы только употребить ее на растопки!..
   Да, я могъ бы написать всю эту книгу снова, но я не чувствую себя настолько компетентнымъ, чтобы взять на себя отвѣтственность ее исправить. Лучше оставить ее такъ, какъ она есть, нежели измѣнить ее, заставивъ смѣяться черезъ силу, однимъ кончикомъ рта, какъ юноша, а другимъ -- плакать, какъ плачутъ мужчины въ зрѣломъ возрастѣ...

Маркъ Твэнъ.

   Мартъ, 1879 г.

ПРЕДИСЛОВІЕ.

   Эта книга не что иное, какъ отчетъ въ увеселительной поѣздкѣ. Если бы она была отчетомъ въ серьезной, ученой экспедиціи, онъ отличался бы той важностью и тѣмъ глубокомысліемъ, той внушительной непонятностью, которыя вообще свойственны этого рода произведеніямъ и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ привлекательны. Однако, несмотря на то, что это лишь повѣствованіе о своего рода "пикникѣ", у него есть и своя особенная цѣль, а именно; представить читателю, какимъ показались бы ему Европа и Востокъ, если бы онъ посмотрѣлъ на нихъ своими собственными глазами, а не глазами тѣхъ путешественниковъ, которые уже успѣли побывать тамъ до него. Я не имѣю претензіи на то, чтобы указывать кому бы то ни было, какъ онъ "долженъ" смотрѣть на тотъ или другой предметъ изъ наиболѣе интересныхъ заморскихъ диковинъ; но такъ дѣлается въ другихъ книгахъ, а слѣдовательно для моей въ этомъ еще нѣтъ необходимости.
   Я не приношу извиненій ни въ какихъ отклоненіяхъ отъ обычнаго стиля описанія путешествій, хотя бы меня въ нихъ и обвиняли. Я только думаю, что на все я смотрѣлъ безпристрастно, и увѣренъ, что писалъ обо всемъ, по крайней мѣрѣ, искренно, чистосердечно, но умно ли или нѣтъ, это для меня безразлично.
   На составленіе этого тома я употребилъ часть тѣхъ писемъ, которыя писалъ для "Daily Alta California", издаваемый въ г. Санъ-Франциско, на что потребовалось необходимое разрѣшеніе отъ издателей этой газеты, равно какъ и уступка ихъ правъ на изданіе. Я также помѣстилъ сюда еще нѣкоторыя части многихъ изъ тѣхъ писемъ, которыя я писалъ для Нью-Іоркской "Tribune" и для Нью-Іоркскаго "Herald".

Авторъ.

   Санъ-Франциско.
  

ГЛАВА I.

Народная молва объ экскурсіи.-- Программа поѣздки.-- Необходимыя принадлежности ея.-- Отступленіе знаменитостей.

   Уже нѣсколько мѣсяцевъ подъ-рядъ всѣ газеты въ Америкѣ повсюду только и болтали, что о предстоящей большой увеселительной поѣздкѣ въ Европу и Святую Землю, только о томъ и говорилось у безчисленныхъ американскихъ очаговъ. Это была новинка въ ряду поѣздокъ вообще; ничего ей подобнаго до тѣхъ поръ и въ голову никому не приходило. Поэтому она и вызывала всеобщее вниманіе, какъ это бываетъ со всякой привлекательной новинкой. Это долженъ былъ быть пикникъ гигантскихъ размѣровъ. Вмѣсто того чтобы нанять неизящное, простое перевозочное судно иди даже паромъ и не спѣша тащиться вдоль по какой-нибудь глухой рѣченкѣ въ молодой компаніи, запасшейся пирогами и орѣхами, чтобъ до изнеможенія цѣлый лѣтній день прилагать всѣ старанія къ тому, чтобы, высадившись на берегъ, на бархатистый лугъ, воображать, что веселишься, участвующіе въ нашей поѣздкѣ должны были пуститься въ море на большомъ пароходѣ съ развѣвающимися флагами и съ пушечными выстрѣлами и по-царски прокатиться за широкій океанъ, въ далекіе чужіе края, въ государства, исторически-извѣстныя и знаменитыя. Цѣлые мѣсяцы должны они были провести въ бурномъ Атлантическомъ океанѣ и въ залитомъ солнцемъ Средиземномъ морѣ. Имъ предстояло днемъ бродить по палубѣ, наполняя пароходъ говоромъ и смѣхомъ, или читать стихотворенія или романы подъ сѣнью дымовыхъ трубъ, или же поджидать, пока появятся за бортомъ слизняки или вѣтрильники, акулы, киты или какія-нибудь другія страшныя чудовища морской глубины. А по ночамъ для нихъ имѣлись въ виду танцы, на открытомъ воздухѣ, на верхней палубѣ, въ самомъ центрѣ гигантскаго бальнаго зала, простиравшагося отъ горизонта къ горизонту, сводъ котораго составляетъ склонившіяся небеса и который освѣщаютъ не какія-нибудь лампы, а звѣзды и роскошная луна; имъ предстояло танцовать и гулять, курить и пѣть, ухаживать и искать на небосклонѣ тѣхъ созвѣздій, которыя никогда не согласуются съ "Большимъ Ковшомъ" (т. е. Большой Медвѣдицей), который имъ уже порядкомъ надоѣлъ. Они должны были осмотрѣть двадцать чужеземныхъ флотовъ, увидѣть нравы и обычаи двадцати любопытнѣйшихъ народовъ, посѣтить главные города чуть ли не половины міра. Имъ предстояло чокаться съ вельможами и вести дружественныя бесѣды съ королями и князьями, Великими Моголами и помазанниками Божіими, представителями могущественныхъ государствъ.
   Это былъ смѣлый замыселъ, плодъ утонченнаго ума! Объ этомъ предпріятіи было объявлено, но едва ли оно нуждалось въ объявленіяхъ. Смѣлость, незаурядность и выдающіяся свойства этой поѣздки повсюду возбуждали толки и разнесли вѣсть о ней по всѣмъ американскимъ семьямъ {Въ то время намъ еще не было извѣстно, что мысль такого рода экспедиціи впервые возникла въ Англіи.}. Могъ ли кто прочитать ея программу и не желать къ ней присоединиться? Я приведу ее здѣсь цѣликомъ: она почти равносильна географической картѣ, что же касается ея текста, то для моей книги не надо бы и желать лучшаго.
  

Путешествіе во Святую Землю, въ Египетъ, Крымъ, Грецію и въ промежуточные пункты, наиболѣе достойные вниманія.

Бруклинъ, 1-го февраля 1867 года.

   "Я, нижеподписавшійся, предстоящимъ лѣтомъ отправляюсь въ вышеупомянутое путешествіе и предлагаю на ваше разсмотрѣніе нижеслѣдующую программу: будетъ выбранъ первоклассный пароходъ подъ моей личной командой, который могъ бы вмѣстить не менѣе ста пятидесяти пассажировъ и надлежащее число каютъ; за него будетъ принято самое избранное общество въ размѣрѣ не болѣе трехъ четвертей всей вмѣстимости парохода. Есть основательные поводы думать, что это общество легко можетъ составиться изъ обитателей ближайшихъ окрестностей Бруклина, изъ общихъ друзей и знакомыхъ.
   "Пароходъ будетъ снабженъ всевозможными удобствами, въ томъ числѣ музыкальными инструментами и библіотекой. Будетъ также опытный врачъ. По выѣздѣ изъ Нью-Іорка, 1-го іюня, пароходъ изберетъ наиболѣе пріятный путь для переѣзда черезъ Атлантическій океанъ, перерѣзавъ его посрединѣ, а затѣмъ, пройдя черезъ группу Азорскихъ острововъ, черезъ десять дней прибудетъ въ Санъ-Мигуэль (одинъ изъ Азорскихъ острововъ). Тамъ будетъ остановка на два, на три дня, чтобы полюбоваться прекрасными плодами и дикостью живописныхъ видовъ, а затѣмъ, дня черезъ три-четыре мы уже дойдемъ до Гибралтара.
   "Здѣсь также проведемъ день или два въ осмотрахъ замѣчательныхъ подземныхъ укрѣпленій, такъ какъ на это уже выхлопотано и получено нами разрѣшеніе.
   "Послѣ Гибралтара, обогнувъ берега Испаніи и Франціи, мы черезъ три дня достигнемъ Марселя, гдѣ, не стѣсняясь временемъ, можно осмотрѣть этотъ городъ, основанный за шесть вѣковъ до Рождества Христова, его искусственную гавань, самую лучшую изъ гаваней этого рода на Средиземномъ морѣ; но можно вдобавокъ побывать отсюда и въ Парижѣ во время Всемірной выставки. По дорогѣ туда расположенъ прекрасный городъ Ліонъ, съ высотъ котораго въ ясный день виднѣются Монъ-Бланъ и Альпы. Тѣ изъ пассажировъ, которымъ захотѣлось бы подольше пробыть въ Парижѣ, смѣло могутъ удовлетворить свое желаніе и, проѣхавъ черезъ Швейцарію, встрѣтиться со своимъ пароходомъ въ Генуѣ.
   "Отъ Марселя до Генуи переѣздъ займетъ одну ночь. Пассажиры будутъ имѣть возможность осмотрѣть эту знаменитую столицу дворцовъ и побывать на мѣстѣ рожденія Колумба, въ двѣнадцати миляхъ оттуда; дорога изъ города туда прекрасно устроена Наполеономъ I. Затѣмъ, изъ этого пункта можно ужь направиться дальше -- въ Миланъ, на озера Комо и Моджіоре, или въ Миланъ, Верону (извѣстную своими необыкновенными укрѣпленіями), Падую и Венецію. Или еще, если пассажирамъ угодно будетъ посѣтить Парму (прославившуюся фресками Корреджіо) и Болонью, они могутъ по желѣзной дорогѣ проѣхать во Флоренцію и съѣхаться съ пароходомъ въ Ливорно, проведя, такимъ образомъ, около трехъ недѣль среди итальянскихъ городовъ, самыхъ знаменитыхъ въ исторіи искусствъ.
   "Изъ Генуи въ Ливорно потребуется одна ночь для переѣзда вдоль берега. (Онъ также будетъ сообразоваться со временемъ, назначеннымъ на осмотръ Флоренціи, ея дворцовъ и картинныхъ галерей; Пизы, ея собора и "падающей башни"; Лукки и ея купаленъ, и Римскаго амфитеатра). Флоренція, какъ самый отдаленный изъ этихъ городовъ (до нея надо проѣхать 60 миль по желѣзной дорогѣ), будетъ конечнымъ пунктомъ. Черезъ тридцать шесть часовъ мы изъ Ливорно уже дойдемъ до Неаполя, причемъ завернемъ въ Чивита-Веккію, чтобы высадить на берегъ тѣхъ пассажировъ, которые предпочли бы оттуда направиться въ Римъ. Путь парохода будетъ лежать (изъ Неаполя въ Ливорно) вдоль береговъ Италіи, по близости Капреры, Эльбы и Корсики. Въ Ливорно будутъ приняты мѣры къ тому, чтобы взять съ собой лоцмана, который (въ случаѣ, если бы это оказалось удобнымъ) проводилъ насъ на островъ Капреру, чтобы дать намъ возможность посѣтить жилище Гарибальди. Римъ, а затѣмъ по желѣзной дорогѣ: Геркуланумъ, Помпея, Везувій. Могила Виргилія и, по всей вѣроятности, развалины Пестума, равно какъ и красивыя окрестности Неаполя съ его живописнымъ заливомъ можно осмотрѣть одинъ за другимъ.
   "Слѣдующимъ интереснымъ пунктомъ является Палермо, самый прекрасный изъ городовъ Сициліи, до которой изъ Неаполя можно доѣхать въ одну ночь. Здѣсь одинъ день остановки, а затѣмъ отъѣздъ дальше, въ Аѳины.
   "Обогнувъ сѣверные берега Сициліи, пароходъ пройдетъ черезъ группу Эолійскихъ острововъ, въ виду Стронболи и Вулкано (острова съ дѣйствующими вулканами); затѣмъ черезъ Мессинскій проливъ, имѣя по одну руку Сциллу, а по другую Харибду, вдоль восточнаго берега Сициліи, съ видомъ на Этну, вдоль южныхъ береговъ Италіи, западныхъ и южныхъ береговъ Греціи, имѣя въ виду древній Критъ, вверхъ по Аѳинскому заливу, въ гавань Пирей. Черезъ два-три дня мы ужъ достигнемъ и самихъ Аѳинъ. Пробывъ тамъ немного, мы переплывемъ Саломинскій заливъ и посвятимъ одинъ день на обзоръ Коринѳа, откуда нашъ путь пойдетъ прямо на Константинополь, пройдя по дорогѣ между островами Греческаго Архипелага, Дарданеллъ, Мраморнаго моря, черезъ Золотой Рогъ; сорокъ восемь часовъ спустя мы ужъ въ Константинополѣ!
   "Выѣхавъ изъ Константинополя, мы въ двадцать четыре часа дойдемъ до Севастополя и Балаклавы, избравъ путь черезъ Босфоръ и Черное море. Въ Севастополѣ предполагается двухдневная остановка для осмотра бухтъ, укрѣпленій и полей битвъ въ Крыму.
   "Обратный путь пойдетъ черезъ Босфоръ, съ остановкой въ Константинополѣ, чтобы забрать тѣхъ изъ пассажировъ, которые бы предпочли тамъ остаться на пути въ Севастополь. Затѣмъ, внизъ по Мраморному морю, черезъ Дарданеллы, вдоль береговъ древней Трои и Азіатской Лидіи, по направленію къ Смирнѣ, куда придемъ черезъ два съ половиной дня по отъѣздѣ изъ Константинополя. Въ Смирнѣ можно остановиться довольно продолжительно, съ цѣлью осмотрѣть Ефесъ, лежащій въ пятидесяти миляхъ отсюда, по желѣзной дорогѣ.
   "Изъ Смирны въ Святую Землю нашъ путь будетъ лежать Греческимъ Архипелагомъ, мимо самого острова Патмоса, вдоль береговъ Азіи, древней Памфиліи и острова Крита. Черезъ три дня мы будемъ ужъ въ Бейрутѣ, гдѣ нѣкоторое время будетъ посвящено посѣщенію Дамаска, послѣ чего нашъ пароходъ, двинется на Яффу.
   "Изъ Яффы можно отправиться въ Іерусалимъ, на рѣку Іорданъ, на озеро Тиверіадское, въ Назаретъ, Виѳанію, Виѳлеемъ и въ иныя достопримѣчательныя мѣста Святой Земли. Въ Яффѣ же могутъ снова сѣсть на пароходъ тѣ изъ пассажировъ, которые предпочли бы проѣхать изъ Бейрута сухимъ путемъ, черезъ Дамаскъ, Галилею, Капернаумъ, Самарію, рѣку Іорданъ и Тиверіадское озеро!
   "Изъ Яффы въ двадцать четыре часа мы доѣдемъ до Александріи, гдѣ достойными осмотра считаются: Помпеевы столбы, Игла Клеопатры, катакомбы и развалины древней Александріи. Поѣздка изъ Александріи въ Каиръ (сто тридцать миль по желѣзной дорогѣ) займетъ всего нѣсколько часовъ. Изъ Каира можно будетъ отправиться осмотрѣть мѣстоположеніе древняго Мемфиса, житницы Іосифа и пирамиды.
   "Обратный путь (уже по направленію домой) пойдетъ изъ Александріи на островъ Мальту, Кальяри (въ Сардиніи) и Парму (на островѣ Майоркѣ): всѣ эти гавани и города отличаются своей красотою, живописными видами и изобиліемъ плодовъ. Въ каждомъ изъ этихъ мѣстъ предполагается остановка въ одинъ или два дня.
   "Затѣмъ, выѣхавъ съ вечера изъ Пармы, на слѣдующее же утро мы остановимся въ Валенціи, въ этомъ прекраснѣйшемъ изъ испанскихъ городовъ, которому и удѣлимъ нѣсколько дней.
   "Обратный путь изъ Валенціи пойдетъ вдоль береговъ Испаніи, на разстояніи какой-нибудь мили или двухъ отъ Аликанте, Картагены, Палоса и Малаги, а черезъ сутки -- однодневная стоянка въ Гибралтарѣ.
   "Затѣмъ, дня черезъ три, мы доберемся до Мадеры, про которую капитанъ Марріетъ говоритъ: "Я не знаю на всемъ земномъ шарѣ мѣста, которое съ перваго же взгляда такъ бы удивляло и плѣняло путника, какъ островъ Мадера".
   "Стоянка здѣсь продлится день-другой, а можетъ быть, и больше, если представится возможность, т. е. если позволитъ время; послѣ чего, пройдя черезъ группу сосѣднихъ острововъ, нашъ пароходъ, по всей вѣроятности, минуетъ Тенерифскій Пикъ и пойдетъ южнымъ морскимъ путемъ, перерѣзая Атлантическій океанъ на широтѣ сѣверо-восточныхъ попутныхъ вѣтровъ, при которыхъ можно въ этихъ мѣстахъ ожидать встрѣтить мягкую и пріятную погоду и гладкую поверхность моря.
   "Дней черезъ десять по выходѣ изъ Мадеры мы зайдемъ на Бермудскіе острова и, погостивъ немного у "нашихъ друзей бермудцевъ", начнемъ послѣдній переѣздъ, который и будетъ законченъ дня черезъ три.
   "Уже въ настоящее время получены заявленія изъ Европы отъ нѣсколькихъ обществъ, которыя желаютъ присоединиться къ нашей экспедиціи, проѣздомъ черезъ Европу.
   "Во всякое время и при всякихъ условіяхъ пароходъ будетъ для пассажира какъ бы его собственнымъ домомъ, въ которомъ каждый будетъ окруженъ добрыми друзьями, всевозможными удобствами и полнымъ сочувствіемъ.
   "Еслибъ случилось, что въ которомъ-либо изъ портовъ,упомянутыхъ въ нашей программѣ, оказалась какая-либо заразная болѣзнь или эпидемія, такіе порты мы пройдемъ мимо и замѣнимъ ихъ другими, въ такой же степени достойными вниманія.
   "Плата за проѣздъ: 1.250 дол. звонкою монетою съ каждаго взрослаго человѣка. Выборъ помѣщенія въ каютахъ и за столомъ зависитъ отъ порядка, въ которомъ пассажиръ слѣдуетъ по подпискѣ. Участникомъ въ ней признается лишь уплатившій казначею 10% проѣздной платы.
   "Во всѣхъ портахъ во время остановокъ пассажиры могутъ, если имъ заблагоразсудится, не высаживаться на берегъ и за это съ нихъ не будутъ требовать никакой дополнительной платы; всякаго рода проѣздъ на лодкахъ принимается также на счетъ парохода.
   "При подпискѣ на поѣздку необходимо, чтобы всѣ переѣзды были уплачены впередъ, такъ какъ это дастъ возможность, насколько мыслимо точнѣе и совершеннѣе обставить отъѣздъ въ назначенное время.
   "Заявленія о желаніи участвовать въ поѣздкѣ должны быть утверждены коммиссіей прежде, нежели будутъ выданы билеты, и могутъ быть сдѣланы только за личной подписью каждаго.
   "Предметы, достойные вниманія, или рѣдкости, пріобрѣтенныя пассажирами во время путешествія, могутъ быть довезены домой безплатно.
   "Вообще предполагается, что плата по 5-ти долларовъ въ день съ человѣка (золотомъ) будетъ достаточна для того, чтобы покрыть "всѣ" путевыя издержки на берегу и вообще въ тѣхъ различныхъ пунктахъ, ради осмотра которыхъ пассажиры на нѣсколько дней могутъ пожелать высадиться на нѣкоторое время.
   "Поѣздка можетъ быть продолжена и самый порядокъ пути видоизмѣненъ по "единодушному" желанію пассажировъ.

Ч. К. Дунканъ.
117. Уоллъ-Стритъ. Нью-Іоркъ.

   Казначей -- Р. Р. Ж.***

Коммиссія заявленій:

   І. Т. Х.***, эсквайръ. P. Р. Ж.***, эсквайръ Ч. К. Дунканъ.

Коммиссія по выбору парохода:

   Капитанъ В. В. С**, управляющій обществомъ подписчиковъ.
   Ч. В. К***, инженеръ-экспертъ отъ Соедин Штат. и Канады
   І. Т. Х.***, эсквайръ.
   Ч. К. Дунканъ.
   P. S.-- Превосходный, снабженный громаднымъ боковымъ колесомъ пароходъ "Куэкеръ-Сити" (т. е. "Городъ Квакеровъ") получилъ для этой цѣли привилегію и отплываетъ изъ Нью-Іорка 8-го іюня. Правительство обратилось къ иноземнымъ властямъ съ письмами, поручающими путешественниковъ ихъ любезному вниманію.

-----

   Чего же еще не хватало этой программѣ для того, чтобы сдѣлать ее окончательно неотразимой? Да ничего такого, до чего могъ бы додуматься самый утонченный умъ. Парижъ, Швейцарія, Италія, Гарибальди, Греческій Архипелагъ, Везувій, Константинополь, Смирна, Святая Земля... Египетъ и "наши друзья бермудцы"! Европейцы желаютъ присоединиться къ намъ въ Европѣ, противъ заразныхъ болѣзней принимаются мѣры предосторожности; катанье на лодкѣ пароходъ принимаетъ на свой счетъ; тутъ же на пароходѣ -- докторъ; въ случаѣ единодушнаго желанія путешественниковъ можно разсчитывать даже хоть на кругосвѣтное плаваніе; составъ общества пассажировъ будетъ подвергаться строжайшему выбору со стороны безпощадной "комиссіи заявленій", а самъ пароходъ будетъ также строго выбранъ "Пароходной выборной коммиссіей".
   Не было человѣческой возможности противиться такимъ подавляющимъ искушеніямъ! Я тотчасъ же бросился въ контору казначея и внесъ свои десять процентовъ, радуясь, что хоть нѣсколько мѣстъ въ каютахъ оставалось еще въ моемъ распоряженіи. Мнѣ удалось избѣжать критическаго изслѣдованія моихъ личныхъ свойствъ со стороны этой "коммиссіи заявленій", но я сослался на всѣхъ высокопоставленныхъ лицъ, которыхъ только могъ припомнить и которыя наименѣе близко могли меня знать.
   Въ скорости къ общей программѣ было присоединено добавочное условіе, чтобы на пароходѣ были приняты въ употребленіе "Гимны Плимутскаго изданія". Тогда я уплатилъ всѣ слѣдуемыя по разсчету деньги. Мнѣ выдали квитанцію въ полученіи ихъ и я былъ оффиціально и окончательно принятъ въ число путешественниковъ. Конечно, и это было уже большое счастье, но оно было ничто въ сравненіи съ новизною ощущенія -- чувствовать себя однимъ изъ немногихъ "избранныхъ"!
   Въ дополненіе къ программѣ, сверхъ того, стояло еще, что путешественникамъ совѣтуютъ запастись легкими музыкальными инструментами для развлеченія на пароходѣ, сѣдлами для ѣзды въ Сиріи, зелеными зонтиками и очками, вуалями отъ египетскаго зноя и прочнымъ платьемъ для суровыхъ переходовъ во время паломничества по Святой Землѣ.
   Сверхъ того, было упомянуто, что хотя пароходная библіотека и предоставляла въ ихъ распоряженіе довольно значительный запасъ книгъ для чтенія, но было бы хорошо, если бы каждый изъ пассажировъ запасся нѣсколькими "путеводителями", Библіей и нѣкоторыми изъ наилучшихъ описаній путешествій; при этомъ былъ тутъ же приложенъ перечень книгъ, касающихся главнымъ образомъ Святой Земли, такъ какъ Святая Земля входила въ программу поѣздки и казалась главнымъ ея пунктомъ.
   Его высокопреподобіе Генри-Уордъ-Бичеръ долженъ былъ насъ сопровождать, но неотложныя обязанности вынудили его оставить это намѣреніе. Были еще и другіе пассажиры, безъ которыхъ мы скорѣе и охотнѣе могли бы обойтись, чѣмъ безъ него. Генералъ-лейтенантъ Шермэнъ долженъ былъ примкнуть къ нашему обществу, но война съ индѣйцами требовала его присутствія въ американскихъ равнинахъ. Знаменитая актриса уже была внесена въ общій списокъ участвующихъ, но что-то такое ей помѣшало и она тоже не могла уѣхать съ нами. "Потомакскій барабанщикъ" разыгралъ изъ себя дезертира... Не успѣли мы оглянуться, какъ ни одной знаменитости въ числѣ насъ не осталось!
   Тѣмъ не менѣе, у насъ должна была быть цѣлая "батарея орудій" изъ морского вѣдомства (согласно объявленію), дабы намъ было чѣмъ отвѣчать на королевскіе салюты, и важный документъ, доставленный намъ секретаремъ флота, въ силу чего "генерала Шермэна и его спутниковъ" должны были радушно принимать при дворахъ, въ лагеряхъ и военныхъ квартирахъ Стараго Свѣта. Вся эта батарея и самый документъ такъ при насъ и остались, хотя, какъ мнѣ казалось, они нѣсколько поутратили свои первоначальные грандіозные размѣры. Да развѣ и помимо нихъ у насъ не было еще впереди самой заманчивой программы: Парижа, Константинополя, Смирны, Іерусалима, Іерихона и "нашихъ друзей бермудцевъ"? Какое же намъ дѣло до всего остального?
  

ГЛАВА II.

Грандіозныя приготовленія.-- Внушительный сановникъ.-- "Исходъ" въ Европу.-- Мнѣніе г. Блюхера.-- Каюта No 10.-- Пассажиры и ихъ семейства въ сборѣ.-- Мы въ морѣ, наконецъ-то!

   Какъ-то разъ случайно, въ продолженіе слѣдующаго мѣсяца, я заглянулъ въ No 117, Уоллъ-Стритъ, чтобы освѣдомиться, какъ подвигаются починка и снабженіе парохода всѣхъ необходимымъ, въ какой мѣрѣ увеличивается списокъ участниковъ поѣздки; сколько человѣкъ ежедневно признаетъ "коммиссія "не" избранными" и тѣмъ повергаетъ ихъ въ горе и отчаяніе {Въ настоящее время уже выяснилось, что каждый изъ желающихъ участвовать въ поѣздкѣ могъ считаться "избраннымъ", лишь бы имѣлъ возможность заплатить за проѣздъ.}. Мнѣ было пріятно узнать, что у насъ на пароходѣ будетъ небольшой печатный станокъ и что на немъ будетъ печататься наша собственная "пароходная" ежедневная газета. Пріятно было мнѣ узнать еще и то, что наше фортепіано, нашъ органъ и мелодіумъ будутъ самыми лучшими музыкальными инструментами, какіе только мыслимо достать въ продажѣ. Я даже гордился тѣмъ, что въ числѣ участниковъ поѣздки уже находились три проповѣдника Слова Божія, восемь докторовъ, шестнадцать или восемнадцать дамъ, нѣсколько начальствующихъ лицъ изъ числа моряковъ или военныхъ съ громкими титулами, обильное сборище самыхъ разнородныхъ профессоровъ и, наконецъ, одинъ господинъ, какъ трубнымъ звукомъ, поражавшій своимъ длиннымъ титуломъ: "Комиссіонеръ Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ въ Европѣ, Азіи и Африкѣ", титуломъ, который слѣдовалъ за его собственнымъ именемъ и фамиліей. Признаюсь, я и безъ того уже готовился занять на пароходѣ самое послѣднее, самое незначительное мѣстечко, по случаю необыкновенно избраннаго общества, которое ему предстояло вмѣстить и которое обладало драгоцѣннымъ свойствомъ пройти сквозь игольное ушко строгой разборчивости "выборной коммиссіи". Я ужь заблаговременно приготовился къ тому, что попаду въ общество внушительныхъ морскихъ и военныхъ героевъ и что мнѣ, можетъ быть, придется перенести свое "послѣднее мѣсто" еще куда-нибудь подальше въ виду этого обстоятельства. Но, признаюсь откровенно, дѣйствительность превзошла мои ожиданія, подавила меня!
   Я преклонился передъ такимъ бурнымъ вихремъ титуловъ, словно надломленный, уничтоженный бурею. Я сказалъ, что если этотъ высшій сановникъ уже долженъ непремѣнно ѣхать на нашемъ пароходѣ, что жь подѣлаешь, пускай себѣ и ѣдетъ; но только, по моему разумѣнію, если Соединенные Штаты сочли необходимымъ послать за море такую вѣскую особу, было бы, пожалуй, безопаснѣе везти ее отдѣльно, раздѣливъ на части и поручивъ ихъ, каждую въ отдѣльности, заботамъ не одного, а нѣсколькихъ пароходовъ.
   Если бы я могъ предугадать тогда же, что это былъ простой смертный и что все его "коммиссіонерство" въ томъ только и заключалось, чтобы собирать сѣмена ямсъ особыхъ видовъ, необыкновенные сорта капусты и лягушечника для бѣднаго, невиннаго, безполезнаго и заплѣснѣвшаго старичка, ископаемаго, по прозванію: "Смитсоновъ Институтъ" {Американское національное ученое учрежденіе въ г. Вашингтонѣ.}, о, мнѣ было бы тогда гораздо легче пережить такое сильное впечатлѣніе!
   Въ продолженіе всего послѣдующаго достопамятнаго мѣсяца я плавалъ въ блаженствѣ отъ сознанія, что хоть одинъ разъ въ жизни я сольюсь во-едино съ великимъ приливомъ національнаго движенія. Всѣ ѣдутъ въ Европу... ну, и я тоже ѣду въ Европу! Всѣ ѣдутъ на знаменитую Парижскую выставку, ну, и я тоже ѣду на Парижскую выставку! Въ общей сложности, пароходнымъ сообщеніемъ изъ разныхъ портовъ Америки пользуются отъ четырехъ до пяти тысячъ человѣкъ въ недѣлю; но встрѣтилась ли мнѣ за этотъ мѣсяцъ хотя дюжина такихъ, которые не ѣхали бы въ Европу въ самомъ непродолжительномъ времени, я что-то не припомню!
   Я много ходилъ по городу съ нѣкіимъ мистеромъ Блюхеромъ, молодымъ человѣкомъ, который также стоялъ въ спискѣ участниковъ поѣздки. Это былъ добродушный, довѣрчивый, общительный господинъ; но онъ, пожалуй, пороху бы не выдумалъ. О нашемъ предстоящемъ "Исходѣ изъ Америки" въ Европу у него были самыя необычайныя понятія; но въ концѣ концовъ онъ остановился на мнѣніи, что весь американскій народъ, вѣроятно, собирается переселиться во Францію. Мы зашли какъ-то въ магазинъ на Бродуэ, и онъ купилъ себѣ носовой платокъ, но у торговца не оказалось сдачи. Блюхеръ сказалъ:
   -- Ну, все равно, я вамъ отдамъ въ Парижѣ.
   -- Но я не ѣду въ Парижъ.
   -- Какъ такъ? Хорошо ли я васъ понимаю?
   -- Я говорю, что я въ Парижъ не собираюсь.
   -- Не собираетесь... въ Парижъ? Не ѣдете!.. Ну, такъ во имя всѣхъ американцевъ, скажите мнѣ, "куда" вы собираетесь ѣхать?
   -- Да совсѣмъ никуда!
   -- Какъ? Совсѣмъ никуда? Никуда въ мірѣ, кромѣ своего угла?
   -- Да, именно никуда, кромѣ своего угла и пробуду въ немъ еще все лѣто.
   Мой спутникъ взялъ свою покупку и вышелъ вонъ изъ магазина, не говоря дурного слова, но съ видомъ оскорбленнаго человѣка. Пройдя немного по улицѣ, онъ прервалъ свое безмолвіе убѣжденнымъ замѣчаніемъ:
   -- Это ложь! Таково мое рѣшительное мнѣніе!
   Въ назначенное время пароходъ былъ готовъ къ принятію пассажировъ.
   Меня представили одному молодому человѣку, съ которымъ мы вмѣстѣ должны были занимать одну каюту. Онъ оказался умнымъ, веселымъ, добродушнымъ малымъ съ большимъ терпѣніемъ и внимательностью къ другимъ. Никто изъ нашихъ спутниковъ на "Куэкеръ Сити" не откажетъ ему въ этомъ приговорѣ. Мы выбрали себѣ каюту въ передней части парохода за колесомъ, подъ палубой. Въ ней было всего двѣ койки и царила жуткая, мертвенная полутьма; одно глухое окно, углубленіе съ рукомойникомъ и длинный ящикъ, роскошно устланный подушками: онъ долженъ былъ отчасти замѣнять намъ диванъ, а отчасти и служить для храненія нашихъ вещей. Несмотря на всю эту меблировку, въ каютѣ еще оставалось довольно мѣста, чтобы въ ней свободно повернуться, но что называется "расходиться" было негдѣ; впрочемъ, въ смыслѣ каюты, это было большое и даже во всѣхъ отношеніяхъ удовлетворительное помѣщеніе.
   Пароходъ нашъ долженъ былъ выдти въ море въ субботу, въ началѣ іюня. Въ эту знаменитую субботу, не задолго до полудня, я отправился на пароходъ и взобрался на падубу. Всѣ вокругъ толкались, суетились (это же самое замѣчаніе я гдѣ-то ужъ читалъ). Набережная была запружена толпившимся народомъ и экипажами. Пассажиры подъѣзжали и спѣшили перебраться на корабль. Палуба была завалена сундуками и чемоданами; группы участниковъ поѣздки, въ непривлекательныхъ дорожныхъ нарядахъ, какъ мокрыя курицы, понуро бродили подъ накрапывавшимъ дождемъ и являли самый злосчастный видъ. Блестящій флагъ былъ поднятъ; но и онъ, какъ бы повинуясь злой волѣ волшебства, висѣлъ уныло вдоль мачты, весь намокшій. Въ общемъ, это была довольно гнусная картина! Конечно, мы отплывали въ "увеселительную" поѣздку (противъ этого ничего нельзя было сказать: въ программѣ такъ прямо и стояло, что она -- "увеселительная"), но она вовсе не имѣла такого веселаго вида!
   Наконецъ, надъ всей стукотней и грохотомъ, и давкой, и криками толпы, и свистомъ пара раздалось приказанье:
   -- Снасти отдай!
   Сходни сброшены, провожающіе спѣшатъ вернуться на берегъ, колеса начинаютъ шевелиться и... мы уѣхали. Нашъ пикникъ начался! Два смягченныхъ разстояніемъ напутственныхъ: "Ура!" долетѣли до насъ съ набережной, на которой стояла промокшая толпа; мы тихо отвѣчали имъ съ нашей скользкой палубы; нашъ флагъ напрягъ всѣ усилія, чтобы взвиться, во тщетно! "Цѣлая батарея орудій" безмолвствовала: снарядовъ не оказалось на-лицо и мы только теперь замѣтили, что вся-то "она состояла изъ одного единственнаго орудія", которое я самъ и привелъ въ ясность. То была пушка слишкомъ малаго калибра для полевой артиллеріи и слишкомъ большого для... формованной свѣчи.
   Дымя немилосердно, мы вышли на всѣхъ парахъ въ самый конецъ гавани и тамъ стали на якорь. Дождь все еще лилъ, и не просто, а съ бурей. Намъ было видно, что снаружи море сильно вздымалось. Мы должны были смирно стоять на якорѣ и выжидать, пока уймется буря. Наши спутники принадлежали къ пятнадцати различнымъ штатамъ, но лишь весьма немногіе изъ нихъ бывали когда-либо въ морѣ; очевидно, было бы весьма нехорошо по отношенію къ нимъ, если бы ихъ сунули прямо подъ расходившуюся бурю, когда они еще не научились стоять твердо на ногахъ. Подъ вечеръ оба паровыхъ буксира, на которыхъ за нами слѣдовала цѣлая компанія нью-іоркской молодежи, пожелавшей сопровождать съ шумомъ и съ шампанскимъ (какъ подобало согласно преданіямъ старины) одно лицо изъ числа нашихъ спутниковъ, ушли обратно и оставили насъ однихъ надъ глубиной морскою... до которой почти доходилъ нашъ якорь. Вдобавокъ, дождикъ все еще продолжалъ насъ торжественно мочить... Вотъ ужь была, что называется, отместка за наше развлеченье!
   Весьма кстати облегчилъ наше тягостное состояніе звукъ гонга (колокола), призывавшаго къ вечерней молитвѣ. Положимъ, первый субботній вечеръ въ нашей увеселительной поѣздкѣ могъ быть посвященъ висту и танцамъ; но я предоставляю судить людямъ не предубѣжденнымъ, было ли бы это доказательствомъ приличнаго поведенія съ нашей стороны, если бы мы предались такимъ легкомысленнымъ занятіямъ, принявъ въ разсчетъ, конечно, что мы уже претерпѣли и въ какомъ настроеніи находились. Для того, чтобы не спать, мы еще находились блестяще; но въ болѣе торжественныхъ случаяхъ положительно были бы не у мѣста.
   Какъ бы то ни было, море всегда имѣетъ какое-то ободряющее вліяніе на человѣка; и въ ту ночь, мѣрно колыхаясь въ своей койкѣ подъ тактъ морской волны, убаюканный лепетомъ морского прибоя, я вскорѣ перешелъ спокойно въ состояніе полнаго безсознанія дневныхъ тягостныхъ впечатлѣній и угрожающихъ предвѣстій на будущее.
  

ГЛАВА III.

Общій итогъ пассажирамъ.-- "Въ морѣ, морѣ далекомъ".-- Скорбь патріарховъ.-- Затрудненіе найти себѣ забаву.-- Пять капитановъ одного корабля.

   Цѣлый день въ воскресенье мы простояли на якорѣ. Буря значительно уходилась, но не море; оно все еще высоко громоздило свои пѣнистые холмы снаружи, какъ намъ это было видно въ подзорныя трубы. Мы не могли, конечно, начинать съ воскресенья свою увеселительную поѣздку и пускаться въ безжалостное море на пустой желудокъ. Мы должны были простоять на якорѣ до понедѣльника, и простояли. Но зато у насъ были неоднократныя упражненія въ церковныхъ и частныхъ молитвенныхъ собраніяхъ, и такимъ образомъ мы даже въ этомъ отношеніи оказались въ высшей степени избранными людьми.
   Въ тотъ воскресный день утромъ я рано всталъ и рано вышелъ къ завтраку. Я испытывалъ совершенно естественное желаніе окинуть всѣхъ своихъ спутниковъ долгимъ и безпристрастнымъ взглядомъ, особенно теперь, то есть въ такую минуту, когда они наиболѣе даютъ себѣ свободы и наименѣе пользуются своимъ свѣтскимъ самообладаніемъ. А такая именно минута и есть время завтрака.
   Меня крайне поразило, какъ много оказалось среди насъ пожилыхъ и даже, если такъ можно выразиться, престарѣлыхъ людей. Стоило только бросить взглядъ на длинный рядъ головъ, чтобы имѣть поводъ думать, что "всѣ" ихъ обладатели сѣды; но они были сѣды, да не всѣ. Въ числѣ ихъ было довольно много молодежи; довольно и мужчинъ, и дамъ, возрастъ которыхъ просто не поддавался оцѣнкѣ: они были не то, чтобы совершенно стары, но и не то, чтобы совершенно молоды.
   На слѣдующее же утро мы снялись съ якоря и вышли въ море. Было настоящимъ блаженствомъ тронуться въ путь послѣ такой томительной; обезкураживающей проволочки. Я невольно подумалъ, что никогда еще не было такого веселья въ воздухѣ, такой яркости въ солнцѣ, такой красы въ морскомъ просторѣ. Я былъ въ эту минуту вполнѣ доволенъ пикникомъ и всѣми его принадлежностями. Всѣ мои преступныя противъ него мысли и предчувствія угасали во мнѣ, и по мѣрѣ того, какъ американскій материкъ исчезалъ изъ вида, мнѣ начало казаться, что ихъ мѣсто заняло такое чувство умиротворенія и милосердія, которое по безграничности своей (пока) могло сравниться лишь съ безбрежнымъ океаномъ, валы котораго вздувались вокругъ. Мнѣ захотѣлось излить свои чувства, возвысить голосъ и запѣть... Но я не зналъ ничего, что было бы пригодно для пѣнія, и, благодаря только этому обстоятельству, долженъ былъ отказаться отъ своего намѣренія. Впрочемъ, пассажиры ничего отъ этого не потеряли.
   Погода была вѣтряная и пріятная, но море все еще было неспокойно. Нельзя было прогуляться по палубѣ безъ риска сломать себѣ шею. Ежеминутно бушпритъ то мѣтилъ прямо въ небеса, то вдругъ наровилъ зацѣпить подъ водой акулу. Что за плѣнительное ощущеніе испытываешь невольно, когда чувствуешь, какъ корма быстро уходитъ подъ тобой куда-то внизъ, въ глубину, а носъ лѣзетъ высоко въ облака. Самое безопасное для насъ въ тотъ день было крѣпко цѣпляться за перила и не выпускать ихъ изъ рукъ: прогулка была бы съ нашей стороны черезчуръ дерзновеннымъ развлеченьемъ.
   По какой-то счастливой случайности я не испытывалъ на себѣ морской болѣзни и могъ, по справедливости, этимъ гордиться. Если есть на свѣтѣ нѣчто такое, что можетъ сдѣлать человѣка чрезвычайно и нестерпимо самомнительнымъ, такъ это благонравное поведеніе его желудка на морѣ, въ то время, когда всѣ его спутники страдаютъ отъ морской болѣзни.
   Въ скорости въ дверяхъ задней палубы показался укутанный съ подбородкомъ и обвязанный, какъ мумія, старикъ. Его качнуло и перваго же толчка было достаточно для того, чтобы его швырнуть... прямешенько въ мои объятья.
   -- Съ добрымъ утромъ! Не правда ли, прекрасная погода?-- проговорилъ я.
   Онъ приложилъ руку къ желудку и отвѣчалъ:
   -- А... чортъ!
   А затѣмъ удалился, шатаясь, пока не споткнулся на рѣшетку люка, гдѣ уже окончательно свалился.
   Но вотъ вслѣдъ за нимъ вышелъ изъ той же двери другой старичекъ, и даже весьма стремительно вышелъ.
   -- Прошу васъ, успокойтесь!-- любезно предупредилъ я.-- Нѣтъ никакой необходимости такъ торопиться... Чудесная погода!
   Онъ такъ же, какъ и первый, приложилъ руку къ своему желудку, проговорилъ:
   -- А... чортъ!-- и, шатаясь, побрелъ прочь, покуда не свалился.
   Немного спустя еще одинъ (ужь третій) ветеранъ появился все на порогѣ той же двери, хватаясь руками за воздухъ, чтобы найти точку опоры.
   -- Добраго утра!-- сказалъ я ему.-- Отличная погода для увеселительной поѣздки!.. Вы, кажется, простите, хотѣли сказать?..
   -- А... чортъ!-- вырвалось у него.
   Я такъ и зналъ! Я уже по опыту могъ догадаться, что онъ скажетъ именно это, а не что другое; но я остался все на томъ же мѣстѣ и съ добрый часъ меня все продолжали бомбардировать престарѣлые джентльмэны. Ни слова не добился я отъ нихъ, кромѣ ихъ неизмѣннаго:
   -- А... чортъ!
   Тогда я пошелъ прочь въ довольно задумчивомъ настроеніи. Я сказалъ, что это дѣйствительно увеселительная поѣздка, что она мнѣ по вкусу, что пассажиры не болтливаго десятка, но все-таки общительный народъ. Мнѣ нравятся всѣ эти старинки, только ужь слишкомъ имъ легко дается "чертыханье"!..
   Я понималъ прекрасно, что ихъ такъ сердило: морская болѣзнь ихъ одолѣвала, и я былъ очень радъ. Мы всѣ вѣдь рады, когда другіе страдаютъ морской болѣзнью, а мы нѣтъ. Пріятно играть въ вистъ при свѣтѣ лампочки въ каютѣ, когда надъ головой у насъ бушуетъ буря; пріятно прогуляться по палубѣ въ лунную ночь, пріятно покурить на форъ-марсѣ въ свѣжую погоду, если кто не боится добраться туда. Но всѣ эти утѣхи пустяки, въ сравненіи съ утѣхой видѣть, какъ страдаютъ другіе отъ морской болѣзни!
   Въ тотъ день я пріобрѣлъ не мало полезныхъ свѣдѣній.
   Вздумалъ я, напримѣръ, лѣзть на шканцы въ то время, какъ корма нашего парохода смотрѣла въ небеса. Я спокойно курилъ себѣ сигару и чувствовалъ себя довольно сносно. Вдругъ слышу окрикъ:
   -- Ну, однако, позвольте! Такъ негодитея! Видите, тутъ надпись: "Курить позади колеса, на кормѣ воспрещается!"
   Это былъ никто иной, какъ капитанъ Дунканъ, начальникъ поѣздки. Ну, я, понятно, тотчасъ же ушелъ "впередъ". Но по дорогѣ мнѣ въ глаза бросилась подзорная труба, въ то время, какъ я проходилъ черезъ одну изъ "переднихъ" каютъ. Она лежала на полочкѣ у спинки лоцманской будки и я спокойно протянулъ за нею руку: вдали виднѣлось судно.
   -- Ого!.. Руки долой! Убирайтесь-ка прочь отсюда!-- послышалось тотчасъ же.
   Я и убрался прочь. Но затѣмъ потихоньку спросилъ у одного изъ палубныхъ служителей:
   -- Кто такой этотъ перезрѣлый пиратъ съ бакенбардами и съ такимъ нестройнымъ голосомъ?
   -- Да капитанъ Берелей, офицеръ дѣйствительной службы,-- отвѣтилъ боцманъ.
   Я побродилъ еще немного и, за неимѣніемъ чего-либо лучшаго, принялся перочиннымъ ножомъ дѣлать нарѣзки на перилахъ.
   -- Скажите, пожалуйста, мой другъ,-- раздался вдругъ надо мною чей-то вкрадчивый, поучительный голосъ,-- неужели вы ничего не нашли лучшаго, какъ стругать на щепки пароходъ? Вы-то, повидимому, должны были инымъ наукамъ обучаться.
   Я пошелъ прочь и спросилъ у палубнаго слуги:
   -- Кто такой этотъ гладко-выбритый ходячій укоръ, такъ изящно одѣтый?
   -- Это капитанъ Л**, нашъ судовладѣлецъ и одинъ изъ главныхъ нашихъ хозяевъ.
   Нѣсколько времени спустя, я подобрался къ боцманской будкѣ со стороны кормы и увидалъ, что на скамейкѣ лежитъ секстантъ (математическій инструментъ).
   -- А! Они, вѣрно, при помоши его вычисляютъ положеніе солнца,-- подумалъ я.-- Вѣрно и мнѣ будетъ въ него хорошо видно вонъ то судно.
   Но только-что я приложилъ его къ своему глазу, какъ мнѣ кто-то положилъ руку на плечо и сказалъ съ укоризной:
   -- Мнѣ ужь придется просить васъ уступить это "мнѣ". Если вамъ что-либо угодно узнать относительно положенія солнца, я скорѣе готовъ самъ нее вамъ разъяснить, но никому въ мірѣ не довѣрю своего инструмента. Если случится надобность въ вычисленіяхъ... Да, да, я съ удовольствіемъ!
   И онъ ушелъ на зовъ, который раздавался съ противоположной стороны. Я пошелъ дальше и спросилъ служителя:
   -- Кто такой эта паукообразная обезьяна съ манерами святоши?
   -- Это капитанъ Джонсъ, начальникъ боцмановъ.
   -- А, хорошо! Все это превосходитъ мои ожиданія. Ну, какъ вамъ кажется (я спрашиваю васъ просто, какъ вашъ другъ и братъ), можно ли мнѣ все-таки надѣяться, если бы мнѣ случилось бросить камень здѣсь же, на пароходѣ въ какую угодно сторону, что я, не попаду въ котораго-нибудь изъ капитановъ вашего парохода?
   -- Что же, сударь, почемъ знать? Вы можете попасть, пожалуй, въ капитана стражи, потому что онъ стоитъ прямо вамъ на дорогѣ.
   Я сошелъ внизъ, въ каюту, въ задумчивомъ, а отчасти даже въ подавленномъ состояніи духа. Мнѣ думалось невольно, что если у семи нянекъ бываетъ дитя безъ глазу, то у пятерыхъ капитановъ одного корабля мало ли что можетъ съ кораблемъ приключиться?
  

ГЛАВА IV.

"Паломники" обживаются.-- Жизнь "Паломниковъ" на морѣ.-- "Конскій" билліардъ.-- "Синагога".-- Школа чистописанія.-- "Дневникъ" Джэка.-- Клубъ "Куэкеръ-Сити".-- Волшебный фонарь.-- Балъ на палубѣ.-- Потѣшное судбище.-- Шарады.-- Торжество.-- Протяжная музыка.-- Офицеръ выражаетъ свое мнѣніе.

   Мы смѣло плыли себѣ еще цѣлую недѣлю (или даже больше), но ужь безъ дальнѣйшихъ столкновеній съ капитанами. Пассажиры скоро привыкли приспособляться къ новымъ условіямъ жизни, и жизнь на кораблѣ сдѣлалась почти такою же однообразной, какъ обыденные казарменные порядки. Я вовсе не хочу сказать, чтобы она была скучна, но въ ней слишкомъ повторялось все одно и то же.
   Какъ и всегда во время плаванія, пассажиры прежде всего принялись подхватывать морскіе термины и словечки, признакъ, что они начали чувствовать себя, какъ дома. Для этихъ паломниковъ изъ Новой Англіи, изъ Южныхъ Штатовъ и равнинъ рѣки Миссисипи "половина седьмого" (по часамъ) перестала быть "половиною седьмого", она была для нихъ-теперь: "семь стклянокъ". Восемь, двѣнадцать и четыре часа назывались "восемь стклянокъ". Капитанъ производилъ измѣренія долготы не въ "девять часовъ", а въ "двѣ стклянки". Они свободно говорили о "заднихъ" и о "переднихъ" каютахъ, о "штирбортѣ" (то есть правой) и "лѣвой" сторонѣ.
   Въ семь стклянокъ былъ первый звонокъ. Въ восемь подавался завтракъ для тѣхъ, конечно, кто не страдалъ морской болѣзнью и былъ еще въ состояніи кушать. Послѣ утренняго завтрака (breakfast) всѣ здоровые шли гулять подъ руку вдоль палубы, наслаждаясь дивнымъ утромъ, а больные выползали на корачкахъ туда же и, опираясь на подвѣтренныя части кожуха, выпивали свой противный чай съ гренками и имѣли самый несчастный видъ. Отъ одиннадцати часовъ до второго завтрака (luncheon) и отъ завтрака до обѣда, то есть до шести вечера, занятія и развлеченія были у насъ самыя разнообразныя. Мы немножко читали и много курили и пили, хотя и не всѣ дѣлали за-разъ одно и то же. Намъ надо было наблюдать за морскими чудовищами и восхищаться ими; надо было разсматривать иностранные корабли въ подзорныя трубы и приходить, по ихъ поводу, къ какимъ-нибудь мудрымъ умозаключеніямъ... Мало того, каждый изъ насъ считалъ дѣломъ личной для себя важности наблюдать за тѣмъ, чтобы флагъ былъ поднятъ и любезно, троекратнымъ спускомъ, отвѣчалъ бы непремѣнно на привѣтствіе чужестранцевъ. Въ "курилкѣ" всегда была компанія мужчинъ, игравшихъ въ карты и въ домино, главнымъ образомъ въ домино, въ эту невиннѣйшую изъ всѣхъ игръ на свѣтѣ; а внизу, на большой палубѣ, на "передкѣ" (то есть передъ курятникомъ и отдѣленіями для скота) у насъ былъ устроенъ такъ называемый "конный билліардъ". Славная игра, этотъ "конный билліардъ". Она даетъ вамъ удобный случай подвигаться, повеселиться и поглощаетъ ваше вниманіе, вызывая полезное возбужденіе. Это какъ бы соединеніе игры "hop-scotch" съ игрою "shuffle-board", нѣчто вродѣ билліарда, которая играется съ костылемъ въ рукѣ. Большую діаграмму (какъ и для "hop-scotch") проводятъ мѣломъ на палубѣ, и каждое отдѣленіе ея отмѣчено особой цифрой. Вы должны стоять поодаль, шагахъ въ трехъ-четырехъ; передъ вами, на палубѣ, большіе деревянные диски, которые вы должны сильнымъ движеніемъ своего костыля посылать впередъ. Если дискъ остановится на линіи, проведенной мѣломъ, это вовсе не считается; если же онъ остановится въ отдѣленіи, помѣченномъ цифрою 7, вы выиграли 7; въ отдѣленіи 5, вы выиграли 5, и т. д. Окончательно выигрываетъ тотъ, кто первый доберется до 100. Игроковъ же всѣхъ можетъ быть лишь по четыре въ игрѣ. Конечно, все это было бы чрезвычайно просто, если бы приходилось играть не на палубѣ корабля; но отъ насъ требовалось болѣе чѣмъ заурядное усердіе. Намъ приходилось разсчитывать на качку парохода вправо и влѣво и съ нею соразмѣрять ударъ; часто случалось, напримѣръ, что разсчитаешь на отклоненіе вправо, а пароходъ метнется влѣво. Послѣдствіемъ этого, конечно, бывало, что дискъ пролеталъ мимо всего поля на цѣлый ярдъ-другой и одна сторона игроковъ чувствовала себя пристыженной, а другая радовалась и веселилась.
   Когда шелъ дождь, понятно, пассажирамъ приходилось сидѣть по домамъ, т. е. въ общихъ или въ своихъ особыхъ каютахъ, и утѣшаться чтеніемъ, карточной игрой или созерцаніемъ въ окно хорошо знакомыхъ морскихъ валовъ, съ болтовней и сплетнями на придачу.
   Къ семи часамъ вечера обѣдъ приходилъ къ концу, послѣ чего по порядку слѣдовала прогулка по верхней палубѣ въ теченіе часа. Затѣмъ раздавался звукъ гонга и значительное большинство пассажировъ отправлялось на молитву въ верхнюю каюту, красивый залъ въ пятьдесятъ-шестьдесятъ футовъ длиною. Непросвѣтленные чувствомъ вѣры называли этотъ залъ въ шутку "Синагогой". Молитвенное служеніе рѣдко когда занимало болѣе четверти чаеа и состояло лишь изъ двухъ гимновъ (Плимутскаго изданія) и краткой молитвы. Пѣніе гимновъ сопровождалось музыкой, т. е. аккомпаниментомъ органа, когда море бывало настолько спокойно, чтобы органистъ могъ усидѣть на мѣстѣ безъ помощи ремней, притягивающихъ его къ стулу.
   Послѣ молитвы "Синагога" въ самомъ непродолжительномъ времени становилась настоящей шкодой чистописанія. Подобной картины не видано доселѣ еще ни на одномъ кораблѣ. За длинными обѣденными столами по обѣ стороны салона сидѣли, словно разбросанные вдоль всего помѣщенія, человѣкъ двадцать-тридцать мужчинъ и дамъ. При свѣтѣ покачивающихся ламнъ, они часа два-три подъ-рядъ писали свои дневники. Какая жалость, что эти дневники, такъ грандіозно начатые, пришли къ такому искалѣченному и слабосильному концу, какъ это случилось съ большинствомъ изъ нихъ!
   Я сильно сомнѣваюсь, есть ли хотя одинъ изъ всей толпы нашихъ паломниковъ, который не могъ бы похвалиться цѣлою сотней добросовѣстно написанныхъ страницъ дневника за первые двадцать дней своего плаванія на "Куэкеръ-Сити"; но нравственно я совершенно спокоенъ, я могу смѣло быть увѣренъ, что изъ нашего общества не наберется и десяти такихъ его членовъ, у которыхъ оказалось бы хоть двадцать страницъ записей за время послѣдняго переѣзда въ двадцать тысячъ миль. Бываютъ такіе періоды времени, когда для каждаго человѣка драгоцѣннѣйшимъ его стремленіемъ является вести достовѣрную запись своимъ дѣламъ и помышленіямъ. И онъ набрасывается на эту работу съ такимъ восторгомъ, который даетъ ему поводъ думать, что веденіе дневника самое настоящее и самое пріятное въ мірѣ занятіе. Но, проживи онъ хоть двадцать одинъ день, и онъ самъ придетъ къ заключенію, что на такое громадное предпріятіе, какъ веденіе дневника, могутъ осмѣлиться лишь тѣ рѣдкія личности, которыя цѣликомъ сотворены изъ храбрости, выносливости, преданности своему дому ради самого долга и непреодолимой рѣшимости, а потому и не потерпятъ позорнаго пораженія.
   Одинъ изъ нашихъ общихъ любимцевъ, Джэкъ, молодой человѣкъ, здоровый и полный здраваго смысла, обладатель такихъ ногъ, которыя могли бы считаться чудомъ по своей длинѣ, прямотѣ и гибкости, имѣлъ обыкновеніе самымъ сіяющимъ и восторженнымъ образомъ сообщать о своихъ успѣхахъ.
   -- О, я справляюсь "молодцомъ"!-- восклицалъ онъ, въ свои счастливыя минуты поддаваясь уличному разносчичьему жаргону.-- Вчера вечеромъ я вписалъ десять страницъ въ свой дневникъ; а третьго дня, знаете ли, девять; а еще того раньше цѣлыхъ двѣнадцать! Ну, это сущая потѣха!
   -- Но откуда же у васъ берется столько матеріала?
   -- О, отовсюду!.. Я заношу въ дневникъ широту и долготу въ полдень ежедневно, сколько миль мы прошли за послѣднія сутки, сколько разъ я выигралъ въ домино и въ "конскій билліардъ", сколько мы встрѣтили китовъ, дельфиновъ и акулъ. Записываю также содержаніе воскресныхъ проповѣдей (вы понимаете, это произведетъ тамъ, у насъ дома, выгодное впечатлѣніе) и сколько мы судовъ салютовали, и въ какой націи они принадлежатъ. Пишу, откуда дулъ вѣтеръ и сильно ли бушевала буря; на какихъ парусахъ мы шли, хоть, собственно говоря, мы вовсе не пользуемся ими, такъ какъ большею частью идемъ противъ вѣтра (кстати, интересно бы знать, почему это такъ выходитъ). Записываю, сколько разъ солгалъ нашъ Мультъ... О, я записываю все, положительно все! Отецъ сказалъ мнѣ, чтобы я велъ дневникъ и что онъ на тысячу долларовъ его не промѣняетъ, когда я его окончу.
   -- Понятно, Джэкъ, "тогда" онъ будетъ стоить несравненно больше.
   -- Вы думаете?.. Да нѣтъ, вы думаете... въ самомъ дѣлѣ?
   -- Да, ему будетъ цѣна не менѣе тысячи долларовъ, а, можетъ быть, и больше... когда вы дѣйствительно доведете его до конца!
   -- Что жь, я, пожалуй, и самъ отчасти съ этимъ согласенъ. Вести журналъ вѣдь тоже не шуточное дѣло!
   Это и въ самомъ дѣлѣ скоро оказалось "дѣломъ не шуточнымъ". Какъ-то разъ вечеромъ въ Парижѣ, послѣ тяжелой бѣготни по достопримѣчательностямъ столицы, я сказалъ своему молодому другу:
   -- Ну, я пойду немножко пошатаюсь по разнымъ тамъ кафешантанамъ, а вамъ зато будетъ спокойнѣе заняться вашимъ дневникомъ.
   Его возбужденія вмигъ какъ не бывало.
   -- Нѣтъ, пожалуйста не стѣсняйтесь!-- сказалъ онъ.-- Я думаю, что ужь не буду больше его продолжать: страшно онъ мнѣ надоѣдаетъ! Знаете, я вѣдь, кажется, отвалялъ четыре тысячи страницъ; а о Франціи не сказалъ ни полслова! Сначала я думалъ было вовсе выпустить ее и начать снова съ того мѣста, гдѣ остановился. Но это не годится... не правда ли? Вѣдь не годится, да? "Старшой" {Т. е. отецъ, котораго англичане и американцы въ шутку называютъ "governor", т. е. "старшій".} скажетъ, пожалуй: "Ого!.. Во Франціи тебѣ ничего не случилось видѣть?" Нѣтъ, нѣтъ, на эту удочку его вѣдь не поймаешь! Я было ужь хотѣлъ выписать кое-что про Францію изъ путеводителя, какъ Бэджеръ, напримѣръ, которая пишетъ книгу; но вѣдь тамъ добрыхъ страницъ триста! О, мнѣ, право, кажется, что эти дневники ни къ чему не ведутъ... А, какъ вамъ кажется? Съ ними только мученье, вотъ и все!
   -- Да, неполный дневникъ, конечно, ни къ чему не ведетъ; но такой дневникъ, который ведется аккуратно, стоитъ добрыхъ тысячу долларовъ, если его довести до конца.
   -- Тысячу? Я съ вами, пожалуй, и согласенъ. Но "я"... я не возьмусь его кончать за цѣлый милліонъ!
   Его собственный опытъ былъ въ то же время опытомъ большинства его спутниковъ, писавшихъ по вечерамъ свой дневникъ. Если вамъ вздумается когда-либо сдѣлать исподтишка непріятность кому-нибудь изъ молодыхъ людей, возьмите только съ него слово цѣлый годъ вести дневникъ.
   Для того, чтобы удовлетворить вкусамъ и развлеченіямъ пассажировъ, завѣдующіе пароходомъ прибѣгали къ весьма разнообразнымъ и многочисленнымъ средствамъ. Изъ самихъ пассажировъ составился кружокъ, который сходился въ общей каютѣ послѣ вечернихъ молитвъ, чтобы писать дневникъ, читать вслухъ про разныя страны, къ которымъ мы приближались, и обсуждать свѣдѣнія, получаемыя такимъ образомъ изъ книгъ.
   Нѣсколько разъ фотографъ экспедиціи показывалъ намъ свой волшебный фонарь и давалъ нѣчто вродѣ представленья. Почти всѣ виды, которые онъ намъ показывалъ, состояли изъ видовъ чуждыхъ намъ земель; но въ числѣ ихъ, однако, попадались и два-три вида нашей родины. Онъ вывѣсилъ объявленіе, что начнетъ "представленіемъ задней каютѣ въ двѣ стклянки (т. е. въ 9 час. веч.) и покажетъ пассажирамъ, куда они въ скорости прибудутъ". До сихъ поръ все шло хорошо и прекрасно; но по какой-то забавной случайности первою же картиной, появившейся на экранѣ, оказался видъ... "Гринвудскаго кладбища"!
   Неоднократно, въ звѣздные вечера, мы танцовали на верхней палубѣ, подъ навѣсомъ, придавая ей отчасти роскошный и бальный видъ тѣмъ, что привѣшивали къ стойкамъ множество корабельныхъ фонарей. Музыка наша состояла изъ созвучій мелодіума, который нѣсколько страдалъ одышкой и старался набрать воздуха, когда, наоборотъ, надо было посильнѣе его выпускать; кларнета, на верхнія ноты котораго нельзя было положиться, въ то время какъ нижнія звучали черезчуръ печально, а позорный аккордіумъ далъ вѣрно гдѣ-нибудь трещину и пыхтѣлъ гораздо громче, нежели "скрипѣлъ" (болѣе изящный терминъ не приходитъ мнѣ въ голову въ настоящую минуту). Какъ бы то ни было, а танцы были несравненно хуже самой музыки. Когда пароходъ кренился въ одну сторону, вся масса танцующихъ валила со всего разбѣга на штирбортъ и скучивалась у перилъ; а когда онъ кренился на другую сторону, всѣ шумно, невольно толкаясь, съ одинаковымъ единодушіемъ устремлялись къ кормѣ. Вальсировавшіе непроизвольно вертѣлись секундъ пятнадцать подъ-рядъ и затѣмъ ихъ вдругъ отбрасывало къ борту, словно они намѣревались утопиться. Виргинскій "риль" ("reel" -- быстрый танецъ), который исполняли пассажиры "Куэкеръ-Сити", былъ гораздо болѣе похожъ на настоящій, нежели какой-либо другой, который мнѣ когда-либо приходилось видѣть; онъ былъ такъ же интересенъ для зрителя, какъ и полонъ самыхъ отчаянныхъ случайностей для танцора. Въ концѣ концовъ мы вовсе отказались отъ танцевъ.
   Мы отпраздновали день рожденія одной изъ дамъ тостами, рѣчами, приличествующей случаю поэмой и т. п. Былъ у насъ для потѣхи и процессъ: ни одно судно еще не совершало плаванія безъ того, чтобы не позабавиться игрою въ судопроизводство. Нашъ казначей обвинялся въ кражѣ сюртука изъ каюты No 10. Были назначены: судья, секретари и глашатай, констэбли и шерифы, защитникъ отъ правительства и отъ обвиняемаго. Выбраны были свидѣтели и, наконецъ, послѣ долгихъ преній, судъ присяжныхъ. Свидѣтели оказались глупы, ненадежны и противорѣчивы, какъ и бываютъ обыкновенно свидѣтели. Защитники были краснорѣчивы, доказательны и мстительно-враждебно относились другъ къ другу, какъ это свойственно имъ всѣмъ въ отличіе отъ прочихъ людей. Наконецъ, дѣло было доложено и какъ слѣдуетъ завершено самимъ судьею, который произнесъ нелѣпое заключеніе и вынесъ смѣхотворный приговоръ.
   Молодые люди и барышни пробовали еще представлять шарады въ общей каютѣ, и это оказалось самымъ успѣшнымъ изъ опытовъ разнообразныхъ увеселеній. Мы веселились всѣ (мнѣ кажется, я могу смѣло это утверждать), но наши увеселенія были довольно мирнаго, тихаго характера. Мы очень, очень рѣдко играли на фортепіано; мы занимались совмѣстной игрой на флейтѣ и на кларнетѣ, и наша музыка была дѣйствительно хороша, потому что мы всегда выбирали все самое лучшее изъ нашего репертуара, но это лучшее ограничивалось однимъ и тѣмъ же стариннымъ мотивомъ. Это былъ прехорошенькій мотивъ, и какъ я его прекрасно помню! Мнѣ даже интересно знать, отдѣлаюсь ли я когда-нибудь отъ него? Ни на мелодіумѣ, ни на органѣ мы не играли, за исключеніемъ молитвъ или пѣснопѣній. Но нѣтъ, я черезчуръ поторопился высказать свое сужденіе: юный Альбертъ умѣлъ наигрывать если не весь напѣвъ, то хотя часть его. Я въ точности не помню, какъ эта пѣсня называлась, но помню только, что въ ней было такъ много жалобнаго чувства! Альбертъ почти безъ перерыва наигрывалъ ее, пока мы, наконецъ, не заключили съ нимъ условія, чтобы онъ хоть нѣсколько повоздержался. Однако, пѣть на палубѣ въ лунную ночь никто у насъ не рѣшался, а общее пѣніе за духовными сборищами въ церкви и за молитвой было не особенно высокого достоинства въ смыслѣ стройности. Я примирялся съ нимъ, пока было возможно; наконецъ даже самъ примкнулъ къ общему хору и приложилъ всѣ свои старанія, чтобы его улучшить. Но это лишь ободрило юнаго Джорджа и побудило его также присоединиться къ нашему хору... Ну, и это "присоединеніе" лишь погубило мое предпріятіе. Голосъ Джорджа обладалъ свойствомъ "подвертываться" и потому, когда онъ пѣлъ якобы басъ, голосъ его неожиданно взлеталъ на горнія высоты и вдругъ поражалъ всѣхъ въ высшей степени неблагозвучнымъ кудахтаньемъ на верхнихъ нотахъ. Впрочемъ, и самыхъ напѣвовъ Джорджъ также не зналъ вовсе, и это, конечно, было большой задержкой для него.
   -- Ну, Джорджъ, послушайте, полно вамъ сочинять!-- говорилъ я ему.-- Это съ вашей стороны выходитъ просто эгоистично; лучше ужь тяните себѣ, какъ другіе, "Вѣнценосную" и не отклоняйтссь въ сторону. Это хорошій напѣвъ и вы ни въ какомъ случаѣ, особенно же такимъ пріемомъ, не можете его сдѣлать лучшимъ.
   -- Да я вовсе и не стараюсь усовершенствовать его. Я вѣдь пою, какъ всѣ другіе, какъ написано по нотамъ.
   И онъ чистосердечно былъ убѣжденъ въ свой правотѣ и потому не могъ ни на кого пенять, развѣ лишь на самого себя, за то, что его голосъ случайно задѣвалъ за что-то въ среднемъ регистрѣ и вызывалъ невольное судорожное сжиманіе челюстей.
   Среди непросвѣщенныхъ было немало и такихъ, которые сравнивали нескончаемое завываніе вѣтра съ нашимъ хоровымъ пѣніемъ. Были еще и такіе, которые открыто говорили, что таки довольно есть поводовъ предполагать, что эта ужасная музыка такъ и останется ужасной, даже въ самые ужасные свои моменты, и что допускать къ участію въ ней Джорджа значило искушать Провидѣніе. Тѣ же строгіе критики говорили, что, по всей вѣроятности, нашъ хоръ до тѣхъ поръ не отстанетъ отъ своихъ раздирающихъ душу упражненій, пока не вызоветъ въ одинъ прекрасный день такого протеста стихій, такой бури, которая потопитъ весь нашъ пароходъ.
   Были еще и такіе, которые ворчали даже на молитвѣ. Такъ, напримѣръ, одинъ офицеръ сказалъ, что у нашихъ паломниковъ вовсе отсутствуетъ чувство милосердія.
   -- Не угодно ли полюбоваться! Они здѣсь каждый вечеръ, въ восемь стклянокъ, спускаются въ каюту и принимаются умолять Бога, чтобы Онъ послалъ имъ попутный вѣтеръ, а между тѣмъ сами прекрасно знаютъ, что наше судно, можно сказать, единственное, направляющееся на востокъ въ такое время года, но что цѣлыя тысячи судовъ идутъ теперь на западъ и вѣтеръ, намъ попутный, будетъ для нихъ противнымъ. Всевышній посылаетъ попутный вѣтеръ тысячамъ судовъ, а это нечестивое племя хочетъ, чтобы Онъ заставилъ его свернуть съ дороги и дуть попутно только одному, да къ тому же еще не простому парусному судну, а... пароходу! Въ этомъ нѣтъ ни здраваго смысла, ни разсудительности, ни христіанскаго чувства, ни даже простого человѣколюбія.
   Впору крикнуть на такое безразсудство и нелѣпость: "Стопъ машина!"
  

ГЛАВА V.

Лѣто въ Средне-Атлантическомъ океанѣ.-- Эксцентричная луна.-- Г. Блюхеръ теряетъ свою самоувѣренность.-- Тайна часовъ.-- Обитатели глубинъ.-- "Земля!.." -- Первая высадка на чужеземномъ берегу. Впечатлѣніе на туземцевъ.-- Нѣчто объ Азорскихъ островахъ.-- Блюхерскій злополучный обѣдъ.-- Счастливый исходъ.

   Идя "вольно", какъ выражаются моряки, мы сдѣлали весьма пріятный десятидневный переходъ отъ Нью-Іорка до Азорскихъ острововъ. Положимъ, онъ былъ не изъ скорыхъ (и все-то пройденное нами за это время пространство было не больше двухъ тысячъ четырехсотъ миль), но зато изъ самыхъ пріятныхъ. Правда, "все" время мы шли противъ вѣтра и нѣсколько разъ испытали на себѣ, что такое буря, которая добрыхъ 50% пассажировъ сваливаетъ съ ногъ, лишаетъ здоровья и придаетъ всему пароходу самый непріятный, мрачный и безлюдный видъ. Всѣ мы можемъ легко припомнить порывы бури, которые цѣлыми потоками воды окачивали палубу, потоками, которые, казалось, высоко взлетали, на воздухъ, къ самой радугѣ, и падали на пароходъ, какъ струи ливня. Но большею частью погода была хороша, какъ настоящая лѣтняя, а ночью было даже, пожалуй, еще лучше, чѣмъ днемъ. Мы наблюдали интересный феноменъ: полная луна каждую ночь всплывала надъ нами все на одномъ и томъ же мѣстѣ небосвода. Причина такого страннаго поведенія со стороны луны сначала намъ и въ голову не пришла; впрочемъ, впослѣдствіи мы разсудили, что мы вѣдь ежедневно проходимъ по двадцати минутъ впередъ къ востоку, т. е. идемъ ровно настолько скоро, чтобы не отставать отъ луны. Для нашихъ друзей, оставшихся на родинѣ, эта луна уже становилась старой; но для насъ, новыхъ Іисусовъ Навиновъ, она стояла неподвижно, оставаясь безъ перемѣны.
   Юношѣ Блюхеру, который былъ родомъ съ дальняго Запада и путешествовалъ еще впервые, весьма надоѣдала поминутная перемѣна въ порядкѣ корабельнаго времени. Сначала онъ чрезвычайно гордился своими новыми часами и поспѣшно вытаскивалъ ихъ изъ кармана, какъ только пароходный колоколъ билъ восемь стклянокъ (а это было въ полдень), но мало по-малу онъ какъ будто потерялъ въ нихъ вѣру. Дней черезъ семь по нашемъ выходѣ изъ Нью-Іорка, Блюхеръ вышелъ на палубу и весьма рѣшительно проговорилъ:
   -- Меня надули!
   -- Надули! Какъ? На чемъ же?
   -- Да на этихъ часахъ!.. Купилъ я ихъ въ Иллинойсѣ, заплатилъ 150 долларовъ и воображалъ, что они хороши... И, клянусь Вашингтономъ, они прекрасны... но только лишь на берегу, на твердой землѣ, здѣсь же, на морѣ, они не поспѣваютъ, замедляютъ ходъ... До половины двѣнадцатаго еще ничего, туда-сюда, но потомъ вдругъ они отстаютъ, идутъ назадъ. Я ставилъ регуляторъ на ускореніе и до того усердно, что онъ даже обогнулъ весь кругъ, но и это не помогло нимало. Они, положимъ, идутъ несомнѣнно скорѣе, нежели всѣ другіе часы на пароходѣ, и шагаютъ себѣ впередъ такъ, что на диво, но... только до полудня! А эти "восемь стклянокъ" ужь непремѣнно забѣгутъ впередъ, противъ нихъ на добрыхъ минутъ десять. Я ужь не знаю, что съ ними теперь и дѣлать. Они, вѣдь, добросовѣстно дѣлаютъ все, что могутъ, но въ этомъ еще нѣтъ спасенія. Но, положимъ, и на всемъ пароходѣ не найдется ни однихъ часовъ, которые ходили бы лучше моихъ; но мнѣ-то не все ли равно? Когда прозвонятъ восемь стклянокъ, вы такъ и знайте, что на моихъ часахъ еще десяти минутъ не хватаетъ до полудня.
   Пароходъ нагонялъ лишній часъ времени черезъ каждые три дня, а Блюхеръ непремѣнно хотѣлъ, чтобы его часы не отставали; но, какъ онъ самъ уже сказалъ, ужь больше некуда было двигать регуляторъ и часы шли дѣйствительно самымъ "скорымъ шагомъ". Ему больше ничего не оставалось, какъ только сидѣть сложа руки и предоставить пароходному времени опередить часовое. Наконецъ, мы направили его къ капитану; тотъ объяснилъ ему, въ чемъ заключается тайна "корабельнаго времени" и успокоилъ его сомнѣнія. Передъ отъѣздомъ этотъ же самый молодой человѣкъ много разспрашивалъ о морской болѣзни и о признакахъ ея, а также и о томъ, какъ это ему придется заявлять о томъ, что онъ боленъ; но послѣ отъѣзда онъ и самъ скоро превзошелъ эту науку.
   Намъ удалось видѣть, какъ и полагается, акулъ, дельфиновъ и цѣлыя эскадры португальскихъ боевыхъ караблей на придачу къ общему списку морскихъ чудовищъ. Одни изъ нихъ были бѣлаго, а другіе ярко-краснаго цвѣта, словно окрашенные карминомъ. Ноутилусъ или вѣтрильникъ -- просто-на-прото прозрачная слизистая клѣтчатка, которая раскидываетъ свой парусъ по вѣтру и держится на водѣ съ помощью мясистыхъ отростковъ отъ фута и до двухъ длиною. Вѣтрильникъ весьма умѣлый и разсудительный мореходъ. Онъ поднимаетъ парусъ, когда вѣтеръ крѣпнетъ и собирается буря и совершенно свертываетъ его, уходя вглубь воды, когда уже буря бушуетъ. Обыкновенно, онъ заботится о томъ, чтобъ его парусъ былъ всегда влажнымъ и вообще въ исправности, чему способствуетъ его кувырканіе подъ воду и ополаскиваніе паруса въ ея влажныхъ струяхъ. Моряки утверждаютъ, что вѣтрильники встрѣчаются въ этомъ океанѣ лишь между 35 и 45® долготы.
   Въ три часа ночи на 21 іюня насъ разбудили съ цѣлью объявить, что мы подходимъ къ Азорскимъ островамъ; но я возразилъ, что въ такую раннюю утреннюю пору меня нисколько не интересуютъ острова. Однако, вслѣдъ за первымъ явился ко мнѣ и второй мучитель, потомъ еще и еще одинъ... такъ что подъ конецъ, видя, что всеобщій восторгъ все равно не дастъ мнѣ хотя бы подремать спокойно, я, совсѣмъ заспанный, вышелъ на палубу. Было уже половина шестого; утро начиналось свѣжее, пасмурное! Пассажиры столпились у дымовыхъ трубъ и ютились за вентиляторами, укутанные по-зимнему, заспанные и видимо несчастные подъ безпощаднымъ бурнымъ вѣтромъ и пронизывающими брызгами соленой воды.
   Изъ острововъ ближе другихъ къ намъ былъ Флоресъ. Сначала онъ казался намъ лишь цѣлой горой грязи, возвышающейся посреди мрачныхъ тумановъ океана. Но по мѣрѣ того, какъ мы къ нему приближались, появилось солнце и разукрасило ее, какъ чудную картину. Гора грязи вдругъ обратилась въ массу зеленѣющихъ мызъ и луговъ, которые взбирались на высоту тысячи пятисотъ футовъ, верхними очертаніями своими сливаясь съ облаками. По откосамъ выступали остроконечные, крутые зубцы укрѣпленіи и узкогорлыя пушки; на высотахъ тамъ и сямъ скалистые выступы принимали видъ замковъ и укрѣпленій. Изъ разверзшихся облаковъ вырывались широкіе снопы свѣта, которые заливали вершину, откосы и долину огненными полосами, опоясывая ихъ въ промежуткѣ какъ бы темнымъ кушакомъ. Ну, настоящее сѣверное сіяніе, только изгнанное съ Ледовитаго сѣвера въ полуденные края!
   Мы обогнули двѣ трети острова на разстояніи четырехъ миль отъ берега и призвали въ свидѣтели нашихъ споровъ и догадокъ всѣ бинокли, какіе только у насъ оказались. Мы спорили о токъ, что могутъ представлять изъ себя зеленыя пятна на возвышеніяхъ, группы деревъ или сорныхъ травъ. Спорили еще, дѣйствительно ли вѣрно, что бѣлѣвшія у берега моря деревни -- группы сельскихъ домовъ, или это просто бѣлыя пятна какого-нибудь кладбища?
   Наконецъ, мы опять вышли въ открытое море и стали держать курсъ на Санъ-Мигуэль. Флоресъ вскорѣ сталъ опять горою грязи, погрузился въ туманы и исчезъ. Но для многихъ пассажировъ, страдавшихъ морской болѣзнью, было отрадно снова увидать зеленые холмы и послѣ того всѣ стали оживленнѣе и веселѣе, нежели можно было ожидать, принимая во вниманіе, какъ рано всѣ уже были въ этотъ день на ногахъ.
   Относительно Санъ-Мигуэля намъ, однако, пришлось перемѣнить намѣреніе: около полудня налетѣла буря и такъ швыряла и трепала наше судно, что здравый смыслъ повелѣвалъ намъ поскорѣе искать отъ нея пріюта. Поэтому мы начали держать на ближайшій изъ Азорскихъ острововъ, Файоль (туземцы такъ и произносятъ: "Фай-йоль", съ удареніемъ на первомъ слогѣ). Мы бросили якорь въ открытомъ рейдѣ Хорта, въ полумилѣ отъ берега. Въ самомъ городѣ насчитывается отъ восьми до десяти тысячъ жителей.
   Ихъ бѣлоснѣжнѣжные домики ютятся въ волнахъ свѣжей зеленой растительности и положительно никакая деревня не могла бы казаться такой привлекательной. Городъ гнѣздится въ амфитеатрѣ холмовъ, обступившихъ его; вышина ихъ отъ трехъ до; семи сотъ футовъ, а всѣ откосы и вершины тщательно воздѣланы, ни одинъ футъ земли не пропадаетъ даромъ. Каждая мыза, каждое поле, въ видѣ небольшихъ квадратныхъ участковъ, заключены въ каменныхъ стѣнахъ, назначеніе которыхъ защищать подрастающую растительность отъ суровости губительнаго вихря, который дуетъ съ моря. Такихъ зеленѣющихъ квадратовъ здѣсь цѣлыя сотни и обнесены они черными стѣнками изъ лавы, что придаетъ имъ видъ гигантской шахматной доски.
   Эти острова принадлежатъ португальцамъ и потому все, все на островѣ Файолѣ носитъ на себѣ португальскій отпечатокъ; но объ этомъ послѣ.
   Цѣлый рой чумазыхъ, шумливыхъ мошенниковъ-лодочниковъ -- португальцевъ, съ мѣдными кольцами въ ушахъ и лукавствомъ въ сердцѣ, взобрался къ намъ на пароходъ, и мы, разбившись на отдѣльныя группы, условились съ ними, чтобы они доставили насъ на берегъ по столько-то съ человѣка серебряною монетой какого угодно государства. Мы причалили къ берегу у самыхъ стѣнъ маленькой крѣпости, батарея которой состояла изъ двѣнадцати и тридцати двухъ фунтовыхъ орудій, что для Хорты составляло весьма значительную защиту, но если бы намъ когда-либо случилось напасть на нее съ однимъ изъ нашихъ мониторовъ, то имъ пришлось бы вывезти свои пушки въ открытое поле, чтобы знать, гдѣ ихъ скорѣе найти, въ случаѣ надобности. Толпа на набережной состояла изъ простого народа: мужчинъ и женщинъ, мальчиковъ и дѣвочекъ въ лохмотьяхъ, босыхъ, нечесаныхъ и неопрятныхъ, а по профессіи, по инстинкту и по происхожденію -- нищихъ. Они кучами слѣдовали за нами и не отступали отъ насъ ни на шагъ, пока мы оставались въ Файолѣ. Мы шли вверхъ по главной улицѣ, по самой серединѣ, а они окружали насъ со всѣхъ сторонъ и таращили на насъ глаза. Поминутно изъ толпы ихъ выдѣлялись двое-трое и стремительно бросались впередъ, чтобы, забѣжавъ, оглянуться на все шествіе, точь-въ-точь, какъ деревенскіе мальчишки, которые бѣгутъ за слономъ, когда его водятъ изъ улицы въ улицу въ видѣ объявленія о предстоящемъ представленіи. Мнѣ было только лестно, что и я вхожу въ число предметовъ, достойныхъ такого удивленія. Тамъ и сямъ, на порогѣ домовъ намъ встрѣчались женщины въ португальскихъ модныхъ головныхъ уборахъ. Эти уборы своего рода чудо безобразія и состоятъ изъ грубой синей матеріи, прикрѣпленной къ накидкѣ того же цвѣта. Эта матерія торчитъ высоко надъ головою, раскидывается широко по сторонамъ и отличается своей бездонной глубиной. Сидитъ она на головѣ, какъ бы навѣсъ палатки, и голова женщины прячется въ ней, какъ голова опернаго суфлера, который подсказываетъ пѣвцамъ изъ подъ своей будки. Нѣтъ ни крошечки отдѣлки на этомъ гигантскомъ "капорѣ", какъ его величаютъ, это просто-напросто гладкій, грязно-синій кусокъ грубаго паруснаго холста, благодаря которому женщина не въ состояніи идти въ какую ей сторону угодно; ей надо идти или по-вѣтру, или вовсе не ходить. Общій духъ этого рода капоровъ одинаковъ во всѣхъ островахъ этой группы и, вѣроятно, останется таковымъ еще на десять тысячъ лѣтъ, но каждый островъ видоизмѣняетъ его ровно настолько, чтобы можно было его жительницъ отличать отъ другихъ и чтобы усердный наблюдатель могъ съ перваго взгляда сказать, съ котораго именно острова явилась обладательница того или другого капора.
   Португальскіе пенни или "рейсы" (reis) нѣчто изумительное. Ихъ требуется тысяча штукъ, чтобы составить одинъ долларъ. Всѣ финансовые обороты производятся здѣсь на "рейсы", но мы объ этомъ ничего не подозрѣвали, пока не сдѣлали этого великаго открытія черезъ посредство Блюхера.
   Блюхеръ сказалъ, что на радостяхъ очутиться снова на твердой землѣ онъ чувствуетъ потребность проявить свою признательность судьбѣ, устроивъ намъ пирушку, что онъ знаетъ по слухамъ, какая здѣсь во всемъ дешевизна, и считаетъ себя даже обязаннымъ задать роскошный пиръ.
   Насъ, приглашенныхъ, оказалось девять человѣкъ. Мы пообѣдали дѣйствительно прекрасно, въ самой лучшей гостинницѣ. Когда обѣдъ былъ въ самомъ разгарѣ, когда царило среди насъ веселье, добрыя сигары, хорошее вино и довольно сносные анекдоты, хозяинъ гостинницы представилъ намъ счетъ. Блюхеръ заглянулъ въ него и его бодрости мигомъ, какъ не бывало. Онъ заглянулъ еще разъ, чтобы удостовѣриться хорошенько, что зрѣніе еще ему не измѣнило и затѣмъ началъ читать вслухъ, дрожащимъ голосомъ въ то время, какъ румянецъ постепенно оставлялъ его щеки и придавалъ имъ пепельный оттѣнокъ.
   -- "Десять обѣдовъ по 600 рейсовъ съ персоны = 6.000 рейс." (Прахъ ихъ побери!)
   -- "Двадцать пять штукъ сигаръ по 100 рейс. за штуку = 2.500 рейсовъ!" (Мать Пресвятая Богородица!!)
   -- "Одиннадцать бутылокъ вина по 1.200 рейс. за штуку = 13.200 рейсовъ!" (Помоги намъ, Боже!)
   -- "Итого:-- двадцать одна тысяча семьсотъ рейсовъ!" Премудрость Моисеева!.) Да на всемъ пароходѣ не найдется столько денегъ, чтобы покрыть весь этотъ счетъ! Оставьте вы меня одного, господа; предоставьте разореннаго его неминуемому разоренью!
   Право, я, кажется, въ жизни не видывалъ болѣе смущенной компаніи, чѣмъ наша. Никто ни слова! Только стаканы съ виномъ, въ полномъ молчаніи, нетронутые опустились на столъ. Всѣ словно вдругъ онѣмѣли. Курившіе сигары не замѣтили, какъ выронили ихъ изъ рукъ. Каждый искалъ взглядомъ своего сосѣда, но ненаходилъ въ немъ ни единаго луча надежды или ободренія. Наконецъ, это ужасное молчаніе было прервано. На лицѣ Брюхера отразилась отчаянная рѣшимость, какъ облачная тѣнь, онъ всталъ и проговорилъ:
   -- Послушайте, хозяинъ: это низкое, недостойное плутовство! Я никогда и ни за что этого не допущу. Вотъ вамъ, извольте: сто пятьдесятъ долларовъ, но ни чуточки больше! Я кровью изойду, а не заплачу лишняго ни одного цента.
   Наше настроеніе духа стало бодрѣе, а хозяинъ понурился; онъ видимо былъ смущенъ выходкой своего гостя, хоть и не понималъ ни слова. Онъ нѣсколькоразъ перевелъ глаза съ кучки золота на Блюхера и обратно, и вышелъ вонъ.
   Надо полагать, что онъ ходилъ къ какому-нибудь американцу, такъ какъ, вернувшись, подалъ снова свой счетъ, но уже съ переводомъ на болѣе христіанскій языкъ, а именно:
   10 обѣдовъ, всего на 6.000 "рейс.", то есть = 6 дол.
   25 шт. сигаръ," " 2.500" "" = 2 " 50 цент.
   11 бут. вина" " 13.200" "" = 13 " 20 "
   Итого 21 дол. 70 цент.
   Полное удовольствіе снова водворилось среди гостей Блюхера, и они потребовали еще прохладительныхъ напитковъ.
  

ГЛАВА VI.

Важныя свѣдѣнія.-- Общество "ископаемыхъ".-- Любопытные нравы и обычаи.-- Нелѣпости іезуитовъ.-- Воображаемое паломничество.-- Происхожденіе новаго рода мостовой.-- Сведеніе счетовъ съ "ископаемыми".-- Опять въ морѣ.

   Мнѣ кажется, въ Америкѣ очень мало извѣстно про Азорскіе острова. Изъ всего общества, находившагося у насъ на пароходѣ, не было ни единаго человѣка, который зналъ бы о нихъ, хоть что-нибудь. Нѣкоторые изъ насъ, весьма начитанные и свѣдущіе о другихъ странахъ, знали про Азорскіе острова только то, что это -- группа, состоящая изъ девяти-десяти небольшихъ островковъ, заброшенныхъ далеко въ открытый Океанъ, на пути между Нью-Іоркомъ и Гибралтарскимъ проливомъ. Вотъ и все!
   Таковы соображенія, которыя побуждаютъ меня вставить здѣсь, между прочимъ, краткій перечень голыхъ фактовъ, касающихся этого вопроса.
   Населеніе на Азорскихъ островахъ, главнымъ образомъ, состоитъ изъ португальцевъ, то есть, иначе говоря, изъ неповоротливыхъ, безхитростныхъ, сонливыхъ и лѣнивыхъ людей. Высшая ихъ прежняя власть -- губернаторъ, котораго назначаетъ король португальскій; но есть у нихъ также и военный губернаторъ, въ рукахъ котораго находится высшій контроль и который можетъ, по своему усмотрѣнію, пріостановить дѣйствіе власти гражданскаго губернатора. На этихъ островахъ живетъ всего 200.000 чел. и почти всѣ они португальцы. Все здѣсь устроено основательно и практично, такъ какъ эта страна уже была благоустроена еще лѣтъ за сто до открытія Америки Колумбомъ. Главное изъ хлѣбныхъ зеренъ здѣсь -- маисъ, который жители сами воздѣлываютъ и молотятъ и мелютъ такимъ же точно способомъ, какой примѣняли еще ихъ пра-пра-пра-прадѣды. Вмѣсто плуга имъ служитъ простая доска, слегка обитая желѣзомъ, а за бороною (маленькой и весьма ломкой) идутъ по полю какъ мужчины, такъ и женщины. Небольшія вѣтряныя мельницы мелютъ зерно по десяти четвериковъ въ день; на мельницѣ есть завѣдующій, который подсыпаетъ зерно, и его начальникъ, который слѣдитъ за тѣмъ, чтобы тотъ не дремалъ. Когда вѣтеръ мѣняетъ направленіе, они пускаютъ въ ходъ ословъ, которые начинаютъ буквально ворочать верхнія части мельницы, пока крылья не придутъ въ надлежащее положеніе. Имъ даже въ голову не приходитъ, что можно вмѣсто того, просто на-просто, устроить такъ, чтобы передвигать только крылья, а не всю мельницу. Зерно отъ шелухи отдѣляютъ волы, топчутъ его по самому первобытному способу, который практиковался еще во времена Маѳусанла. Во всей странѣ нѣтъ ни одной телѣжки: здѣсь все носятъ на головѣ, а возятъ на ослахъ или въ плетеныхъ повозкахъ, у которыхъ вмѣсто колесъ придѣланы деревянные бруски, а оси вертятся вмѣстѣ съ колесомъ. По всѣмъ островамъ вы не найдете и подобія современнаго плуга или молотилки: всѣ попытки ввести ихъ здѣсь потерпѣли пораженіе. Какъ добрый и ревностный католикъ, каждый изъ островитянъ-португальцевъ набожно осѣнилъ себя крестнымъ знаменемъ и молилъ Бога оградить его отъ преступнаго желанья -- знать больше того, что было достояніемъ его отцовъ и дѣдовъ.
   Климатъ здѣсь мягкій, ни снѣгу, ни льду не бывало никогда и помину, а каминовъ я во всемъ городѣ не видалъ ни одного. Ослы и мужчины, женщины и дѣти -- словомъ, вся семья спятъ и ѣдятъ въ одной общей комнатѣ; они неопрятны, ихъ заѣдаетъ парша, но они вполнѣ довольны и счастливы. Всѣ эти туземцы Азорскихъ острововъ лгутъ и обманываютъ иностранцевъ и остаются, какъ и прежде, отчаянными невѣждами, которые не уважаютъ даже памяти умершихъ. Эта послѣдняя черта ясно указываетъ, насколько мало отличаются они отъ ословъ, съ которыми вмѣстѣ неразлучно спятъ и ѣдятъ. Во всей этой мѣстности единственными прилично одѣтыми людьми являются шесть-семь португальскихъ зажиточныхъ семействъ, священники-іезуиты и солдаты этой крѣпостцы. Поденнная плата рабочаго земледѣльца колеблется между двадцатью и двадцатью четырьмя центами въ день; хорошій же знатокъ-механикъ получаетъ вдвое болѣе. Они удовлетворяются здѣсь тѣмъ, что соразмѣряютъ свою тысячу рейсовъ съ нашимъ однимъ долларомъ и эта громадная цифра дѣлаетъ ихъ довольными и вполнѣ счастливыми.
   Въ былое время на этихъ островахъ зрѣлъ чудный виноградъ и выдѣлывалось для вывоза прекрасное вино. Но на виноградныя лозы лѣтъ пятнадцать тому назадъ напала болѣзнь и онѣ погибли; съ тѣхъ поръ здѣсь больше не выдѣлываютъ вина. Азорскіе острова всецѣло вулканическаго происхожденія и потому почва ихъ самая плодородная. Почти ни одного фута земли нѣтъ здѣсь не воздѣланнаго, а каждаго сорта хлѣбное зерно снимаютъ по два или даже по три раза въ годъ, но вывозъ отсюда ограничивается самымъ незначительнымъ количествомъ апельсинъ,-- да и то главнымъ образомъ въ Англію. Никто сюда не пріѣзжаетъ, но и никто не уѣзжаетъ отсюда. Новости -- нѣчто совершенно незнакомое въ Файолѣ, а жажда новизны и тому подавно. Довольно развитой и образованный португалецъ освѣдомился у насъ, напримѣръ, окончена ли наша гражданская воина? Онъ пояснилъ, что кто-то говорилъ ему, будто она окончена или, по крайней мѣрѣ, ему помнилось что-то въ этомъ родѣ. Одинъ изъ нашихъ пассажировъ далъ офицеру файольскаго гарнизона номеръ "Трибуны" "Герольда" и "Таймса", и тотъ изумился, увидя въ нихъ извѣстія изъ Лиссабона, которыя было новѣе, нежели привезенныя ежемѣсячною пароходной почтой. Ему сказали, что быстротѣ ихъ способствуютъ телеграфные кабели. Онъ же отвѣтилъ, что ему хорошо извѣстно, что лѣтъ десять тому назадъ была сдѣлана попытка проложить подводный кабель; но ему почему-то всегда казалось, что эта попытка не имѣла успѣха.
   Іезуитское притворство и обманъ процвѣтаютъ въ такихъ именно странахъ, какъ эти. Мы посѣтили іезуитскій соборъ, которому теперь чуть ли не двѣсти лѣтъ, и нашли, что въ немъ хранится частица того самаго Креста, на которомъ былъ распятъ Спаситель. Эта "частица" была полирована и такъ тверда, такъ хорошо сохранилась, словно всѣ ужасы Голгоѳы произошли вчера, а не цѣлыхъ восемнадцать вѣковъ тому назадъ! Но довѣрчивые туземцы непоколебимо вѣрятъ въ подлинность этого кусочка "Чернаго Древа".
   Въ часовнѣ собора есть престолъ, лицевая сторона котораго сдѣлана изъ чистаго серебра, по крайней мѣрѣ, такъ говорятъ св. отцы-іезуиты, но я, самъ про себя, сильно въ этомъ сомнѣваюсь и думаю, что это серебро очень близко подходитъ къ простой жести. Передъ алтаремъ виситъ неугасимая лампада, согласно завѣщанію одной богатой и благочестивой дамы, которая завѣщала іезуитамъ деньги на поминъ души и поставила условіемъ, чтобы они жгли неугасимую лампаду день и ночь.
   Эта лампада очень мала по величинѣ, горитъ до того тускло, что покойницѣ врядъ ли было бы меньше пользы отъ нея, если бъ она и вовсе угасла. Большой алтарь въ соборѣ и три-четыре малыхъ -- просто сплошныя потрескавшіяся рельефныя фигуры, покрытыя облѣзшей позолотой, которая придаетъ имъ видъ пряничныхъ. Вокругъ филиграновой работы эти пряничные апостолы стоятъ толпами, всѣ въ пыли, закорузлые, искалѣченные. Нѣкоторые изъ нихъ объ одной ногѣ; у другихъ одинъ глазъ выкатился наружу и въ то время, какъ другой подмигиваетъ лукаво; у нѣкоторыхъ не хватаетъ по два, по три пальца, а всѣ вообще -- такіе искалѣченные и печальные, что были бы гораздо болѣе у мѣста въ больницѣ, а не въ храмѣ Божіемъ. Стѣнки алтаря фарфоровыя, разрисованныя большими фигурами, почти въ ростъ человѣческій. Исполнены онѣ были артистически и всѣ разодѣты въ наряды того времени, то есть двѣсти лѣтъ назадъ. Эти изображенія должны были повѣствовать о комъ-то и о чемъ-то, согласно цѣлой исторіи, написанной подъ ними, тутъ же на стѣнѣ. Къ сожалѣнію, среди насъ не оказалось никого настолько ученаго, чтобы ее прочесть.
   Проходя по городу, мы встрѣтили кучку ословъ, уже совершенно осѣдланныхъ для прогулки. Туземныя сѣдла по меньшей мѣрѣ "своеобразны": они состоятъ изъ особаго рода пилообразной перекладины, на которой лежитъ небольшой тюфячекъ, покрывающій бѣдное животное чуть не наполовину. Стремянъ не было вовсе, но въ ихъ помощи и не было нужды: сидѣть въ такомъ сѣдлѣ равносильно сидѣнью на гладкомъ обѣденномъ столѣ. Цѣлая шайка погонщиковъ-оборванцевъ толпилась вокругъ насъ, предлагая услуги своихъ вьючныхъ животныхъ по полу-доллару въ часъ. Надо же сорвать съ иностранца, а собственно говоря обычная цѣна не превосходитъ шестнадцати центовъ!.. Изъ нашей компаніи человѣкъ шесть покорились неизбѣжному позору -- влѣзть на эти невзрачные "тюфяки" и отдать себя на посмѣшище обитателямъ всѣхъ главныхъ улицъ города, въ которомъ насчитывалось до 10.000 жителей.
   Но вотъ мы ужь тронулись въ путь, но не галопомъ и не рысью, и даже не шажкомъ; а просто шагомъ, къ тому же сопряженнымъ со всевозможными аллюрами и неожиданностями. Шпоръ, все равно, если бы онѣ и были, не пришлось бы употреблять. При каждомъ ослѣ былъ погонщикъ и сверхъ того еще съ дюжину добровольныхъ его помощниковъ, которые усердно валяли бѣдное животное батогами и кололи его заостренными палками ("бодилами"), выкрикивая нѣчто вродѣ: "Секки-на".
   Трескотня и грохотъ стояли такіе, что хоть бы дому сумасшедшихъ, такъ и то впору. Всѣ эти дѣятельные "инженеры", уготовлявшіе намъ путь, шли за нами пѣшкомъ, но все-таки не отставали ни на шагъ: они положительно быстрѣе и выносливѣе даже самихъ ословъ!.. Въ общемъ, наше торжественное шествіе отличалось оживленіемъ и картинностью.
   Блюхеръ никакъ не могъ совладать со своимъ осломъ, который расписывалъ зигзаги по дорогѣ, а его сотоварищи натыкались на него. Онъ стукалъ бѣдняжку Блюхера о телѣги и объ углы домовъ (по обѣ стороны улицы стояли высокія каменныя стѣны), какъ объ утюги; онъ гладилъ своему злополучному сѣдоку то одинъ бокъ, то другой, но ни за что не рѣшался идти по серединѣ улицы. Наконецъ, въ заключеніе, дойдя до того дома, гдѣ совершилось его появленіе на свѣтъ Божій, оселъ, недолго думая, помчалъ Блюхера прямо въ домъ, въ пріемную... Но въ дверяхъ помѣшала притолка, и сѣдокъ остался на порогѣ въ одиночествѣ, словно снесенный вѣтромъ со своего "покойнаго" сѣдла.
   -- Ну, знаете, съ меня и этого удовольствія довольно!-- сказалъ Блюхеръ своему погонщику.-- Извольте-ка впередъ не гнать такъ скоро!
   Но тотъ не зналъ ни слова по-англійски и проговорилъ только въ простотѣ душевной, свое привычное:
   -- Секки-йа!..
   Оселъ стремглавъ понесся впередъ, какъ бомба, завернулъ круто за уголъ, и Блюхеръ перескочилъ ему черезъ голову. По правдѣ говоря, каждый изъ муловъ спотыкался поочередно и подъ конецъ они свалили въ одну кучу всѣхъ своихъ сѣдоковъ... но слава Богу, безъ особаго для нихъ вреда. Упасть съ такого мула все равно, что скатиться съ низкаго дивана. Послѣ такой грандіозной катастрофы, мулы остановились, какъ вкопанные, и выждали терпѣливо, пока все тѣ же шумливые погонщики не навязали имъ на спину опять ихъ докучныя сѣдла и не погнали ихъ опять впередъ. Блюхеръ былъ таки порядочно сердитъ и хотѣлъ было начать ругаться, но каждый разъ, какъ онъ разѣвалъ ротъ, его примѣру слѣдовалъ и его оселъ; но послѣдній испускалъ цѣлый рядъ такихъ непрерывныхъ и такихъ ужасныхъ звуковъ, что они совершенно покрывали безсильный голосъ Блюхера и всѣ другіе звуки.
   Намъ было дѣйствительно забавно бродить по свѣжимъ холмамъ и красивымъ ущельямъ, въ этомъ была вся прелесть новизны, да и самое катанье на ослахъ было для насъ совершенно новымъ, непосредственнымъ впечатлѣніемъ, которое стоило сотни уже устарѣлыхъ и пріѣвшихся увеселеній.
   Дороги на островѣ -- верхъ удивленія и вполнѣ заслуживаютъ его. Всего населенія здѣсь 25.000 чел., жалкая горсточка, а между тѣмъ такихъ чудесныхъ дорогъ не существуетъ нигдѣ въ Соединенныхъ Штатахъ, за исключеніемъ "Центральнаго Парка" (страны Великихъ Озеръ). Куда бы вы ни пошли, вы по всѣмъ направленіямъ найдете или твердую, ровную дорогу, чуть посыпанную легкимъ слоемъ черной лавы и окаймленную канавками, которыя тщательно выложены мелкимъ гладкимъ щебнемъ, или плотно вымощенную, какъ, напримѣръ, у насъ Бродуэ. Въ Нью-Іоркѣ американцы много говорятъ о своихъ русскихъ мостовыхъ и называютъ ихъ новѣйшимъ изобрѣтеніемъ, а здѣсь, въ Файолѣ, на дальнемъ островкѣ, затерявшемся въ просторѣ океана, ту же самую мостовую изъ булыжника примѣняли уже двѣсти лѣтъ тому назадъ! Каждая улица Хорта красиво выложена тяжелыми камнями, а поверхность ея чиста и ровна, какъ полъ, не то что на Бродуэ, гдѣ ухабы попадаются на каждомъ шагу. Каждая изъ дорогъ заключена между высокими стѣнами изъ прочной лавы; онѣ навѣрно могутъ простоять еще тысячу лѣтъ въ этой странѣ, гдѣ морозы вещь совершенно незнакомая. Эти стѣны очень толсты и нерѣдко бываютъ выбѣлены и покрыты штукатуркой; верхушки ихъ сложены изъ каменныхъ тесаныхъ глыбъ. За этими стѣнами въ садахъ растутъ деревья, зеленѣющія вѣтви которыхъ, въ видѣ колеблющихся, курчавыхъ завитковъ живописно свѣшиваются внизъ и рѣзко выдѣляются своей яркой зеленью на выбѣленныхъ или черныхъ стѣнахъ, сложенныхъ изъ лавы, которыя кажутся отъ этого еще красивѣе. Часто деревья или виноградныя лозы раскидываютъ свои вѣтви даже надъ самой дорогой и до такой степени укрываютъ ее отъ солнца, что вамъ иной разъ чудится, будто вы ѣдете подъ сѣнью тоннеля. Какъ мощеныя, такъ и грунтовыя дороги, а также и мосты устроены здѣсь правительствомъ.
   Всѣ мосты одиночные, т. е. въ одинъ пролетъ, безъ устоевъ, каменные, мощеные плитами лавы и, въ видѣ украшеній, мелкимъ камнемъ. Куда ни оглянись, взоръ всюду встрѣтитъ стѣны, стѣны и стѣны, но всѣ эти стѣны непремѣнно сдѣланы со вкусомъ и весьма красивы, а прочны такъ, что, кажется, будто ихъ хватитъ на вѣки-вѣчные. Повсюду тѣ же изумительныя мостовыя, гладкія, и чистыя, и несокрушимыя! Если когда-либо существовали на землѣ дороги, и улицы, и фасады домовъ, совершенно свободные даже отъ намека на пыль, на лужи или грязь, или вообще на неопрятность, то единственно въ крѣпости Хорты, на островѣ Файолѣ!.. Низшіе классы населенія какъ относительно себя, такъ и своихъ жилищъ, народъ не чистоплотный, но и только. Дальше этого ихъ неопрятность не идетъ и весь городъ, весь островъ вообще -- настоящее чудо чистоты и порядка.
   Наконецъ, мы вернулись домой послѣ прогулки въ цѣлыхъ десять миль, во все продолженіе которой за нами слѣдовали по пятамъ неотвязчивые погонщики муловъ, подстрекая бѣдныхъ животныхъ бодиломъ, выкрикивая свое безконечное "Секки-на!" и распѣвая на убійственномъ англійскомъ языкѣ популярный мотивъ про "Джона Брауна".
   Когда мы спѣшились и стали сводить счеты, мы чуть совершенно не оглохли отъ ужасныхъ криковъ и угрозъ, ругательствъ и споровъ, которые подняли погонщики съ нами и между собою. Одинъ требовалъ съ насъ долларъ за часовое пользованіе его осломъ; другой -- полъ-доллара за то, что бѣжалъ около и кололъ его; третій -- четверть доллара за свою помощь въ томъ же важномъ дѣлѣ... До четырнадцати человѣкъ проводниковъ подали намъ счеты за свои услуги при осмотрѣ города и указаніи дороги. И каждый изъ этихъ бродягъ старался переругать и перекричать своего сосѣда!
   Горы на нѣкоторыхъ изъ этихъ острововъ весьма высоки. Мы прошли мимо береговъ острова Пика подъ сѣнью величественной зеленѣющей пирамиды, которая буквально поднималась вверхъ у самыхъ нашихъ ногъ непрерывнымъ откосомъ и, достигнувъ 7.613 фут. высоты, вершиной своей утопала въ облакахъ, какъ островъ въ сумрачныхъ волнахъ тумана!... Само собою разумѣется что на этихъ Азорскихъ островахъ мы достали массу свѣжихъ апельсинъ, лимоновъ, винныхъ ягодъ, абрикосовъ и т. п. Но лучше я прерву свой разсказъ: я здѣсь вѣдь не къ тому приставленъ, чтобы писать торговые отчеты.
   Теперь мы уже на дорогѣ въ Гибралтаръ, куда прибудемъ черезъ пять-шесть дней.
  

ГЛАВА VII.

Буря ночью.-- Испанія и Африка на-показъ.-- Привѣтствіе величественному иностранцу.-- Геркулесовы столбы.-- Гибралтарова скала.-- Утомительное повтореніе.-- "Королевское кресло".-- Побѣжденная невозмутимость.-- Рѣдкости въ подземныхъ пещерахъ.-- Личныя свойства Гибралтара.-- Нѣсколько странныхъ характеристикъ.-- Частная увеселительная поѣздка въ Африку,-- Оскорбленіе дѣйствіемъ мавританскаго командира, но безъ опасности для его жизни.-- Попранное тщеславіе.-- Высадка на берегъ въ Марокко.

   Всю недѣлю насъ угощало пощечинами бурное и безжалостное море; всю недѣлю насъ мучила морская болѣзнь и опустошала каюты. Уединенныя, безлюдныя палубы были пропитаны брызгами морскихъ валовъ, которые до того ревниво ихъ оберегали, что одѣли даже дымовыя трубы толстымъ слоемъ бѣлой соляной коры, доходившей чуть не до самаго ихъ верха. Всю недѣлю мы дрогли днемъ подъ защитой спасательныхъ лодокъ и навѣсовъ, а вечеромъ курили чуть не до удушья и яростно сражались въ домино, сидя въ "курилкѣ".
   Самой ужасной оказалась послѣдняя изъ всѣхъ семи ночей. Ни грома, ни какого другого звука не было слышно за порывистыми толчками парохода, за рѣзкимъ свистомъ бури между снастями и напоромъ кипучихъ валовъ. Наше судно лѣзло куда-то наверхъ, какъ будто лѣзло прямо въ небеса, потомъ вдругъ останавливалось на мгновеніе, которое казалось намъ цѣлою вѣчностью, и такъ же неожиданно ныряло головою внизъ, какъ будто въ пропасть. Кипучія морскія брызги мочили палубу словно дождемъ. Сумракъ и темнота были повсюду. Изрѣдка блескъ молніи прорывалъ ее дрожащей огненной струею, которая давала намъ возможность замѣтить вздымавшіяся громады волнъ тамъ, гдѣ до тѣхъ поръ не было видно ничего подобнаго; подъ ея сверкающимъ огнемъ загорались темнѣвшія снасти и блестѣли, словно серебро, а лица человѣческія становились призрачно, мертвенно блѣдны...
   Страхъ смерти заставилъ выйти на палубу даже и такихъ людей, которые прежде избѣгали ночного вѣтра и брызгъ морской волны. Нѣкоторымъ изъ пассажировъ казалось, что пароходъ не вынесетъ этой ужасной ночи; но они думали, что имъ все-таки будетъ не такъ страшно, если они выйдутъ на палубу и очутятся посреди бури, чтобы лицомъ къ лицу увидѣть смертельную опасность; что это все же лучше, нежели сидѣть взаперти въ своихъ гробоподобныхъ каютахъ при тускломъ свѣтѣ лампъ и лишь въ воображеніи рисовать себѣ всѣ ужасы, которые творятся тамъ, "снаружи". Но разъ, дѣйствительно очутившись наверху, увидавъ отчаянную борьбу, которую приходилось судну вести въ тискахъ у бури, очутившись тамъ, гдѣ имъ было слышно завыванье вѣтра, куда къ нимъ долетали брызги соленой воды и откуда илъ самимъ была видна великолѣпная картина, которую освѣщала молнія, они всецѣло подчинялись ея суровому обаянію и оставались уже въ его власти... То была ужасная и поистинѣ длинная-предлинная нескончаемая ночь!
   30 іюня, т. е. на другой день, утро было прелестное, и въ семь часовъ ужъ погнало насъ на палубу, благодаря счастливой вѣсточкѣ, что земля опять видна. Любопытно и вмѣстѣ съ тѣмъ пріятно было видѣть, что на палубѣ опять "вся" наша "корабельная" семья сошлась въ полномъ сборѣ, хотъ удовольствіе, написанное у каждаго изъ насъ на лицѣ, и не могло всецѣло заслонить собой печать тревогъ и недуговъ, которую наложили на нихъ долгіе приступы бурь и волненій. Но вскорѣ утомленные взоры засверкали радостью, поблѣднѣвшія щеки снова зардѣлись, а тѣло, ослабѣвшее отъ недуга, ожило вновь подъ животворнымъ вліяніемъ яснаго, свѣжаго утра. Да, наконецъ, и болѣе сильное вліяніе дѣйствовало на насъ: заброшенные далеко въ море и уже истомленные, мы сознавали, что вотъ-вотъ увидимъ благословенную твердую землю, а увидать ее для насъ было то же, что снова очутиться на родинѣ, которую и безъ того помнилъ каждый изъ насъ.
   Приблизительно черезъ часъ, мы были уже почти въ самомъ Гибралтарскомъ проливѣ. Справа отъ насъ высились желтоватые холмы африканскихъ береговъ; подножіе ихъ скрывалось въ голубоватой дымкѣ, а вершины были окутаны облаками, что, впрочемъ, совершенно согласію со словами Св. Писанія, въ которомъ говорится: "и бысть земля покрыта мракомъ и облаками".
   Мнѣ кажется, что эти слова относились именно къ этой части Африки. Слѣва виднѣлись гранитные бока высотъ древней Испаніи: въ самой узкой своей части проливъ имѣетъ не больше тринадцати миль.
   Тутъ же, вдоль испанскаго берега, высились оригинальныя старинныя каменныя башни древнихъ мавровъ (какъ намъ казалось тогда), но впослѣдствіи мы получили объ этомъ болѣе обстоятельныя свѣдѣнія. Въ прежнія времена мароккскіе пираты крейсеровали вдоль береговъ Испаніи, пока имъ не представлялся удобный случай высадиться, чтобы напасть на какое-нибудь испанское селеніе и разграбить его, а всѣхъ хорошенькихъ женщинъ увезти съ собой. Это было весьма пріятное и весьма распространенное ремесло. Но испанцы нарочно строили свои башни повыше на холмахъ, чтобъ имъ удобнѣй было видѣть приближеніе мароккскихъ грабителей.
   Эти картины были особенно великолѣпны съ точки зрѣнія людей, утомленныхъ, какъ мы, созерцаніемъ однообразной поверхности моря. Мало-по-малу все общество пассажировъ изумительно оживилось. Но въ то время, какъ мы, стоя на палубѣ, любовались вершинами, которыя, какъ шапкой, были увѣнчаны облаками и равнинами, одѣтыми сумрачнымъ туманомъ, надъ нами вдругъ раскинулась еще болѣе грандіозная картина и, словно силою магнита, приковала къ себѣ наши взоры: то было статное, величественное судно, на которомъ паруса взвивались одинъ за другимъ, пока оно не обратилось въ цѣлый лѣсъ раздутыхъ парусовъ. Оно летѣло по морю, какъ огромная птица... Испанія и Африка были забыты. Все вниманіе, весь восторгъ были посвящены красавцу-чужестранцу... Но въ то время, какъ взоры всѣхъ были направлены на него, оно торжественно поплыло мимо насъ и отдало на волю вѣтра родной намъ флагъ, съ изображеніемъ "звѣздъ на полосатомъ полѣ"...
   Быстрѣе мысли наши шапки и платки взвились въ воздухѣ и раздалось громкое "уррра!"... Въ эту минуту, многіе изъ насъ поняли впервые, какое заурядное и простое зрѣлище -- видѣть свой національный флагъ у себя, въ родной землѣ, если сравнить его съ тѣмъ же зрѣлищемъ на чужбинѣ. Увидать его тамъ все равно, что увидать тѣнь родной земли и ея святынь, ея героевъ, все равно, что почувствовать приливъ могучихъ силъ, которымъ ничего не стоитъ обратить въ потоки кровь недруговъ своихъ...
   Мы уже приближались къ знаменитымъ Геркулесовымъ столбамъ и даже одинъ изъ нихъ, "Обезьяній холмъ", уже виднѣлся впереди. Это была высокая гора величественнаго вида, на которой виднѣлись ясно полосы, обозначавшія слои гранита; другая же большая Гибралтарская скала еще была довольно далеко. Древніе считали когда-то Геркулесовы столбы главнымъ пунктомъ своихъ плаваній и краемъ свѣта; но, надо замѣтить, что недостатокъ познаній былъ у нихъ дѣйствительно великъ. Даже пророки, писавшіе книгу за книгой и посланіе за посланіемъ, ни разу не намекнули хотя бы на существованіе большого материка по ту (то есть по нашу) сторону океана. А между тѣмъ, мнѣ кажется, имъ слѣдовало бы объ этомъ знать.
   Но прошло еще нѣсколько минутъ и къ намъ навстрѣчу выдвинулся впередъ грандіозный одинокій утесъ, въ видѣ величественной громады. Она, повидимому, возвышалась по самой серединѣ широкаго пролива и, казалось, со всѣхъ четырехъ сторонъ омывалась морского волной. Никакого ученаго попугая не пришлось бы намъ вопрошать, дѣйствительно ли это Гибралтаръ, даже еслибъ мы сами этого не знали: во всемъ Испанскомъ королевствѣ не могло быть другой такой скалы!
   "Гибралтарскій утесъ" (или скала) имѣетъ до полуторы мили въ длину, до четверти въ ширину -- у самаго основанія, и отъ 1.400 до 1.500 футовъ въ вышину. Съ одной стороны и съ одного конца онъ такъ же прямо, такъ же отвѣсно выступаетъ изъ воды, какъ стѣна какого-нибудь дома; другой его конецъ, равно какъ и другая сторона, до такой степени неправильны и неровны, что даже военнымъ чинамъ показалось бы тяжело на нихъ взбираться. У подошвы этого откоса расположенъ городъ Гибралтаръ, окруженный стѣнами, или, вѣрнѣе говоря, онъ занимаетъ даже часть самаго откоса. Вездѣ, куда не оглянитесь, со стороны холмовъ, пропасти, моря или горныхъ вершинъ, вездѣ Гибралтаръ явится передъ вами одѣтый въ каменныя твердыни и вооруженный пушками. Съ какого бы мѣста вы не взглянули на него, онъ имѣетъ всегда весьма оживленный видъ. Онъ выступаетъ въ море на концѣ плоской и узкой полосы земли и отчасти походитъ на комокъ грязи, налипшій на концѣ молотка. Нѣсколько сотъ ярдовъ этого плоскаго пространства принадлежитъ англичанамъ, а затѣмъ ужь идетъ на четверть мили подальше, въ промежуткѣ между Атлантическимъ океаномъ и Средиземнымъ моремъ, пространство въ двѣсти или триста ярдовъ, такъ называемая "Нейтральная территорія", одинаково свободная для доступа испанцамъ и англичанамъ.
   -- А вы поѣдете черезъ Испанію въ Парижъ?
   Этотъ вопросъ переходилъ съ устъ на уста за все время нашего пути отъ Файоля къ Гибралтару, онъ стоялъ въ воздухѣ день и ночь и я, кажется, никогда въ жизни не чувствовалъ себя такимъ утомленнымъ, какъ отъ непрестаннаго повторенія (хоть и въ различныхъ сочетаніяхъ) однихъ и тѣхъ же словъ, а также отъ неутомимаго и неизмѣннаго отвѣта:
   -- Право, еще не знаю!
   Въ послѣднюю минуту, шестеро или семеро изъ насъ вдругъ порѣшили, что поѣдутъ, и поѣхали въ самомъ дѣлѣ; это меня какъ-то разомъ успокоило и облегчило, такъ какъ мое рѣшеніе, очевидно, уже запоздало и я могъ теперь на досугѣ все обсудить спокойно, чтобы окончательно взять на себя рѣшимость никуда не ѣхать. Видно, у меня есть же таки порядочный запасъ рѣшимости, если мнѣ иной разъ надо цѣлую недѣлю запасаться ею чтобы придти къ какому-нибудь рѣшенію.
   Но вотъ вѣдь какъ тревоги могутъ часто повторяться. Не успѣли мы еще отдѣлаться отъ своихъ испанскихъ бѣдствій, какъ Гибралтарскіе проводники накликали на насъ другое: ужь чего, кажется, убійственнѣе нескончаемаго повторенія преданія, начало котораго ужь само по себѣ не представляло бы ничего замѣчательнаго.
   Вонъ тотъ высокій холмъ называется "Кресломъ Королевы", потому что одна изъ испанскихъ королевъ именно на немъ повелѣла поставить свое кресло и возсѣла тамъ, когда французскія и испанскія войска осадили Гибралтаръ, и сказала, что съ мѣста не сойдетъ, пока англійскій флагъ не будетъ спущенъ на его укрѣпленіяхъ. Если бы у англичанъ не хватило настолько любезности, чтобы въ одинъ прекрасный день спустить его на нѣсколько часовъ, королевѣ пришлось бы преступить свою клятву или же... умереть на мѣстѣ!
   Мы проѣхали на ослахъ и на мулахъ вверхъ по крутымъ узкимъ улицамъ и вступили въ подземные ходы, которые высѣчены въ скалѣ англичанами. Эти ходы или галереи нѣчто вродѣ просторныхъ желѣзнодорожныхъ тоннелей, а въ нихъ на короткихъ разстояніяхъ встрѣчаются большія пушки, которыя сурово выглядываютъ наружу, хмурясь на море и на городъ изъ своихъ бойницъ, съ вышины пяти или шестисотъ футовъ надъ поверхностью океана. Это подземное сооруженіе тянется почти на милю и, по всей вѣроятности, должно было стоить массы денегъ и труда. Орудія подземной галереи сторожатъ гавани обоихъ океановъ и самый полуостровъ; но мнѣ кажется, они могли бы и вовсе здѣсь не стоять на стражѣ въ виду того, что никакое войско не въ состояніи взобраться на отвѣсную скалу. Съ ея же уступовъ открываются чудесные виды на океанъ. Въ одномъ изъ этихъ уступовъ было высѣчено цѣлое большое помѣщеніе, вся обстановка котораго состояла изъ громадной пушки, а окнами были бойницы. Услужливый солдатъ, зная, что отсюда виднѣлся неподалеку большой холмъ, предупредительно пояснилъ намъ:
   -- Вонъ тотъ высокій холмъ называется "Кресломъ Королевы", потому что одна изъ испанскихъ королевъ именно на немъ повелѣла поставить себѣ кресло и возсѣла тамъ, когда французскія и испанскія войска осадили Гибралтаръ, и сказала, что съ мѣста не сойдетъ, пока англійскій флагъ не будетъ спущенъ на его укрѣпленіяхъ. Еслибъ у англичанъ не хватило настолько любезности, чтобы въ одинъ прекрасный день спустить его на нѣсколько чаеовъ, королевѣ пришлось бы преступить свою клятву или же... умереть на мѣстѣ!..
   На самой вершинѣ Гибралтарскаго утеса мы немного пріостановились. Наши мулы, вѣроятно, также были утомлены, и на это они имѣли даже полное основаніе. Военная дорога, положимъ, хороша, но она довольно крута и вдобавокъ не изъ короткихъ. Видъ съ узкой полосы земли роскошный! Отсюда, съ вышины, корабли казались намъ миніатюрными, игрушечными лодочками, но съ помощью телескопа они оказались на дѣлѣ весьма внушительныхъ размѣровъ. Внизу, съ одной стороны, намъ было видно безконечное множество батарей, изъ которыхъ одна стоитъ у самаго моря.
   Въ то время, какъ я преуютно отдыхалъ себѣ на крѣпостномъ валу и подставлялъ свою открытую голову нѣжному, освѣжающему вѣтерку, услужливый проводникъ (только уже не мой собственный, а чей-то другой) подошелъ ко мнѣ съ любезнымъ поясненіемъ:
   -- Синьоръ, вотъ тотъ холмъ называется "Кресломъ Королевы", потому что...
   -- Позвольте, синьоръ!-- возразилъ я поспѣшно.-- Я бѣдный беззащитный чужестранецъ; я все равно что сирота на чужбинѣ! Пожалѣйте меня! Пожалуйста, "по-жа-луй-ста", не навязывайте мнѣ лишній разъ эту чертовскую легенду! Хотя бы на сегодня только!..
   Ну, я кажется, опять оказался грѣшенъ въ грубости, хоть и давалъ зарокъ воздержанія; обстоятельства, вынудившія меня его забыть, были, однако, свыше силъ моихъ. Если бы вамъ такъ точно докучали въ то время, какъ у вашихъ ногъ разстилалась бы дивная панорама Испаніи и Африки съ голубымъ Средиземнымъ моремъ, въ то время, когда вамъ только и хотѣлось бы, что смотрѣть и еще смотрѣть и любоваться, и проникаться ихъ красой въ полномъ молчаньи, вы, можетъ быть, разразились бы еще болѣе грубыми словами, нежели я самъ!
   Гибралтарская крѣпость выдержала нѣсколько продолжительныхъ осадъ, причемъ одна изъ нихъ длилась даже почти четыре года и англичане взяли ее наконецъ... да и то лишь съ помощью обмана. Самая мысль, что кому-либо могло придти въ голову взять ее приступомъ, уже достойна удивленія, а между тѣмъ люди не разъ слѣдовали ей и на дѣлѣ.
   Тысяча двѣсти лѣтъ тому назадъ этой мѣстностью владѣли мавры; одинъ изъ ихъ замковъ еще и по сю пору, хмурый, стоитъ посреди города, а его поросшія мхомъ бойницы и укрѣпленія, очевидно, были повреждены выстрѣлами во время войнъ и осадъ, о которыхъ теперь нѣтъ и помину. Тайникъ, скрытый въ утесѣ позади, былъ найденъ не такъ давно, а въ немъ мечъ изящнѣйшей работы и древнее тяжелое вооруженіе такой работы, съ какою еще не были знакомы знатоки древностей, хоть они и предположили, что оно исполнено въ римскомъ стилѣ. Римское вооруженіе и римскія святыни различнаго рода были также найдены въ подземельѣ, на томъ концѣ Гибралтара, который вдается въ море. Судя по историческимъ даннымъ, весь этотъ край долженъ былъ принадлежать римлянамъ приблизительно въ началѣ христіанской эры, вдобавокъ и вещи, которыя были тамъ откопаны, повидимому, подтверждаютъ это предположеніе.
   Въ томъ же подземельи оказались также человѣческія кости, словно корой покрытыя какимъ-то толстымъ, затвердѣлымъ слоемъ. Ученые взяли на себя смѣлость утверждать, что люди, которымъ онѣ нѣкогда принадлежали, жили не только до потопа, но даже еще за десять тысячъ лѣтъ до него. Что жь, можетъ быть, они и правы; но такъ какъ эти люди не могутъ сами постоять за себя, то этотъ вопросъ и не можетъ представлять для публики большого интереса. Все въ томъ же подземельи попадаются еще скелеты и ископаемыя изъ міра животныхъ, которыя водятся во всѣхъ частяхъ Африки, но, сколько помнится, никогда не существовали нигдѣ въ Испаніи, за исключеніемъ этой одинокой вершины Гибралтара. Такъ вотъ поэтому и есть предположеніе, что проливъ, раздѣляющій Африку и Гибралтаръ, былъ нѣкогда твердою землею и что низкій, центральный перешеекъ между гибралтарской крѣпостью и Испанскими холмами былъ нѣкогда дномъ морскимъ. Поэтому становится понятнымъ, что всѣ эти африканскія животныя, которыхъ еще и теперь находятъ за Гибралтарскими холмами, оказались отрѣзанными отъ испанскаго материка, когда произошло превращеніе его въ перешеекъ. Африканскіе холмы, по ту сторону пролива, кишатъ обезьянами, которыхъ теперь (какъ и прежде) не мало встрѣчается на скалахъ Гибралтара, но въ Испаніи ихъ нигдѣ нѣтъ и слѣда. Это вопросъ несомнѣнно интересный. Понятно, эти обезьяны могли бы перебраться въ Испанію, и вѣрно сами не прочь бы попытаться, если бъ имъ только захотѣлось; тѣмъ трогательнѣе ихъ самопожертвованіе и ихъ преданность этимъ мрачнымъ утесамъ съ единственной цѣлью поддержать научную гипотезу. А посему свидѣтельствую гибралтарскимъ обезьянамъ мое почтеніе за ихъ самоотверженіе и преданность убѣжденіямъ христіанъ!..
   Въ Гибралтарѣ находится гарнизонъ въ 6.000--7.000 человѣкъ и благодаря этому огненно-красныхъ мундировъ здѣсь не оберешься. Есть также и красные съ синимъ, и будничные бѣлоснѣжные наряды; есть даже шотландцы съ обнаженными колѣнями. Встрѣчаются и дѣвушки-испанки съ нѣжными взорами, и скрытыя подъ вуалемъ красавицы-мавританки (по крайней мѣрѣ, я предполагаю, что онѣ красивы) изъ Тарифы. Вотъ мавританскіе купцы изъ Феца въ своихъ широкихъ шароварахъ и въ чалмахъ, вотъ долгополые и босоногіе магометанскіе бродяги-оборванцы изъ Тетуана и Танжера, съ коричневымъ, желтымъ или даже чернымъ, какъ чернила, лицомъ; жиды изо всѣхъ окрестностей въ своихъ лапсердакахъ, въ шапочкахъ и въ туфляхъ точь въ точь, какъ ихъ изображаютъ на сценѣ или на картинахъ, точь въ точь какъ они, вѣроятно, выглядѣли три тысячи лѣтъ тому назадъ. Вы легко поймете, что нашимъ кочевникамъ, принадлежавшимъ къ пятнадцати-шестнадцати различнымъ штатамъ, было на что посмотрѣть въ этой безпрестанно мѣнявшейся панорамѣ современныхъ лицъ и костюмовъ. Я называю все наше общество "кочевниками" такъ какъ оно отчасти само подаетъ поводъ къ этому названію: мы, словно кочевое племя, бредемъ себѣ толпою черезъ тѣ страны и, подобно индѣйцамъ, смотримъ на все вокругъ съ выраженіемъ снисходительности и смиреннаго невѣжества на лицѣ.
   Заговоривъ о нашихъ странникахъ-кочевникахъ, я кстати припомнилъ, что между нами есть два такихъ лица, которыя иной разъ способны порядкомъ досаждать другимъ. Впрочемъ, "Оракулъ" въ этотъ счетъ не идетъ. Спѣшу вамъ пояснить, что этотъ "Оракулъ" есть не что иное, какъ старый оселъ, невинный, какъ младенецъ; онъ ѣстъ за четверыхъ и никогда не произнесетъ односложнаго словечка тамъ, гдѣ можно употребить болѣе длинное; ни въ какомъ случаѣ онъ не знаетъ настоящаго значенія тѣхъ длинныхъ словъ, которыя ему приходится употреблять и никогда не знаетъ, куда именно слѣдуетъ ихъ вставить, чтобы они были у мѣста. Тѣмъ не менѣе, онъ спокойно рѣшается высказывать свое мнѣніе о самыхъ туманныхъ предметахъ и даже любезно подтверждаетъ его изреченіями авторовъ, которыхъ никогда на свѣтѣ не бывало. Если же, въ концѣ концовъ, вы его прижмете къ стѣнѣ, онъ ускользнетъ отъ васъ и возьмется опять за тотъ же вопросъ съ другой стороны, утверждая, что все время только о томъ и говорилъ, и снова нападетъ на васъ съ вашими же собственными доказательствами и возраженіями въ перемежку съ его личными длиннѣйшими, выспренними словами и будетъ ими тыкать вамъ же самимъ прямо въ зубы, какъ будто это его собственныя слова. Онъ пробѣжитъ главу-другую въ томъ или другомъ "Путеводителѣ", перепутаетъ факты, благодаря своей плохой памяти, а затѣмъ и отправляется навязывать ихъ кому ни попало, какъ величайшую премудрость, добытую въ школѣ многолѣтнимъ изученіемъ писателей и ученыхъ, которые давно уже скончались и не печатаются больше.
   Сегодня утромъ, за завтракомъ, онъ показалъ намъ въ окно, прибавивъ:
   -- Видите вонъ тотъ холмъ на африканскомъ берегу -- это одинъ изъ столбовъ Геркулеса; а вонъ и "окончательный" столбъ, вдоль того же берега.
   -- "Окончательный"? Что жь, это прекрасное слово; но столбы вѣдъ на разныхъ берегахъ, по обѣ сторобы пролива,-- замѣтилъ я. (Мнѣ было очевидно, что его сбило съ толку объясненіе, небрежно написанное въ "Путеводителѣ").
   -- Ну, знаете, не вамъ бы и не мнѣ объ этомъ говорить! У однихъ писателей говорится такъ, а у другихъ -- иначе. Старикъ Гиббонсъ ничего не говоритъ объ этомъ, совершенно обѣгая этотъ вопросъ (Гиббонсъ всегда такъ дѣлаетъ, когда становится втупикъ); но Ролэмптонъ... посмотримъ, что тотъ говоритъ? Онъ говоритъ, что оба столба были на одномъ и томъ же берегу, равно какъ и Тринкуліанъ, и Собастеръ, и Сираккусъ, и Лангомаргамбль...
   -- О, будетъ, будетъ съ васъ! Если ужь вы пошли выдумывать и самыхъ авторовъ, и ихъ доказательства, я ничего вамъ не имѣю возразить! Пусть столбы такъ и будутъ на одномъ берегу!
   Оракулъ еще ничего; онъ даже и не внушаетъ отвращенія; намъ даже не особенно тяжело выносить его присутствіе. Но у насъ на пароходѣ есть поэтъ и одинъ добродушный, предпріимчивый идіотъ и вотъ эти-то оба приводятъ все наше общество въ отчаяніе. Первый вручаетъ экземпляры своихъ стихотвореній консуламъ, командирамъ, содержателямъ гостинницъ, арабамъ, нѣмцамъ, ну, словомъ, всѣмъ и каждому, кто только не прочь претерпѣть это нежелательное неудобство, причиняемое, впрочемъ, съ самой благой цѣлью. Его стихотворенія хороши и прекрасны на пароходѣ, въ открытомъ морѣ; тѣмъ не менѣе, переходъ отъ "Оды къ Океану во время бури" (въ слѣдующіе же полчаса) къ "Привѣту Пѣтуху, заключенному въ шкафутѣ корабля" показался всѣмъ довольно-таки рѣзкимъ. Но когда онъ обращается съ риѳмованной фактурой или воззваніемъ къ губернатору острова Файоля, а затѣмъ къ главному командиру и къ другимъ сановникамъ Гибралтара, и прибавляетъ къ нимъ любезный привѣтъ корабельнаго поэта-лауреата, пассажиры не особенно распространяютъ эти произведенія въ своемъ кругу.
   Второй изъ вышеупомянутыхъ господъ еще молодъ и зеленъ, но это человѣкъ не свѣтлаго и не глубокаго ума; впрочемъ, когда-нибудь онъ достигнетъ этого совершенства, если припомнитъ отвѣты на свои вопросы. Онъ извѣстенъ у насъ на пароходѣ подъ названіемъ "вопросительнаго знака", а вслѣдствіе частаго повторенія это выраженіе сократилось въ одно только слово: "вопросительный". Онъ уже дважды имѣлъ случай отличиться. Въ Файолѣ ему указали на холмъ и сказали, что онъ имѣетъ восемьсотъ футовъ въ вышину и тысяча сто въ длину; но вслѣдъ затѣмъ прибавиди еще, что въ томъ же холмѣ есть туннель въ тысячу футовъ вышины и двѣ тысячи длины, и онъ всему повѣрилъ!.. Онъ принялся все это повторять, обсуждалъ этотъ вопросъ, читалъ о немъ въ своихъ замѣткахъ. Впрочемъ, въ заключеніе, онъ почерпнулъ нѣкоторую пользу для себя изъ намека, который сдѣлалъ ему нѣкій глубокомысленный, почтенный "паломникъ".
   -- Да, да и въ самомъ дѣлѣ, это довольно замѣчательно! Собственно говоря, странный это туннель: онъ выступаетъ изъ вершины холма наружу на двѣсти футовъ, а однимъ концомъ торчитъ вонъ изъ его подошвы на цѣлыхъ девятьсотъ!
   Здѣсь, въ Гибралтарѣ, "вопросительный" терзаетъ просвѣщенныхъ офицеровъ британской службы своей галиматьей про Америку и про чудеса, которыя она способна творить. Одному изъ нихъ онъ, напримѣръ, сказалъ, что парочка американскихъ броненосцевъ зайдетъ въ Гибралтаръ и что имъ ничего не стоитъ спихнуть крѣпость прямо въ Средиземное море.
   Въ настоящую минуту мы, то есть человѣкъ шесть, совершаемъ увеселительную поѣздку совершенно частнаго характера и по нашей собственной иниціативѣ. Всѣхъ "бѣлыхъ", которые находятся въ спискѣ пассажировъ небольшого пароходика, направляющагося къ берегамъ древняго африканскаго города Танжера, вмѣстѣ съ нами, двѣнадцать человѣкъ. Мы несомнѣнно очень веселимся, нѣтъ ничего вѣрнѣе! Да мы и не можемъ чувствовать ничего, кромѣ удовольствія, плавая по такимъ сверкающимъ водамъ, вдыхая мягкій воздухъ полуденныхъ странъ. Никакія заботы не могутъ здѣсь насъ осаждать: здѣсь мы находимся внѣ ихъ власти.
   Беззаботно прошли мы мимо хмурой крѣпости Малабатъ (главной твердыни маройкскаго султана) и не почувствовали ни малѣйшаго намека на страхъ. Весь гарнизонъ высыпалъ наружу, вооруженный, и принялъ угрожающія позы; мы все-таки не устрашились! Весь гарнизонъ промаршировалъ туда и обратно за крѣпостными стѣнами, прямо передъ нами; но, несмотря на это, мы глазомъ не сморгнули! мнѣ кажется, что мы и въ самомъ дѣлѣ со страхомъ не знакомы.
   Я освѣдомился, кто такой начальникъ гарнизона, и получилъ въ отвѣтъ: Махметъ-Али-Бенъ-Санкомъ. Тогда я, съ своей стороны, замѣтилъ, что для него было бы хорошо, если бы ему на помощь были присланы еще солдаты, но мнѣ отвѣтили, что нѣтъ. Отъ него требуется только, чтобы онъ удержалъ за собою крѣпость, а на это его силъ хватаетъ... вотъ уже два года! Это былъ фактъ настолько очевидный, что его, понятно, никто не могъ отрицать. Положительно нѣтъ ничего въ мірѣ сильнѣе извѣстности!
   Мнѣ то-и-дѣло вспоминается покупка перчатокъ вчера вечеромъ, въ Гибралтарѣ. Данъ, корабельный врачъ и я, мы всѣ успѣли побывать въ большомъ скверѣ, слушали музыку военныхъ отрядовъ и полюбовались прелестью испанскихъ и англійскихъ женщинъ. Въ девять часовъ, по дорогѣ въ театръ, мы встрѣтили генерала, судью, командира, полковника и, наконецъ, "Коммиссіонера Соединенныхъ Штатовъ Америки въ Европѣ, Азіи и Африкѣ". Всѣ они побывали въ клубѣ, чтобы занести въ списокъ посѣтителей свои имена и званія, и кстати порастрясти себѣ карманы. Они сказали намъ, чтобы мы пошли въ небольшой магазинчикъ близъ зданія суда и купили тамъ лайковыхъ перчатокъ, такъ какъ онѣ очень изящны и недороги. Намъ показалось весьма подходящимъ ѣхать въ театръ въ лайковыхъ перчаткахъ и потому мы поспѣшили послѣдовать ихъ совѣту.
   Въ магазинѣ красивая молодая дѣвушка предложила мнѣ взять пару синихъ перчатокъ; но мнѣ хотѣлось не такихъ и я колебался. Тогда она сказала, что онѣ будутъ казаться гораздо красивѣе на такой рукѣ, какъ моя. Это замѣчаніе тронуло меня и я украдкой умильно взглянулъ на свою руку, и въ самомъ дѣлѣ, она мнѣ показалась довольно представительной. Я примѣрилъ перчатку на лѣвую руку и слегка покраснѣлъ: очевидно, она была для меня мала. Однако, мнѣ польстило, когда продавщица замѣтила:
   -- О, онѣ вамъ въ самый разъ!
   (Но я-то зналъ прекрасно, что это неправда).
   Я принялся усердно ихъ тянуть и дергать, но это оказалось довольно неутѣшительнымъ трудомъ. Между тѣмъ она говорила:
   -- А, я вижу, что вы привыкли носить лайковыя перчатки: другіе "такъ" неловки, когда приходится ихъ натягивать.
   Такой лести я никогда не могъ бы ожидать: я умѣю обращаться только съ замшей. Сдѣлавъ еще усиліе, я порвалъ перчатку съ самаго основанія перваго пальца и до ладони, но постарался спрятать образовавшееся отверстіе. А продавщица продолжала разсыпаться въ любезностяхъ и я поддерживалъ въ себѣ рѣшимость оказаться ихъ достойнымъ или умереть.
   -- О, да, вы опытный человѣкъ! (Перчатка разлѣзается въ спинкѣ, книзу). Онѣ какъ разъ вамъ по рукѣ... У васъ такая маленькая ручка!.. Если перчатка лопнетъ, можете ничего мнѣ не платить... (Она лопается по самой серединѣ). Я всегда могу различить, когда кто умѣетъ надѣвать лайковыя перчатки; такая ловкость и изящество достигаются лишь долгимъ опытомъ... (Вся спинка перчатки, какъ говорится по-морскому, "отдала парусъ". Кожа разлѣзлась поперекъ суставовъ и отъ перчатки остались лишь одни жалкіе лохмотья).
   Мнѣ слишкомъ льстила любезность прелестной продавщицы, чтобы я рѣшился выставить ей на-показъ свою неловкость и сдать съ рукъ на руки этому "ангелу" ея товаръ. Я весь пылалъ, сердился, чувствовалъ себя смущеннымъ, но все-таки былъ счастливъ и доволенъ. Въ эту минуту я ненавидѣлъ своихъ товарищей за то вниманіе, которое они проявляли ко всему происходившему; я отъ души желалъ, чтобы они перенеслись отсюда... ну, хоть въ Іерихонъ! Однако, хоть я и сознавалъ всю свою мелочность, а самъ говорилъ въ то же время:
   -- Прекрасно! Эта рука сидитъ у меня изящно, какъ облитая. Я люблю, чтобы перчатка такъ хорошо сидѣла... Не безпокойтесь, пожалуйста не безпокойтесь: я надѣну другую дорогой. Здѣсь у васъ такъ жарко!
   И въ самомъ дѣлѣ было жарко. Конечно, ужь нигдѣ и никогда не было такой жары! Я уплатилъ, сколько имъ полагалось, но въ ту минуту, когда выходилъ на улицу, съ обворожительнымъ поклономъ, мнѣ показалось, что въ глазахъ молодой продавщицы мелькнулъ нѣсколько ироническій взглядъ. Очутившись на улицѣ, я оглянулся еще разъ: она чему-то смѣялась сама себѣ, и я не могъ не проговорить мысленно съ ѣдкою наемѣшкою:
   -- Ну, да, конечно, "ты"-то умѣешь надѣвать лайковыя перчатки, не такъ ли? Ахъ, ты, самонадѣянный оселъ, котораго можетъ сбить съ толку каждая бабья юбка, которой только не жаль будетъ потратить на это свей трудъ и время!
   Безмолвіе товарищей меня тревожило. Наконецъ Данъ проговорилъ задумчиво:
   -- Не всѣ джентльмэны умѣютъ надѣвать лайковыя перчатки, но есть и такіе, которые умѣютъ!
   -- Но всегда легко можно отличить, когда джентльмэнъ привыкъ носить лайковыя перчатки,-- проговорилъ докторъ, обращаясь, какъ мнѣ показалось, къ лунѣ.
   Послѣ нѣкотораго молчанія Данъ порѣшилъ.
   -- О, да! Такая ловкость и изящество достигаются лишь долгимъ опытомъ.
   -- Да, да, и я замѣтилъ, что если кто дергаетъ лайковую перчатку изо всей мочи, словно кошку за хвостъ, когда та свалится въ угольную яму, значитъ тотъ понимаетъ, какъ надо надѣвать перчатки, значитъ, онъ опытн...
   -- Будетъ вамъ, другъ любезный, будетъ!-- прервалъ я его.-- Вы, вѣроятно, думаете, что вы очень остроумны; но я этого мнѣнія "не" раздѣляю! А если вы пойдете да разболтаете объ этомъ кому бы то ни было изъ нашихъ стариковъ-сплетниковъ на пароходѣ, я никогда вамъ этого не прощу! Вотъ и все!
   На время они дѣйствительно оставили меня въ покоѣ. Мы приняли вообще за правило оставлять другъ друга въ покоѣ вовремя, чтобы избѣжать непріятнаго сознанія разстроеннаго веселья. Но и они, вѣдь, тоже купили себѣ перчатки и сегодня утромъ мы всѣ вмѣстѣ выбросили за бортъ свои злополучныя покупки. Онѣ были сдѣланы изъ грубой, непрочной кожи и покрыты широкими желтыми веснушками, такъ что въ сущности не могли годиться ни для носки, ни для выставки на-показъ. Мы совершенно неожиданно очутились въ обществѣ ангела во плоти (юной продавщицы), но не мы провели его, а онъ насъ...
   Вотъ и Танжеръ! Цѣлая толпа рослыхъ мавровъ бросается въ воду, чтобы подвезти насъ къ берегу на своихъ спинахъ...
  

ГЛАВА VIII.

Древняя столица мароккская, г. Танжеръ.-- Странные виды и картины.-- Колыбель древности.-- Мы становимся богачами.-- Какъ обворовываютъ почту въ Африкѣ.-- Опасность быть богатымъ въ Марокко.

   Да это просто царственное наслажденіе!..
   Пусть люди, посѣтившіе Испанію, восхваляютъ ее сколько имъ угодно, а все же намъ больше пришлись по вкусу владѣнія мароккскаго султана. Пока съ насъ будетъ и той Испаніи, которую мы видѣли въ Гибралтарѣ; но Танжеръ именно такое мѣсто, къ которому мы все время стремились. До сихъ поръ мы повсюду встрѣчали чужеземныхъ людей, но повсюду между ними попадались также такіе люди и вещи, съ которыми мы еще прежде были знакомы; благодаря этому, новизна теряла въ нашихъ глазахъ часть своей прелести. Намъ было нужно что-нибудь совершенно и безусловно чуждое мнѣ, иноземное, иноземное до мозга костей, иноземное какъ по внѣшности, такъ и по внутреннему своему складу и по всей окружающей обстановкѣ, чтобы ничто не могло подточить его "иноземность", чтобы ничто не могло намъ напомнить о другихъ людяхъ и странахъ во всей поднебесной! И вотъ въ Танжерѣ мы нашли желаемое!
   Здѣсь нѣтъ ни малѣйшаго ни въ чемъ намека на что бы то ни было, что намъ когда-либо приходилось видѣть, за исключеніемъ, конечно, на картинахъ; а картинамъ мы никогда особенно не довѣряли, да и не можемъ теперь больше довѣрять. Картины намъ казались слишкомъ преувеличенными, слишкомъ фантастичными, слишкомъ обаятельными для того, чтобы походить на дѣйствительность. И вдругъ дѣйствительность даже превзошла ихъ, онѣ оказались недостаточно фантастичны, недостаточно обаятельны, недостаточно ярки; онѣ и вполовину не передавали дѣйствительности. Танжеръ въ самомъ дѣлѣ вполнѣ чужеземный городъ и настоящія его свойства можно усмотрѣть лишь въ "Тысячѣ и одной ночи", но ни въ какой-либо иной книгѣ. Люди кишатъ вокругъ насъ толпами, но "бѣлыхъ" не видишь нигдѣ. Передъ нами городъ закрытый и замуравленный, заключенный въ толстыхъ, прочныхъ стѣнахъ, которымъ уже больше тысячи лѣтъ. Дома здѣсь всѣ одноэтажные или двухъ-этажные съ каменными толстыми стѣнами, покрытыми снаружи штукатуркой. Форма ихъ четыреугольная, какъ у товарныхъ ящиковъ; крыша плоская, какъ полъ, карнизы отсутствуютъ. Снизу до верху всѣ дома выбѣлены известкой и весь тѣсный городъ производитъ впечатлѣніе кладбища съ бѣлыми памятниками. Двери сводчатыя, съ тою своеобразной формой сводовъ, которая встрѣчается на картинахъ изъ мавританской жизни. Полы выложены разноцвѣтнымъ граненымъ плитнякомъ, разноцвѣтной фарфоровой мозаикой, которая изготовляется въ обжигательныхъ печахъ города Феца, красной черепицей или краснымъ крупнымъ, широкимъ кирпичемъ, который и время-то не въ состояніи разрушить. Въ жилищахъ (напримѣръ, еврейскихъ) нѣтъ другой мебели, кромѣ дивановъ, что же касается жилищъ мавританскихъ, "ни одна христіанская собака" (т. е. ни одинъ христіанинъ) не смѣетъ туда показаться. Улицы также носятъ на себѣ восточный отпечатокъ; однѣ изъ нихъ въ три фута ширины, другія -- въ шесть, но только въ двухъ ширина достигаетъ двѣнадцати футовъ. Всякъ, кому вздумается, можетъ помѣшать проѣзду, растянувшись на землѣ поперекъ улицы во весь ростъ... Чѣмъ же это не картинка Востока?
   Есть тутъ и могучіе статные бедуины, обитатели пустынь, и рослые мавры, гордые сознаніемъ, что исторія ихъ народа теряется въ тьмѣ вѣковъ, и евреи, предки которыхъ спаслись сюда бѣгствомъ сотни вѣковъ тому назадъ, и горцы, головорѣзы отъ природы, оригиналы и остряки негры-чернокожіе, какъ самъ Моисей-пророкъ, завывающіе дервиши и около сотни арабскихъ племенъ. Словомъ, народы и племена самые разнообразные по виду и по образу жизни, но всѣ чужеземные и одинаково любопытные на взглядъ.
   Наряды ихъ такъ странны и необыкновенны, что ихъ трудно даже описать. Вотъ загорѣлый мавръ съ бронзовой кожей. На немъ громадная бѣлая чалма, забавно расшитая куртка, красный съ золотомъ кушакъ, въ нѣсколько разъ обернутый вокругъ пояса и состоящій изъ многочисленныхъ складокъ; панталоны его едва спускаются ниже колѣнъ, а между тѣмъ на нихъ пошло пропасть матеріи: цѣлыхъ двадцать ярдовъ! Украшенія простого солдата -- ятаганъ, желтыя туфли на босыхъ ногахъ, голыя колѣни и несоразмѣрно длинное ружье, а важность въ осанкѣ такая, что я его принялъ, по меньшей мѣрѣ, за самого султана Марокко. Есть тутъ и престарѣлые мавры съ волнистою бѣлою бородою и въ длинныхъ бѣлыхъ одеждахъ съ обширными капюшонами; бедуины въ полосатыхъ платьяхъ и капюшонахъ; негры и горцы съ тщательно выбритою головою, за исключеніемъ одного только клочка волосъ за ухомъ; наконецъ, всевозможные туземцы въ самыхъ яркихъ и странныхъ нарядахъ, но всѣ болѣе или менѣе пообносившіеся и въ лохмотьяхъ. Тутъ и женщины-мавританки, укутанныя съ головы до ногъ въ грубыя бѣлыя одежды; что онѣ женщины, а не мужчины, можно единственно но тому догадаться, что онѣ оставляютъ открытымъ только одинъ глазъ, и какъ сами не смотрятъ на мужчинъ своего племени, такъ и тѣ на нихъ. Здѣсь проживаютъ до пяти тысячъ евреевъ въ синихъ долгополыхъ сюртукахъ (лапсердакахъ), съ кушаками вокругъ пояса и въ туфляхъ. На затылкѣ у нихъ шапочка, волосы начесаны на лобъ и посрединѣ выстрижены прямо съ одного боку до другого, такъ точно, какъ носили ихъ танжерскіе праотцы, Богъ вѣсть сколько безсчетныхъ вѣковъ тому назадъ. Ихъ ноги и щиколотки -- голы, носы -- крючковаты и притомъ у всѣхъ "одинаково" крючковаты! Всѣ они похожи одинъ на другого и даже до того похожи, что ихъ можно принять за членовъ одной и той же семьи. Ихъ жены и дочери, толстенькія, красивыя, такъ мило улыбаются христіанамъ, что даже становится отрадно смотрѣть!
   Но что это за потѣшный городъ!.. Посреди его грозныхъ святынь и памятниковъ старины смѣхъ и шутки кажутся даже кощунствомъ, не говоря уже о современной легкомысленной болтовнѣ. Къ такимъ почтеннымъ древностямъ только и присталъ что образный, торжественный и мѣрный языкъ сыновъ Пророка. Есть здѣсь старая, почти обратившаяся въ развалины стѣна, которая была уже стара еще въ то время, когда Колумбъ открылъ Америку; была стара, когда Петръ Пустынникъ призвалъ въ оружію средневѣковыхъ рыцарей и повелъ ихъ въ первый Крестовый походъ; когда Кардъ Великій и его паладины осаждали волшебные замки и бились съ великанами и духами въ далекія, сказочныя времена; когда Самъ Христосъ съ учениками ходилъ по землѣ. Эта стѣна стояла на томъ самомъ мѣстѣ даже и тогда, когда уста Мемнона еще издавали звуки, а люди занимались куплей и продажей на улицахъ города Вавилона, уже давно исчезнувшаго съ лица земли!..
   Ѳиникіяне, карѳагеняне, англичане, мавры, римляне -- всѣ, всѣ сражались за Танжеръ, всѣмъ приходилось его брать и отдавать.
   Вотъ оборванецъ-негръ восточнаго типа, обитатель какой-нибудь пустыни въ нѣдрахъ Африки, онъ наполняетъ мѣхъ свой водою изъ грязнаго и полуразрушеннаго фонтана, построеннаго римлянами тысячу двѣсти лѣтъ тому назадъ. Вонъ тамъ, подальше, развалины пролета моста, который былъ воздвигнутъ Юліемъ Цезаремъ девятьсотъ лѣтъ тому назадъ. Можетъ быть, на немъ нѣкогда стояли люди, которымъ выдало на долю счастіе видѣть Спасителя на рукахъ Богоматери.
   По близости находится та самая корабельная верфь, на которой Юлій Цезарь нѣкогда чинилъ свои корабли и нагружалъ ихъ хлѣбомъ, когда совершалъ набѣгъ на Британію, за пятьдесятъ лѣтъ до начала христіанской эры.
   Здѣсь, при мирномъ блескѣ звѣздъ, эти древнія улицы, казалось, были переполнены видѣніями давно забытыхъ лѣтъ. Глаза мои остановились на памятникѣ старины, который описанъ римскими историками менѣе двухъ тысячъ лѣтъ тому назадъ. Надпись на немъ гласитъ:
   "Мы хананеяне. Мы тѣ, которые были изгнаны изъ родной земли Ханаанской еврейскимъ разбойникомъ Навиномъ".
   Іисусъ Навинъ ихъ выгналъ и они пришли сюда. По близости отсюда живетъ также цѣлое племя евреевъ, предки которыхъ бѣжали сюда послѣ неудачнаго возмущенія противъ царя Давида; теперь же ихъ потомки все еще находятся подъ опалой и живутъ себѣ особнякомъ.
   Танжеръ упоминается на страницахъ исторіи вотъ уже три тысячи лѣтъ. Онъ былъ городомъ, хотя и очень страннымъ, въ то время, когда Геркулесъ, вооруженный своей знаменитой дубинкой, высадился на его берегу четыре тысячи лѣтъ тому назадъ. На этихъ самыхъ улицахъ онъ повстрѣчалъ Анита, короля всей страны, и вышибъ ему мозгъ изъ головы своей дубинкой, какъ это полагалась между джентльменами въ тѣ времена. Жители Танжера, называвшагося тогда "Тингисомъ", ютились въ самыхъ грубыхъ лачугахъ, одѣвались въ звѣриныя шкуры и носили при себѣ дубинку, а сами были такъ же дики, какъ и дикіе звѣри, съ которыми имъ не переставая приходилось вести борьбу. Они жили, питаясь естественными произведеніями своей страны; но они были благородные люди и не занимались никакимъ трудомъ. Столицей и мѣстопребываніемъ ихъ короля былъ знаменитый садъ Гесперидъ въ семидесяти верстахъ отъ берега Танжера. Самый садъ, и вмѣстѣ со своими "золотыми яблоками" (т. е. апельсинами) давнымъ давно уже не существуетъ; отъ него не осталось и слѣда. Собиратели древностей допускаютъ предположеніе, что такое лицо, какъ Геркулесъ, дѣйствительно существовало въ древнія времена, соглашаются также и съ тѣмъ, что онъ былъ энергичный и предпріимчивый человѣкъ, но положительно отказываются считать его богомъ, настоящимъ, древне-греческимъ божествомъ, потому что это было бы несогласно съ его темпераментомъ.
   Ниже по берегу, на мысѣ Снартелѣ, находится знаменитая пещера Геркулеса, въ которой этотъ герой скрывался, когда потерпѣлъ пораженіе и былъ изгнанъ изъ Танжера и его окрестностей. Стѣны ея покрыты письменами на древнихъ, угасшихъ языкахъ и этотъ фактъ даетъ мнѣ поводъ думать, что, вѣроятно Геркулесу не случалось много путешествовать, иначе ему было бы некогда вести дневникъ. Въ пяти дняхъ разстоянія отсюда (скажемъ, приблизительно, хоть въ двухстахъ миляхъ) есть развалины древняго города, о которомъ не упоминается ни въ письменныхъ, ни въ устныхъ преданіяхъ. А между тѣмъ, его тріумфальныя ворота, его колонны, его статуи ясно указываютъ на то, что онъ былъ построенъ просвѣщеннымъ народомъ.
   Размѣры лавки въ Танжерѣ вообще невелики. Хозяинъ ея, магометанинъ (онъ же и продавецъ) -- мѣдникъ, сапожникъ, или суровщикъ, сидитъ на полу, сложивъ накрестъ ноги и можетъ рукой достать любую изъ вещей, которыя вамъ вздумается купить. Вы можете взять въ аренду цѣлую кучу этихъ клѣтушекъ за какіе-нибудь пятьдесятъ долларовъ въ мѣсяцъ. Базарные торговцы наводняютъ собой рынокъ ее своими корзинами финиковъ, винныхъ ягодъ, дынь, абрикосовъ и т. п., а въ ихъ толпѣ тянутся вереницами навьюченные ослы, которые по величинѣ своей, пожалуй, не больше,чѣмъ наши ньюфаундлэндскія собаки. Картина живописная, оживленная и отъ нея вѣетъ полицейскимъ присутствіемъ. Евреи-мѣнялы считаютъ себѣ, да посчитываютъ бронзовыя монеты (ихъ полутемныя клѣтушки находятся тутъ же, по близости); затѣмъ, они пересыпаютъ деньги изъ одной плетеной корзинки въ другую. Впрочемъ, сколько мнѣ кажется, въ наши дни не очень-то здѣсь много чеканится звонкой монеты. Ни одной современной мнѣ не попадалось, а тѣ, которыя мнѣ пришлось видѣть, были помѣчены четыреста-пятьсотъ лѣтъ тому назадъ и казались такими поломанными, поистертыми. Нельзя сказать, однако, чтобы эти монеты были здѣсь въ большой цѣнѣ. Джэкъ пошелъ размѣнять одинъ "наполеонъ", чтобы имѣть въ рукахъ деньги, соотвѣтствующія здѣшней дешевизнѣ и, вернувшись назадъ, объявилъ:-- Я сорвалъ банкъ: купилъ одиннадцать "четвертей галлона" (галлонъ -- мѣра), а представитель фирмы самъ вышелъ наулицу, чтобы тамъ получить проценты за размѣнъ.
   У мавровъ есть, однако, и небольшія серебряныя монеты, и кусочки серебряной руды, стоимостью въ 1 долларъ каждый. Но эти "слитки" настолько рѣдки въ обращеніи, что бѣдняки-арабы просятъ позволенія ихъ поцѣловать, когда имъ случается увидать хотя бы одинъ, мелькомъ.
   Есть у нихъ и миніатюрная золотая монета, стоимостью въ два доллара... Кстати, я кое-что по этому поводу припоминаю и могу разсказать.
   Дѣло въ томъ, что во время войны, мароккскіе почтальоны-арабы разносятъ письма и берутъ за это "вольную" (т. е. произвольную цѣну).
   Но они то-и-дѣло попадаютъ въ руки разбойничьихъ шаекъ, которыя, конечно, ихъ обираютъ. Поэтому умудренные опытомъ арабы, какъ только наберутъ два доллара, мѣняютъ ихъ на золотую монетку и, когда ихъ заарестуютъ, поспѣшно проглатываютъ ее. Все это было хорошо и прекрасно, пока ихъ хитрость не выплыла наружу; но затѣмъ грабители просто-на-просто принялись давать своимъ плѣннымъ... слабительное и, сторожа ихъ терпѣливо выжидали его результатовъ.
   Султанъ мароккскій -- ненасытный деспотъ; главнѣйшіе сановники его тоже деспоты, но въ меньшихъ размѣрахъ. Правильно организованной системы налоговъ здѣсь нѣтъ; но когда султану или "баши" нужны деньги, они дерутъ съ богачей, которымъ остается либо уплатить требуемое, либо идти въ тюрьму. Вотъ почему не у всякаго обитателя мароккской имперіи хватаетъ смѣлости быть богатымъ: это роскошь и даже весьма небезопасная. Тщеславіе случайно приводитъ къ тому, что богачъ проговорится или чѣмъ-либо проявитъ свое богатство; но рано или поздно султанъ доберется до него, обвинитъ богача въ чемъ ни попало и конфискуетъ все его имущество! Понятно, во всей имперіи не мало есть богатыхъ людей, но они отъ всѣхъ прячутъ подальше свои капиталы, одѣваются въ лохмотья и прикидываются бѣдняками. Султанъ то-и-дѣло сажаетъ въ тюрьму людей, которыхъ онъ подозрѣваетъ, въ преступленіи быть богатымъ и такъ донимаетъ притворщика, что тотъ вынужденъ, наконецъ, признаться, куда онъ спряталъ свои деньги.
   Какъ мавры, такъ и евреи иногда просятъ, чтобы ихъ взяли подъ свое покровительство иностранные консулы, и тогда имъ раздолье: они могутъ прямо передъ носомъ у самого султана хвастать своимъ состояніемъ и, вдобавокъ, совершенно безнаказанно!
  

ГЛАВА IX.

Паломникъ въ смертельной опасности.-- Какъ мавры чинили башенные часы Танжера -- Наказанія у мавританъ за преступленія.-- Брачные обычаи.-- Различнаго рода изысканія, чтобы найти "настоящее" воскресеніе.-- Усердіе паломниковъ-магометанъ.-- Уваженіе мавровъ къ кошкамъ.-- Блаженство быть генеральнымъ консуломъ въ Танжерѣ.

   Почти съ самаго же начала нашихъ вчерашнихъ приключеній (послѣ того, какъ мы высадились на берегъ) нашъ легкомысленный, неосторожный Блюхеръ едва не поплатился жизнью.
   Усѣвшись на своихъ ословъ и муловъ, мы двинулись въ путь подъ защитой важнаго, сановитаго и сіятельнаго Хаджи Магомета-Ламарти (да умножитъ Аллахъ его потомство!). Проѣздомъ мы увидали красивую магометанскую мечеть, украшенную высокой башней-минаретомъ, узорами изъ фарфоровой мозаики и архитектурною работой во вкусѣ Альгамбры.
   Блюхеръ направился верхомъ прямо къ ея открытому входу, но предпріимчиваго искателя приключеній остановилъ страшный крикъ туземцевъ: "Хи!.. Хи!.." и громкое: "Стой!" одного изъ англичанъ. Послѣ этого намъ уже обстоятельно объяснили, что мавританская мечеть считается на-вѣки оскверненной, если "собака-христіанинъ" переступитъ за ея порогъ, и никакія въ мірѣ "очищенія" уже не сдѣлаютъ вновь доступной для молитвъ "правовѣрныхъ".
   Если бы Блюхеру удалось проникнуть въ мечеть, то его, безъ сомнѣнія, выгнали бы изъ города, побили бы камнями. Не такъ еще давно было то время, когда христіанина, застигнутаго въ мечети, мавры безпощадно убивали.
   Мы могли только мимоходомъ замѣтить, что полъ въ мечети мозаичный и что правовѣрные тутъ же, у фонтановъ, совершаютъ свои омовенья. Какъ ни былъ коротокъ нашъ мимолетный взглядъ, но и онъ пришелся магометанамъ не по вкусу...
   Нѣсколько лѣтъ тому назадъ часы на башнѣ мечети попортились. Въ то время танжерскіе мавры уже настолько опустились, что давно въ ихъ средѣ не было искусника, который могъ бы придти на помощь паціенту такого нѣжнаго сложенія, какъ одряхлѣвшіе отъ старости часы. Виднѣйшіе представители города сошлись на торжественный совѣтъ, дабы рѣшить, какъ выйти изъ этого затрудненія. Они основательно обсудили это дѣло, прежде чѣмъ придти къ какому-либо рѣшенію. Наконецъ, одинъ изъ патріарховъ всталъ и проговорилъ:
   -- О, вы, дѣти Пророка! Какъ вамъ извѣстно, нашу столицу своимъ присутствіемъ оскверняетъ собака-португалецъ, часовщикъ. Извѣстно вамъ еще и то, что на сооруженіе нашихъ мечетей камни и замазку привозятъ ослы и такимъ образомъ имѣютъ доступъ въ самый храмъ. Итакъ, введемъ въ него собаку-христіанина, но на четверенькахъ, босикомъ, дабы онъ, уподобившись ослу, имѣлъ доступъ въ мечеть и получилъ возможность починить намъ часы!
   Такъ все и было сдѣлано. Слѣдовательно и Блюхеру, если ему, когда суждено будетъ попасть въ магометанскую мечеть, придется отрѣшиться отъ своихъ человѣческихъ достоинствъ и войти въ нее въ своемъ природномъ видѣ.
   Мы посѣтили темницы и видѣли, какъ мавры заключенные плетутъ цыновки и корзины. (Впрочемъ, эта система -- извлекать пользу изъ преступниковъ перешла къ нимъ отъ цивилизованныхъ народовъ). Убійство у магометанъ карается смертью. Еще не такъ давно трое убійцъ были отведены за городскія стѣны и тамъ разстрѣляны. Но мавританскія ружья не хороши; не хороши и мавританскіе стрѣлки. Въ томъ случаѣ, о которомъ идетъ рѣчь, они разставили приговоренныхъ, какъ мишень, на дальнемъ разстояніи и съ полчаса упражнялись въ стрѣльбѣ, пуская въ нихъ пулю за пулей, пока не попали въ цѣль.
   Если на рынкѣ случается покража, вору отрубаютъ правую руку и лѣвую ногу, которыя и прибиваютъ тамъ же, на площади, на-показъ и въ назиданіе всѣмъ и каждому. Хирургическіе пріемы при этой операціи далеко не искусны. Мясо вокругъ кости сначала слегка подрѣзаютъ и затѣмъ попросту отламываютъ кость. Иногда виновный поправляется; но большей частью онъ не выдерживаетъ операціи и умираетъ. Впрочемъ, мавры -- народъ сильный духомъ; они искони были храбрецами. Несчастные выносятъ муки этой ужасной кары не поморщись, безъ трепета, безъ стона! Какъ велико ни было бы страданье, оно не можетъ заставить мавра унизиться до того, чтобъ опозорить себя крикомъ или стономъ.
   Здѣсь браки заключаются по усмотрѣнію родителей жениха и невѣсты. Нѣтъ между ними никакихъ заигрываній, ни свиданій украдкой, ни поѣздокъ или прогулокъ вдвоемъ, ни ухаживанья въ полутемныхъ гостиныхъ, ни ссоръ и примиреній, которыя такъ обычны у будущихъ супруговъ. Здѣсь молодой человѣкъ принимаетъ жену изъ рукъ родителя, который самъ выбираетъ ее для него; послѣ вѣнца и послѣ того, какъ съ нея снимутъ покрывало, онъ видитъ ее въ лицо въ первый разъ. Если, послѣ нѣкотораго ближайшаго съ нею знакомства, мужъ видитъ, что она ему годится въ жены, онъ ее оставляетъ у себя, если же ему случится заподозрить ее въ недостаточной нравственной частотѣ и невинности, онъ возвращаетъ жену ея отцу; то же самое происходитъ, если она оказывается больною или, послѣ нѣкотораго времени -- неспособною рождать дѣтей. Въ обоихъ случаяхъ она водворяется опять, какъ и до брака, въ отчемъ домѣ, гдѣ прошло ея дѣтство.
   Не страшныя ли вообще понятія у этихъ варваровъ? У насъ, въ нашихъ просвѣщенныхъ краяхъ, наоборотъ выше всего цѣнится безплодная жена.
   Тѣ изъ магометанъ, которые позажиточнѣе, всегда имѣютъ у себя подъ рукою многихъ женъ, онѣ всѣ называются его "женами", хотя (насколько мнѣ помнится), по правиламъ Корана, допускается только четыре законныхъ жены, а всѣ остальныя считаются лишь его "наложницами". Султанъ мароккскій и самъ не знаетъ въ точности, сколько у него женъ, но полагаетъ, что около пяти сотъ: дюжиной меньше или больше -- не все ли равно?
   Во внутреннихъ областяхъ мароккской имперіи даже у евреевъ водится многоженство. Я мелькомъ видѣлъ въ лицо нѣскольскихъ мавританокъ: онѣ довольно человѣчны и не прочь показать свое лицо "христіанской собакѣ", когда нѣтъ по близости ни одного мавра. Но я съ полнымъ уваженіемъ отношусь къ ихъ разсудительности, которая учитъ ихъ скрывать свое непростительное безобразіе.
   Женщины-мавританки носятъ дѣтей своихъ въ мѣшкахъ, за спиною, какъ и другіе дикари вселенной.
   Многіе изъ негровъ находятся въ рабствѣ у мавровъ; но съ той минуты, какъ рабыня становится наложницей своего господина, она уже считается свободной, а рабъ -- какъ только онъ научится читать настолько, чтобы прочесть первую изъ главъ Корана, въ которой говорится, во что долженъ вѣровать магометанинъ.
   Въ Танжерѣ на одной недѣлѣ празднуется три воскресенья: первое -- магометанское, приходится въ пятницу; второе -- еврейское,-- въ субботу и третье, которое празднуютъ христіанскія консульства, въ настоящее воскресенье. Изо всѣхъ этихъ народностей наиболѣе основательны и радикальны -- евреи.
   Магометанинъ-мавръ отправляется въ свою мечеть въ полдень, въ день своего "шабаша" (т. е. въ пятницу) такъ же, какъ и во всякій другой день; у порога снимаетъ сапоги, совершаетъ омовенія, саламы, приникаетъ лбомъ къ полу, то-и-дѣло произноситъ молитвы и возвращается къ своей работѣ.
   Еврей же запираетъ свою лавочку; не хочетъ даже прикоснуться къ мѣдной или бронзовой монетѣ; не оскверняетъ своихъ пальцевъ ничѣмъ менѣе благороднымъ, чѣмъ серебро и золото; благоговѣйно посѣщаетъ свою синагогу, не прикасается къ огню, не разводитъ его и даже ничего на немъ не стряпаетъ; одинаково благоговѣйно его нежеланіе начинать какія бы то ни было предпріятія или сдѣлки въ этотъ великій день.
   Тотъ изъ мавровъ, который совершилъ путешествіе въ Мекку, имѣетъ право на высокое вниманіе и уваженіе. Его зовутъ "Хаджи" (т. е. учитель) и онъ тотчасъ же становится значительнымъ лицомъ. Сотни мавровъ ежегодно пріѣзжаютъ въ Танжеръ и ѣдутъ моремъ въ Мекку. Часть пути они дѣлаютъ на англійскихъ пароходахъ и тѣми десятью-двѣнадцатью долларами, которые они платятъ за проѣздъ, почти исчерпывается общая стоимость всего пути. Они увозятъ съ собой большое количество съѣстныхъ припасовъ, и если окружной инспекторъ этого не замѣтитъ, они ужь непремѣнно устроютъ кутежку, какъ выражается Джэкъ на своемъ излюбленномъ уличномъ жаргонѣ. Съ той минуты, какъ паломники уходятъ изъ дому, они не умываются ни разу, ни на морѣ, ни на сушѣ, пока не вернутся домой. Отсутствіе ихъ длится обыкновенно отъ пяти до семи мѣсяцевъ, а такъ какъ они за все это время не мѣняютъ своей одежды, то по возвращеніи на родину ихъ невозможно было бы впустить въ комнаты изъ опасенія заразы.
   Многимъ изъ нихъ приходится долго шарить у себя дома и попрошайничать, пока у нихъ не наберется необходимыхъ для переѣзда десяти долларовъ; а вернувшись оттуда, бѣдный паломникъ оказывается несостоятельнымъ... уже навѣки вѣчные. Весьма немногочисленны и даже рѣдки тѣ счастливцы-магометане, которые могутъ побывать въ Меккѣ и въ непродолжительномъ времени, за краткую жизнь свою, вернуть такой значительный расходъ. Съ цѣлью награждать титуломъ "Хаджи" лишь особъ благородной крови и состоятельныхъ людей императоръ издалъ постановленіе, чтобы ни одинъ человѣкъ не пускался въ это паломничество, если онъ не благороднаго, не аристократическаго происхожденія, если онъ не обладаетъ состояніемъ въ сто долларовъ. Но какими только хитростями не обманываетъ человѣкъ законы! За нѣкоторое вознагражденіе еврейскій мѣняла даетъ паломнику взаймы сотню долларовъ и беретъ съ него клятву, что онъ ихъ себѣ не присвоитъ... а передъ отходомъ парохода, деньги возвращаются ему безпрекословно.
   Испанцы -- единственный народъ, котораго мавры боятся. Причина этому простая: Испанія шлетъ къ этимъ магометанамъ, имъ на удивленье, свои самые внушительные броненосцы, самыя оглушительныя орудія; между тѣмъ какъ Америка и другія страны ограничиваются лишь небольшими бочкообразными суденышками, хоть они и снабжены вооруженіемъ. Мавры, какъ и всѣ другіе дикари, учатся всему лишь наглядно, а не со словъ другихъ, не по книжнымъ описаніямъ. У насъ есть цѣлыя эскадры, которыя плаваютъ въ Средиземномъ морѣ, но онѣ рѣдко заглядываютъ въ африканскіе порты.
   Мавры весьма низкаго мнѣнія объ Англіи, Франціи, Америкѣ и заставляютъ ихъ представителей значительно потратиться на красный сургучъ, прежде чѣмъ предоставить въ ихъ распоряженіе слѣдуемое имъ по закону, не говоря уже о любезностяхъ и снисхожденіяхъ. Испанскому же послу стоитъ только слово сказать и его требованія справедливыя, нѣтъ ли, исполняются немедленно. Испанцы лѣтъ пять шесть тому назадъ порядочно наказали мавровъ по поводу спорнаго участка напротивъ Гибралтара и завладѣли столицей Тетуана; по испанцы вошли въ соглашеніе и помирились на томъ, что уступили городъ маврамъ обратно за прибавку къ ихъ территоріи, двадцать милліоновъ военной контрибуціи и миръ.
   Впрочемъ, окончательно ушли испанцы изъ города, лишь предварительно уничтоживъ всѣхъ тетуанскихъ кошекъ, которыхъ они очень любятъ и даже считаютъ лакомствомъ. Мавры, напротивъ того, почитаютъ кошку своего рода святыней. На этотъ разъ испанцы задѣли ихъ слабую струну и ихъ котофобство пробудило въ сердцѣ мавровъ такую ненависть и злобу, въ сравненіи съ которой изгнаніе ихъ изъ Испаніи, казалось, оставило ихъ безстрастными и невозмутимыми. Теперь испанцы съ маврами враги на-вѣкъ.
   Здѣсь нѣкогда жилъ еще французскій посолъ, но и онъ возстановилъ народъ противъ себя тѣмъ, что убилъ парочку-другую кошачьихъ полковъ (Танжеръ кошками переполненъ) и сдѣлалъ себѣ коверъ для гостиной изъ кошачьихъ шкурокъ. Эти шкурки были расположены правильными кругами, причемъ хвосты шли по направленію къ центру. Первый рядъ состоялъ изъ сѣрыхъ старыхъ "Васекъ"; второй -- изъ желтыхъ; затѣмъ снова рядъ черныхъ и рядъ бѣлыхъ; потомъ еще кругъ разныхъ цвѣтовъ, наконецъ, въ центрѣ подобранные подъ цвѣтъ котята. Коверъ былъ превосходный, но мавры и посейчасъ вспоминаютъ о немъ не иначе, какъ съ проклятьемъ.
   Когда мы были сегодня у нашего генеральнаго консула, я замѣтилъ, что на всѣхъ большихъ столахъ были разложены самыя разнообразныя игры для развлеченія въ гостиныхъ; мнѣ показалось, что это какъ бы намекъ на безлюдье и одиночество, и я оказался правъ. Дѣйствительно, американскій консулъ съ семьею,-- единственный американецъ въ Танжерѣ, гдѣ, положимъ, много другихъ иностранныхъ консуловъ, но они не особенно падки на обоюдные визиты. Танжеръ лежитъ какъ-то въ сторонѣ отъ свѣта, и, наконецъ, что за выгода ходить другъ къ другу, если не о чемъ говорить между собою? Да ровно никакой!.. Итакъ, семейство каждаго изъ консуловъ исключительно сидитъ себѣ дома, занимаясь кто и чѣмъ умѣетъ. Танжеръ въ высшей степени интересный городъ; но онъ интересенъ лишь на одинъ день, послѣ чего онъ обращается въ докучную тюрьму. Нашъ генеральный консулъ живетъ здѣсь уже пять лѣтъ, и Танжеръ успѣлъ надоѣсть ему, какъ за цѣлый вѣкъ. Въ скоромъ времени онъ всей семьей уѣзжаетъ на родину. Когда приходитъ почта, вся его семья жадно набрасывается на письма и газеты и читаетъ, перечитываетъ ихъ два-три дня подъ-рядъ. Затѣмъ два или три дня еще о нихъ толкуютъ, пока ихъ не истреплютъ совершенно; послѣ чего всѣ пьютъ, ѣдятъ и спятъ много дней подъ-рядъ безъ перемѣны, катаются все по одной и той же старой дорогѣ, видятъ передъ собой одни и тѣ же памятники старины, которые даже разрушительная сила вѣковъ оставила почти безъ измѣненій, но... никто не перемолвится ни словомъ. У нихъ буквально не о чемъ говорить. Для нихъ прибытіе американскаго броненосца благодать, ниспосланная небомъ.
   -- О, ты, уединеніе, скажи, гдѣ же тѣ прелести, которыя лицезрѣли мудрецы на челѣ твоемъ?!
   И въ самомъ дѣлѣ, большаго уединенія я не могу себѣ представить. Я бы серьезно предложилъ правительству Соединенныхъ Штатовъ, если кто совершитъ такое безобразное преступленье, за которое въ законѣ не найдется соотвѣтствующей кары, назначить преступника генеральнымъ консуломъ въ Танжерѣ.
   Я радъ, конечно, что мнѣ довелось видѣть Танжеръ, второй изъ самыхъ древнихъ городовъ вселенной; но я же и готовъ охотно съ нимъ проститься, такъ думается мнѣ, по крайней мѣрѣ.
   Отсюда мы отплывемъ обратно въ Гибралтаръ сегодня вечеромъ, или завтра утромъ. "Куэкеръ-Сити", несомнѣнно, выѣдетъ оттуда въ теченіе слѣдующихъ же двухъ сутокъ.
  

ГЛАВА X.

"4-е іюля" на морѣ.-- Закатъ солнца въ Средиземномъ морѣ.-- Мнѣніе "Пророка".-- Празднованіе торжества.-- Рѣчь капитана.-- Берега Франціи въ виду.-- Невѣжественный туземецъ.-- Въ Марсели.-- Еще ошибка.-- Заблудились въ большомъ городѣ".-- Встрѣтились опять.-- Сценка во французскомъ духѣ.

   Четвертое іюля мы провели въ открытомъ морѣ, на своемъ "Куэкеръ-Сити". День былъ, во всѣхъ отношеніяхъ, достойный Средиземнаго моря, т. е. безукоризненно прекрасный. На небѣ -- ни облачка; вѣтеръ -- лѣтній, освѣжающій; солнце -- яркое, сіяющее, весело скользившее уже не по взъерошеннымъ громадамъ валовъ, а по легкой, прыгающей зыби. Подъ нами раскинулось море -- такой чудесной синевы, такой роскошной и сверкающей синевы, что самыя мрачныя сомнѣнія на его счетъ пали подъ его волшебнымъ обаяньемъ.
   На Средиземномъ морѣ бываютъ даже красивые закаты -- вещь несомнѣнно рѣдкая въ большинствѣ уголковъ земного шара.
   Въ тотъ вечеръ, когда мы отплыли изъ Гибралтара, его рѣзко очерченный утесъ плавалъ въ молочномъ туманѣ, такомъ нѣжномъ, такомъ дивно-прекрасномъ, такомъ сказочно неопредѣленномъ, что даже нашъ оракулъ, этотъ поразительный, неподражаемый враль и хвастунъ, отнесся небрежно къ обѣденному звонку и запоздалъ къ такому священнодѣйствію, какъ принятіе пищи!
   Онъ даже произнесъ:
   -- Ну, знаете ли, это чудо, роскошь что такое! Не правда ли? Такой штуки не сыщешь нигдѣ въ нашихъ краяхъ; вѣдь, нѣтъ же? Я, знаете, считаю, что это прямое слѣдствіе силы отраженія солнечныхъ лучей, доведеннаго до самой высшей степени и дирамическаго, такъ сказать, сочетанія солнца съ лимфатическими силами перигелія Юпитера. А? Какъ вы думаете?
   -- Пойдите-ка, проспитесь!-- отвѣчалъ ему Данъ и пошелъ прочь.
   -- Ну, да, лучше всего сказать: "Проспитесь!" если вамъ человѣкъ приводитъ доказательства, на которыя вы ничего не находите возразить. Дану со мной никогда не везетъ; и это онѣ знаетъ прекрасно! Ну, а "вы", Джекъ, что скажете на это?
   -- Знаете, докторъ! Не донимайте вы меня своими подходцами и толкованіями изъ диксіонерныхъ верховъ: я, вѣдь, кажется, не сдѣлалъ вамъ ничего дурного? Ну, такъ оставьте вы меня въ покоѣ!
   -- И этотъ ушелъ тоже! Ну, всѣ эти господа поочередно нападали на древняго оракула, какъ они его называютъ; а все-таки имъ всѣмъ не подъ силу съ нимъ тягаться... Быть можетъ, господинъ поэтъ-лауреатъ и не совсѣмъ доволенъ такими выводами?
   Но поэтъ отвѣчалъ лишь самымъ варварскимъ стихомъ и тоже сошелъ внизъ.
   -- Гм! Видно, и онъ тоже не можетъ сказать ничего опредѣленнаго! Что жь, отъ него я и ее могъ надѣяться чего-либо дождаться. Ни разу не видалъ я, чтобы поэтъ зналъ, хотя бы что-нибудь. Онъ теперь сойдетъ внизъ и будетъ себѣ жевать-пережевывать строки четыре самой тяжеловѣсной риѳмованной белиберды насчетъ этого стараго утеса; а затѣмъ поднесетъ ихъ консулу или лоцману, или какому-нибудь негру, или вообще кому-либо изъ тѣхъ, кто ему первый попадется и передъ кѣмъ онъ можетъ блеснуть своей внушительностью. Просто жалости подобно, что никто не примется за этого полоумнаго старика и не выбьетъ изъ него всю его стихотворную чепуху! И отчего это онъ не можетъ направить умъ свой на предметы, болѣе достойные вниманія? Гиббонсъ и Гиппократъ, и "Саркофагъ", и всѣ они великіе философы древности преслѣдовали поэтовъ...
   -- Докторъ!-- проговорилъ я.-- Вы пойдете теперь выдумывать имена авторитетовъ древности, а я ужь лучше съ вами прощусь. Для меня всегда бесѣда съ вами -- наслажденіе, несмотря на вашу щедрость въ словосочиненіи, пока ваши философствованія ложатся всецѣло за вашу отвѣтственность. Но, когда вы воспаряете превыше небесъ и принимаетесь опираться на авторитеты, вымышленные вашимъ собственнымъ воображеніемъ, тогда я начинаю терять къ вамъ довѣріе.
   Вотъ какимъ образомъ можно было польстить доктору, который считалъ подобное заявленіе еще однимъ изъ ненагляднѣйшихъ доказательствъ, что съ нимъ боятся вступать въ споръ. Онъ преслѣдовалъ своихъ спутниковъ длиннѣйшими тирадами на языкѣ, котораго не могъ понять никто изъ смертныхъ. Они терпѣли эту прелестнѣйшую изъ пытокъ минуту-другую. но затѣмъ оставляли поле битвы. Торжества надъ полудюжиной такихъ оппонентовъ было съ него довольно на цѣлый день: и до самаго вечера онъ теперь могъ покровительственно обозрѣвать всѣ палубы, безмятежно сіяя для всѣхъ, встрѣчавшихся ему на пути, и чувствуя себя мирно и блаженно счастливымъ.
   Но я отклонился въ сторону отъ главнаго предмета своей рѣчи.
   На разсвѣтѣ наша пушка молодцевато возвѣстила всѣмъ проснувшимся, что "четвертое іюля" наступило. Но многіе изъ насъ узнали объ этомъ лишь позднѣе, да и то по календарю. Всѣ флаги были подняты наверхъ за исключеніемъ какихъ-нибудь шести штукъ, предназначенныхъ для украшенія корабля внизу, и вскорѣ онъ принялъ самый праздничный видъ. Въ теченіе всего утра были созваны всевозможныя собранія и устроены засѣданія, работавшія въ качествѣ коммиссіи но устройству празднествъ. Послѣ полудня все общество и служебный составъ корабля собрались наверху, на палубѣ подъ навѣсомъ. Флейта и мелодіумъ, страдавшій одышкой, а также и чахоточный кларнетъ, прихрамывая и попискивая, исполнили народный американскій гимнъ: "Усѣянное звѣздами знамя"; хоръ изъ всѣхъ силъ старался ихъ покрыть, а Джорджъ въ заключеніе взялъ особенно скрипучую ноту и въ конецъ погубилъ ее; но никому не пришло въ голову объ этомъ убиваться.
   Раздалось троекратное "ура"; взвился національный флагъ и предсѣдатель, возсѣдавшій за канатной будкой, объявилъ, что сейчасъ появится "глашатай", который не замедлилъ встать и прочесть намъ вслухъ то самое объявленіе независимости, которое мы уже не разъ слушали, но безъ всякаго вниманія къ его содержанію. Затѣмъ, предсѣдательствующій предложилъ оратору сказать слово, и онъ сказалъ то самое, въ которомъ говорится о нашемъ народномъ величіи, въ которое мы всѣ благоговѣйно вѣримъ и которымъ ревностно и горячо гордимся. Тутъ снова почему-то выступилъ на сцену хоръ съ жалобными инструментами и набросился на гимнъ: "Да здравствуетъ Колумбія!" Въ то время, какъ побѣда выражалась колеблющимися звуками Джорджъ рѣшительно вновь приступилъ къ своимъ ужаснымъ "гусинымъ" нотамъ; но хоръ, конечно, ихъ покрылъ. Священнослужитель произнесъ свое благословеніе, и наше небольшое, но патріотически настроенное собраніе разошлось. "Четвертое іюля" могло не опасаться за свое существованіе, насколько оно зависѣло отъ американскихъ путешественниковъ на Средиземномъ морѣ.
   Вечеромъ, за обѣдомъ, была прочтена хорошо написанная оригинальная поэма; читалъ (и весьма оживленно и умно) одинъ изъ капитановъ нашего корабля. Послѣ того были сказаны тринаднадцать тостовъ и политы нѣсколькими корзинами шампанскаго. Рѣчи были изъ рукъ всѣ плохи, отвратительны... почти безъ исключенія. И въ самомъ дѣлѣ, исключенія вовсе не было; впрочемъ, нѣтъ: было только одно, "единственное". Капитанъ Дунканъ сказалъ прекрасную рѣчь, единственную хорошую вещь за весь вечеръ. Онъ сказалъ:
   -- Милостивые государи и государыни, дай намъ Богъ дожить до глубокой, но бодрой старости, въ счастьѣ и довольствѣ!.. Человѣкъ, подать сюда еще корзину шампанскаго!
   Его рѣчь сочли все-таки весьма старательной и талантливой попыткой.
   Наши такъ называемыя празднества закончились однимъ изъ изумительныхъ баловъ на корабельной палубѣ. Мы все еще не были привычны танцовать на килѣ и успѣхъ бала былъ, собственно говоря, относительный. Но если взять въ соображеніе все вообще, то празднованіе четвертаго іюля удалось вполнѣ: оно прошло блестяще и весело, и пріятно.
   На слѣдующій вечеръ, къ ночи, мы на всѣхъ парахъ вошли въ искусственную бухту благороднаго города Марселя. Мы видѣли, какъ угасавшій солнечный свѣтъ золотилъ ея нагроможденные зубцы и укрѣпленія и заливалъ окрестныя пространства зелени мягкимъ блескомъ, который придавалъ еще больше обаянія бѣлымъ усадьбамъ, пестрѣвшимъ, какъ бѣлыя пятна, на общей картинѣ ближняго и дальняго пейзажа. ("Съ подлиннымъ вѣрно!")
   Отъ насъ и къ намъ не было почты, такъ что мы не могли высадиться на берегъ, и это было предосадно! Мы были преисполнены восторга; мы хотѣли скорѣй увидѣть Францію! Въ самыя сумерки наша компанія, состоявшая, по обыкновенію, изъ насъ троихъ, вступила въ переговоры съ однимъ изъ продавцовъ воды, чтобы онъ позволилъ намъ перейти на берегъ по его лодкѣ, какъ по мосту: она кормою упиралась въ нашу подъемную лѣстницу, а носомъ въ молъ бухты. Я сказалъ ему по-французски, что намъ бы только перейти на берегъ по его лодкѣ и спросилъ, зачѣмъ онъ пріѣхалъ оттуда?
   Онъ отвѣчалъ, что ничего не понимаетъ. Я повторилъ еще разъ свой вопросъ. Но и это не помогло: онъ все-таки не могъ понять. Повидимому, онъ былъ невѣжда во французскомъ языкѣ.
   Докторъ попробовалъ было добиться отъ него толку, но и доктора онъ не могъ понять. Тогда я просилъ его объяснить, что значитъ его поведеніе и онъ объяснилъ; но тогда я, въ свою очередь, не могъ его понять.
   -- Ну, убирайся ты къ себѣ на молъ, старый дуракъ!-- воскликнулъ Данъ.-- Туда-то намъ и надо!
   Мы принялись мирно уговаривать Дана, доказывая ему, что безполезно говорить съ этимъ иностранцемъ по-англійски, что лучше бы онъ предоставилъ намъ самимъ объясняться съ нимъ на французскомъ языкѣ, дабы онъ, иностранецъ, не имѣлъ случая замѣтить, насколько онъ самъ необразованъ.
   -- Ну, хорошо ужь, хорошо!-- проговорилъ онъ.-- Продолжайте и не обращайте на меня вниманія. Я вовсе не желаю вмѣшиваться; только предупреждаю: если вы будете объясняться съ нимъ на вашемъ французскомъ языкѣ, онъ такъ никогда и не узнаетъ, куда вамъ надо ѣхать, вотъ что я думаю!
   Мы строго возразили ему на это замѣчаніе, что, насколько намъ извѣстно, чѣмъ самъ человѣкъ невѣжественнѣе, тѣмъ онъ имѣетъ больше предразсудковъ. Между тѣмъ, французъ снова началъ говорить, и докторъ, обращаясь къ намъ, сказалъ:
   -- Ну, вотъ что, Данъ, онъ говоритъ теперь, что онъ пойдетъ ("allez") въ "douain", то есть онъ отправится въ отель. О, очевидно, не знаемъ французскаго языка!
   Вотъ ужь была намъ своего рода "нахлобучка", какъ сказалъ бы Джэкъ, но она пріостановила дальнѣйшую критику со стороны обиженнаго члена нашего общества.
   Мы лавировали у самаго носа большихъ остроконечныхъ пароходовъ, которыхъ здѣсь былъ цѣлый флотъ. Наконецъ, мы остановись у большого правительственнаго зданія, стоявшаго на каменной пристани. Тутъ намъ уже было легко догадаться, что "douane" значитъ не "отель", а "таможня". Какъ бы то ни было, мы объ этомъ ничего никому не сказали. Съ обаятельной французской любезностью, таможенные чиновники просто-напросто открыли и закрыли наши дорожныя сумки и отклонили наше предложеніе провѣрить паспорта, а затѣмъ оставили насъ слѣдовать путемъ, дорогой.
   Мы остановились у перваго же попавшагося кафэ и вошли туда.
   Какая-то старушка пригласила насъ къ столику и остановилась передъ нами, ожидая приказаній.
   Докторъ проговорилъ:
   -- Avez-vons du vin? {Есть у васъ вино?}
   Почтенная особа приняла смущенный видъ и молчала. Докторъ еще разъ повторилъ, стараясь какъ можно яснѣе выговаривать каждое слово:
   -- Avez-vous du vin?
   Но почтенная дама казалась еще болѣе смущенной и я сказалъ:
   -- Докторъ, въ вашемъ произношеніи есть, вѣроятно, какой-нибудь изъянъ. Позвольте мнѣ попробовать. Madame, avezvous du vin?.. Докторъ, будьте свидѣтелемъ: ничто не помогаетъ!
   -- Madame! Avez-vous du vin... ou fromage... pain, маринованной свинины... beurre... des oeufs... du boeuf... редиски, баранины... свинины... ну, есть у васъ хоть что-нибудь, что бы могли переварить христіанскіе желудки!
   Madame проговорила:
   -- Господь васъ люби! Да чего жъ вы съ самаго начала не говорили по-англійски? Я вѣдь ни чухонка, не разумѣю вашего проклятаго французскаго языка!
   Упреки нашего раздраженнаго спутника испортили намъ весь ужинъ. Мы покончили его въ гнѣвномъ молчаньи и какъ только могли скорѣй убрались во-свояси.
   Наконецъ-то мы во Франціи, въ чудной Франціи! Въ обширномъ каменномъ домѣ старинной внушительной архитектуры, разукрашенномъ страшными и смѣшными французскими изреченіями и знаками. На насъ таращили глаза странно-одѣтые, бородатые французы; все постепенно и увѣренно подтверждало намъ, что мы дѣйствительно находимся въ чудной Франціи, свойства которой мы воспринимаемъ до полнаго забвенія всего остального и начинаемъ чувствовать счастье бытія во всей его волшебной прелести... Вообразите же себѣ, что за досада видѣть передъ собой эту костлявую англичанку съ ея низкопробнымъ языкомъ, и чувствовать, что въ эту минуту она разсѣяла по вѣтру прелестное видѣнье! Это было, невыносимо!
   Мы всѣ отправились разыскивать самый центръ города, то тутъ, то тамъ разспрашивая, въ какомъ направленіи намъ надобно идти. Намъ никогда не удавалось дать кому-либо въ точности понять, чего мы хотѣли; намъ также не удавалось и понять, что собственно намъ отвѣчали; но вопрошаемые всегда указывали руками по тому направленію (то-то уже всегда, непремѣнно!) и мы, откланявшись вѣжливо, прибавляли:
   -- Merci, monsieur!
   Во всякомъ случаѣ, это было для насъ блестящимъ торжествомъ надъ нашимъ огорченнымъ спутникомъ и ученымъ. Но онъ не сдавался безъ бою и частенько спрашивалъ насъ:
   -- А что вамъ сказалъ этотъ пиратъ?
   -- Ну, онъ сказалъ, куда намъ идти, чтобы попасть въ большое Казино.
   -- Да, по что же именно онъ "сказалъ"?
   -- Ахъ, да не все ли равно, что онъ тамъ сказалъ; главное, "мы" его поняли, вотъ и все! Это вѣдь образованные люди, не то, что тотъ глупѣйшій лодочникъ!
   -- Ну, знаете, я бы желалъ, чтобъ они въ самомъ дѣлѣ были настолько образованы, чтобы указать дорогу, по которой мы хоть куда-нибудь могли бы придти! А то мы ходимъ, ходимъ, вертимся уже съ часъ на одномъ мѣстѣ. Мы уже разъ семь проходимъ мимо этого самаго аптекарскаго склада.
   Въ негодованіи, мы возразили, что это низкая, постыдная ложь, хоть знали сами прекрасно, что это неправда. Намъ было ясно, что больше ужь не надо проходить мимо аптекарскаго склада, хотя никто не помѣшалъ бы намъ опять слѣдовать по тому пути, который указывали намъ перстами, если бы мы преслѣдовали цѣль уничтожить подозрѣнія нашего обиженнаго товарища!
   Чтобы добраться до центра города, намъ пришлось долго идти по разнымъ улицамъ, которыя мощены асфальтомъ и окаймлены обширными громадами новыхъ торговыхъ домовъ, сложенныхъ изъ камня цвѣта густыхъ сливокъ; и каждый-то изъ этихъ домовъ, каждая изъ этихъ громадъ были точь въ точь похожи на другія такія же громады, на другіе такіе же дома. По обѣ стороны улицъ пестрѣли яркіе цвѣта, сверкали блестящія созвѣздія газовыхъ рожковъ; пестро одѣтые мужчины и женщины толпами наводняли боковыя аллеи; повсюду жизнь, суматоха, кипучая дѣятельность, веселье, болтовня и смѣхъ!
   Мы разыскали Grand Hotel du Louvre и Hôtel de la Paix и расписались въ книгѣ путешественниковъ, подробно обозначивъ свое имя и фамилію, званіе и мѣсто рожденія, чѣмъ мы занимаемся и куда держимъ путь, откуда мы прибыли теперь и сколько намъ лѣтъ; женаты мы или холосты и какъ мы смотримъ на свою супружескую или холостую жизнь, и нравится ли намъ она; когда мы думаемъ прибыть на мѣсто назначенія... и вообще массу разныхъ свѣдѣніи равнозначущей важности, свѣдѣній одинаково полезныхъ какъ содержателю гостинницы, такъ и тайной полиціи. Затѣмъ, мы договорили себѣ проводника и тотчасъ же принялись обозрѣвать достопримѣчательности города Марселя.
   Первый же вечеръ, проведенный нами на французской почвѣ, оказался для насъ очень хлопотливымъ. Я не могу припомнить и половины мѣстъ, въ которыхъ мы перебывали и что именно мы тамъ перевидали. Мы, собственно, и не имѣли намѣренія останавливать свой осмотръ на чемъ-либо одномъ, опредѣленномъ; намъ только надо было окинуть все, поочередно, мимолетнымъ взглядомъ и двигаться впередъ -- все дальше, дальше, лишь бы не останавливаться на пути, а двигаться скорѣй, не переставая!.. Въ насъ уже вселился природный духъ страны.
   Наконецъ, мы усѣлись уже въ поздній часъ, въ большомъ Марсельскомъ Казино и потребовали себѣ неограниченное количество шампанскаго. Прослыть аристократомъ такъ легко тамъ, гдѣ это ничего не стоитъ!.. Въ этомъ блестящемъ зданіи было до пятисотъ человѣкъ (какъ мнѣ показалось); хотя, въ сущности, нельзя было бы поручиться за достовѣрность этого числа, такъ какъ всѣ стѣны были буквально сплошь покрыты зеркалами и такимъ образомъ число присутствующихъ могло, пожалуй, возрасти и до цѣлой сотни тысячъ человѣкъ. Молодые, изящно-одѣтые щеголи, молодыя по модѣ одѣтыя дамы, старики джентльмены и старушки сидѣли попарно или группами въ нѣсколько человѣкъ, вокругъ безчисленнаго множества столиковъ съ мраморными досками. Они кушали всевозможные, ими самими придуманные ужины, пили вино и поддерживали самую оглушительно-трескучую болтовню, отъ которой можно было совершенно одурѣть. Въ самомъ дальнемъ концѣ зала была устроена сцена; тамъ же помѣщался и оркестръ. Актеры и актрисы въ нелѣпо-смѣшныхъ нарядахъ то-и-дѣло чередовались на подмосткахъ и распѣвали самыя безсмысленныя пѣсни, если судить по ихъ безсмысленно вольнымъ тѣлосложеніямъ. Однако, зрители лишь на мгновеніе прерывали свою болтовню, цинично поглядывали на сцену и хоть бы разочекъ улыбнулись, хоть бы похлопали, въ знакъ одобренія, артистамъ!
   А я-то всегда думалъ, что французы обладаютъ особой готовностью всему смѣяться.
  

ГЛАВА XI.

Мы "привыкаемъ".-- Мыла нѣтъ!-- Столовая карта и "табль-д'отъ".-- "Я, сударь, американецъ"!-- Любопытное открытіе.-- Птица- Паломникъ".-- Странное товарищество -- Могила живыхъ.-- Долголѣтнее заточеніе.-- Нѣсколько героевъ Дюма.-- Темница знаменитой "Желѣзной Маски".

   Мы быстро и весьма легко "офранцузиваемся".
   Мы понемногу примиряемся съ большими сѣнями, залами и комнатами, вообще съ неуютными каменными полами и съ полнымъ отсутствіемъ ковровъ. Эти полы стучатъ подъ каблуками такъ рѣзко и звонко, что для людей сентиментальныхъ и склонныхъ къ мечтательности -- это просто смерть! Мы привыкаемъ къ опрятнымъ слугамъ, которые безъ малѣйшаго шума скользятъ туда и сюда, порхаютъ, какъ бабочки у васъ подъ локтями или на спиною и съ изумительной быстротой понимаютъ приказанія и исполняютъ ихъ. Они благодарны за всякую подачку, не взирая на ея размѣры; они всегда вѣжливы и никогда не бываютъ иначе, какъ совершенно вѣжливы. До сихъ поръ вѣжливый слуга былъ и есть самая замѣчательнная изо всѣхъ рѣдкостей на свѣтѣ.
   Привыкаемъ къ тому, чтобы выѣзжать прямо на главный дворъ отеля, въ самую середину большой круглой площадки, окаймленной душистыми цвѣтами и виноградомъ, посреди цѣлаго общества мужчинъ, которые тутъ же спокойно себѣ курятъ и читаютъ газеты. Мы привыкаемъ къ мороженому, замороженному искуственнымъ способомъ въ обыкновенныхъ бутылкахъ, это единственный родъ мороженаго, какое здѣсь можно достать. Ко всему этому мы уже привыкаемъ, только не можемъ все еще привыкнуть, что надо при себѣ имѣть свое собственное мыло. Мы ужь настолько образованный народъ, что носимъ съ собой свои собственныя гребенки и зубныя щетки; но необходимость звонить и требовать себѣ кусокъ мыла каждый разъ, какъ намъ надобно умыться, для насъ совершенная новость и даже вовсе непріятная! Мы вспоминаемъ объ этомъ, когда уже совершенно намочимъ себѣ лицо и голову или какъ разъ въ ту минуту, когда намъ ужь пора бы выходить изъ ванны и, такимъ образомъ, получается значительная и досадная задержка.
   Женщины-марсельки придумываютъ марсельезы, марсельскія пѣсни, марсельскія куртки и марсильское мыло для всей вселенной; но марсельцы никогда сами не поютъ своихъ собственныхъ гимновъ, не носятъ своихъ куртокъ, не моются своимъ мыломъ.
   Мы превзошли науку терпѣливо и съ невозмутимымъ спокойствіемъ выносить докучную томительную обрядность табль-д'отовъ и даже чувствовать себя при этомъ довольнымъ. Сначала подаютъ намъ супъ, который мы съѣдаемъ, и затѣмъ ожидаемъ нѣсколько минутъ, чтобы намъ подали рыбу. Еще нѣсколько минутъ, и намъ мѣняютъ тарелки, послѣ чего появляется ростбифъ. Еще перемѣна -- и мы кушаемъ горошекъ. Опять перемѣна -- и на сцену является чечевица. Перемѣна и пирожки изъ улитокъ (по моему, ужь лучше бы изъ кузнечниковъ!), еще перемѣна и жареныя цыплята съ салатомъ. Потомъ земляничный пирогъ и сливочное мороженое; зеленыя винныя ягоды, груши, апельсины, зеленый (въ скорлупѣ) миндаль и т. п. Въ заключеніе кофе. Съ каждымъ блюдомъ и за каждымъ блюдомъ, конечно, вина и, конечно, французскія.
   Когда такъ солидно нагрузишься, пищевареніе и не можетъ быть иначе, какъ очень медлительно. Поневолѣ приходится долго послѣ этого сидѣть въ прохладной комнатѣ и курить, читая французскія газеты, которыя слѣдуютъ совершенно своеобразному пріему передавать какой-нибудь простой фактъ просто и ясно пока дѣло не дойдетъ, такъ оказать, до самой сути, а тамъ вдругъ и выскочитъ такое какое-нибудь словечко, которое никому не перевести... Ну, и вся исторія пиши пропало!
   Напримѣръ, наканунѣ свалилась насыпь и при этомъ пострадало нѣсколько человѣкъ французовъ; но выше силъ моихъ было бы понять, убиты ли, ранены, изувѣчены или только слегка оцарапаны эти злополучные страдальцы. А между тѣмъ, я дорого бы далъ за то, чтобъ узнать это поточнѣе.
   За обѣдомъ насъ нѣсколько смутило поведеніе одного американца, который говорилъ грубо и рѣдко, смѣясь порывисто и шумно, когда другіе держали себя тихо и вполнѣ благопристойно, какъ благовоспитанные люди. Этотъ господинъ потребовалъ вина съ чисто королевской важностью и прибавилъ:
   -- Я никогда не сажусь за обѣдъ безъ вина (это была сущая ложь!)
   Затѣмъ онъ окинулъ глазами все общество, дабы насладиться всеобщимъ восхищеніемъ, которое онъ разсчитывалъ увидѣть на лицахъ окружающихъ. И вся-то эта важность была тѣмъ болѣе неумѣстна, что въ этой странѣ вино считается такою же необходимой принадлежностью обѣда, какъ и супъ; въ странѣ, гдѣ вино употребляется почти такъ же повсемѣстно, какъ и вода. Мало того, этотъ американецъ такъ прямо и сказалъ:
   -- Я самъ себѣ господинъ; я свободный членъ американской республики и хочу чтобы объ этомъ знали "всѣ и каждый"!
   Онъ позабылъ упомянуть о томъ, что онъ, по прямой линіи, потомокъ Валаамовой ослицы; но это и безъ него было извѣстно "всѣмъ и каждому".
   Мы прокатились по Прадо. Это роскошная аллея, окаймленная зданіями, которыя принадлежатъ здѣшнимъ патриціямъ, и старыми, тѣнистыми деревьями; мы посѣтили также замокъ Boarely и его любопытный музей. Тамъ намъ показали миніатюрное кладбище, по всей вѣроятности, снимокъ съ того, которое было сперва устроено въ Марсели. Хрупкіе скелетики лежали въ обломанныхъ нишахъ и при нихъ же еще находились ихъ кухонныя принадлежности.
   Оригиналъ этого кладбища былъ отрытъ на главной улицѣ Марселя нѣсколько лѣтъ тому назадъ и слѣдовательно просуществовалъ подъ землею, на глубинѣ лишь двѣнадцати футовъ отъ земной поверхности, двадцать пять сотенъ лѣтъ или около того. Здѣсь побывалъ самъ Ромулъ передъ тѣмъ, какъ начать строить Римъ, и хотѣлъ было заложить здѣсь городъ, на мѣстѣ Марселя, но почему-то раздумалъ. Можетъ быть, онъ даже лично былъ знакомъ съ тѣми финикіянами, скелеты которыхъ мы только-что осматривали.
   Въ зоологическомъ саду мы нашли представителей всѣхъ животныхъ, какія только есть на свѣтѣ (или такъ, по крайней мѣрѣ, мнѣ показалось), въ томъ числѣ дромадера и обезьяну, украшенную пучками синихъ и ярко-малиновыхъ волосъ. И въ самомъ дѣлѣ, это была роскошь что за обезьяна! Былъ и гиппопотамъ съ нильскихъ береговъ, и какая-то высокая, длинноногая птица съ клювомъ въ видѣ порохового рога и съ плотно прилегавшими крыльями, вродѣ фалдочекъ фрака. Она съ важностью стояла прямо на своихъ длинныхъ ногахъ, но съ закрытыми глазами; плечи ея были нѣсколько выгнуты на передъ и своимъ видомъ она вообще напоминала господина, который заложилъ руки назадъ, подъ фалды фрака. Подобнаго спокойствія и глупости, невыразимаго самодовольства и сознанія своей непогрѣшимости мы нигдѣ еще не встрѣчали въ такой сильной степени, какъ въ осанкѣ и въ наружности этой сѣрой, темнокрылой, гологоловой и преждевременно подурнѣвшей птицы. Голова и вокругъ нея шея были такъ некрасивы и шероховаты, словно покрыты прыщами, а ноги такъ жидки, что можно было только удивляться, какъ она могла быть такой спокойной и несказанно самодовольной. Это было положительно самое смѣшное созданіе, какое только мыслимо себѣ представить.
   Отрадно было слышать громкій смѣхъ доктора и Дана: такого естественнаго и чистосердечнаго веселаго смѣха еще ни разу не бывало слышно въ кругу нашихъ спутниковъ съ самаго отплытія нашего изъ Америки. Эта птица была для насъ настоящимъ развлеченіемъ, ниспосланнымъ свыше, и я счелъ бы себя неблагодарнымъ, если бы не упомянулъ о ней на этихъ страницахъ. Наша прогулка была исключительно увеселительнаго свойства, поэтому мы и постарались какъ можно больше воспользоваться случаемъ, который представляла для насъ эта птица, и провели около нея цѣлый часъ. Мы изрѣдка нарочно пытались ее расшевелить; но она открывала только одинъ глазъ и медленно закрывала его, не понижая ни на іоту своей торжественности и благоговѣйнаго или безгранично-серьезнаго настроенія. Она какъ бы говорила безъ словъ:
   -- Не оскверняйте моей особы своими неосвященными руками.
   Названіе ея намъ было неизвѣстно и потому мы сами назвали ее "паломникомъ", причемъ Данъ присовокупилъ:-- Ей только одного теперь и не хватаетъ: "Плимутскаго сборника гимновъ"!
   Товарищемъ игръ слона колоссальныхъ размѣровъ оказалась простая кошка, которая имѣла обыкновеніе карабкаться къ нему на спину вверхъ по заднимъ ногамъ и гнѣздиться у него на спинѣ. Усѣвшись тамъ поудобнѣе и поджавъ себѣ подъ грудь свои переднія лапки, кошечка мирно засыпала на солнышкѣ и спала чуть не полъ-дня подъ-рядъ. Сперва это надоѣдало слону и онъ хоботомъ своимъ снималъ ее внизъ со своей спины, но она снова взбиралась туда, потомъ еще и еще. Наконецъ, ея терпѣливое упорство побѣдило всѣ предубѣжденія слона, такъ что теперь они давно ужь стали неразлучными друзьями. Кошка постоянно играетъ у переднихъ ногъ своего товарища-гиганта или у его хобота, пока не приблизятся ея враги -- собаки. Тогда она быстро взбирается наверхъ, къ нему на спину, спасаясь отъ неминуемой бѣды. Еще недавно этотъ слонъ уничтожилъ нѣсколькихъ собакъ, которыя ужь слишкомъ преслѣдовали его друга и товарища.
   Мы взяли парусную лодку съ проводникомъ и отправились, въ видѣ прогулки, въ замокъ Ифъ (Château d'If), исторія котораго особенно печальна. Онъ цѣлыхъ двѣсти или триста лѣтъ служилъ мѣстомъ заточенія для политическихъ преступниковъ и мрачныя стѣны съ каждой изъ его темницъ испещрены понынѣ грубо высѣченными именами множества заключенныхъ, которые въ тоскѣ и въ горѣ проводили тутъ жизнь свою. Никакой памяти по себѣ не могъ здѣсь оставить заключенный, кромѣ этихъ грустныхъ надгробныхъ надписей, исполненныхъ его собственными руками. И какъ же толпились на стѣнѣ всѣ эти имена!.. Ихъ ужь давно исчезнувшіе обладатели, казалось, еще наполняли, въ видѣ безплотныхъ призраковъ, мрачныя темницы и темные корридоры. Мы бродили отъ одной кельи къ другой, спускаясь въ глубину утеса, который, казалось, лежалъ ниже уровня моря. Вездѣ и повсюду все имена и еще имена! Одни простыя, другія дворянскія и даже княжескія. Простые смертные, дворяне и князья -- всѣ были одержимы одинаковымъ желаніемъ: не быть забытыми! Они еще могли примириться съ одиночествомъ, съ бездѣйствіемъ и даже съ ужасами тишины, не прерываемой ни малѣйшимъ звукомъ; но для нихъ слишкомъ ужь была невыносима мысль, что свѣтъ можетъ совершенно позабыть о ихъ существованіи. Вотъ вамъ и причина появленія на стѣнахъ высѣченныхъ именъ заключенныхъ.
   Въ одной изъ темницъ, въ которыя еще хоть чуть проникалъ дневной свѣтъ, прожилъ узникъ въ теченіе двадцати семи лѣтъ, не видавъ въ лицо ни единаго живого существа. Онъ жилъ среди грязи и въ глубокой нищетѣ, одинъ, безъ друзей, которыхъ ему должны были замѣнять его собственныя мысли, а ужь, кажется, онѣ ли не были безнадежны и унылы? Все, что, по мнѣнію тюремнаго начальства, считалось для него необходимымъ, доставляли ему черезъ слуховое окно. Этотъ несчастный высѣкалъ на стѣнахъ изображенія животныхъ и людей, соединенныхъ въ нескончаемые рисунки. Изъ года въ годъ трудился онъ надъ ними, надъ этою работой, которую самъ возложилъ на себя; а въ это время дѣти переходили въ юношескій возрастъ, юноши обращались въ сильныхъ молодыхъ людей, проскучавшихъ опредѣленный срокъ за школьною и гимназической скамьей. Эти люди успѣли избрать себѣ опредѣленную профессію, сдѣлаться взрослыми мужчинами, жениться; они уже привыкли смотрѣть на свое дѣтство, какъ на нѣчто очень давнее и лишь смутно сохранившееся въ памяти... Но кто скажетъ, сколькими вѣками показались эти годы заключенному? Для тѣхъ, свободныхъ людей, время иногда словно летѣло; для него никогда! Оно ползло, оно двигалось мучительно тихо! Для тѣхъ ночь, проведенная въ танцахъ, казалась состоявшею не изъ часовъ, а изъ минутъ; для него та же ночь медленно шла (какъ и всѣ остальныя, проведенныя въ темницѣ), словно составленная не изъ часовъ и минутъ, а изъ долгихъ-долгихъ недѣль.
   Одинъ пятнадцатилѣтній заключенный нацарапалъ на стѣнахъ стихи и краткія выдержки прозы, краткія, но полныя силы. Въ нихъ, однако, не говорилось ни о немъ самомъ, ни о его тяжкой долѣ, а только о святилищѣ, поклониться которому рвался неутомимо его угнетенный духъ. Этимъ святилищемъ была его семья: въ ней воплотились всѣ его кумиры... Но онъ не дожилъ, чтобы ихъ вновь увидѣть!
   Стѣны темницъ здѣсь такой же толщины, какой ширины у насъ на родинѣ бываютъ спальни иногда: пятнадцать футовъ. Мы осмотрѣли сырыя непріютныя камеры, въ которыхъ были заключены герои романа Дюма "Монте-Кристо". Здѣсь доблестный аббатъ написалъ цѣлую книгу своей собственной кровью и не перомъ, а обломкомъ желѣзнаго крюка. Онъ писалъ при свѣтѣ свѣтильника, сдѣланнаго изъ обрывковъ холста, пропитаннаго жиромъ, который онъ добывалъ изъ своей же собственной скудной пищи. Затѣмъ онъ пробуравилъ насквозь толстую стѣну какимъ-то самымъ незатѣйливымъ инструментомъ, который сдѣлалъ также своими руками изъ какого-то завалящаго куска желѣза или столоваго ножа, и, наконецъ, освободилъ Дантеса отъ его узъ. Жаль только, что такъ много недѣль унылаго и тяжкаго труда все-таки не привели ни къ чему.
   Намъ показали зловонную камеру, въ которой былъ заточенъ на нѣсколько мѣсяцевъ знаменитый узникъ, извѣстный подъ именемъ "Желѣзной Маски", если вѣрить легендѣ, это былъ братъ жестокосердаго короля Франціи, родившійся подъ зловѣщей звѣздой; а затѣмъ онъ былъ препровожденъ въ тюрьму св. Маргариты, гдѣ окончательно погребена тайна его происхожденія. Для насъ же именно теперь было интереснѣе побывать въ мѣстѣ его временнаго заточенія, нежели если бы мы знали, внѣ всякаго сомнѣнія, кто именно былъ этотъ "Желѣзная Маска" и въ чемъ собственно заключалась исторія его жизни, и почему именно на него было возложено такое необычайное наказаніе. "Таинственность" -- вотъ въ чемъ все обаянье! Языкъ безмолвія, скрытыя черты, сердце, обремененное невысказанною тревогой, грудь, подавленная своей жалкою тайной -- все это обитало здѣсь. Эти сырыя, заплѣсневѣлыя стѣны знавали нѣкогда того, чья страдальческая жизнь навѣки останется запечатанною книгою... {Слова автора относятся къ 1879 году. Въ настоящее время вопросъ о "Желѣзной Маскѣ", повидимому, окончательно выясненъ во французской исторической литературѣ. Извѣстный историкъ этой эпохи, г-нъ Функъ-Брентано, въ своемъ изслѣдованіи объ архивахъ Бастиліи, напечатанномъ въ 1897 г. въ журналѣ "Revue Hebdomadaire", категорически доказываетъ, что таинственный узникъ былъ графъ Маттіоли, государственный секретарь герцога Мантуанскаго. Ред.}
   Даже въ самой камерѣ этого узника было своего рода обаяніе.
  

ГЛАВА XII.

Праздничный набѣгъ на Францію.-- Лѣтніе виды.-- За границей, въ великихъ равнинахъ.-- Особенности французскихъ вагоновъ.-- Французская вѣжливость.-- Американскіе служащіе на желѣзныхъ дорогахъ.-- "Двадцать минутъ на обѣдъ!" -- Почему нѣтъ больше несчастій.-- Прежніе опытные путешественники.-- Мы все еще летимъ.-- Вотъ, наконецъ, и Парижъ!-- Французскій порядокъ и тишина.-- Площадь Бастилія.-- Мы "видимъ виды".-- Варварская жестокость.-- Нелѣпые билліарды.

   Мы проѣхали пятьсотъ миль по желѣзной дорогѣ въ самыхъ нѣдрахъ Франціи.
   Что за волшебная это страна! Ну, настоящій садъ! Навѣрно, всѣ пространства, занятыя ярко-зелеными лугами, подметены и политы ежедневно, а трава подстрижена парикмахеромъ. Вѣрно, изгороди построены и размѣрены самымъ архитектурно-образованнымъ изъ садовниковъ. Вѣрно и длинные, прямые ряды величественныхъ тополей, раздѣляющихъ всю эту прекрасную картину какъ бы на квадратики шашечной доски, также были разставлены и выравнены съ помощью свинцоваго бруска и веревки, а степень высоты ихъ опредѣлена спиртовымъ аппаратомъ. Вѣрно, прямыя, гладкія, чисто-выбѣленныя рогатки каждый день вытерты и вычищены песочной бумагой. Какимъ же инымъ способомъ могутъ быть достигнуты такія чудеса? Какъ это ни удивительно, а здѣсь не встрѣтится ни безобразныхъ каменныхъ стѣнъ, ни какихъ бы то ни было укрѣпленій. Нигдѣ ни грязи, ни развалинъ, ни мусора, ничего, что намекнуло бы на неопрятность, ничего такого, что говорило бы о запустѣньи. Все здѣсь красиво, аккуратно, все чаруетъ взоръ!
   Мы мелькомъ видѣли и Рону, которая скользитъ между своими роскошными берегами; уютные коттэджи, тонувшіе въ цвѣтахъ и въ зелени; старинныя деревни подъ крышами изъ красной черепицы, съ поросшими мхомъ средневѣковыми соборами, которые возвышаются въ центрѣ ихъ; лѣсистые холмы съ обросшими плющемъ башнями и зубцами феодальныхъ замковъ, которые возвышаются надъ листвою деревъ; словомъ, такія мимолетныя, но райскія картины, что мы ихъ приняли за волшебно-прекрасныя, сказочныя видѣнія!
   Мы поняли тогда, что хотѣлъ сказать поэтъ, воспѣвавшій...
  
   ...Твои, прелестная французская земля,
   И виноградники, и хлѣбныя поля!..
  
   Изъ самомъ дѣлѣ, Франція -- "прелестная земля", никакое слово лучше этого къ ней не подойдетъ!
   Говорятъ, у французовъ нѣтъ названія, соотвѣтствующаго нашему "home". Въ сущности же, если принять во вниманіе, что у нихъ есть то именно, что принято обозначать этимъ словомъ на англійскомъ языкѣ, значитъ, они могутъ обойтись и безъ него. Итакъ, не будемъ тратить понапрасну сожалѣнія по адресу Франціи, яко бы лишенной home'овъ. Мнѣ даже случалось замѣчать, что французы, живущіе въ другихъ краяхъ, рѣдко когда отказываются отъ мысля снова, рано или поздно, вернуться на родину. Теперь я этому уже не удивляюсь.
   Что же касается французскихъ желѣзныхъ дорогъ, мы далеко отъ нихъ не въ восхищеніи. Мы взяли билеты перваго класса, но не потому, чтобы желали привлечь на себя вниманіе поступкомъ, необычнымъ въ Европѣ, а лишь потому, что такимъ образомъ можно было путешествовать скорѣе. Впрочемъ, трудно сдѣлать пріятнымъ передвиженіе по желѣзной дорогѣ въ какой бы то ни было странѣ, слишкомъ ужь оно надоѣдливо и тоскливо. Путешествіе въ почтовой каретѣ несравненно пріятнѣе.
   Однажды, напримѣръ, мнѣ пришлось ѣхать по степямъ, пустынямъ и горамъ Запада въ дилижансѣ, отъ границъ Миссури въ Калифорнію, и съ тѣхъ поръ всѣ мои увеселительныя поѣздки должны измѣряться по масштабу этого рѣдкаго и празднично-веселаго путешествія. Двѣ тысячи верстъ непрерывной стукотни, скрипа и грохота, днемъ и ночью, и ни минутки не чувствуешь усталости, ни на мигъ не ослабѣваетъ интересъ къ окружающему.
   Первыя семьсотъ верстъ идетъ ровная поверхность, устланная зеленымъ шелковистымъ ковромъ, который глаже и мягче даже морской поверхности; она разукрашена причудливыми тѣнями, которыя бросаютъ на нее большія облака. Нѣтъ здѣсь иныхъ картинъ, кромѣ лѣтнихъ, ни иныхъ стремленій, кромѣ желанія растянуться ничкомъ, во весь ростъ, на чемоданахъ и тюкахъ, подъ освѣжающимъ легкимъ вѣтеркомъ, и въ полудремотѣ курить трубку "мира": иная, вѣдь, просто немыслима въ странѣ, гдѣ все дышатъ довольствомъ и успокоеніемъ. Свѣжимъ утромъ, прежде чѣмъ солнце взойдетъ совершенно, отраднѣе цѣлой жизни хлопотъ и бѣготни было для меня немножко посидѣть, вскарабкавшись наверхъ, рядомъ съ кучеромъ, и любоваться, какъ шестеро мустанговъ (лошадей) содрогаются отъ щелканья бича, который никогда ихъ не коснется, взоромъ парить надъ синѣющимъ просторомъ, который не знаетъ въ эту минуту иныхъ хозяевъ-повелителей, кромѣ насъ самихъ; разсѣкать волны вѣтра непокрытой головою и чувствовать, что всѣми жилками стремишься помѣриться въ быстротѣ съ неотвратимымъ тифономъ... Затѣмъ идетъ три сотни миль безлюдныхъ пустырей, безграничныя картины, поразительныя но своей перспективѣ; миніатюрные города, остроглавые соборы, массивныя крѣпости, врѣзанныя въ вѣковѣчные утесы и сверкающія пурпуромъ и золотомъ заходящаго солнца; головокружительныя высоты, увѣнчанныя туманами и вѣчными снѣгами, высоты, на которыхъ намъ довелось слышать громъ и видѣть молнію вмѣстѣ съ бурями, бушевавшими на просторѣ у нашихъ ногъ, а надъ нами величественныя облака, словно распущенныя знамена, задѣвали насъ но лицу.
   Но я, кажется, отвлекаюсь въ сторону. Я вѣдь не въ Америкѣ, а въ прелестной Франціи; я больше не въ Южномъ Ущельѣ и не въ горахъ "Рѣки Вѣтровъ", не на военной дорогѣ раскрашенныхъ индѣйцевъ, въ кругу буйволовъ и антилопъ. Совсѣмъ не подходящее дѣло сравнивать безпорядочное колыханье въ вагонахъ желѣзной дороги съ царственно-роскошной лѣтней поѣздкой въ американской почтовой каретѣ. Я хотѣлъ было сначала лишь сказать, что путешествіе по желѣзной дорогѣ утомительно и тоскливо (да оно такъ и есть), но въ это время я его сравнивалъ мысленно главнымъ образомъ съ тоскливымъ переѣздомъ между Нью-Іоркомъ и Сенъ-Луи, который длится цѣлыхъ пятьдесятъ часовъ. Конечно, наше путешествіе по Франціи, въ сущности, нельзя было назвать скучнымъ, потому что всѣ его картины и впечатлѣнія были для насъ новы и оригинальны, но все-таки и оно имѣло, какъ говоритъ Данъ, свои противорѣчія. Вагоны здѣсь состоятъ изъ отдѣленій, на восемь человѣкъ каждое. Оно раздѣлено такимъ образомъ, что по одной сторонѣ сидятъ четверо, а напротивъ еще четверо пассажировъ. Сидѣнья и спинки скамеекъ, толстыя, съ мягкими подушками, весьма удобны. Если угодно, разрѣшается курить. Назойливыхъ торговцевъ сюда не пускаютъ; скопленія навязчивой толпы непріятныхъ пассажировъ также не бываетъ. Все это обстоитъ благополучно. Но вотъ бѣда: когда поѣздъ трогается, кондукторъ запираетъ васъ въ вагонѣ и вы капли воды ужь не можете получить, не выходя отъ него. На ночь не имѣется грѣлокъ; не имѣется также и возможности уйти отъ какого-нибудь пьянаго буяна, если бы ему случилось войти въ ваше отдѣленіе: тутъ ужь не отодвинешься на двадцать мѣстъ отъ него, не пройдешь въ другое отдѣленіе! Но самое главное -- это невозможность спать, если вы устали и вамъ сонъ необходимъ: вы принуждены дремать только сидя, да и то урывками, причемъ ноги вамъ сводитъ и вы чувствуете себя истомленнымъ и измученнымъ, а на другой день вы обращаетесь все равно, что въ безжизненное тѣло... и почему же? Единственно потому, что во всей Франціи не находится такого въ высшей степени человѣческаго учрежденія, какъ спальный вагонъ. Я положительно предпочитаю американскую систему: въ ней нѣтъ, по крайней мѣрѣ, столькихъ прискорбныхъ противорѣчій.
   Во Франціи все въ порядкѣ, какъ въ часовомъ механизмѣ. Здѣсь никто не ошибается; здѣсь что ни человѣкъ, то непремѣнно въ формѣ; и будь онъ маршалъ или простой желѣзнодорожный смазчикъ, онъ одинаково безукоризненно любезенъ и съ полной готовностью неутомимо отвѣчаетъ на ваши вопросы; онъ всегда готовъ разъяснить, въ какой вагонъ вамъ надобно садиться, мало того, готовъ проводить и усадить васъ, дабы быть увѣреннымъ, что вы не заблудились. Вы не можете пройти въ багажный залъ, пока не заручились билетомъ, а изъ него васъ не выпустятъ въ его единственную дверь на платформу, пока не будетъ поданъ поѣздъ. Вотъ вы въ поѣздѣ, но онъ не двигается съ мѣста, пока вашъ билетъ будетъ провѣренъ, пока не будетъ просмотрѣнъ билетъ у каждаго изъ пассажировъ. И все это клонится, главнымъ образомъ, къ вашему же благополучію. Если какимъ бы то ни было образомъ вамъ случится попаеть не въ тотъ поѣздъ, васъ поручатъ вѣжливому и любезному служащему, который и отведетъ васъ, куда вамъ слѣдуетъ идти, причемъ наградитъ васъ множествомъ радушныхъ поклоновъ. Билетъ вашъ будутъ просматривать отъ времени до времени во все продолженіе пути, а когда пора будетъ мѣнять вагонъ, васъ заранѣе предупредятъ объ этомъ. Вы находитесь всецѣло въ рукахъ служащихъ, которые усердно пекутся о вашемъ же благѣ, о вашихъ интересахъ, вмѣсто того, чтобы всѣ свои таланты и усердіе прилагать лишь къ измышленію особыхъ системъ для поднесенія вамъ всяческихъ грубостей и неудобствъ, какъ это нерѣдко случается съ непогрѣшимой владычицей всѣхъ желѣзныхъ дорогъ, съ американской!
   Но главнѣйшее изъ совершенствъ, отраднѣйшій изъ желѣзнодорожныхъ порядковъ во Франціи -- это получасовая остановка во время обѣда. Нѣтъ здѣсь усиленно торопливой ѣды въ теченіе пятиминутныхъ остановокъ на станціяхъ, когда пассажиръ глотаетъ размягшія булки, мутный кофе, сомнительной свѣжести яйца, гуттаперчевый ростбифъ и, наконецъ, пирожки, содержаніе и изготовленіе которыхъ покрыты мракомъ неизвѣстности для всѣхъ, за исключеніемъ лишь самого повара. Нѣтъ! Мы преспокойно усѣлись къ столу (это было въ Дижонѣ, названіе котораго немыслимо произнести, пока не передѣлаешь его въ англійское Demijohn (демиджонъ), и, попивая себѣ доброе бургундское винцо, спокойно разобрались въ карточкѣ табль-д'ота, состоявшей изъ паштетовъ, превосходнѣйшихъ фруктовъ и тому подобнаго; затѣмъ уплатили по счету гроши, которые за это причитались, и благополучно вернулись въ вагонъ, ни разу не имѣвъ повода послать проклятія желѣзнодорожному управленію. Это, признайтесь, рѣдкій случай, который надо особенно цѣнить.
   Мнѣ сказали, что желѣзнодорожныхъ катастрофъ здѣсь не бываетъ, и мнѣ кажется, что это сущая правда. Если не ошибаюсь, намъ приходилось проѣзжать высоко надъ линіями конно-желѣзныхъ дорогъ или сквозь туннели подъ ними, но никогда не случалось намъ перерѣзать ихъ на одномъ съ ними уровнѣ. Чуть не каждую четверть мили (какъ мнѣ показалось) къ поѣзду выходилъ стрѣлочникъ и держалъ высоко въ рукѣ палку, которую опускалъ лишь по прохожденіи поѣзда въ знакъ того, что впереди все благополучно. Стрѣлки переводились на разстояніи цѣлой мили впередъ, посредствомъ проволочнаго каната, который шелъ вдоль рельсъ отъ одной станціи къ другой. И днемъ, и ночью непрерывно дѣйствовали сигналы, которые давали знать, въ какомъ положеніи находятся стрѣлки.
   Да, во Франціи положительно не можетъ быть и рѣчи о желѣзнодорожныхъ катастрофахъ. А почему? Потому, что если случится одна таковая, кто-нибудь да поплатится за это головою {Французы придерживаются того правила, что лучше пострадать одному человѣку неповинно, а не пятистамъ невиннымъ людямъ. Прим. автора.} или, если не головою, то хоть настолько строго и внушительно, чтобы небрежность начала казаться каждому служащему за желѣзной дорогѣ чѣмъ-то чудовищнымъ, достойнымъ содроганія навѣки вѣчные. Служащаго да не коснется обвиненье! Таковъ слишкомъ мягкій приговоръ нашихъ присяжныхъ засѣдателей; но во Франціи онъ произносится рѣдко. Если бѣда или непорядокъ случается въ извѣстномъ участкѣ, за нихъ долженъ отвѣтить начальникъ участка, если его подчиненный не будетъ прямо уличенъ въ небрежности; если то же коснется инженерной части, придется пострадать инженеру.
   "Опытные путешественники" (эти восхитительнѣйшіе изъ попугаевъ!), побывавшіе здѣсь давнымъ давно и знающіе несравненно больше о Франціи, нежели знаетъ (или когда-либо будетъ знать) о ней самъ Луи-Наполеонъ, говорятъ намъ о ней все такое пріятное, что мы имъ охотно вѣримъ; вѣримъ еще и потому, что все это возможно, и мы всѣмъ этимъ восхищаемся, какъ строгимъ повиновеніемъ закону и порядку, который видимъ вокругъ себя повсемѣстно. Мало того, мы любимъ опытныхъ путешественниковъ, намъ нравится слушать ихъ болтовню, ихъ вранье и хвастовство. Мы можемъ отличить ихъ съ перваго же взгляда. Они сначала изучаютъ почву и не рискнутъ пуститься въ росказни, пока не убѣдятся, что каждый изъ собесѣдниковъ новичекъ въ путешествіяхъ. Тутъ-то они и начинаютъ ворковать, и парить, и возноситься въ высь, и искажать правду! Ихъ коренная мысль, ихъ главное стремленье -- преобладать надъ вами, поработить, подавить васъ, заставить васъ почувствовать ваше ничтожество передъ блескомъ ихъ собственнаго международнаго величія! Они и не допустятъ, чтобы вы хоть что-либо узнали! Они усмѣхаются презрительно на ваши самыя безобидныя предположенія; они безжалостно смѣются надъ вашими мечтами объ иноземныхъ странахъ; они налагаютъ клеймо нелѣпѣйшей безсмыслицы на мнѣніе вашихъ тетушекъ и дядюшекъ, которые бывали за границею; они поднимаютъ на смѣхъ писателей, къ которымъ вы питаете наиболѣе довѣрія, и разрушаютъ самыя прелестныя картины, вызванныя ими въ вашемъ воображеніи, которое готово передъ ними преклониться, разрушаютъ ихъ съ безпощадной яростью фанатика-иконоборца!.. А все-таки я самъ люблю этихъ опытныхъ путешественниковъ; люблю за ихъ лишенныя всякаго остроумія плоскости, за ихъ сверхъестественное искусство донимать людей, за ихъ ослиное тщеславіе, за роскошное и плодоносное воображеніе, за поразительную, блестящую, всеобъемлющую способность врать!
   Мы катили все дальше и дальше, черезъ Ліонъ и Сену (гдѣ видѣли, конечно, покровительницу города Ліона и нашли ее не особенно миловидной), мимо Виллафранки, Тоннера, почтеннаго Сенса, Мелёна, Фонтэнбло и цѣлыхъ десятковъ другихъ прекрасныхъ городовъ и весей, причемъ не могли не замѣтить полнаго отсутствія кучъ хвороста, поломанныхъ изгородей, навозныхъ кучъ, некрашеныхъ домовъ и грязи; наоборотъ, мы замѣчали повсемѣстную чистоту и опрятность, изящество и вкусъ въ стремленіи все украшать, всему придавать привлекательный видъ, даже простымъ деревьямъ или изгибамъ изгороди; восторгались дорогами, которыя содержались въ безупречномъ порядкѣ: ни выбоинъ, ни даже простыхъ неровностей въ нихъ не было замѣтно. Мы катили себѣ впередъ, часъ проходилъ за часомъ; день стоялъ яркій, роскошный, а къ ночи мы очутились въ пространствѣ, благоухавшемъ цвѣтами и богатой листвою. Еще немного и, взволнованные, восхищенные, увѣренные, что все это лишь дивный сонъ, мы стоимъ у порога въ Парижъ!
   Что за безукоризненный порядокъ царствуетъ на его обширномъ пространствѣ! Нѣтъ ни безумной толкотни и давки, ни криковъ и ругани, ни назойливаго приставанья извозчиковъ. Послѣдніе стояли снаружи и даже стояли себѣ преспокойно вдоль длинной вереницы экипажей и молчали. Повидимому, надъ ними былъ своего рода командиръ или управляющій, въ рукахъ котораго и было все извозчичье дѣло. Онъ весьма вѣжливо встрѣчалъ пассажировъ и сопровождалъ до того экипажа, какой имъ былъ угодно взять, а затѣмъ и приказывалъ кучеру, куда именно ихъ везти. Не было здѣсь никакихъ препирательствъ, ни неудовольствія по поводу слишкомъ высокой платы, никогда никакого ворчанья. Черезъ нѣсколько минутъ мы ужь ѣхали по улицамъ Парижа и съ наслажденіемъ читали и узнавали надписи и мѣста, съ которыми насъ уже давно познакомили книги. Мы словно встрѣтили стараго друга, когда на углу одной изъ улицъ прочитали надпись: "Rue de Rivoli" (Улица Риволи); обширный Луврскій дворецъ мы такъ же скоро узнали, какъ узнали бы его и на картинѣ; когда мы проѣзжали мимо Іюльской колонны, намъ не нужно было ни у кого справляться, что это за штука; мы не нуждались и въ напоминаніи, что тамъ же нѣкогда стояла мрачная Бастилія, эта могила человѣческихъ надеждъ и упованій; эта ужасная тюрьма, въ казематахъ которой столько юныхъ лицъ покрылось преждевременно морщинами старости, столько людей гордыхъ духомъ смирилось, столько доблестныхъ храбрецовъ пало духомъ!..
   Мы запаслись комнатами въ отелѣ или, вѣрнѣе говоря, приказали поставить три кровати въ одну комнату, чтобы намъ не разставаться, а затѣмъ отправились въ ресторанъ послѣ того, какъ зажглись огни, и обѣдали преуютно и превкусно, не спѣша. Чистое наслажденіе было ѣсть въ такомъ мѣстѣ, гдѣ все было такъ опрятно, такъ хорошо состряпано, гдѣ слуги были такъ вѣжливы, а приходящіе и уходящіе гости такіе милые, на, рядные, радушные и такъ изумительно и всецѣло отвѣчавшіе типу французовъ! Все вокругъ было такъ весело и такъ оживлено! Человѣкъ двѣсти народу сидѣло вдоль боковыхъ аллей, потягивая себѣ понемножку кофе и вино; улицы были запружены легковыми экипажами и веселыми сѣдоками въ погонѣ за удовольствіями; въ воздухѣ стояла музыка, жизнь и движенье, вездѣ все вокругъ было залито волнами яркаго газоваго свѣта.
   Послѣ обѣда мы почувствовали, что можемъ осмотрѣть лишь тѣ изъ достопримѣчательностей Парижа, которыя не потребовали бы большого труда и утомленья; поэтому мы и пошли себѣ бродить по блестящимъ улицамъ, окаймленнымъ разнообразными складами, лавками и магазинами ювелировъ. Изрѣдка мы рѣшались (единственно съ цѣлью ихъ помучить) обратиться къ какому-нибудь безобидному французу съ вопросами на неудобопонятномъ жаргонѣ, составленномъ нами на ихъ родномъ языкѣ, и въ то время, какъ они видимо страдали, мы ихъ пытали и приносили на закланье... однако, не ножомъ, а съ помощью ихъ же собственныхъ подлыхъ глаголовъ и причастій.
   Въ окнахъ на выставкѣ у ювелировъ мы замѣтили, что нѣкоторыя изъ вещей помѣчены ярлычкомъ: "золото", а другія "накладное". Намъ показался даже безразсуднымъ такой избытокъ честности и мы поспѣшили навести справки. Намъ разъяснили, что большинство публики, конечно, не въ состояніи отличить настоящаго золота отъ накладного и что правительство обязываетъ ювелировъ подвергать свои золотыя вещи пробѣ и штемпелюетъ ихъ сообразно съ ихъ достоинствомъ, а накладныя снабжаетъ соотвѣтственнымъ ярлычкомъ. Сказали намъ еще и то, что ювелиры никогда не посмѣли бы преступить этотъ законъ: чтобы ни купилъ иностранецъ въ одномъ изъ подобныхъ магазиновъ, онъ можетъ быть спокоенъ, что вещь, купленная имъ, окажется тѣмъ самымъ, за что онъ ее покупалъ... Ну, право же, эта Франція удивительная страна!
   Затѣмъ, мы отправились на поиски парикмахерской. Чуть не съ самаго дѣтства у меня была завѣтная мечта -- побриться въ царственно-прекрасной парикмахерской города Парижа. Мнѣ хотѣлось откинуться во весь ростъ на мягкія подушки длиннаго кресла. Надо мной и вокругъ меня -- картины и роскошная мебель; стѣны и позолоченные своды, ряды коринѳскихъ колоннъ, уходящихъ вдаль передо мною; аравійскіе духи и куренія, опьяняющіе меня, а вдали, за стѣнами заглушенный шумъ и грохотъ, которые навѣваютъ дремоту. Черезъ часъ, приблизительно, я очнулся бы съ сожалѣніемъ и нашелъ бы, что лицо мое стало гладко и нѣжно, какъ личико ребенка. Уходя, я простеръ бы свою десницу надъ головой цирульника и проговорилъ бы:
   -- Небо да благословитъ тебя, сынъ мой!
   Итакъ, мы все пересмотрѣли сверху до низу, а парикмахерской такъ и не нашли. Видѣли, правда, одни только заведенія для изготовленія париковъ, но въ нихъ лишь торчали напоказъ пучки мертвыхъ, отвратительныхъ волосъ, прикрѣпленныхъ къ головамъ раскрашенныхъ восковыхъ бандитовъ, которые изъ подъ стеклянныхъ колпаковъ таращили на прохожихъ свои стеклянные глаза и пугали ихъ своимъ мертвенно-бѣлымъ цвѣтомъ лица. Сначала мы довольно долго не обращали на нихъ вниманія, но въ концѣ концовъ вывели заключеніе, что, въ силу необходимости, парикмахеръ долженъ же быть въ то же время и цирульникомъ, если ужь нигдѣ цирульниковъ не видно. Мы зашли спросить -- и наша догадка оправдалась.
   Я заявилъ, что желаю побриться. Цирульникъ спросилъ, гдѣ. моя квартира. Я отвѣчалъ, что это все равно, гдѣ бы она ни была, и что я хочу бриться здѣсь же, не сходя съ мѣста. Докторъ сказалъ, что и онъ тоже хочетъ побриться. Что за волненіе поднялось у обоихъ цирульниковъ! Они стремительно принялись совѣщаться, потомъ подняли лихорадочную бѣготню туда и сюда, разыскивая бритвы въ какихъ-то темныхъ помѣщеніяхъ, и, наконецъ, засуетились, чтобы раздобыть мыла. Затѣмъ они насъ повели въ жалкую, крохотную заднюю каморку, подвинули намъ два обыкновенныхъ кресла и усадили, не снимая съ насъ пальто... Мой сонъ, моя блаженная мечта исчезли, яко дымъ!
   Я сидѣлъ выпрямившись, безмолвно, торжественно и грустно. Одинъ изъ "парико-дѣлателей" мылилъ мнѣ лицо добрыхъ минутъ десять и кончилъ тѣмъ, что залѣпилъ мнѣ ротъ мыльной пѣной. Я изгналъ изо рта это непріятное вещество съ прибавленіемъ выразительной англійской угрозы и прибавилъ:
   -- Берегись, чужеземецъ!
   Послѣ чего сей варваръ поточилъ бритву о свой сапогъ, зловѣще помахалъ ею надо мной въ теченіе шести секундъ и набросился на меня, какъ воплощенный геній разрушенья. Первый взмахъ бритвы отдѣлилъ мнѣ кожу отъ лица и я рванулся вонъ изъ кресла... Но опустимъ занавѣсъ надъ этой ужасной сценой! Довольно того, что я покорился необходимости и перенесъ тяжкое испытаніе бриться у цирульника-француза. Слезы тоски и муки струились у меня по щекамъ, но я пережилъ и эти страданья, послѣ которыхъ мой невольный убійца поставилъ мнѣ подъ бороду чашку съ водой съ поползновеніемъ смыть съ лица моего мыло и кровь, затѣмъ обсушилъ его полотенцемъ и вознамѣрился было причесывать меня, но... я просилъ разрѣшенія отъ этого меня уволить. Съ насмѣшкой (хоть и сдержанной, но все-таки съ насмѣшкой) я объявилъ, что будетъ съ меня и этого, что содрали живьемъ кожу, а дать содрать съ себя еще и скальпъ я отказался.
   Ушелъ я оттуда, прикрывая лицо платкомъ, и уже никогда, никогда, никогда больше въ жизни не мечталъ о царственно-прекрасныхъ цирульняхъ города Парижа. Правду сказать, этому, вѣроятно, было причиной то обстоятельство, что я на дѣлѣ убѣдился въ полномъ отсутствіи цируленъ, вполнѣ достойныхъ своего названія, а къ тому же и подходящихъ цирульниковъ.
   Самозванецъ, исправляющій должность цирульника, является къ вамъ на домъ со своими атрибутами или орудіями пытки, съ чашками и полотенцами, и преспокойно сдираетъ съ васъ кожу въ вашемъ же собственномъ домѣ. О, сколько я выстрадалъ здѣсь, въ Парижѣ... но все равно, придетъ время, когда я выполню свою ужасную, кровавую месть. Въ одинъ прекрасный день, когда ко мнѣ явился сдирать съ меня кожу парижскій цирульникъ, онъ больше отъ меня не выйдетъ и съ того дня никто о немъ ужъ больше не услышитъ.
   Въ одиннадцать часовъ мы напали на вывѣску, очевидно, намекавшую на присутствіе билліарда. О, радость!.. На Азорскихъ островахъ намъ приходилось играть шарами, которые не были круглы и должны были кататься по ветхому столу, не глаже каменной мостовой; то былъ одинъ изъ тѣхъ столовъ, которые окаймлены потертыми подушками и лузами изъ выцвѣтшаго сукна; тѣхъ столовъ, въ которыхъ невидимыя преграды заставляютъ шары описывать самые поразительные и неожиданные углы и давать мимо самымъ непредвидѣннымъ образомъ. Въ Гибралтарѣ мы играли шарами величиной не болѣе каленаго орѣха, на столѣ, величиной съ любой городской скверъ, и какъ тамъ, такъ и тутъ, мы испытали больше неудобствъ, нежели удовольствія. Здѣсь, въ Парижѣ, мы надѣялись попасть удачнѣе, но и въ этомъ мы ошиблись! Подушки были расположены гораздо выше шаровъ, которые подъ нихъ и забивались; онѣ были слишкомъ тверды и не достаточно упруги, а кій настолько искривленъ, что, цѣлясь, приходилось разсчитывать на уклонъ. Данъ долженъ былъ служить намъ маркеромъ, а мы съ докторомъ играли. Черезъ часъ никто изъ насъ не былъ въ выигрышѣ, а Данъ усталъ отмѣчать, потому что отмѣчать-то было нечего; всѣ мы были возбуждены, раздосадованы, сердиты. Мы уплатили по счету (около шести центовъ?!.) пообѣщали, что завернемъ еще разочекъ-другой, когда-нибудь... когда у насъ найдется недѣлька свободная, и тогда докончимъ игру.
   Затѣмъ мы зашли въ одинъ изъ хорошенькихъ кафэ, гдѣ поужинали и отвѣдали мѣстныхъ винъ, какъ намъ совѣтовали сдѣлать, но нашли, что они безвредны и не могутъ опьянить. Впрочемъ, и ими можно бы напиться до-пьяна, если бы кому вздумалось пить не въ мѣру.
   Въ заключеніе нашего перваго дня въ Парижѣ, мы возвратились въ свою роскошную комнату въ "Grand-Hotel du Louvre" и взобрались въ грандіозныя постели, чтобы спокойно почитать и покурить... Но, увы! Здѣсь полное отсутствіе газовыхъ рожковъ: единственное освѣщеніе -- тусклый огонекъ свѣчей, позоръ, да и только! Мы пробовали было набросать планъ нашихъ экскурсій на завтрашній день; мы бились надъ французскимъ "Путеводителемъ въ Парижѣ"; мы говорили урывками, пытаясь возстановить въ памяти хотя бы начало и конецъ нашихъ странствованій за минувшій день, но всѣ пришли единственно къ тому, что углубились въ куренье, моргали и зѣвали, потягиваясь и удивляясь, неужели мы и въ самомъ дѣлѣ въ знаменитомъ Парижѣ? Мало-по-малу, въ тихой дремотѣ, мы незамѣтно переселились въ ту невѣдомую и таинственную даль, которую люди называютъ сномъ,
  

ГЛАВА XIII.

Еще затрудненія.-- "Monsieur" Бильфингеръ,-- "Перекрещенецъ"-французъ.-- Въ когтяхъ у парижскаго проводника.-- Международная выставка.-- Красивый парадъ.-- Бѣглый взглядъ на Наполеона І-го и на турецкаго султана.

   На слѣдующее утро мы встали и ужь были одѣты къ десяти часамъ, послѣ чего отправились къ коммиссіонеру отеля. Я, собственно говоря, не знаю хорошенько, что такое коммиссіонеръ, но только мы все-таки пошли къ нему и заявили, что намъ нуженъ проводникъ. Онъ намъ сказалъ, что всемірная парижская выставка привлекла такое множество англичанъ и американцевъ, что почти невозможно будетъ найти хорошаго еще не занятаго проводника. Обыкновенно у него было ихъ дюжины двѣ въ его распоряженіи, но въ настоящее время осталось только трое, которыхъ онъ и позвалъ. Одинъ былъ до такой степени похожъ на пирата, что мы тотчасъ же его отпустили. Другой говорилъ слишкомъ старательно, и самонадѣянно отбивая слова, и злодѣйствовало на насъ раздражающимъ образомъ.
   -- Если джентльмены хочетъ мнѣ оказайть честь, чтобы заручайтсь моимъ услугамъ, я будетъ показайть всяки штукъ, такой роскошный и замѣчагелыйй въ Парижъ. Я говорійть по-Англійски отлично.
   Онъ прекрасно бы сдѣлалъ, если бы на этомъ и покончилъ, такъ какъ онъ все это зналъ твердо наизусть и... безъ ошибокъ; но его самомнѣніе соблазнило его пуститься въ неизслѣдованную еще имъ облаетъ англійскаго разговорнаго языка и эта попытка оказалась для него губительной. Не прошло и десяти секундъ, какъ онъ уже такъ запутался въ терніяхъ и кочкахъ англійской рѣчи, что никакія тонкости ума человѣческаго не могли бы вывести его на ровную дорогу. Ясно было, что онъ "говорійть" по-англійски не совсѣмъ такъ "отлично", какъ увѣряетъ.
   Третій изъ проводниковъ положительно насъ плѣнилъ. Онъ былъ просто одѣтъ, но во всей его внѣшности проглядывать особый отпечатокъ опрятности. Его высокая шелковая фуражка была стара, но тщательно вычищена; перчатки на немъ были второстепеннаго достоинства, но хорошо заштопаны, а въ рукѣ тросточка съ ручкой изъ точеной слоновой кости, изображавшей женскую ножку. Онъ ступалъ мягко и осторожно, какъ кошка, пробирающаяся по грязной мостовой. О, да, онъ былъ сама вѣжливость: такой спокойный и ненавязчивый, но съ полнымъ самообладаніемъ и почтительностью въ обращеніи. Говорилъ онъ тихо и съ опаской. Если же когда ему приходилось что-либо утверждать на свою собственную отвѣтственность, онъ по драхмамъ и по скрупуламъ взвѣшивалъ предварительно свои слова... на крючечкѣ своей тросточки, которую въ задумчивости подносилъ къ зубамъ. Его вступительная рѣчь была безупречна, безупречна какъ по своей конструкціи, такъ и по словосочиненію, по грамматическимъ и по звуковымъ правиламъ, словомъ, безупречна во всѣхъ отношеніяхъ. Но послѣ нея онъ говорилъ мало и осторожно. Мы были очарованы... нѣтъ, больше, чѣмъ очарованы, мы были внѣ себя отъ радости и тотчасъ же пригласили его. Этотъ человѣкъ, нашъ слуга, нашъ безотвѣтный рабъ, все-таки былъ настоящій джентльмэнъ: это сейчасъ же было замѣтно, такъ точно, какъ мы сейчасъ же могли замѣтить, что первый былъ грубъ и неловокъ, а второй прощалыга. Мы спросили нашего Пятницу, какъ его имя и фамилія? Онъ вынулъ изъ своей записной книжки бѣлоснѣжную карточку и подалъ ее намъ съ глубочайшимъ поклономъ.

А. БИЛЬФИНГЕРЪ.
Проводникъ по Парижу, Франціи,
Англіи, Германіи, Испаніи, и т. д. и т. д.
Гранд'отель дю-Лувръ.

   Бильфингеръ?!. Такая ужасная фамилія драла безпощадно уши. Большинство людей можетъ привыкнуть прощать и даже видѣть наружность или манеры, которыя съ перваго взгляда непріятно поражаютъ, но лишь немногіе (сколько мнѣ кажется) могутъ примириться съ именемъ, которое рѣжетъ ухо. Я готовъ былъ почти раскаяться, что мы наняли именно его: до того невыносимо было слышать его имя. Впрочемъ, не все ли равно? Насъ брало нетерпѣніе скорѣй пуститься въ путь. Бильфингеръ вышелъ, чтобы позвать намъ экипажъ, а докторъ замѣтилъ ему вслѣдъ:
   -- Ну, кажется, нашъ проводникъ не уступитъ ни цирульнѣ, ни билліарду, ни комнатамъ, не освѣщеннымъ газомъ, и, можетъ быть, еще многимъ другимъ иллюстраціямъ прелестнаго, романтическаго Парижа. Я ожидалъ, что проводникъ нашъ будетъ называться Генрихомъ де-Монморанси или Арманомъ де-Шартрезъ, или вообще какимъ-либо изъ славныхъ именъ, которыя громко звучали бы въ нашихъ письмахъ на родину. Но только подумать, что французъ можетъ носить имя Бильфингеръ! Знаете, это даже просто нелѣпо! Это никуда не годится, не можемъ же мы называть его Бильфингеръ, это до тошноты противно! Переименуемте его. Какъ бы только получше его назвать? Алексисъ де-Коленкуръ?
   -- Альфонсъ-Анри-Гюставъ де-Отвиль!-- предложилъ я.
   -- Назовите его Фергюсономъ,-- сказалъ Данъ.
   Это имя было практично, не сентиментально и полно здраваго смысла. Безъ малѣйшихъ преній, мы изгнали Бильфингера въ качествѣ Бильфингера, а приняли его вновь подъ именемъ Фергюсона.
   Экипажъ, открытое ландо, уже былъ готовъ. Фергюсонъ сѣлъ рядомъ съ кучеромъ и мы покатили... завтракать. По пріѣздѣ на мѣсто онъ стоялъ около насъ, чтобы передавать наши приказанія и отвѣчать на вопросы. Мало-по-малу, онъ, между прочимъ, упомянулъ (каковъ хитрецъ!), что пойдетъ завтракать, какъ только мы откушаемъ. Онъ зналъ, что мы не можемъ шагу сдѣлать безъ него и что не захотимъ терять времени на ожиданіе его. Мы попросили его сѣсть и позавтракать вмѣстѣ съ нами. Онъ усердно откланивался и просилъ прощенія, что отказывается отъ такой чести. Это было бы съ его стороны неприлично (по его мнѣнію), онъ уже лучше сядетъ за другимъ столомъ. Тогда намъ пришлось рѣшительно приказать ему сѣсть рядомъ съ нами.
   Такимъ образомъ, завершили мы свой первый опытъ, свою первую ошибку! За все время, пока этотъ господинъ оставался потомъ съ нами, онъ постоянно испытывалъ голодъ и жажду. Онъ приходилъ къ намъ рано, а уходилъ поздно; не могъ пропустить ни одного ресторана и жадными глазами провожалъ каждую "винную торговлю". Предложеніе зайти поѣсть или попить не сходило у него съ языка; мы пробовали дѣлать все возможное, чтобы наполнить его желудокъ недѣли на двѣ впередъ; но и это намъ не удавалось. Ему попадало лишь настолько, чтобы "заморить червячка", до того сверхъестественный былъ у него аппетитъ!
   Но былъ у него и еще недостатокъ: ему постоянно хотѣлось, чтобы мы что-нибудь да покупали. Придираясь къ ничтожнѣйшему поводу, онъ водилъ насъ по бѣльевымъ и башмачнымъ лавкамъ, по магазинамъ верхнихъ платьевъ, перчатокъ и т. п. ну, словомъ, во всѣ мѣста поднебесной, гдѣ только была вѣроятность, что мы можемъ купить хоть что-нибудь. Всякій другой легко бы догадался, что хозяева магазиновъ платили ему процентъ съ проданныхъ товаровъ, но мы, по святой невинности своей, ни о чемъ не подозрѣвали, пока эта черта въ его поведеніи не выдвинулась еще рѣзче и стала окончательно невыносимой
   Въ одинъ прекрасный день Данъ заявилъ, что имѣетъ намѣреніе купить на три или на четыре шелковыхъ платья для подарковъ. Алчный взглядъ Фергюсона тотчасъ же впился въ него. Не прошло и двадцати минутъ, какъ экипажъ остановился.
   -- Ну, что еще?
   -- Это самый, "самый знаменитѣйшій" магазинъ шелковыхъ издѣлій въ Парижѣ, да, лучшій, знаменитѣйшій!
   -- Да намъ-то къ чему туда идти? Мы вамъ сказали, что хотимъ осмотрѣть Луврскій дворецъ.
   -- Я полагалъ, что этотъ джентльменъ желаетъ купить шелковыхъ матерій...
   -- Вы не должны за насъ "полагать", Фергюсонъ! Мы не желаемъ черезчуръ васъ утомлять: мы постараемся ужь сами "полагать" все, что намъ нужно. Ѣдемте дальше!-- проговорилъ докторъ.
   Черезъ четверть часа наша коляска остановилась опять у магазина шелковыхъ тканей.
   -- А вотъ и Лувръ!-- воскликнулъ докторъ.-- Что за великолѣпное зданіе! Просто красота! А что, Фергюсонъ, здѣсь теперь пребываетъ самъ императоръ, Луи-Наполеонъ?
   -- Вы шутите, докторъ! Это не дворецъ; мы скоро до него доѣдемъ, но пока, мимоѣздомъ...
   -- А, понимаю, понимаю! Я хотѣлъ вамъ сказать, что сегодня никакихъ шелковъ мы осматривать и покупать не будемъ, но по разсѣянности позабылъ. Я собирался еще вамъ сказать, что мы хотѣли ѣхать прямо въ Лувръ, но и объ этомъ позабылъ. Впрочемъ, все равно, мы теперь направимся туда. Простите мнѣ мою невольную небрежность, Фергюсонъ! Ѣдемъ скорѣй впередъ!
   Полчаса не прошло, а мы уже опять остановились... передъ магазиномъ шелковыхъ издѣлій. Мы разсердились, но докторъ постоянно былъ невозмутимъ, сладкорѣчивъ и потому только проговорилъ:
   -- А, наконецъ-то!.. Какой внушительный видъ у Лувра и вмѣстѣ съ тѣмъ какъ онъ миніатюренъ! Какъ изящно построенъ! Какъ восхитительно расположенъ! Почтенное, древнее зданіе...
   -- Простите, докторъ, это не Лувръ... Это... это...
   -- Но что же это такое?
   -- Мнѣ пришла мысль... вдругъ, въ одно мгновеніе ока... что этотъ магазинъ...
   -- Ну, право, Фергюсонъ, какъ я неостороженъ! Я вѣдъ твердо намѣревался сказать вамъ, что мы не хотимъ сегодня покупать никакихъ шелковъ; намѣревался предупредить васъ, что мы стремимся прямо въ Луврскій дворецъ. Но наслажденіе видѣть, какъ вы сегодня уничтожали четыре завтрака подъ-рядъ, такъ наполнило все наше утро, что я пренебрегъ мелочными текущими интересами. Все равно, Фергюсонъ, теперь ѣдемте прямо въ Лувръ.
   -- Но, докторъ,-- возбужденно проговорилъ онъ,-- это займетъ одну минутку... одну только единую короткую минутку! Джентльмэны могутъ ничего ровно не пріобрѣтать, если имъ не угодно, только бы посмотрѣли... посмотрѣли бы на превосходныя шелковыя издѣлія!-- и прибавилъ еще умоляющимъ голосомъ: -- Прошу васъ... одну только минутку!
   Данъ, однако, замѣтилъ:
   -- Чортъ побери идіота! Не хочу я видѣть никакихъ шелковъ и не буду! Ну, поѣзжайте же!
   -- Не надо намъ, Фергюсонъ, никакихъ шелковъ. Душа наша, стремится къ Лувру! Ѣдемте дальше, дальше,-- повторилъ мягкорѣчивый докторъ.
   -- Но, докторъ, одну минутку... минуточку! Мы успѣемъ, право же, успѣемъ... Теперь вѣдь у насъ много времени впереди: все равно, осматривать мы уже ничего не попадемъ. Теперь безъ десяти четыре, а Лувръ закрывается въ четыре часа пополудни. Минутку, докторъ, одну только минутку!
   Плутъ и обманщикъ! Вотъ какимъ фокусомъ онъ угостилъ насъ въ благодарность за четыре завтрака и цѣлый галлонъ шампанскаго! Въ тотъ день мы такъ и не поспѣли полюбоваться безчисленными сокровищами Лувра, и единственнымъ, но сравнительно небольшимъ утѣшеніемъ было для насъ сознаніе, что зато и Фергюсону не удалось продать ни на одно единственное шелковое платье.
   Всю эту главу я пишу частью ради удовольствія покарать этого прожженнаго плута Бильфингера, частью же для того, чтобы показать, каково сладко приходится американцамъ въ лапахъ парижскаго проводника, и вообще, что за птицы эти проводники. Не слѣдуетъ изъ этого, однако, заключать, чтобы мы были болѣе глупой или легкою добычей, нежели наши соотечественники вообще; мы въ самомъ дѣлѣ не были настолько глупы. Проводники надуваютъ и одурачиваютъ всякаго американца, который въ первый разъ попадаетъ въ Парижъ и ходитъ обозрѣвать его или одинъ, или въ обществѣ такихъ же неопытныхъ людей, какъ и онъ самъ. Когда-нибудь я побываю въ Парижѣ еще разъ и тогда пусть проводники держатъ ухо востро! Я явлюсь передъ ними во всеоружіи боевой татуировки я съ томагаукомъ въ рукахъ!
   Надо полагать, что мы мало времени потеряли даромъ въ Парижѣ: каждый вечеръ мы ложились спать переутомленными. Понятно, мы посѣтили знаменитую всемірную выставку: весь міръ на ней перебывалъ. Мы отправились туда на третій день по пріѣздѣ въ Парижъ и пробыли тамъ... почти два часа! Это было наше первое и послѣднее посѣщеніе. Правду сказать, мы съ перваго же взгляда увидали, что надо провести въ этихъ чудовищныхъ зданіяхъ цѣлыя недѣли и даже мѣсяцы для того, чтобы получить о нихъ ясное представленіе. Выставка уже сама по себѣ была нѣчто изумительное, но еще удивительнѣе были движущіяся толпы самыхъ разнообразныхъ племенъ и народовъ, которыя тоже были своего рода выставкой. Я сдѣлалъ открытіе, что, пробудь я на выставкѣ хоть цѣлый мѣсяцъ, я все-таки смотрѣлъ бы только на толпу посѣтителей, а не на экспонаты, эти неодушевленные участники выставки.
   Меня было заинтересовали ковры тринадцатаго столѣтія, но въ эту минуту мимо проходили арабы и мое вниманіе тотчасъ же перешло на ихъ темныя лица и широкія одежды. Я слѣдилъ за движеніями серебрянаго лебедя, который былъ граціозенъ, какъ живой, и смотрѣлъ разумными, какъ у живого, глазами, смотрѣлъ, какъ онъ плавалъ, спокойно и безпечно, словно родился не въ этомъ ювелирномъ магазинѣ, а въ настоящемъ рѣчномъ илѣ; любовался, какъ онъ ловилъ въ водѣ серебряную рыбку, откидывалъ назадъ голову и продѣлывалъ всѣ эволюціи, необходимыя для того, чтобы ее схватить и проглотить. Но въ тотъ самый моментъ когда рыбка исчезла въ его глоткѣ, подошли какіе-то татуированные тихоокеанскіе островитяне, и я поддался ігхъ обаянію... Вотъ я напалъ на револьверъ, которому былоужь семьсотъ лѣтъ, но который поразительно напоминалъ наши Кольтовскіе револьверы; но вдругъ услышалъ, что въ другомъ зданіи находится сама императрица и поспѣшилъ туда, чтобы поглядѣть, что она изъ себя представляетъ
   Мы слушали военную музыку, видѣли необычайное скопище солдатъ, торопливо ходившихъ вокругъ, видѣли общее движеніе и суету толпы. Спросивъ, что это могло значить, мы узнали, что французскій императоръ и турецкій султанъ будутъ производить смотръ двадцати пяти тысячамъ человѣкъ войска у тріумфальной арки Звѣзды. Мы тотчасъ же отправились туда: меня больше тянуло поглядѣть на эти войска, нежели на двадцать выставокъ. Мы поѣхали и завладѣли мѣстами напротивъ дома американскаго посольства. Какой-то спекуляторъ положилъ, въ видѣ мостика, нѣсколько досокъ на бочки и мы взяли себѣ на нихъ мѣста, чтобы стоять.
   Но вотъ раздались вдали звуки музыки; еще минута и столбъ пыли медленно задвигался по направленію къ намъ, а еще минуту спустя изъ-за пыли появился отрядъ нарядныхъ кавалеристовъ въ сопровожденіи шумной музыки и развѣвающихся знаменъ. Онъ прошелъ легкой рысцой внизъ по улицѣ, а за нимъ артиллерія; тамъ еще кавалерія въ роскошныхъ мундирахъ и, наконецъ, ихъ императорскія величества: Наполеонъ III и Абдулъ-Азисъ! Многочисленныя толпы народа махали шапками и кричали въ знакъ привѣта; въ окнахъ и на крышахъ, какъ тучи снѣга, всколыхнулись платки, которыми махали люди сверху, присоединяя свои клики къ голосамъ толпы, стоявшей внизу. Зрѣлище было умилительное.
   Все наше вниманіе, конечно, было сосредоточено на двухъ центральныхъ фигурахъ: Наполеонѣ и Абдулъ-Азисѣ. Видано ли когда, чтобы передъ лицомъ толпы появлялись такія рѣзкія противоположности, какъ эти двѣ царственныя особы?
   Наполеонъ былъ въ военномъ мундирѣ, это былъ коротконогій, старый, морщинистый, усатый господинъ съ длиннымъ туловищемъ; въ полузакрытыхъ глазахъ его виднѣлось выраженіе пытливости и хитрости. Онъ медленно кланялся на громкія привѣтствія толпы и своими кошачьими глазами украдкой наблюдалъ за тѣмъ, дѣйствительно ли они искренни и радушны.
   Абдулъ-Азисъ, неограниченный властелинъ Оттоманской имперіи, былъ одѣтъ въ европейское платье темно-зеленаго сукна, почти безъ украшеній или сановныхъ орденовъ; на головѣ у него красная турецкая феска; самъ онъ короткій, толстый, смуглый, чернобородый, черноглазый, глуповатаго и не внушительнаго вида, словомъ, человѣкъ, вся наружность котораго давала поводъ думать, что, будь у него въ рукахъ поясъ, а вокругъ пояса бѣлый передникъ, никто не удивился бы, если бы онъ вдругъ спросилъ: "Что прикажете сегодня готовить на жаркое, баранину или ростбифъ"?..
   Наполеонъ III являлся представителемъ высшей современной цивилизаціи, прогресса и утонченной культуры; Абдулъ-Азисъ -- представителемъ народа по природѣ и по воспитанію своему грязнаго, грубаго, невѣжественнаго и не желающаго стремиться къ прогрессу, представителемъ правительства, которое обитаютъ три граціи: тиранство, алчность и кровавая расправа... Словомъ, въ эту минуту въ блестящей французской столицѣ, подъ сѣнью величественной тріумфальной арки, первое столѣтіе принесло свой привѣтъ девятнадцатому!
  

ГЛАВА XIV.

Старинный соборъ Богоматери.-- Пристройка къ нему, сдѣланная "Іоанномъ Безстрашнымъ" (Jean Sans-Peur).-- Сокровища и святыни.-- Легенда о Крестѣ.-- Моргъ.-- Отчаянный канканъ.-- Луврскій дворецъ.-- Главный паркъ.-- Пышное зрѣлище.-- Бережливое отношеніе къ достопримѣчательностямъ.

   Мы отправились обозрѣвать соборъ Богоматери, о которомъ слышали и прежде. Меня иной разъ просто поражаетъ, до чего мы много знаемъ, до чего мы развитой народъ! Мы, напримѣръ, тотчасъ же узнали это мрачное зданіе въ готическомъ стилѣ, такъ оно было похоже на знакомыя намъ иллюстраціи. Мы отошли немного поодаль и смотрѣли на соборъ съ нѣсколькихъ пунктовъ; смотрѣли долго на его высокія четыреугольныя башни, на его богатый фронтонъ, украшенный искалѣченными фигурами святыхъ, которыя цѣлый вѣкъ уже торчатъ тамъ наверху, спокойно взирая на землю. Тамъ, далеко внизу, подъ ними стоялъ шестьсотъ лѣтъ тому назадъ іерусалимскій патріархъ, во времена рыцарскихъ и романическихъ приключеній, и проповѣдывалъ третій крестовый походъ. Съ тѣхъ поръ эти каменныя изваянія видѣли немало потрясающихъ картинъ и необычайныхъ зрѣлищъ, которыя восхищали или огорчали парижанъ. Все тѣ же поломанные, безносые старики и старушки смотрѣли съ вышины на многочисленныя толпы верховыхъ или пѣшихъ, возвращавшихся домой, на родину, изъ Святой Земли; надъ ними звучалъ колоколъ, возвѣщавшій рѣзню Варѳоломеевской ночи, они же видѣли кровавую расправу, которая произошла вслѣдъ за этимъ звономъ. Еще позднѣе они были свидѣтелями террора и революціонной бойни, сверженія короля, восшествія на царство двухъ Наполеоновъ, крестинъ юнаго принца, который теперь царитъ надъ вѣрными слугами Тюильри. Быть можетъ, тѣ же каменныя изваянія останутся стоять на своихъ мѣстахъ и тогда, какъ династія Наполеоновъ будетъ низвергнута, а знамена великой республики будутъ развѣваться на ея обломкахъ. Какъ бы хотѣлось мнѣ, чтобы эти старички имѣли даръ слова! Они могли бы разсказать много такого, что стоило бы послушать.
   Говорятъ, на томъ мѣстѣ, гдѣ нынѣ стоитъ соборъ Богоматери, нѣкогда, во времена римскаго владычества, вѣковъ восемнадцать-двадцать тому назадъ стоялъ древне-языческій храмъ, остатки котораго еще хранятся въ Парижѣ. Около 300 лѣтъ по P. X. на мѣстѣ его была сооружена христіанская церковь, въ 500 году ее замѣнила другая, а въ 1100 году по P. X. уже былъ заложенъ фундаментъ настоящаго собора Богоматери. Надо полагать, что земля, на которой онъ стоитъ, ужь достаточно освящена временемъ. Часть его, этого благороднаго древняго зданія, даетъ поводъ отнести его къ древнимъ временамъ, судя по внѣшнему виду и его простотѣ. Говорятъ, соборъ этотъ былъ построенъ герцогомъ Бургундскимъ, Іоанномъ Неустрашимымъ (Jean Sans-Peur), для успокоенія укоровъ совѣсти: онъ убилъ герцога Орлеанскаго. Теперь, увы, отъ насъ далеки времена, когда убійца могъ смыть кровавое клеймо съ имени своего и усмирить укоры совѣсти, чтобъ получить возможность спать спокойно: стоило только расщедриться на кирпичи для пристройки къ церкви.
   Стропила главнаго западнаго фронтона поддерживаются четыреугольными столбами. Центральный столбъ былъ удаленъ въ 1852 году, по случаю благодарственнаго молебствія и торжества водворенія вновь президентской власти; но народъ скоро сталъ смотрѣть иначе на эту перемѣну въ правленіи и... поставилъ столбъ на прежнее мѣсто.
   Мы побродили себѣ часа два по большимъ придѣламъ собора, тараща глаза на роскошныя цвѣтныя стекла въ окнахъ, украшенныхъ синими желтыми и красными святыми; мы старались испытать восхищеніе при видѣ безчисленнаго множества большихъ картинъ въ часовняхъ; затѣмъ насъ впустили въ ризницу и показали роскошныя одѣянія папы, которыя были на немъ, когда онъ вѣнчалъ на царство императора Наполеона I, цѣлую груду тяжеленной золотой и серебряной утвари, употребляемой во время церковныхъ процессій и торжественныхъ обрядовъ, нѣсколько гвоздей, часть терноваго вѣнца Спасителя и кусокъ настоящаго Креста Господня. Мы уже видѣли большой кусокъ "настоящаго" Креста на Азорскихъ островахъ, но гвоздей еще не видали. Намъ показали окровавленное платье архіепископа парижскаго, который, подвергая смертельной опасности свою священную особу, не побоялся ярости инсургентовъ въ 1848 г. и взобрался на баррикады съ оливковой вѣтвью мира въ рукахъ, въ надеждѣ остановить рѣзню. Но его благородное стремленіе стоило ему жизни: онъ былъ убитъ наповалъ. Намъ показали маску, снятую съ его мертваго лица, пулю, которая сразила его, и два позвонка, между которыми она застряла.
   Французы положительно имѣютъ сильное пристрастіе къ святынямъ. Фергюсонъ сказалъ намъ, что на поясѣ у этого архіепископа висѣлъ серебряный крестъ, который возмутившіеся схватили и бросили въ Сену, гдѣ онъ и пролежалъ въ рѣчномъ илѣ цѣлыхъ пятнадцать лѣтъ. Тогда одному священнику явился ангелъ и сказалъ, въ какомъ мѣстѣ Сены слѣдуетъ нырнуть, чтобы достать этотъ крестъ. Священникъ нырнулъ, досталъ его и теперь онъ выставленъ напоказъ въ соборѣ Богоматери, на поклоненіе всѣмъ тѣмъ, кто только интересуется неодушевленными предметами, которые свидѣтельствуютъ о проявленіи чудесной, неземной силы.
   Оттуда мы направились въ Моргъ, этотъ ужасный складочный пунктъ мертвецовъ, которые гибнутъ таинственно, оставляя въ глубокой тайнѣ способъ, какимъ они покончили съ собой. Мы стали у рѣшетки.и заглянули въ комнату, всю завѣшанную платьями и бѣльемъ покойниковъ: грубыми блузами, пропитанными насквозь водою; болѣе тонкими платьями женщинъ и дѣтей; одеждой благородныхъ людей, развѣшанной по крючкамъ, порванной и запятнанной кровью; измятою шляпой, съ замѣтными брызгами крови. На покатомъ каменномъ ложѣ лежалъ утопленникъ голый, опухшій, посинѣлый. Въ рукѣ у него торчалъ обломокъ куста, за который онъ ухватился въ предсмертномъ усиліи; смерть застигла его въ такую минуту, когда онъ въ ужасѣ не зналъ, куда броситься, чтобы спасти свою жизнь, уже осужденную на гибель безвозвратно. Мы знали, что и самый трупъ, и платья развѣшаны здѣсь для того, чтобы друзья или родные могли признать мертвеца, но тѣмъ не менѣе не могли себѣ представить, чтобы кто-либо-могъ любить этотъ достойный отвращенія предметъ. На насъ напало мечтательное настроеніе и мы разсуждали, могла ли мать, родившая его лѣтъ сорокъ тому назадъ на свѣтъ Божій, предполагать, когда она держала его на колѣняхъ, лаская и цѣлуя, что онъ погибнетъ такой ужасной смертью. Мнѣ почти страшно стало при мысли, что мать, жена или братъ покойника могутъ придти сюда при насъ, но ничего подобнаго не случилось. Мужчины и женщины приходили и уходили; одни заглядывали съ любопытствомъ въ рѣшетку, другіе кидали на трупъ беззаботный взглядъ и уходили съ разочарованнымъ видомъ; по всей вѣроятности, послѣдніе жили исключительно сильными ощущеніями и посѣщали выставку въ Моргѣ аккуратно, какъ, напримѣръ, другіе посѣщаютъ каждый день театры. Когда кто-либо изъ нихъ заглядывалъ сюда и проходилъ дальше, я не могъ удержаться, чтобы не подумать: "Тебѣ, по всей вѣроятности, этого мало; цѣлая семья убитыхъ -- вотъ для тебя настоящее возбуждающее средство!"
   Въ одинъ прекрасный вечеръ мы отправились въ знаменитый "Jardin Mabille", но пробыли тамъ недолго. Намъ все-таки хотѣлось посмотрѣть на эту сторону парижской жизни и потому на слѣдующій же вечеръ мы пошли въ подобнаго же рода увеселительное заведеніе,-- въ большой садъ въ предмѣстьѣ Аньеръ. Когда мы пошли на желѣзнодорожную станцію, Фергюсонъ взялъ для насъ билеты второго класса. Такого смѣшенія самаго разнообразнаго люда мнѣ еще никогда но доводилось видѣть; но не было ни шума, ни безпорядка, ни разгильдяйства. Нѣкоторыя изъ женщинъ и дѣвушекъ, сѣвшихъ къ намъ въ вагонъ (какъ мы, впрочемъ, и предположили), принадлежали къ такъ называемому "полу-свѣту", но насчетъ другихъ мы не могли въ этомъ быть увѣрены.
   Всѣ дѣвушки и женщины въ нашемъ вагонѣ вели себя прилично, если не считать того, что онѣ курили. Когда мы прибыли въ садъ въ Аньерахъ, намъ пришлось заплатить по франку или по два за входъ и затѣмъ уже войти въ пространство, на которомъ были разсѣяны цвѣточныя клумбы, зеленыя лужайки и длинные извилистые ряды бордюрныхъ кустовъ и растеній, прерываемые лишь бесѣдками, въ которыхъ удобно сидѣть и кушать мороженое. Мы шли по извилистымъ песчанымъ дорожкамъ вмѣстѣ съ тѣсными группами дѣвушекъ и молодыхъ людей, какъ вдругъ передъ нами мелькнуло нѣчто вродѣ большого зданія съ куполомъ, все залитое яркими, какъ алмазы, газовыми рожками; оно сверкнуло передъ нами, будто вдругъ упавшее на землю лучистое солнце, а рядомъ съ нимъ красивый домъ, фронтонъ котораго весь былъ иллюминованъ въ томъ же духѣ; надъ крышей развѣвался усѣянный звѣздами американскій національный флагъ.
   -- Вотъ тебѣ разъ!-- воскликнулъ я.-- Это что же значитъ?
   У меня просто духъ захватило.
   Фергюсонъ пояснилъ, что американецъ Нью-Іорка содержитъ это заведеніе и поразительно успѣшно конкурируетъ съ увеселительнымъ садомъ "Habille".
   Толпы народа обоего пола и почти всѣхъ возрастовъ весело сновали по всему саду или сидѣли на открытомъ воздухѣ передъ флагомъ и лучистымъ храмомъ; всѣ пили вино или кофе, всѣ курили. Танцы еще не начались. Фергюсонъ сказалъ, что сначала будетъ представленіе. На туго натянутомъ канатѣ долженъ былъ ходить знаменитый Блонденъ (Blondin), но только въ другой части сада, куда мы и поспѣшили направиться. Здѣсь свѣта было меньше и народъ стоялъ тѣснѣе; здѣсь же мнѣ суждено было впасть въ ошибку, въ которую могъ впасть лишь оселъ, но отнюдь не человѣкъ съ сердцемъ и съ душой: я ошибся, какъ ошибаюсь чуть не ежедневно всю свою жизнь.
   Стоя близко къ одной молодой особѣ, я сказалъ:
   -- Данъ, посмотри-ка на эту дѣвицу, что за красавица!
   -- Благодарю васъ скорѣе за очевидно-искреннее восхищеніе, нежели за слишкомъ откровенное въ немъ признаніе!-- проговорила та на чистѣйшемъ англійскомъ языкѣ.
   Мы пошли прогуляться, но мое настроеніе духа было очень, очень подавленное и мнѣ еще довольно долго было не по себѣ. Ну, чего ради можетъ человѣкъ себѣ вообразить, что онъ единственный иностранецъ въ десятитысячной толпѣ?..
   Вскорѣ появился и Блонденъ на туго натянутомъ канатѣ, высоко надъ цѣлымъ моремъ головъ, подброшенныхъ шапокъ и платковъ. При яркомъ свѣтѣ нѣсколькихъ сотенъ трескучихъ ракетъ, летѣвшихъ къ небесамъ мимо него, онъ казался крохотнымъ насѣкомымъ. Онъ побалансировалъ своимъ шестомъ, прошелся по канату во всю его длину, отъ двухсотъ до трехсотъ шаговъ, вернулся назадъ и перенесъ по канату человѣка, затѣмъ дошелъ обратно до середины и проплясалъ "джигу", послѣ чего продѣлалъ нѣсколько штукъ, слишкомъ трудныхъ и опасныхъ для того, чтобы на нихъ было пріятно смотрѣть. Въ заключеніе, онъ прикрѣпилъ къ себѣ тысячу римскихъ свѣчей, колесъ, змѣй и ракетъ самыхъ яркихъ цвѣтовъ, зажегъ ихъ всѣ за-разъ и прошелся по канату, вальсируя и наполняя весь садъ яркимъ сіяніемъ, освѣтившимъ лица людей въ полночь, какъ среди бѣла дня.
   Танцы уже начались и мы направились къ освѣщенному храму. Посрединѣ его помѣщалась, такъ сказать, питейная, а вокругъ, въ видѣ кольца, его огибала широкая платформа для танцующихъ. Я прислонился къ стѣнѣ храма и выжидалъ, что будетъ дальше. Образовалось паръ двадцать; музыка заиграла и я... я со стыда закрылъ лицо руками... но это не помѣшало мнѣ все-таки смотрѣть сквозь пальцы: начался знаменитый "канканъ"!
   Напротивъ меня танцовала красивая дѣвушка. Она сдѣлала нѣсколько на впередъ, къ своему визави, отступила назадъ, потомъ сильнымъ движеніемъ обѣихъ рукъ подхватила платье, поднимая руки довольно высоко; затѣмъ протанцовала какой-то необычайный джигъ, въ которомъ было больше движенія и смѣлости, нежели мнѣ до сихъ поръ приходилось видѣть, и, приподнявъ еще выше свои юбки, она весело дошла до середины пространства, откуда закатила своему визави такой ударъ ногою, что онъ вѣрно остался бы безъ носа, если бы былъ ростомъ футовъ въ семь; на его счастье, въ немъ было только шесть... Таковъ уже "канканъ": онъ въ томъ и состоитъ, чтобы танцовать какъ можно бѣшенѣе, шумливѣе, скорѣе; выставлять себя напоказъ (если танцующій -- женщина) и, безъ различія пола, какъ можно выше подбрасывать ноги. Въ моихъ словахъ нѣтъ ничего преувеличеннаго: любой солидный, пожилой мужчина, бывшій тамъ въ эту ночь, подтвердитъ вамъ все сказанное, а такихъ господъ было даже очень много. Надо полагать, что нравственныя воззрѣнія французовъ не такого строго-сдержаннаго свойства, чтобы пугаться такихъ пустяковъ.
   Я отошелъ въ сторону, чтобы уловить общій видъ канкана. Крикъ и хохотъ сливались съ самой бѣшеной музыкой; въ вихрѣ танца стремительно метавшіяся фигуры то тѣсно сходились, то расходились въ невообразимомъ хаосѣ, бѣшеная скачка, задиранье кверху яркихъ платьевъ, киванье головой, маханье руками, мельканье икръ въ бѣлыхъ чулкахъ и изящныхъ башмачкахъ и, наконецъ, въ заключеніе, страшнѣйшій шумъ, суета и бѣшеный топотъ!.. О, небо! Ничего подобнаго не видано на землѣ съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ пораженный ужасомъ Тамъ О'Шантеръ видѣлъ на шабашѣ въ бурную ночь, въ старой церкви, самого чорта съ вѣдьмами!..
   Мы посѣтили Луврскій дворецъ, когда не имѣли уже въ виду покупать шелковъ и полюбовались картинами "старыхъ мастеровъ", растянутыми чуть не на цѣлыя мили въ длину. Однѣ изъ нихъ были и хороши, но отмѣчены такимъ раболѣпствомъ со стороны великихъ міра сего, что намъ онѣ доставили мало удовольствія. Приторное до тошноты низкопоклонство великихъ людей предержащимъ государямъ и всему ихъ роду больше бросалось въ глаза и привлекало вниманіе, нежели прелесть красокъ и самой картины, это необходимое ея достоинство. Благодарность за полученныя благодѣянія, конечно, дѣло хорошее; но мнѣ кажется, что нѣкоторые изъ художниковъ настолько ее пересолили, что она уже потеряла смыслъ благодарности и перешла въ низкопоклонство. Если есть какой-либо разумный поводъ извинить подобное поклоненіе людей другимъ людямъ, а не божеству, то конечно, намъ подобаетъ отпустить Рубенсу и его собратьямъ ихъ тяжкую вину. Но лучше я оставлю этотъ разговоръ, чтобы не сказать о старыхъ мастерахъ чего-нибудь такого, о чемъ лучше вовсе умолчать.
   Понятно, мы катались и въ Булонскомъ лѣсу, въ этомъ безграничномъ паркѣ, окруженномъ чащами, озерами, водопадами и прорѣзанномъ широкими аллеями. Тысячи тысячъ каретъ и колясокъ катили по этимъ аллеямъ; общая картина была полна жизни и веселья. Были тутъ самыя простыя телѣги съ цѣлыми семьями папенекъ, маменекъ и дѣтокъ; маленькія открытыя коляски съ знаменитыми дамами сомнительной репутаціи; были тутъ и графы съ графинями, герцоги съ герцогинями, позади которыхъ торчали нарядные выѣздные лакеи, а спереди по такому же нарядному жокею на каждой изъ шести лошадей; ливреи были самыхъ рѣзкихъ цвѣтовъ: синія съ серебромъ, зеленыя съ золотомъ и красныя съ чернымъ, ну, самыя изумительныя и пестрыя, такъ что я самъ чуть не пожелалъ, ради такихъ чудесныхъ нарядовъ, также обратиться въ лакея.
   Но вотъ явился императоръ и всѣхъ затмилъ собою.
   Передъ нимъ шествовалъ верхомъ отрядъ тѣлохранителей, знатныхъ господъ въ блестящихъ мундирахъ. Лошадьми, впряженными въ его экипажъ (повидимому, ихъ здѣсь по близости было до тысячи подъ рукою), управляли молодцоватые ѣздоки, также въ строгой формѣ; позади экипажа выступалъ еще отрядъ тѣлохранителей. Всякій отходилъ къ сторонкѣ, давая дорогу; всякій кланялся императору и его другу -- султану; они проѣхали мимо неспѣшной рысцою и исчезли изъ виду.
   Я лучше не буду описывать Булонскій лѣсъ: это просто красивое, безграничное, обработанное лѣсное пространство. Это обворожительная мѣстность! Во всемъ Парижѣ есть теперь, пожалуй, только одинъ единственный уголокъ, который напоминаетъ, что эта столица не всегда была такъ прекрасна. Это мѣсто у большого, ветхаго креста, поставленнаго въ воспоминаніе того, что здѣсь былъ ограбленъ и убитъ одинъ знаменитый трубадуръ въ XIV вѣкѣ. Въ этомъ же самомъ Булонскомъ лѣсу нѣкто съ неудобопроизносимой фамиліей сдѣлалъ покушеніе на жизнь русскаго Царя минувшею весною. Пуля изъ его пистолета ударила въ дерево, на которое намъ, конечно, не преминулъ указать Фергюсонъ. Въ Америкѣ объ этомъ деревѣ лѣтъ черезъ пять забыли бы совершенно или даже совсѣмъ срубили бы его; но здѣсь его хранятъ, какъ драгоцѣнность. Проводники будутъ указывать на него любопытнымъ еще лѣтъ восемьсотъ подъ-рядъ, а когда оно одряхлѣетъ и свалится, на его мѣстѣ посадятъ другое такое же точно и съ нимъ будутъ продѣлывать все то же, что и съ этимъ.
   Мнѣ бы хотѣлось внести въ наши обычаи хоть часть того почтенія, какое проявляютъ европейцы къ своимъ историческимъ памятникамъ.
  

ГЛАВА XV.

Національное французское кладбище.-- Среди великихъ мертвецовъ.-- Алтарь обманутой любви.-- Исторія Элоизы и Абеляра.-- "Здѣсь говорятъ по-англійски".-- "Здѣсь составляютъ американскіе напитки".-- Царскія почести американцу.-- Слишкомъ высокая оцѣнка гризетки.-- Разсудительное мнѣніе о женщинахъ-американкахъ.

   Одно изъ самыхъ пріятныхъ для насъ посѣщеній было посѣщеніе національнаго французскаго кладбища "Père la Chaise", почтеннаго мѣста упокоенія нѣкоторыхъ изъ величайшихъ и лучшихъ людей Франціи, послѣдній пріютъ многихъ знаменитыхъ мужчинъ и женщинъ, которые по рожденію своему не были призваны къ почестямъ и величію, но добились славы своей собственной энергіей, своими трудами, своимъ личнымъ геніальнымъ дарованіемъ.
   Это торжественно-молчаливыя улицы съ миніатюрными мраморными часовнями и храмами, сверкающими своей бѣлизною среди густой листвы и цвѣтовъ. Не всякій городъ такъ густо населенъ и такъ обширно раскинутъ; въ любомъ городѣ не сыщешь столькихъ роскошныхъ палатъ и дворцовъ, такихъ дорогихъ до матеріалу, такихъ изящныхъ по рисунку и по исполненію.
   Мы постояли и въ церкви Сенъ-Дени, гдѣ, вытянувшись во весь ростъ, почиваютъ на своихъ гробницахъ мраморныя изваянія королей и королевъ цѣлыхъ тридцати поколѣній, и ощущенія, которыя видъ ихъ въ насъ возбуждалъ, были для насъ новы и потрясающи. Странное вооруженіе, простота костюмовъ, безмятежныя лица, руки, сложенныя ладонь къ ладони, въ знакъ убѣдительной мольбы, все это казалось намъ видѣніемъ, призракомъ сѣдой старины. Такъ было для насъ странно стоять какъ бы лицомъ къ лицу со старикомъ Дагобертомъ I, Клодвигомъ и Карломъ Великимъ, съ этими титанами-героями, тѣни которыхъ тысячу лѣтъ назадъ отошли въ область преданій. Я пальцами коснулся лица Дагоберта, покрытаго пылью, но онъ показался мнѣ "мертвѣе", нежели тѣ шестнадцать вѣковъ, которые пронеслись надъ нимъ! Клодвигъ крѣпко спалъ послѣ своихъ трудовъ во славу Христа, а старикъ Карлъ Великій продолжалъ все еще и въ гробу мечтать о своихъ рыцаряхъ, о своихъ кровавыхъ расправахъ... не думая обо мнѣ ни минуты.
   Знаменитѣйшія изъ именъ почившихъ въ Père la Chaise дѣйствуютъ на каждаго различно. Чаще всего, однако, возникаетъ у каждаго мысль, что есть величіе, которое благороднѣе даже царственнаго,-- это величіе ума и сердца. Каждое выдающееся свойство ума, благородныхъ стремленій и добродѣтелей людскихъ, каждое высшаго рода занятіе и служба здѣсь нашли себѣ представителей, прославившихъ свое имя. Впечатлѣніе получается странное и смѣшанное. Даву и Массена, трудившіеся вмѣстѣ не разъ на полѣ битвы, упокоились тутъ же, равно какъ и Рашель, женщина одинаково съ ними извѣстная, но только на иномъ, на театральномъ поприщѣ. Здѣсь же почиваетъ аббатъ Сикаръ, первый извѣстный учитель глухо-нѣмыхъ, человѣкъ, сердце котораго рвалось навстрѣчу каждому несчастному и жизнь котораго была вся посвящена добрымъ дѣламъ на пользу сирымъ. Неподалеку лежитъ, наконецъ, въ мирѣ и спокойствіи маршалъ Ней, бурный духъ котораго не признавалъ иной музыки, кромѣ трубы, призывавшей къ бою. Тутъ же покоятся: первый изобрѣтатель газоваго освѣщенія и благодѣтель человѣчества, введшій во Франціи употребленіе картофеля и тѣмъ заслужившій благословеніе милліоновъ своихъ голодающихъ соотечественниковъ; оба они лежатъ рядомъ съ принцемъ Массерано, съ изгнанниками и изгнанницами, королями и королевами далекой Индіи. Тутъ же спятъ вѣчнымъ сномъ: химикъ Гюи-Люссакъ, астрономъ Лапласъ, хирургъ Ларрей, адвокатъ де-Сэзъ, а съ нимивмѣстѣ Тальма, Беллини, Рубини, де-Бальзакъ, Бомаршэ, Беранже, Мольеръ и Лафонтенъ и сотни другихъ, достойныя имена и труды которыхъ такъ же извѣстны въ отдаленнѣйшихъ мѣстностяхъ Европы, какъ и славные подвиги королей и принцевъ, почивающихъ въ усыпальницѣ подъ мраморными сводами церкви Сенъ-Дени.
   Но изъ тысячи тысячъ могилъ, которыя видитъ посѣтитель Père la Chaise, есть одна, которую никто (мужчина или женщина) мимо не пройдетъ. Каждый изъ проходящихъ, несмотря на то, что остановится надъ нею, имѣетъ лишь неясное представленіе объ исторіи погребенныхъ въ ней покойниковъ, понимаетъ, что могилѣ этой слѣдуетъ поклониться. Однако, врядъ ли на двадцать тысячъ человѣкъ найдется хоть одинъ, который ясно помнитъ исторію этой гробницы и людей, въ ней сокрытыхъ. Это могила Элоизы и Абеляра, могила, которую воспѣвали, которой поклонялись, которая стала извѣстна въ устной и въ письменной передачѣ за послѣднія семьсотъ лѣтъ, какъ ни одна въ мірѣ христіанская могила... за исключеніемъ Гроба Господня. Всѣ посѣтители кладбища останавливаются задумчиво надъ нею; молодежь непремѣнно уноситъ съ нея что-нибудь на память, всѣ юноши и дѣвушки въ Парижѣ, разочарованные въ любви, приходятъ сюда погоревать и повздыхать; множество покинутыхъ влюбленныхъ идутъ туда, какъ на богомолье, изъ отдаленнѣйшихъ провинцій, чтобы излить свое горе и расположить къ себѣ чистый духъ почившихъ въ этой могилѣ приношеніями въ видѣ вѣнковъ и букетовъ изъ иммортелей и полураспустившихся цвѣтовъ. Когда бы вы туда ни пришли, вы непремѣнно найдете кого-нибудь въ слезахъ надъ этой могилой. Когда бы вы ни пришли, вы непремѣнно найдете эту могилу всю въ цвѣтахъ. Когда бы вы туда ни пришли, вы непремѣнно увидите цѣлый транспортъ песку и камней, присланныхъ изъ Марселя, чтобы поправить безпорядокъ, причиненный варварами, обирающими эту могилу "на память" о своемъ посѣщеніи этого мѣста, прибѣжища всѣхъ несчастныхъ въ любви.
   Но многіе ли изъ нихъ знаютъ настоящую исторію любви Элоизы и Абеляра? Весьма немногіе! Имена ихъ знакомы всѣмъ и каждому, но и только.
   Невыразимыхъ трудовъ стоило мнѣ самому познакомиться съ исторіей ихъ любви и я предлагаю вамъ передать ее на этихъ же строкахъ отчасти съ цѣлью дать о ней вѣрныя свѣдѣнія, отчасти же, чтобы разубѣдить людей, понапрасну тратившихъ свои нѣжныя чувства на сочувствіе этимъ исторически-извѣстнымъ любовникамъ.
  

Исторія Абеляра и Элоизы.

   Элоиза родилась семьсотъ шестьдесятъ шесть лѣтъ тому назадъ. Быть можетъ, у нея и были родители, но исторія объ этомъ умалчиваетъ. Она жила у своего дяди, Фюльбера, каноника Парижскаго собора. Я не совсѣмъ хорошо знаю, что такое каноникъ собора, знаю только, что таково было званіе дяди Элоизы. Довольно того, что Элоиза жила у своего дяди и была счастлива. Большую часть своего дѣтства она провела въ монастырѣ, въ Аржантсидѣ, а затѣмъ вернулась къ дядѣ и онъ научилъ ее писать и говорить по-латыни; въ то время, это былъ единственный литературный, равно какъ и разговорный языкъ въ образованномъ обществѣ.
   Тогда же явился въ Парижѣ и Пьеръ Абеляръ съ цѣлью основать школу риторики: онъ уже самъ успѣлъ прославиться, къ качествѣ ритора. Оригинальность его воззрѣній, его краснорѣчіе, его красота и большая физическая сила произвели глубокое впечатлѣніе. Онъ увидѣлъ Элоизу и плѣнился ея цвѣтущей юностью, красой и характеромъ. Абеляръ обратился къ ней письменно, она отвѣтила. Онъ написалъ вторично -- она отвѣтила еще разъ. Онъ положительно въ нее влюбился; онъ жаждалъ познакомиться, поговорить съ нею лицомъ къ лицу.
   Его школа была недалеко отъ дома Фюльбера. Онъ просилъ разрѣшенія придти. Старикъ былъ себѣ на умѣ и увидалъ въ этомъ удобный случай, чтобы его любимая племянница почерпнула научныя познанія отъ такого умнаго человѣка и -- безвозмездно! Таковъ ужь былъ отъ природы дядюшка Фюльберъ... немножко скуповатъ. Авторъ ничего не говоритъ о томъ, какъ его звали; ну, пусть его зовутъ хоть Джорджъ-Уильямъ Фюльберъ. Это имя столько же къ нему пристало, сколько и всякое другое. Итакъ, онъ просилъ Абеляра быть учителемъ Элоизы.
   Абеляръ былъ этому радъ, приходилъ часто и оставался подолгу. Письма его съ первыхъ же словъ показываютъ, что онъ бывалъ подъ дружественнымъ кровомъ Фюльбера, какъ подлый и бездушный мошенникъ и негодяй -- съ предвзятой цѣлью развратить довѣрчивую, невинную дѣвушку. Вотъ это письмо:
   "Я не могу не удивляться простотѣ Фюльбера. Меня она такъ поразила, какъ поразило бы, еслибъ онъ отдалъ самъ молодого ягненка во власть голодному волку. Подъ видомъ занятій, мы съ Элоизой всецѣло отдались своей любви; сами эти занятія доставили намъ случай уединяться, какъ того требуетъ любовь. Передъ нами, конечно, лежатъ открытыя книги, но мы чаще говоримъ о любви, нежели о философіи, и поцѣлуи слетаютъ съ нашихъ устъ охотнѣе, нежели слова..."
   Такимъ образомъ, издѣваясь надъ достойнымъ уваженія довѣріемъ старика, котораго онъ окрестилъ прозвищемъ "простодушнаго", безчеловѣчный Абеляръ соблазнилъ племянницу человѣка, который принималъ его, какъ гостя. Это открытіе сдѣлалъ весь Парижъ. Фюльберу это говорили,-- и не разъ, а часто, но онъ отказывался вѣрить. Онъ не могъ понять, онъ не могъ допустить, чтобъ человѣкъ могъ быть настолько развращенъ, чтобы воспользоваться правами и священною защитой гостепріимства для совершенія такого гнуснаго преступленія. Однако, когда Фюльберъ услыхалъ, что уличные бродяги распѣваютъ любовныя пѣсенки, про Элоизу и Абеляра,-- ему все стало ясно. Подобныя пѣсенки, конечно, не имѣютъ ничего общаго съ обученіемъ риторики и философіи.
   Онъ отказалъ Абеляру отъ дома, но Абеляръ тайно вернулся и увезъ Элоизу въ Палэ, въ Бретань, къ себѣ на родину. Тамъ въ скорости она родила сына, котораго за его рѣдкую красоту прозвали Астролябомъ, Уильямомъ Джорджемъ Астролябомъ. Бѣгство племянницы взбѣсило Фюльбера и онъ жаждалъ отомстить негодяю, но боялся только, какъ бы это не отразилось на Элоизѣ: она все еще была ему дорога, онъ продолжалъ нѣжно ее любить. Наконецъ, Абеляръ предложилъ, что онъ женится, но при позорномъ условіи, чтобы его бракъ оставался втайнѣ. Тогда доброе имя дѣвушки осталось бы запятнаннымъ, а его духовное достоинство сохранилось бы неприкосновенно. Это было на него похоже!.. Фюльберъ думалъ воспользоваться этимъ случаемъ по своему и согласился. Онъ намѣревался выждать, пока они будутъ обвѣнчаны, и затѣмъ измѣнить своему слову: самъ же вѣдь этотъ негодяй научилъ его плутовать. Потомъ онъ хотѣлъ разгласить его тайну и такимъ образомъ сгладить двусмысленность положенія Элоизы, стереть дурную славу, затмившую доброе имя его племянницы. Но племянница догадалась и сначала отказалась вѣнчаться: она сказала, что Фюльберъ выдастъ ея тайну, чтобы спасти ее, и, кромѣ того, она сама не хотѣла подвергать униженію своего возлюбленнаго, человѣка съ такимъ дарованіемъ, такъ уважаемаго всѣми и повсюду, имѣвшаго впереди такую блестящую карьеру. Со стороны Элоизы это была благородная любовь и самопожертвованіе,-- отличительныя черты этой дѣвушки, чистой душою; но это было съ ея стороны неблагоразумно. Ее, однако, сумѣли убѣдить, и тайный бракъ состоялся. Тутъ-то возликовалъ Фюльберъ! Уязвленное дѣвичье сердце будетъ теперь исцѣлено; гордый духъ ея, наконецъ, обрящетъ покой; глаза, склоненная подъ бременемъ стыда, поднимется опять... Онъ объявилъ о совершившемся бракѣ во всѣхъ высшихъ мѣстахъ городского правленія и радовался, что позоръ безчестья смытъ съ его дома. Но вотъ бѣда: Абеляръ отвергалъ свой бракъ и Элоиза отвергала его громогласно! Люди, знавшіе всѣ обстоятельства, которыя предшествовали браку, могли бы повѣрить Фюльберу, если бы одинъ только Абеляръ отрицалъ свой бракъ; но когда его отрицало лицо, наиболѣе въ немъ заинтересованное -- сама бѣдняжка Эдоиза!-- люди только посмѣивались надъ гнѣвомъ Фюльбера. Опять ему, несчастному, пришлось поплясать по ихъ дудкѣ. Послѣдняя надежда на спасеніе чести семьи пропала. Какъ же быть дальше? Человѣческій инстинктъ подсказывалъ ему, что надо мстить, и онъ послушался его. Историкъ говоритъ:
   "Злодѣи, подкупленные Фюльберомъ, напали однажды ночью на Абеляра и ужасно, невыразимо искалѣчили его".
   Я ищу, нѣтъ ли гдѣ могилы этихъ злодѣевъ. Когда же отыщу ее, то пролью надъ нею нѣсколько слезинокъ, возложу на нее букеты и вѣнки изъ иммортелей и даже возьму съ собой на память щебня и песку въ воспоминаніе о томъ, что хоть ихъ жизнь и была запятнана кровью преступленій, но ея украшеніемъ было все-таки одно дѣло правосудія, которое, впрочемъ, не допускается строгою буквою закона.
   Элоиза пошла въ монастырь и навсегда простилась съ міромъ и его наслажденіями. Въ теченіе цѣлыхъ двѣнадцати лѣтъ она ничего не слыхала про Абеляра, не слыхала даже имени его. Она уже была тогда игуменьей монастыря въ Аржантейлѣ и вела совершенно замкнутую жизнь.
   Однажды ей случилось увидать письмо, въ которомъ онъ разсказывалъ свою исторію. Она поплакала надъ нимъ и сама ему написала. Онъ ей отвѣтилъ, называя ее своей "сестрой во Христѣ". Они продолжали переписку: она въ выраженіяхъ самаго непоколебимаго чувства, онъ -- въ видѣ холодныхъ словопреній, достойныхъ патентованнаго ритора. Она всю душу свою изливала передъ нимъ въ страстныхъ, порывистыхъ словахъ; онъ отвѣчалъ ей цѣлыми статьями, подраздѣлявшимися на "вступленіе, большую и малую посылку и умозаключеніе". Она осыпала его нѣжнѣйшими именами, какія только можетъ измыслить глубоко-любящій человѣкъ, а онъ говорилъ съ нею съ высоты своего леденящаго превосходства и величалъ "Христовою невѣстою"... Безсовѣстный "ледяшка"!
   Между тѣмъ, вслѣдствіе слишкомъ снисходительнаго обращенія со своими монахинями, Элоиза невольно допустила нѣкоторыя непохвальныя послабленія, и аббатъ Сенъ-Дени закрылъ ея монастырь. Въ то время Абеляръ былъ оффиціальнымъ главою монастыря Сенъ-Гилдаса-де-Рюи. Услышавъ о томъ, что Элоиза осталась безъ крова, онъ пожалѣлъ ее (еще чудо, что онъ пережилъ такое необычное для него волненіе!) и пріютилъ, вмѣстѣ съ ея монахинями въ Пароклитѣ, духовномъ учрежденіи, которое имъ же и было основано. Сначала ей пришлось пережить много мукъ и лишеній, но ея нравственное достоинство и кротость характера привлекли на ея сторону вліятельныхъ людей, и тѣ по дружбѣ помогли ей снова основать богатый и впослѣдствіи процвѣтавшій монастырь. Она сдѣлалась любимицей главенствующихъ лицъ церкви, а также и народа, хоть только изрѣдка показывалась ему. Ея слава росла такъ же быстро, какъ быстро понижались блескъ и слава Абеляра. Самъ папа до того цѣнилъ ея благочестіе, ея умъ и труды на пользу христіанства, что сдѣлалъ ее главой ея же собственнаго монашескаго ордена. Абеляръ человѣкъ, преисполненный блестящихъ дарованій, первый ораторъ того времени, сталъ робокъ, неувѣренъ въ себѣ; не хватало только какого-нибудь рѣшительнаго толчка, который сбросилъ бы его съ высоты извѣстности и славы въ ученомъ мірѣ.
   Однажды, вызванный на диспутъ со св. Бернардомъ, чтобы разбить его всенародно, Абеляръ явился предъ лицомъ королевскихъ особъ и знатныхъ вельможъ. Когда его противникъ умолкъ, окончивъ свою рѣчь, Абеляръ растерянно посмотрѣлъ вокругъ и, запинаясь, пробормоталъ что-то вродѣ вступленія къ началу; но продолжать у него не хватило силъ и онъ со стыдомъ умолкъ, чувствуя, что его легкость изложенія пропала. Онъ такъ и не окончилъ своей рѣчи; дрожа и смущаясь, сѣлъ онъ на свое мѣсто безмолвно, какъ слабый и побѣжденный диспутантъ.
   Абеляръ умеръ въ безвѣстности, въ Клюни, въ 1144 г. по P. X, дождавшись болѣе чѣмъ зрѣлаго возраста шестидесяти четырехъ лѣтъ. Тѣло его было перевезено въ Параклитъ, а двадцать лѣтъ спустя умерла и Элоиза уже шестидесяти-трехлѣтней старухой; ее погребли тамъ же, вмѣстѣ съ нимъ, согласно ея послѣдней волѣ. Триста лѣтъ оставались трупы ихъ все въ той же могилѣ, послѣ чего ихъ перевезли опять въ другое мѣсто; затѣмъ еще разъ въ 1800 и, наконецъ, семнадцать лѣтъ спустя, ихъ окончательно водворили на кладбищѣ "Père la Chaise'а". Тамъ они и пребудутъ до тѣхъ поръ, пока не придетъ имъ время снова испытывать передвиженіе.

-----

   Исторія умалчиваетъ о дальнѣйшей судьбѣ старика Фюльбера. Пусть весь міръ говоритъ о немъ, что угодно, я, по крайней мѣрѣ, всегда буду съ уваженіемъ относиться къ памяти его, какъ человѣка оскорбленнаго и опечаленнаго измѣной друга, разбившаго ему сердце... Миръ праху его!
   Такова исторія Элоизы и Абеляра, такова исторія, надъ которой Ламартинъ проливалъ цѣлые водопады слезъ. Но вѣдь этотъ господинъ не могъ коснуться ни одного мало-мальски патетическаго сюжета безъ того, чтобы не пролить многочисленныхъ потоковъ слезъ. Ихъ слѣдовало бы въ такомъ случаѣ ограничить, такъ сказать, извѣстными берегами...
   Такова исторія влюбленныхъ; но не въ томъ видѣ, въ какомъ ее передаютъ обыкновенно, а освобожденная отъ приторныхъ до тошноты сентиментальностей, которыя могли бы въ нашихъ глазахъ окружить ореоломъ совершенства въ любви, что не пристало подлому соблазнителю, Пьеру Абеляру. Я не могу сказать ни слова противъ бѣдной, преданной дѣвушки и не отнялъ бы отъ нея ни одного изъ скромныхъ приношеній, съ которыми идутъ къ ея могилѣ юноши и дѣвушки, но мнѣ жаль, что у меня не хватитъ времени въ цѣлыхъ четырехъ или пяти томахъ изложить мое мнѣніе о ея другѣ, основателѣ Параклита или Параклюта, или... ну, какъ его тамъ еще зовутъ!..
   Сколько сентиментальныхъ выраженій я, по невѣдѣнію своему, понапрасну потратилъ на этого обольстителя невинности! Лучше ужь буду впредь удерживаться отъ выраженія сочувствій, пока не разберу людей и не увижу, достойны ли они такого слезнаго вниманія. Я бы готовъ, кажется, вернуть свои иммортели и букеты!..
   Въ Парижѣ намъ часто случалось видѣть въ окнахъ магазиновъ надпись: "English spoken here" ("Здѣсь говорятъ по-англійски" ) такъ точно, какъ у насъ на родинѣ случается видѣть объявленіе: "Ici on parle franèais" ("Здѣсь говорятъ по-французски). Мы всѣ, конечно, тотчасъ же набрасывались на такіе магазины и неизмѣнно узнавали, что приказчикъ, знавшій "прекрасно" англійскій языкъ, только-что ушелъ обѣдать (это все говорилось на безукоризненномъ французскомъ діалектѣ).
   -- Но онъ скоро вернется, черезъ часъ. А пока не угодно ли вамъ будетъ купить хоть что-нибудь?
   Намъ, признаюсь, казалось страннымъ, почему эти приказчики вездѣ обѣдали въ такое время, когда не садится за столъ ни одинъ порядочный богобоязненный человѣкъ. Правду сказать, это съ ихъ стороны былъ низкій обманъ, своего рода ловушка, западня, въ которую они и ловили неосторожныхъ: у нихъ въ сущности вовсе не было приказчиковъ, убійственно обращавшихся съ англійскою рѣчью. Они просто надѣялись, что это объявленіе привлечетъ иностранцевъ въ ихъ логовище, а разъ уже залучивъ; къ себѣ, надѣялись на свою собственную находчивость, чтобы задержать ихъ, пока они чего-нибудь не купятъ.
   Намъ пришлось раскрыть и еще одно надувательство со стороны французовъ, а именно весьма не рѣдкую въ Парижѣ вывѣску: "Здѣсь артистически приготовляются всякаго рода американскіе напитки". Мы поспѣшили заручиться услугами нѣкоего господина, весьма опытнаго въ названіяхъ американскихъ напитковъ, и направились къ одному изъ такихъ обманщиковъ.
   Намъ навстрѣчу появился съ поклономъ французъ въ передникѣ и проговорилъ:
   -- Что изводятъ господа приказать?
   Нашъ предводитель сказалъ:
   -- Дайте намъ "Уиски {Уиски (англ. Whiskey) -- крѣпкая хлѣбная водка.} на скорую руку".
   Французъ вытаращилъ глаза.
   -- Ну, если вы не знаете, что это такое, дайте намъ шампанское "кокъ-тэль".
   Французъ опять таращитъ глаза и пожимаетъ плечами.
   -- Ну, такъ дайте намъ "шерри-коблеръ".
   Французу, очевидно, пришелъ шахъ и матъ.
   -- Ну, дайте же намъ хоть водки "болтушки"!
   Французъ принялся пятиться назадъ, подозрѣвая, что въ послѣднемъ приказаніи кроется угроза, и, пятясь, пожималъ плечами, умоляющимъ образомъ вскидывая руками.
   Но нашъ командиръ послѣдовалъ за нимъ и одержалъ побѣду. Невѣжественный французъ не могъ подать намъ даже "Санта-Круцъ-Пуншъ", "отверстое око", "краеугольный камень" или "землетрясеніе". Очевидно, это былъ наглый обманщикъ.
   На-дняхъ одинъ изъ моихъ знакомыхъ сказалъ, что онъ, навѣрно, былъ однимъ единственнымъ изъ всѣхъ американцевъ, посѣтившихъ выставку, которому выпала на долю высокая честь шествовать въ сопровожденіи императорскихъ тѣлохранителей. Въ порывѣ неудержимой откровенности, я сказалъ прямо, что меня удивляетъ, какъ это изъ толпы могъ выдѣлиться такой долгоногій, широкоротый и тощій, какъ привидѣніе, невзрачный субъектъ и удостоиться такого виднаго отличія; затѣмъ, я спросилъ у него, какъ все это случилось.
   Онъ объяснилъ мнѣ, что присутствовалъ на большомъ военномъ смотру на Марсовомъ полѣ и что въ то время, какъ толпа вокругъ него все сгущалась, онъ замѣтилъ пустое, свободное пространство, огороженное рѣшеткой. Онъ вышелъ изъ коляски и прошелъ прямо туда. Такимъ образомъ, ему было совершенно просторно, а такъ какъ эта загородка помѣщалась прямо въ центрѣ всей толпы, то ему были превосходно видны всѣ приготовленія къ смотру на площади. Но вотъ послышались звуки музыки и показались вдали оба императора: французскій и австрійскій, въ сопровожденіи своей знаменитой "Сотни" ("Cent-Gardes") тѣлохранителей.
   Сначала моего знакомаго какъ будто никто не замѣтилъ, но тотчасъ же, по знаку начальника Сотни, къ нему подошелъ мододой поручикъ въ сопровожденіи вереницы тѣлохранителей; остановился и привѣтствовалъ его съ утонченною вѣжливостью, по-военному отдавая ему честь. Затѣмъ раскланялся и, понизивъ голосъ, сказалъ, что глубоко сожалѣетъ и проситъ прощенія, что вынужденъ обезпокоить чужестранца и джентльмэна, но что это мѣсто отведено исключительно для царственныхъ особъ.
   Тогда нашего американца (какъ и подобало настоящему привидѣнію) проводили рядомъ съ офицеромъ, съ цѣлой вереницей тѣлохранителей въ аррьергардѣ и со всѣми признаками глубочайшаго уваженія и почета до самаго экипажа. Офицеръ снова отдалъ ему честь и отступилъ назадъ, а нашъ супостатъ отвѣчалъ ему также поклономъ и имѣлъ настолько присутствія духа, чтобы разъяснить ему, будто онъ имѣлъ до ихъ императорскихъ величествъ дѣло совершенно частнаго характера. Послѣ чего махнулъ имъ рукою въ знакъ прощанія и удалился съ боевой площади въ своемъ экипажѣ.
   Но представьте себѣ какого-нибудь злополучнаго француза, который но невѣдѣнію заберется у насъ, въ Америкѣ, въ какое-нибудь мѣсто, отведенное исключительно для какихъ-нибудь даже грошевыхъ "сановниковъ". Прежде всего полицейскіе будутъ его гнать съ приправой цѣлаго потока ругательствъ и чуть не разорвутъ его на части, прежде чѣмъ окончательно прогонятъ. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ мы, американцы, неизмѣримо выше французовъ, но зато и они неизмѣримо выше насъ въ другихъ.
   Однако, не довольно ли пока о Парижѣ? Мы исполнили по отношенію къ нему всѣ свои обязанности. Видѣли мы и Тюильри, и Колонну Наполеона, и бульваръ Мадлэнъ, и чудо изъ чудесъ -- гробницу Наполеона; видѣли всѣ главные храмы и музеи библіотеки, королевскіе дворцы, скульптурныя и картинныя галереи, Пантеонъ, Зоологическій садъ, оперу, циркъ, законодательный корпусъ, билліардныя, парикмахерскія и, наконецъ... гризетокъ!
   Ахъ, да, о гризеткахъ-то я и позабылъ сказать! Онѣ вѣдь тоже одно изъ разочарованій. Если вѣрить на слово описаніямъ путешествій, онѣ были всегда такъ прекрасны, такъ опрятны и аккуратны, такъ граціозны и такъ наивно добры и довѣрчивы, такъ кротки и привлекательны, такъ вѣрны своимъ служебнымъ обязанностямъ; продавщицы магазиновъ такъ обаятельны въ глазахъ покупателей, благодаря своему умѣнію болтать, такъ преданы бѣднякамъ-студентамъ, этимъ горемычнымъ обитателямъ Латинскаго квартала; онѣ такъ весело и безпечно наслаждались своими воскресными прогулками въ окрестностяхъ Парижа; онѣ умѣли такъ восхитительно, такъ обаятельно грѣшить, что безнравственное въ нихъ не казалось безнравственнымъ.
   Дня три или четыре подъ-рядъ я то и дѣло окликалъ своего толмача:-- Скорѣе, Фергюсонъ, скажите: это гризетка, да?
   И всегда получалъ отъ него въ отвѣтъ лишь отрицаніе:
   -- Нѣтъ!.. Нѣтъ!..
   Онъ понялъ, наконецъ, что мнѣ хочется видѣть хоть одну гризетку, и показалъ ихъ цѣлые десятки. Но онѣ были совершенно такія же, какъ и вообще всѣ француженки, какихъ мнѣ довелось видѣть... изъ доморощенныхъ, конечно. У нихъ были большія руки, большія ноги, большіе рты, большею частью курносые носы и усы, которыхъ не могъ не замѣтить даже самый благовоспитанный человѣкъ. Волосы онѣ зачесывали большею частью назадъ безъ пробора; онѣ были дурно сложены, непривлекательны, неграціозны; питались онѣ чеснокомъ и лукомъ. Что же касается ихъ хваленой безнравственности... Развѣ могли такія особы быть "безнравственны"? Погрѣшностямъ простыхъ животныхъ не пристало такое высокое наименованье.
   Такимъ-то образомъ низведенъ былъ съ высоты своего величія еще одинъ изъ кумировъ моего воображенья.
   Мы обозрѣли уже все рѣшительно въ Парижѣ и завтра отправляемся въ Версаль; затѣмъ, пробудемъ еще немного въ столицѣ на обратномъ пути къ нашему пароходу. Итакъ, я все равно могу хоть сейчасъ сказать прекрасному Парижу свое прости, полное сожалѣній, что его нокидаю. Много тысячъ миль придется намъ проѣхать послѣ нашего отъѣзда изъ Парижа, мы осмотримъ еще много прекрасныхъ городовъ, но ни одного не найдемъ обворожительнѣе и прекраснѣе Парижа.
   Нѣкоторые изъ насъ уже отправились въ Англію, съ намѣреніемъ сдѣлать кругъ и присоединиться къ намъ на пароходѣ въ Ливорно или въ Неаполѣ черезъ нѣсколько недѣль. Мы же чуть не уѣхали въ Женеву, но порѣшили вернуться въ Марсель и подняться въ верхнюю Италію, къ сѣверу отъ Генуи.
   Въ заключеніе этой главы я съ чистосердечной гордостью могу замѣтить и радуюсь, что имѣю къ этому полную возможность (въ чемъ мнѣ сочувствуютъ также и всѣ мои спутники): всѣ почти самыя красивыя женщины, которыхъ мы видѣли во Франціи, были американки по происхожденію или по воспитанію. Итакъ, я чувствую себя въ настоящую минуту, какъ человѣкъ, который возстановилъ попранную славу и пролилъ блестящій свѣтъ на ея затмившійся щитъ своимъ единымъ праведнымъ дѣяньемъ.
   А затѣмъ, занавѣсъ... подъ звуки тихой музыки.
  

ГЛАВА XVI.

Версаль.-- "Возвращенный рай".-- Дивный паркъ.-- "Потерянный рай".-- Стратегическое искусство Наполеона.

   Версаль!.. Какъ онъ дивно прекрасенъ!
   Вы смотрите, вы таращите глаза и стараетесь понять, что это не воображеніе, что вы на землѣ, а не въ садахъ Эдема. Но мысли ваши мутятся, пораженныя цѣлымъ міромъ красотъ, которыя васъ окружаютъ; вамъ почти вѣрится, что васъ прельщаетъ обманчивый, прелестный сонъ. Окрестныя картины поражаютъ васъ, какъ военная музыка.
   Высокій, стройный дворецъ съ длиннымъ фронтономъ своими громадами уходитъ постепенно вдаль и, кажется, ему конца не будетъ. Передъ нимъ -- роскошная площадь, на которой можно было бы производить смотръ войскамъ чуть не цѣлаго государства; а вокругъ, словно радугой, раскинулись цвѣты, виднѣлись колоссальныя статуи, которымъ просто не было числа, но которыя казались лишь разбросанными кое-гдѣ на обширномъ пространствѣ сада. Внизу, къ болѣе низменной части сада спускались съ площади лѣстницы каменныя и настолько широкія, что, казалось, цѣлые полки могли бы свободно брать за караулъ и не тѣснить другъ друга. Большіе фонтаны разливались цѣлыми рѣками сверкавшихъ въ воздухѣ струй воды, вытекавшей изъ бронзовыхъ изваяній; эти струи сливались и въ видѣ дугообразныхъ фонтановъ соединялись въ фигуры неподражаемой красоты. Вокругъ зеленою стѣной шли аллеи, которыя тянулись по всѣмъ направленіямъ, окаймленныя бархатистою травой вмѣсто пушистаго ковра. Плотными рядами высились по обѣ стороны густолиственныя деревья, вѣтви которыхъ сплетались въ вышинѣ и казались такими же безукоризненно-симметричными сводами, какими могли быть только каменные. Тамъ и сямъ мелькали зеркальныя озера, а на ихъ поверхности покачивались морскія суда въ миніатюрѣ. И повсюду, повсюду: на ступенькахъ дворца, на большой площади, вокругъ фонтановъ и подъ деревьями, и далеко, далеко подъ сводами безконечныхъ аллей виднѣлись сотни и тысячи людей въ яркихъ нарядахъ. Эти разодѣтые люди гуляли, бѣгали и танцовали, придавая общей волшебной картинѣ жизнь и оживленіе, которое могло бы ей не доставать, но которое лишь придавало ей еще больше совершенства и прелести.
   Чтобы лишь посмотрѣть на это, не жаль было совершить долгое странствіе. Здѣсь все гигантскихъ размѣровъ. Нѣтъ ничего мелкаго, ничего дешеваго. Статуи здѣсь большихъ размѣровъ; самъ дворецъ роскошенъ, паркъ занимаетъ протяженіе, равное цѣлому графству, аллеи его просто безконечны. Размѣры и разстоянія въ Версали чрезвычайно велики.
   Мнѣ прежде думалось, глядя на его картины, что онѣ преувеличены и даже совершенно несообразны, что на картинахъ Версаль гораздо красивѣе, чѣмъ можно даже себѣ представить какое-либо другое мѣсто. Теперь я знаю, что всѣ эти картины и иллюстраціи никогда и ни въ какомъ отношеніи не подходили къ оригиналу и что никакой художникъ не въ силахъ былъ изобразить Версаль на полотнѣ такимъ же прекраснымъ, каковъ онъ въ дѣйствительности.
   Прежде я думалъ, что со стороны Людовика XIV было очень дурно потратить двѣсти милліоновъ долларовъ на устройство этого изумительнаго парка въ то время, когда была во Франціи такая нужда въ хлѣбѣ; но теперь я въ этомъ не совсѣмъ увѣренъ. Людовикъ отвелъ подъ паркъ пространство въ шестьдесятъ миль въ окружности и принялся возводить зданіе дворца, проводить дорогу изъ Парижа въ Версаль. На этихъ работахъ было ежедневно занято 86.000 человѣкъ, и ихъ работа до того вредно вліяла на здоровье, что каждую ночь ихъ цѣлыми телѣгами увозили прочь. Жена одного изъ дворянъ того времени говоритъ объ этомъ, какъ о простомъ "неудобствѣ", и пренаивно замѣчаетъ, что "оно недостойно вниманія при общемъ состояніи счастья и спокойствія, въ которомъ мы теперь живемъ".
   Я всегда былъ дурного мнѣнія о своихъ соотечественникахъ, которые подстригаютъ свои изгороди въ видѣ пирамидъ и раскидываютъ скверы и горки, придаютъ растеніямъ всевозможныя неестественныя формы; когда же я замѣтилъ, что то же самое продѣлано и съ этимъ большимъ паркомъ, то началъ чувствовать себя какъ-то неловко. Но скоро мнѣ стала ясна самая мысль и разумная цѣль всего сооруженья: французы преслѣдуютъ общій видъ. Мы стрижемъ и гнемъ съ дюжину деревьевъ въ невообразимыя формы; на небольшой площадкѣ, величиной не превышающей нашу столовую, и тогда, конечно, эти деревья имѣютъ довольно нелѣпый видъ. Но здѣсь дѣло другое. Здѣсь берутъ двѣсти тысячъ высоченныхъ лѣсныхъ деревьевъ и сажаютъ ихъ въ два ряда; не допускаютъ и признака листка или вѣтви проявиться на стволѣ ниже, чѣмъ на шесть футовъ отъ земли, только на этой высотѣ начинаютъ вѣтви раскидываться во всѣ стороны и тянутся дальше и дальше, пока не сплетутся въ вышинѣ, образуя безукоризненно правильный сводъ, какъ у тоннеля. Эффектъ получается дивный. Деревьямъ придаютъ до пятидесяти различныхъ формъ и, такимъ образомъ, впечатлѣніе получалось безконечно разнообразное и картинное. Ни одна аллея не найдетъ себѣ подобной, а слѣдовательно и взоръ не утомляется однообразіемъ картины... А затѣмъ я оставлю эту тему и предоставлю другимъ рѣшать вопросъ, какъ это люди ухитряются заставлять безконечные ряды деревьевъ рости точь въ точь въ одинаковомъ размѣрѣ... ну, скажемъ хоть 1 2/3 по стволу, какъ это они выращиваютъ ихъ точь въ точь одинаковой высоты и тѣсно-тѣсно одно къ другому, какъ это заставляютъ одну изъ главныхъ вѣтвей разростаться и, такимъ образомъ, составлятъ главное основаніе лиственнаго свода и какъ все это поддерживается точь въ точь въ одинаковомъ и неизмѣнномъ положеніи, въ одномъ и томъ же безукоризненно изящномъ и симметричномъ видѣ, мѣсяцъ за мѣсяцемъ и годъ за годомъ. Я пробовалъ было рѣшить эту загадку, но потерпѣлъ неудачу.
   Мы прогулялись по большому скульптурному залу, побывали въ ста пятидесяти картинныхъ галереяхъ Версаля и почувствовали ясно, что пребываніе въ такихъ мѣстахъ совершенно безполезно, если для этой цѣли не имѣешь цѣлаго года въ своемъ распоряженіи. Всѣ эти картины изображаютъ боевыя сцены и только одно единственное небольшое полотно написано на тему иную, нежели знаменитыя французскія битвы и побѣды. Бродили мы еще по Большому и по Малому Тріанону, этимъ памятникамъ королевской расточительности и горестныхъ событій. Они полны воспоминаній о Наполеонѣ I, о троихъ усопшихъ короляхъ и столькихъ же королевахъ. Въ одной и той же роскошной кровати они спали здѣсь всѣ поочередно; но теперь некому спать на ней.
   Въ большой столовой стоялъ столъ, за которымъ Людовикъ XIV и г-жа де-Ментенонъ (а послѣ нихъ Людовикъ XV и г-жа Помпадуръ) обѣдали одни въ полуобнаженномъ видѣ, наединѣ, безъ прислуги; столъ этотъ былъ подъемный и спускался вмѣстѣ съ поломъ, на которомъ стоялъ, когда надо было мѣнять или наполнять блюда. Въ одной изъ комнатъ Тріанона стояла мебель въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ оставила ее бѣдная Марія-Антуанетта, когда толпа ворвалась къ ней и увлекла съ собой, въ Парижъ, ее и короля... увлекла безвозвратно! Тутъ же по близости, въ комнатахъ стояли экипажи, на которыхъ не было другой окраски, кромѣ позолоты, экипажи, нѣкогда служившіе французскимъ королямъ въ торжественныхъ случаяхъ, но потомъ стоявшіе безъ употребленія, за исключеніемъ того, когда вѣнчали королей на царство или крестили наслѣдниковъ престола. Тамъ же стояли забавныя санки въ видѣ львовъ, лебедей тигровъ и т. п.,-- санки, которыя нѣкогда красовались своей рѣзной и расписной работой, но нынѣ стояли въ пыли и въ полномъ разрушеніи. У нихъ тоже была своя особая исторія.
   Когда большой Тріанонъ былъ ужь совсѣмъ готовъ, Людовикъ XIV сказалъ г-жѣ де-Ментенонъ, что создалъ для нея рай земной и спросилъ, остается ли ей еще чего желать. Онъ прибавилъ еще, что желалъ, чтобъ Тріанонъ былъ не менѣе, какъ настоящимъ совершенствомъ. Тогда Ментенонъ сказала, что она желала бы еще только одно (замѣтьте, что дѣло было въ теплой, благоухающей французской землѣ, въ лѣтнюю пору!) -- прокатиться въ саняхъ по густолиственнымъ аллеямъ Версаля. И на другое утро бархатисто-зеленыя аллеи были густо устланы снѣжной пеленой... изъ сахара и соли; цѣлая вереница причудливыхъ саней была готова къ услугамъ причудливой фаворитки, повелѣвавшей самымъ веселымъ и самымъ безнравственнымъ дворомъ, который когда-либо приходилось имѣть французскому королевству.
   Изъ роскошнаго Версаля съ его дворцами, статуями, садами и фонтанами мы направились обратно въ Парижъ и посѣтили его антиподы -- предмѣстье Сентъ-Антуанъ. Улицы здѣсь грязны и узки; грязны и дѣти, заграждающія путь по нимъ; тамъ же вертятся, толпятся или расхаживаютъ большими шагами замазанныя, оборванныя женщины. Неопрятныя логовища внизу, въ уровень съ землею, были заняты складами тряпья: здѣсь самое доходное занятіе -- ремесло тряпичника; другія такія же логовища были наполнены платьемъ второстепеннаго и третьестепеннаго качества, платьемъ, продававшимся по такимъ цѣнамъ, которыя разорили бы любого хозяина, если онъ только продавалъ бы не краденое; еще и еще грязныя логовища, въ которыхъ велась мелочная торговля и гдѣ продавались колоніальные товары, покупавшіеся на какіе-нибудь полпенни, а всю-то лавочку и вмѣстѣ съ самимъ хозяиномъ на придачу можно было купить за пять долларовъ, и только. Въ этихъ кривыхъ проулкахъ хоть кто угодно возьмется вамъ убить человѣка и бросить въ Сену его трупъ за какіе-нибудь семь долларовъ. И почти въ каждый изъ этихъ кривыхъ улицъ или въ большинствѣ ихъ, осмѣлюсь сказать, живутъ лоретки.
   И повсюду въ предмѣстья Сентъ-Антуана рука объ руку идутъ нужда и нищета, порокъ и преступленіе; доказательства этого встрѣчаются повсюду и бросаются въ глаза со всѣхъ сторонъ. Здѣсь живутъ люди, которые были зачинщиками возмущенія. Когда затѣвается что-либо вродѣ революціи, они всегда и на все готовы. Имъ доставляетъ столько же искренняго удовольствія строить баррикады, сколько свернуть другъ другу голову или спустить пріятеля въ волны Сены. Эти дикари и грубіяны врываются въ роскошные залы Тюильрійскаго дворца и порой берутъ приступомъ и наводняютъ Версаль, когда ихъ короля требуютъ къ отвѣту.
   Но теперь имъ ужь больше не придется строить баррикадъ или разбивать солдатамъ голову камнями, подобранными на мостовой! Луи-Наполеонъ ужь позаботился объ этомъ. Онъ уничтожаетъ эти грязныя и кривыя улицы, а вмѣсто нихъ проводитъ благородные бульвары, прямые, какъ ниточка. Они до того прямы и просторны, что, кажется, пуля могла бы пролетѣть по нимъ съ начала до конца, не встрѣтивъ иного препятствія, кромѣ мяса и костей человѣческихъ. Стройныя зданія вдоль этихъ бульваровъ, навѣрно, никогда больше не послужатъ убѣжищемъ и притономъ для голодающихъ и недовольныхъ бродягъ и революціонеровъ. Пять такихъ большихъ дорогъ звѣздой расходятся отъ большого, просторнаго центра; эта площадь замѣчательно удобна для эволюціи тяжелой артиллеріи. Бывало, здѣсь бунтовала разъяренная толпа; но теперь она должна искать себѣ другого сборнаго пункта. Этотъ умница Наполеонъ вдобавокъ устилаетъ свои мостовыя плотнымъ сплавомъ асфальта и песку. Конецъ баррикадамъ изъ древковъ знаменъ; конецъ нападеніямъ на царственную особу короля съ булыжникомъ въ рукахъ!
   Не могу я чувствовать большой пріязни къ моему бывшему соотечественнику-американцу, Наполеону III, особенно въ такое время, когда я представляю себѣ мысленно его довѣрчивую жертву, Максимиліана, распростертаго навѣки безъ движенія у себя въ Мексикѣ, а его вдовствующую супругу, бѣдную помѣшанную, во Франціи, у окна французскаго дома умалишенныхъ, страстно жаждущую увидѣть того, кто уже больше никогда къ ней не вернется!
   Но все-таки я восхищаюсь его выдержкой, энергіей, его спокойной самонадѣянностью, его здравымъ смысломъ!
  

ГЛАВА XVII.

Война.-- Американскія войска одолѣваютъ.-- "Опять дома!" -- Италія уже виднѣется вдали.-- "Столица дворцовъ".-- Красота генуэзскихъ женщинъ.-- "Охота за обломками".-- Среди дворцовъ.-- Талантливый проводникъ.-- Церковная роскошь.-- "Женщинамъ входъ воспрещенъ".-- Какъ живутъ генуэзцы.-- Массивная архитектура.-- Отрывокъ изъ древней исторіи.-- Могильное пространство на 60.000 человѣкъ.

   Наше путешествіе обратно къ морскимъ берегамъ было весьма пріятно.
   По пріѣздѣ домой, на пароходъ, мы, однако, нашли, что за послѣдніе три дня онъ былъ на военномъ положеніи. Въ первый вечеръ матросы съ какого-то англійскаго судна, счастливые тѣмъ, что могли вдоволь налить себя грогомъ, высадились на набережной и вызвали на бой нашихъ матросовъ. Тѣ бойко согласились, отправилась себѣ на молъ и выиграли... но не всю битву, а лишь свою долю въ ней. Нѣкоторые изъ участниковъ въ бою, побитые и окровавленные, были убраны полицейскими властями и ввергнуты въ темницу до слѣдующаго утра. На слѣдующій вечеръ англичане опять явились продолжать прерванный бой, но нашимъ былъ отданъ строгій приказъ оставаться на пароходѣ и не показываться имъ на глаза. Они такъ и сдѣлали; но осаждающіе все больше и больше шумѣли по мѣрѣ того, какъ для нихъ становилось очевиднымъ (то есть могло быть "какъ бы" очевиднымъ), что наши боятся имъ показаться на глаза. Въ заключеніе, они ушли прочь ни съ чѣмъ, если не считать цѣлаго потока насмѣшливыхъ и обидныхъ названій, которыми они осыпали нашихъ. На третій день вечеромъ они опять явились на почти безлюдный молъ и принялись изрыгать проклятія, непристойности и ѣдкости по адресу нашего экипажа. Это уже превзошло всякія человѣческія силы. Начальствующій офицеръ приказалъ своимъ людямъ высадиться, но строго запретилъ драться. Однако, наши напали на англичанъ и одержали блестящую побѣду. Весьма возможно, что я и не упомянулъ бы вовсе объ этой битвѣ, если бы она окончилась иначе. Но я вѣдь странствую для того, чтобы поучаться, и помню хорошо, что на французскихъ батальныхъ картинахъ въ Версальскихъ галереяхъ не встрѣтить ни одной проигранной французами битвы.
   Вступая на палубу своего уютнаго парохода, мы чувствовали себя опять, какъ дома, гдѣ можно покурить и побродить лѣниво подъ свѣжимъ морскимъ вѣтеркомъ. Но въ то же время намъ было будто и не совсѣмъ, какъ дома: въ нашей "семьѣ спутниковъ" отсутствовало нѣсколько человѣкъ ея членовъ; недоставало нѣсколько привѣтливыхъ лицъ, которыхъ намъ было бы, какъ всегда, пріятно видѣть за обѣдомъ и за игорнымъ столомъ. Мультъ былъ въ Англіи, Джэкъ -- въ Швейцаріи, Чарли -- въ Испаніи, Блюхеръ тоже отправился... но никто такъ и не могъ сказать куда. Какъ бы то ни было, мы опять вышли въ море и могли вдоволь наглядѣться на звѣзды и на океанъ, могли вдоволь предаваться своимъ мечтамъ и размышленіямъ.
   Въ надлежащее время мы увидали берега Италіи и, рано поутру стоя на палубѣ, могли уже полюбоваться стройными зданіями Генуи, которая отражала въ окнахъ своихъ многочисленныхъ дворцовъ солнечные лучи и, казалось, сама у насъ на глазахъ вставала изъ глубины морской. Мы здѣсь остановились отдыхать или, вѣрнѣе говоря, пробовали отдыхать хоть короткое время; но мы слишкомъ находимся въ бѣгахъ для того, чтобы хоть чего-нибудь достигнуть въ этомъ направленіи. Мнѣ бы даже хотѣлось совсѣмъ здѣсь остаться и никуда дальше не ѣздить. Можетъ быть, и есть гдѣ-нибудь въ Европѣ болѣе хорошенькія женщины, чѣмъ здѣсь, но я серьезно въ этомъ сомнѣваюсь.
   Населеніе Генуи равняется 120.000 человѣкъ, изъ нихъ двѣ трети женщины, а двѣ трети всѣхъ генуэзскихъ женщинъ хороши собой. Онѣ такъ милы, такъ нарядны, такъ полны вкуса и изящества, какъ это только мыслимо для женщинъ, которыя все-таки не ангелы небесные. Впрочемъ, ангелы, кажется, и вовсе не наряжаются. По крайней мѣрѣ, на картинахъ на ангелахъ нѣтъ вѣдь другой одежды, кромѣ крыльевъ.
   Но эти генуэзки просто восхитительны! Большинство барышень и дѣвушекъ окутаны облакомъ бѣлыхъ одѣяній и вуалей, хоть нѣкоторыя одѣваются и болѣе тщательно. Девять десятыхъ всѣхъ женщинъ носятъ на головѣ только легкое, какъ облако, покрывало, которое ниспадаетъ на спину въ видѣ бѣлой дымки тумана. Волосы у нихъ свѣтлые и у многихъ встрѣчаются голубые глаза, но чаще всего генуэзки бываютъ черноглазыя, съ томнымъ взглядомъ.
   Генуэзскія жительницы и жители имѣютъ очень пріятное обыкновеніе прогуливаться ежедневно отъ шести до девяти часовъ вечера на вершинѣ холма, въ центрѣ города, въ большомъ паркѣ, а затѣмъ еще часа два угощаются мороженымъ въ сосѣднемъ саду. Въ воскресенье вечеромъ мы отправились туда. Тамъ собралось тысячи двѣ мужчинъ и женщинъ, особенно же много молодыхъ людей и дѣвицъ. Мужчины были одѣты по послѣдней парижской модѣ, а бѣлыя платья женщинъ сверкали, какъ снѣжные хлопья, въ просвѣтахъ между деревьями. Народъ толпами двигался вокругъ парка широкой вереницей. Оркестръ игралъ, били фонтаны, луна и газовые рожки освѣщали всю эту картину, которая въ общемъ имѣла весьма блестящій и оживленный видъ. Я пристально всматривался въ лицо каждой проходившей женщины и мнѣ казалось, что всѣ онѣ прекрасны. Мнѣ еще никогда не случалось видѣть такое скопище совершенствъ и прелести. Не понимаю, какъ человѣкъ средняго уровня рѣшимости и твердости характера могъ здѣсь рѣшиться выбрать себѣ жену: вѣдь, прежде чѣмъ остановить свой выборъ на одной, онъ долженъ былъ непремѣнно влюбиться въ другую.
   Смотрите, ни подъ какимъ видомъ не курите итальянскаго табаку! Никогда въ жизни!.. Я не могу безъ содроганія вспомнить, что это должна быть за композиція.
   Вы не можете бросить окурка безъ того, чтобы на него тотчасъ же не набросился какой-нибудь бродяга. Я люблю курить и курю очень много, но мои чувства оскорбляются при видѣ того, какъ меня изъ-за угла подстерегаютъ жадные взоры одного изъ такихъ охотниковъ до окурковъ, который видимо прикидываетъ въ умѣ, на долго ли хватитъ моей сигары. Мнѣ больно было думать, что это похоже на одного гробовщика въ Санъ-Франциско, который съ часами въ рукѣ прохаживался мимо смертнаго одра злополучнаго больного и по часамъ прикидывалъ время, когда ему могутъ понадобиться его услуги. Одинъ изъ охотниковъ за окурками сопровождалъ насъ по всему парку и ни одной сигары не удалось выкурить спокойно за все это время. Намъ каждый разъ приходилось повиноваться желанію успокоить его рвеніе, прежде чѣмъ мы до самаго конца докуримъ сигару, и потому мы отдавали ее лишь наполовину докуренную,-- очень ужь онъ казался намъ озлобленно-встревоженнымъ! Надо полагать, что онъ считалъ насъ своей законною добычей, такъ какъ многихъ другихъ, себѣ подобныхъ, онъ отгонялъ прочь отъ насъ. Ну, такъ вотъ, мнѣ кажется, что итальянцы навѣрно перемалываютъ, сушатъ эти окурки и опять продаютъ ихъ въ видѣ курительнаго табаку. Поэтому пожалуйста будьте покупателемъ сигаръ всякой другой марки, только не итальянской.
   "Пышная", "столица дворцовъ",-- вотъ прозвища Генуи за истекшіе вѣка. Она и въ самомъ дѣлѣ переполнена дворцами, и эти дворцы, конечно, весьма пышны внутри, но зато крайне неприглядны снаружи и не имѣютъ никакихъ претензій на архитектурное величіе. Названіе "Генуя пышная" было бы дѣйствительно удачнымъ прозвищемъ, если бы оно относилось только къ женщинамъ этого города.
   Мы посѣтили нѣсколько дворцовъ,-- громадныхъ зданій съ толстыми стѣнами, съ большими гранитными лѣстницами и мозаичными мраморными полами; иногда узоры мозаики составлены изъ мелкихъ камешковъ или изъ небольшихъ обломковъ мрамора, вложенныхъ въ цементную массу. Величественные залы увѣшаны картинами Рубенса, Гвидо, Тиціана, Павла Веронезе и др., а также и портретами родоначальниковъ семьи въ украшенныхъ перьями шлемахъ и изящныхъ броняхъ, или же дамъ-патриціанокъ въ роскошнѣйшихъ нарядахъ давно прошедшихъ вѣковъ.
   Понятно, всѣ хозяева дворцовъ были въ отсутствіи, т. е. на дачѣ; но они могли бы, пожалуй, вовсе не предложить намъ у нихъ отобѣдать, даже если бы и были дома. Какъ бы то ни было, всѣ эти роскошные пустые залы съ гулкимъ поломъ, съ угрюмыми изображеніями предковъ и съ обтрепанными знаменами, покрытыми пылью минувшихъ вѣковъ, казалось, сами поддавались думамъ о смерти и могилѣ. И наше оживленіе пропало, наше веселье покинуло насъ совершенно. Мы такъ и не добрались до одиннадцатаго этажа и начали за его предѣломъ уже подозрѣвать о существованіи выходцевъ съ того свѣта. За нами непремѣнно слѣдовалъ служитель, у котораго былъ видъ гробовщика и который подавалъ намъ программу (вѣрнѣе, списокъ картинъ), указывая при этомъ на ту изъ нихъ, съ которой начиналась галерея даннаго "салона". Затѣмъ, онъ останавливался на вытяжку, безъ словъ и безъ улыбки и оставался такъ стоять на мѣстѣ, въ своей ливреѣ, пока мы не были уже въ состояніи перейти въ сосѣднюю комнату. Тогда онъ печально двигался впередъ, передъ нами, и принималъ на слѣдующей остановкѣ опять такую же лукаво почтительную позу. Я потратилъ такъ много времени на внутреннюю мольбу, чтобы потолокъ свалился и придавилъ этихъ бездушныхъ чучелъ, что мнѣ уже весьма мало оставалось времени на осмотръ дворцовъ и картинъ.
   Сверхъ того, у насъ, какъ и въ Парижѣ, былъ здѣсь свой проводникъ. Будь они прокляты, эти проводники!
   Нашъ, генуэзскій, увѣрялъ насъ, что онъ самый лучшій лингвистъ во всемъ городѣ... по отношенію къ англійскому языку, что только двое генуэзцевъ, кромѣ него самого, могли говорить по-англійски. Онъ показалъ намъ мѣсто, гдѣ родился Христофоръ Колумбъ; но послѣ того, какъ мы минутъ пятнадцать простояли въ почтительномъ молчаніи, онъ объявилъ намъ, что собственно не самъ Колумбъ родился здѣсь, а его бабушка! Когда же мы его спросили о причинѣ подобнаго поведенія съ его стороны, онъ только пожалъ плечами и отвѣчалъ намъ что-то на своемъ непроницаемомъ итальянскомъ языкѣ. Въ слѣдующей главѣ я опять вернусь къ этому проводнику. Всѣ свѣдѣнія, которыя мы получили отъ него, мы, вѣроятно, такъ и увеземъ съ собою.
   Давнымъ давно мнѣ уже не случалось бывать въ церкви такъ часто, какъ это пришлось за послѣднія двѣ-три недѣли. Въ здѣшнихъ старомодныхъ мѣстностяхъ люди какъ будто своей спеціальностью избрали церкви и соборы. Особенно же этотъ выводъ примѣнимъ въ гражданамъ города Генуи. Кажется, черезъ каждые триста-четыреста ярдовъ здѣсь можно встрѣтить церковь. Всѣ улицы, изъ конца въ конецъ, усѣяны долгополыми упитанными патерами въ широкополыхъ шляпахъ. Церковные колокола почти что цѣлый день безъ перерыва цѣлыми дюжинами за-разъ трезвонятъ надъ городомъ. Порой встрѣтится и монахъ въ сѣрой грубой одеждѣ, опоясанный веревкой, съ четками у пояса; голова у него выбрита, а ноги въ сандаліяхъ или совершенно голы. Эти святоши, повидимому, истязуютъ свою плоть и всю жизнь каются во грѣхахъ своихъ; но, судя по наружности, вовсе не кажется, что они заморены голодомъ и нуждой: всѣ они такъ дородны и спокойны! Старый соборъ Санъ-Лоренцо почти такая же рѣдкость, какія мы видѣли и въ Генуѣ. Онъ весьма просторенъ; въ немъ высятся цѣлыя колоннады стройныхъ столбовъ; есть большой органъ и обычная роскошь въ видѣ позолоченныхъ украшеній, картинъ, расписныхъ потолковъ и такъ далѣе. Я не могу, конечно, всѣ ихъ описать, это заняло бы слишкомъ много страницъ. А все-таки это любопытное сооруженіе. Говорятъ, что половина собора, отъ главныхъ дверей фронтона до полдороги въ алтарю, была нѣкогда еврейской синагогой (еще "до" Рождества Христова) и что съ тѣхъ поръ въ ней ничего не было измѣнено. Мы въ этомъ усомнились, но, признаюсь, скорѣе могли бы повѣрить, если бы все зданіе не казалось для этого слишкомъ хорошо подновленнымъ.
   Въ главной части собора особенно достойна вниманія маленькая часовня во имя св. Іоанна Предтечи. Сюда положительно запрещенъ доступъ женщинамъ вслѣдствіе враждебнаго чувства, которое мужчины до сихъ поръ еще питаютъ ко всему женскому полу по причинѣ умерщвленія св. Іоанна Крестителя въ угоду прихоти Иродіады; только разъ въ годъ разрѣшается женщинамъ доступъ въ эту часовню. Въ этой часовнѣ стоитъ мраморный ящичекъ, въ которомъ, говорятъ, покоится прахъ св. Іоанна. Вокругъ него протянута цѣпь, которая, по преданію, будто бы сковывала Предтечу, когда онъ былъ въ темницѣ. Намъ не хотѣлось относиться недовѣрчиво въ этимъ словамъ, но въ то же время мы не могли быть убѣждены, что они совершенно вѣрны: отчасти потому, что эту цѣпь мы могли бы легко порвать (а, слѣдовательно, могъ бы и св. Іоаннъ), отчасти же и потому, что мы ужь видѣли въ другой церкви прахъ того же Іоанна, Крестителя Господня. Мы такъ и не могли придти къ убѣжденію, чтобы у св. Іоанна было двѣ земныхъ оболочки.
   Показали намъ также изображеніе Богоматери, писанное св. апостоломъ Лукою, но оно и вполовину не имѣло такого стараго и потускнѣвшаго вида, какимъ отличались, напримѣръ, нѣкоторыя изъ картинъ Рубенса. Мы не могли, однако, удержаться, чтобы не похвалить св. апостола за скромность, съ которою онъ во всѣхъ своихъ посланіяхъ умолчалъ о своемъ умѣніи писать картины.
   Но, право, не слишкомъ ли переусердствуютъ эти люди въ своемъ стремленіи къ сохраненію святынь? Въ каждой старинной церкви намъ непремѣнно приходилось видѣть частицу Креста Господня и нѣсколько гвоздей изъ тѣхъ, которыми онъ былъ сколоченъ. Мнѣ не хотѣлось бы говорить слишкомъ утвердительно, но все-таки мнѣ кажется, что мы перевидали этихъ гвоздей съ добрый боченокъ. Вотъ хоть бы, напримѣръ, терновый вѣнецъ: одна часть его хранится въ Парижѣ въ часовнѣ, другая -- въ парижскомъ же соборѣ Богоматери. Что же касается костей св. Діонисія, я положительно увѣренъ, что мы видѣли ихъ довольно для того, чтобы изъ нихъ составить, въ случаѣ необходимости, цѣлыхъ два скелета.
   Однако, я вѣдь собирался писать теперь только о церквахъ, а самъ уклонился отъ этой темы. Я могъ бы, конечно, сказать, что храмъ Благовѣщенья представляетъ собой цѣлую массу прекрасныхъ колоннъ и статуй, позолоченной рѣзьбы и лѣпной работы и безчисленнаго множества картинъ, но развѣ это могло бы датъ настоящее о нихъ понятіе? Такъ къ чему же тогда и заводить о нихъ рѣчь? Какая-то семья выстроила все это зданіе и у нея еще остались деньги на то, чтобы его украсить: въ этомъ весь секретъ и только! А мы-то думали сначала, что только фальшивый монетчикъ былъ бы въ состояніи вынести такія страшныя затраты!
   Здѣсь, въ Генуѣ, люди живутъ въ высокихъ, неуклюжихъ, широченныхъ домахъ, мрачнѣйшихъ, а также и прочнѣйшихъ во всемъ мірѣ. Каждый изъ такихъ домовъ легко могъ бы выдержать "осаду приступомъ". Общій типъ ихъ приблизительно таковъ: 100 футовъ протяженія по фронтону и 100 футовъ въ вышину. Три перехода придется вамъ пройти вверхъ по лѣстницѣ, прежде чѣмъ вы набредете на малѣйшіе признаки жилого помѣщенія. Здѣсь, внутри домовъ, все сдѣлано изъ гранита: полъ и лѣстницы, камины и скамьи, все это изъ самаго прочнаго, самаго тяжелаго камня! Стѣны имѣютъ отъ четырехъ до пяти футовъ толщины. Улицы не шире четырехъ, пяти и самое большее восьми футовъ и извиваются, какъ спираль пробочника. Вы идете себѣ по одному изъ такихъ ущелій и смотрите вверхъ, гдѣ высится далекое небо въ видѣ узкой ленты свѣта, высоко у васъ надъ головою, гдѣ вершины домовъ почти сходятся вмѣстѣ. Вамъ кажется, что вы стоите въ глубинѣ громаднаго обрыва и что весь міръ раскинулся высоко надъ вами. Вы идете туда, сюда, сворачиваете вправо, влѣво и не имѣете ни малѣйшаго понятія о томъ, что можетъ показать вамъ компасъ; словомъ, вы идете впередъ ощупью, какъ слѣпой. Вы никакъ не можете убѣдить себя въ томъ, что эти ущелья настоящія улицы, а хмурые, грязные, громадные дома -- человѣческія жилища; но это длится лишь до тѣхъ поръ, пока на порогѣ ихъ не появится одна изъ прекрасныхъ, изящно одѣтыхъ генуэзокъ, пока красавица не выйдетъ на свѣтъ Божій изъ одного изъ этихъ домовъ, угрюмыхъ, какъ логовище или какъ строжайшая тюрьма.
   Тогда вамъ остается только удивляться, какъ это могъ такой прелестный мотылекъ выпорхнуть изъ такого отвратительнаго мѣста.
   Впрочемъ, весьма умно, что въ этомъ знойномъ климатѣ улицы такъ узки, а дома высоки: это, конечно, помогаетъ жителямъ Генуи быть спокойнѣе и хладнокровнѣе. Они и въ самомъ дѣлѣ здѣсь прехладнокровные. Ахъ, чтобы не забыть: мужчины здѣсь исключительно брюнеты, а женщины -- блондинки.
   Ну, не странно ли это, скажите?..
   Предполагается вообще, что въ громадныхъ генуэзскихъ дворцахъ живетъ лишь по одному семейству; но помѣститься въ каждомъ изъ нихъ могли бы сотни семействъ. Эти дворцы своего рода святыни, свидѣтельствующія о величіи Генуи въ дни ея блеска, дни, когда она имѣла большое коммерческое и мореходное значеніе нѣсколько вѣковъ тому назадъ. Эти дома, хоть они и построены изъ прочныхъ мраморныхъ глыбъ, въ большинствѣ случаевъ окрашены въ грязно-розовую краску и снаружи (начиная съ фундамента и до карнизовъ) разрисованы сценами батальнаго содержанія изъ исторіи Генуи, чудовищными Юпитерами и купидонами и наиболѣе извѣстными картинами греческой миѳологіи. Въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ краски поддались времени и непогодѣ, онѣ сходятъ или уже сошли кусками, и получается впечатлѣніе чего-то довольно неказистаго. Ни въ какой картинѣ не можетъ показаться привлекательнымъ безносый купидонъ, одноглазый Юпитеръ или Венера съ большимъ пластыремъ на груди. Нѣкоторыя изъ этихъ разрисованныхъ стѣнъ отчасти напомнили мнѣ высокую повозку, облѣпленную фантастическими объявленіями и картинами, повозку, сопровождающую обыкновенно странствующій циркъ по деревнямъ и провинціальнымъ захолустьямъ. Но никогда еще не доводилось мнѣ слышать, чтобы дома въ Европѣ декорировались въ этомъ родѣ.
   Я не могу себѣ представить Геную въ развалинахъ. Такихъ массивныхъ сводовъ, такихъ внушительныхъ построекъ и стропилъ, на которыхъ лежатъ эти широко раскинувшіяся зданія, намъ рѣдко приходилось видѣть. И ужь навѣрно никогда не могутъ поддаться разрушенію большія каменныя глыбы, на которыхъ возведены эти зданія. Стѣны, имѣющія въ толщину столько же, сколько американскія двери въ ширину, конечно, не могутъ осѣсть.
   Республики Генуя и Пиза были особенно могущественны въ средніе вѣка. Ихъ судами было переполнено Средиземное море; онѣ обѣ вели обширную торговлю съ Константинополемъ и Сирійскими землями. Ихъ торговые дома были главнѣйшими пунктами, чрезъ которые дорогіе восточные товары разсыпались за границу по всей Европѣ. Генуэзскій и пизанскій народъ были такого воинственнаго свойства, что устрашали собой въ эти дни даже тѣ самыя державы, которыя возвысились теперь надъ ними, какъ горы надъ простыми полевыми буграми. Девять вѣковъ тому назадъ сарацины овладѣли Генуей и разграбили ее; но въ теченіе слѣдующаго же столѣтія Пиза и Генуя соединили свои силы въ наступательномъ и оборонительномъ союзѣ и принялись осаждать колоніи сарацинъ въ Сардиніи и на Балеарскихъ островахъ съ постоянствомъ, которое не ослабѣвало въ продолженіе сорока долгихъ лѣтъ.
   Наконецъ, онѣ побѣдили и раздѣлили свои завоеванія поровну между своими патриціанскими семьями. И по сейчасъ еще въ нѣкоторыхъ изъ генуэзскихъ дворцовъ живутъ потомки этихъ гордыхъ поколѣній; въ ихъ чертахъ еще сохранилось сходство съ суровыми рыцарями, изображенія которыхъ висятъ на ихъ высокихъ стѣнахъ, съ разрисованными красавицами съ пухлыми губками и смѣющимися глазками, которыя успѣли уже истлѣть въ землѣ за многіе минувшіе и ужь давно забытые вѣка...
   Гостинница, въ которой мы остановились, принадлежала во времена Крестовыхъ походовъ одному изъ главнѣйшихъ рыцарскихъ орденовъ; закованные въ броню, стражи стояли нѣкогда на караулѣ въ ея массивныхъ башняхъ; въ ея большихъ сѣняхъ и корридорахъ отдавался звонко стукъ ихъ каблуковъ, окованныхъ желѣзомъ.
   Но величіе Генуи пало и сосредоточилось единственно въ торговлѣ бархатомъ и серебряными филиграновыми издѣліями. Говорятъ, у каждаго изъ европейскихъ городовъ есть своя спеціальность. Спеціальность Генуи эти самыя филиграновыя издѣлія.
   Генуэзскіе кузнецы плавятъ слитки серебра, а серебряныхъ дѣлъ мастера придаютъ имъ всевозможный красивый и разнообразный видъ, дѣлаютъ пучки цвѣтовъ изъ отдѣльныхъ пластинокъ и тонкихъ, какъ проволока, нитей, своимъ рисункомъ, напоминающихъ нѣжные узоры, которыми морозъ разрисовываетъ оконныя стекла. Намъ показали миніатюрное серебряное изображеніе храма, коринѳскіе капители котораго, колонны съ выемками и богатые карнизы, шпили, статуи, колокола и изобиліе лѣпныхъ украшеній, все, все было сдѣлано изъ полированнаго серебра. Совершенство работы было до того поразительно тонко, что каждую мелочь такъ и тянуло разсмотрѣть подробнѣе; да и все зданіе вообще было чудомъ красоты, до того неподражаемо-художественно было его исполненіе!
   Наконецъ, мы готовы опять двинуться дальше, хотя еще и не устали бродить по узкимъ переходамъ этого мраморнаго погреба. Да, именно "погреба": это слово больше всего подходитъ къ Генуѣ, освѣщенной звѣздами небосвода. Когда мы пробирались въ полуночный часъ по мрачнымъ ущельямъ, которыя здѣсь величаютъ улицами и въ которыхъ не отдается никакихъ шаговъ, кромѣ нашихъ, когда мы тамъ бродили совершенно одни и лишь изрѣдка и вдалекѣ намъ виднѣлись огоньки, таинственно исчезая, а дома, которыхъ мы почти касались локтями, какъ бы тянулись вверхъ, къ небесамъ, даже выше, чѣмъ обыкновенно, тогда мнѣ вспоминался одинъ большой погребъ, въ которомъ я бывалъ еще ребенкомъ. Въ его высокихъ галереяхъ было уединеніе и тишина, мертвенная угрюмость, могильные отголоски, мерцающіе огни и, главнымъ образомъ, внезапно появлявшіяся развѣтвленія разсѣлинъ и ходовъ въ такихъ мѣстахъ, гдѣ мы меньше всего могли бы ожидать ихъ встрѣтить.
   Мы еще не устали смотрѣть на безпрерывныя вереницы оживленной, болтливой толпы, наполняющей дворы и улицы Генуи весь Божій день; мы не устали встрѣчать безпрестанно монаховъ въ ихъ грубой одеждѣ; не надоѣли намъ и вина "Asti", которыя докторъ (нашъ старикъ-докторъ по прозвищу "Оракулъ"), ликующій, когда по обыкновенію скажетъ что-нибудь неудачное, назвалъ: "nasty {По-англійски "nasty" значитъ: противный, гадкій, скверный, мерзкій и т. п.}"... А все-таки, намъ пора уѣзжать!
   Послѣднее изъ зрѣлищъ, которыми намъ пришлось насладиться здѣсь, было кладбище Сашро Santo (разсчитанное, какъ говорятъ, на 60.000 покойниковъ) и его-то мы ужь навѣрно будемъ помнить долго, хотя и позабудемъ о здѣшнихъ дворцахъ. Это кладбище представляетъ собою широкій мраморный корридоръ съ колоннами, огибающій большой еще незанятый четыреугольный участокъ земли. Полъ тоже мраморный и на каждой его плитѣ есть надгробная надпись: подъ каждой изъ нихъ покоится чье-нибудь тѣло. По обѣ стороны, если спуститься на середину корридора, окажутся памятники, могилы и скульптурной работы фигуры, исполненныя топко и изящно и, вдобавокъ, полныя красоты. Онѣ еще новы и бѣлы, какъ снѣгъ. Малѣйшая черта въ нихъ -- совершенство; ни одинъ членъ ихъ мраморнаго тѣла не изуродованъ и не испорченъ, не подбитъ и не запачканъ. Вотъ почему насъ привлекаютъ художественныя формы гораздо больше въ опрятномъ видѣ, нежели побитыя и загрязненныя статуи, спасенныя отъ погрома твореній древняго искусства и выставленныя въ Парижскихъ галереяхъ на-показъ, на поклоненіе всему міру.
   Мы собираемся садиться въ миланскій поѣздъ.
  

ГЛАВА XVIII.

Бѣгомъ по Италіи.-- Маренго.-- Первый взглядъ на знаменитый соборъ.-- Описаніе нѣкоторыхъ его рѣдкостей -- Страшилище, вдѣланное въ камни.-- Непріятное приключеніе.-- Добрый человѣкъ--Проповѣдь съ того свѣта.-- Золото и серебро.-- Нѣсколько святынь.-- Соперничество съ храмомъ Соломона.

   Весь день мы провели среди гористой природы.
   Здѣсь горныя вершины сверкаютъ на солнцѣ; откосы холмовъ усѣяны хорошенькими виллами, которыя тонутъ, въ своихъ кудрявыхъ садахъ. Глубокіе рвы и овраги, тѣнистые и прохладные, казались намъ особенно привлекательными съ той высоты, на которой мы, вмѣстѣ съ птицами, летѣли все выше и выше, разрѣзая знойный воздухъ вершинъ.
   Впрочемъ, намъ пришлось проѣзжать и черезъ множество прохладныхъ туннелей, въ которыхъ наша испарина должна была охладиться. Мы вывѣрили по часамъ длину одного изъ нихъ и оказалось, что на прохожденіе его намъ потребовалось ровно двадцать минутъ, считая по тридцати, тридцати пяти верстъ въ часъ.
   По ту сторону Александріи намъ пришлось проѣзжать мимо знаменитаго поля битвы Маренго. Въ сумерки мы уже подъѣзжали къ Милану; кое-гдѣ урывками виднѣлись части города и синѣющія горныя вершины, которыя возвышаются позади него.
   Но намъ было не до нихъ; онѣ были для насъ ничуть не интересны. Насъ разбирало нетерпѣніе: намъ до смерти хотѣлось увидѣть поскорѣе Миланскій соборъ! Мы напряженно всматривались и туда, и сюда, и вокругъ; мы осматривались по всѣмъ направленіямъ. Намъ нечего было ожидать ни отъ кого указаній, намъ даже не хотѣлось, чтобы намъ кто-нибудь указалъ, гдѣ онъ: мы узнали бы его все равно и сами, будь то хоть среди песковъ великой пустыни Сахары.
   Наконецъ, цѣлый лѣсъ стройныхъ иглъ, сверкавшихъ въ янтарно-прозрачномъ солпечномъ воздухѣ, медленно сталъ подниматься надъ пигмеями-домами. Какъ порой случается, на далекомъ горизонтѣ надъ цѣлымъ моремъ волнистыхъ облаковъ встаетъ позолоченное, остроконечное облако, залитое солнцемъ, такъ всталъ и онъ... соборъ...
   Въ ту же минуту мы его узнали.
   Полвечера и еще весь слѣдующій день этотъ неограниченный властитель нашихъ думъ былъ единственною нашей цѣлью и нашимъ интересомъ.
   Что это за восторгъ, что за чудо! Какъ онъ величественъ и пышенъ, и великъ! И въ то же время, какъ тонокъ, просторенъ и полонъ изящества! Цѣлый міръ тяжестей и прочныхъ грузовъ! И въ то же время, освѣщенный мягкимъ луннымъ свѣтомъ, онъ казался волшебно легкимъ, какъ узоръ инея на стеклѣ; казалось, какъ онъ, соборъ легко могъ исчезнуть отъ одного дуновенія! Какъ рѣзво обрисовывались на небѣ его острые башенные углы и цѣлый лѣсъ иглъ! Какъ роскошно ложились ихъ тѣни на серебристую до бѣла крышу! Видѣнье!.. Грезы!.. Волшебство!.. Чудо!.. То была хвалебная пѣснь, пѣтая гранитомъ, поэма, врѣзанная въ холодный мраморъ!
   Съ которой стороны вы бы ни посмотрѣли на него, на этотъ великій соборъ, онъ полонъ благородства и красы! Въ какомъ бы мѣстѣ Милана вы на него ни оглянулись (хотя бы даже верстъ за семь отъ Милана), онъ виденъ отовсюду; а разъ вы его увидали, ваше вниманіе уже не можетъ привлекать ничто другое. Дайте лишь волю своимъ взорамъ послѣ того, какъ вы ихъ оторвали отъ него, и ихъ навѣрное опять къ нему потянетъ! Онъ -- первое, что вы видите по утрамъ, едва вставая; на немъ покоится и вашъ послѣдній взоръ, на сонъ грядущій.
   Въ девять часовъ утра мы пошли и стали лицомъ къ лицу съ этимъ мраморнымъ колоссомъ. Изъ его пяти главныхъ дверей центральная окаймлена барельефами, изображающими птицъ и плоды такой тонкой отдѣлки, что они кажутся живыми; фигуръ этихъ такъ много, а рисунокъ до того сложенъ, что его можно изучать хоть цѣлую недѣлю напролетъ, и все-таки интересъ къ нимъ не ослабѣетъ. На главномъ шпицѣ колокольни, надъ миріадами шпицевъ, внутри шпицевъ, надъ окнами и дверями, въ углахъ и закоулкахъ, вездѣ, гдѣ только можно натолкнуться въ этомъ огромномъ зданіи на нишу или на подставку, считая съ основанія его и до самой вершины, вездѣ есть мраморныя статуи, и каждая изъ статуи сама по себѣ достойна изученія! Рисунки ихъ возникли по замыслу титановъ искусства: Рафаэля, Анджело, Кановы, а рѣзали ихъ ученики этихъ великихъ людей. Каждое лицо краснорѣчиво говоритъ за себя своимъ выраженіемъ; каждая поза полна изящества. Далеко въ вышинѣ, на высокой крышѣ собора, одинъ за другимъ возвышаются цѣлые ряды рѣзныхъ и украшенныхъ лѣпной работой шпилей; сквозь ихъ прозрачную рѣзьбу виднѣется небосводъ. А въ центрѣ ихъ горделиво возвышаются главныя башни колокольни, какъ мачты большого океанскаго судна надъ цѣлымъ флотомъ небольшихъ береговыхъ судовъ.
   Намъ захотѣлось пробраться наверхъ. Пономарь указалъ намъ на мраморную лѣстницу и сказалъ, чтобы мы поднялись на высоту ста восьмидесяти двухъ ступеней, а тамъ уже дожидались его. (Впрочемъ, эта лѣстница и не могла быть иначе, какъ изъ мрамора, и при томъ самаго бѣлаго: въ число матеріаловъ для постройки зданія собора не вошло никакого другого камня, кирпича или дерева). Излишне было намъ совѣтовать остановиться: мы и безъ того остановились, потому что страшно устали, пока добрались туда. Тамъ начиналась крыша.
   Устремляясь вверхъ отъ ея широкихъ мраморныхъ плитъ, шли длинные ряды шпицовъ, которые вблизи казались чрезвычайно высокими, но чѣмъ дальше, тѣмъ казались все меньше и меньше, какъ трубы органа. Теперь мы могли различить, что статуя, которой заканчивался въ вышинѣ каждый шпицъ, была величиной съ человѣка большого роста, хоть съ улицы и казалась величиною съ куклу. Мы могли также различить, что внутри каждаго изъ этихъ сквозныхъ шпицовъ размѣщено было отъ шестнадцати до тридцати одной статуи, которыя и выглядывали оттуда внизъ на свѣтъ Божій.
   Отъ карнизовъ до гребня крыши шли безконечные брусья, подобно пароходнымъ брасамъ; и вдоль каждаго бруска выдѣлялся рядъ богато отдѣланныхъ мраморныхъ цвѣтовъ и плодовъ, причемъ каждый видъ и сортъ ихъ отличался отъ другого; а таковыхъ было много тысячъ и притомъ же самыхъ разнообразныхъ. Издали казалось, будто эти ряды смыкаются, какъ рельсы желѣзнодорожнаго пути; сливаясь впали, всѣ эти бутоны и цвѣты мраморнаго сада представляли собой картину, весьма пріятную для глазъ.
   Мы сошли внизъ и вошли въ соборъ. Внутри все зданіе было раздѣлено на части длинными рядами колоннъ съ выемками, словно надгробными памятниками гигантскихъ размѣровъ; на мозаичный полъ во многихъ мѣстахъ ложился, какъ бы нѣжный румянецъ, отблескъ расписныхъ оконъ, помѣщавшихся далековъ вышинѣ. Я зналъ, что соборъ чрезвычайно просторенъ, но не могъ все-таки произнести точной оцѣнки его размѣрамъ, пока не увидалъ, что люди, стоявшіе вдали, у алтаря, казались маленькими мальчиками, которые скорѣе скользили, нежели шли, по гладкому полу. Мы бродили по собору, поглядывая наверхъ, на гигантскія окна, которыя горѣли всѣми красками въ яркихъ картинахъ, изображавшихъ различные моменты изъ жизни Христа Спасителя и Его учениковъ. Нѣкоторыя изъ этихъ картинъ исполнены мозаикой, тысячи цвѣтныхъ стеколъ или камешковъ, до такой степени искусно соединенныхъ, что издали работа кажется гладкой и ровной, какъ настоящая картина. Въ одномъ окнѣ мы насчитали до шестидесяти отдѣльныхъ частей стекольной рамѣ, и каждая изъ этихъ чстей была украшена однимъ изъ этихъ поразительныхъ твореній искусства и терпѣнія.
   Проводникъ указалъ намъ на фигуру лѣпной работы кофейнаго цвѣта, которую, по его словамъ, приписывали рѣзцу Фидія, такъ какъ считалось невозможнымъ, чтобы кто-либо другой изъ художниковъ того времени могъ воспроизвести человѣческое тѣло съ такой безукоризненной точностью. Эта статуя представляла собой человѣка безъ кожи; каждая вена, артерія, мускулъ, каждый нервъ, каждый хрящъ и даже самая ткань человѣческаго тѣла были переданы въ мельчайшихъ подробностяхъ. Все это казалось еще тѣмъ болѣе живымъ и естественнымъ, что производило впечатлѣніе болѣзни. Человѣкъ, съ котораго живьемъ содрали кожу, по всей вѣроятности, имѣлъ бы такой видъ, если бы его вниманіе не было занято чѣмъ-либо другимъ. Видъ былъ ужасный, отвратительный, но въ то же время почему-то притягивалъ къ себѣ вниманіе. Мнѣ очень жаль, что я видѣлъ это твореніе искусства; теперь я всегда буду видѣть его передъ собою, буду иногда видѣть его даже во снѣ. Мнѣ будетъ чудиться, что его натянутыя, какъ веревки, руки опираются на мое изголовье, что призракъ смотритъ на меня своими мертвыми очами. Мнѣ будетъ чудиться, что онъ лежитъ рядомъ со мной, подъ моей простыней, и касается моего тѣла своими обнаруженными мускулами, своими ледяными "веревочными" ногами.
   Все, возбуздающее отвращеніе, забывается съ трудомъ. Такъ, напримѣръ, я помню до сихъ поръ, какъ я однажды убѣжалъ изъ школы, еще совсѣмъ ребенкомъ и, запоздавъ вернуться домой, боялся показаться на глаза своимъ, чтобы меня не высѣкли. Съ этой цѣлью я влѣзъ въ окно отцовскаго кабинета и порѣшилъ проспать эту ночь на креслѣ. Когда глаза мои нѣсколько освоились съ темнотою, мнѣ показалось, что я вижу что-то такое неясное, безформенное, распростертое на полу. Дрожь пробѣжала у меня по тѣлу; я повернулся лицомъ къ стѣнѣ. Но "то" молчало, мнѣ стало страшно, какъ бы "оно" не подползло и не схватило меня въ потемкахъ за горло. Я опять повернулся какъ прежде и нѣсколько долгихъ минутъ, показавшихся мнѣ цѣлыми часами, пристально уставился на "него". Мнѣ ужь казалось, что лѣнивый лунный свѣтъ никогда не доберется туда. Я опять легъ лицомъ къ стѣнѣ и принялся считать до двадцати, чтобы только провести тягостное время. Я взглянулъ: площадь луннаго свѣта приближалась. Я отвернулся и сосчиталъ пятьдесятъ... Свѣтъ почти касался "его". Съ рѣшимостью отчаянія, я снова повернулся и сосчиталъ до ста и, весь дрожа, принялся оглядываться вокругъ. Освѣщенная луной, на полу лежала... блѣдная человѣческая рука!..
   Какъ у меня захолонуло сердце! Какъ вдругъ перехватило духъ! Я чувствоватъ... Да нѣтъ, я самъ не могъ бы сказать, что именно я чувствовалъ тогда. Когда силы ко мнѣ вернулись, я опять принялся смотрѣть на стѣнку, но никто же изъ мальчиковъ не могъ бы такъ лежать, чувствуя позади себя эту страшную, таинственную руку. Я опять принялся считать и посмотрѣлъ опять: почти вся голая рука была видна снаружи. Я загородилъ глаза рукою и считалъ до тѣхъ поръ, пока ужь не могъ себя превозмочь, и тогда... тогда передъ глазами у меня очутилось блѣдное человѣческое лицо, углы рта его опустились, а глаза были неподвижны и мертвы. Я приподнялся, сѣлъ и таращилъ глаза на мертвое тѣло, пока лунный свѣтъ не спустился къ нему на голую грудь и, дюймъ за дюймомъ, все ниже и ниже, пока не освѣтилъ ужасной раны!
   Я ушелъ прочь. Я не говорю, что я "поспѣшилъ" уйти; но я просто "ушелъ", вѣдь и того довольно. Я вылѣзъ въ окно и унесъ съ собою задвижку... мнѣ ее, собственно, вовсе не было нужно; но какъ-то она очутилась подъ рукою и удобнѣе было ее унести съ собой, нежели оставить. Ну, я ее и взялъ!
   Я и не думалъ трусить, а только такъ, былъ немножко взволнованъ...
   Когда я вернулся домой, меня, понятно, высѣкли; но мнѣ это было даже пріятно, даже, ну, просто восхитительно! Мертвецъ оказался какимъ-то неизвѣстнымъ, котораго убили недалеко отъ отцовскаго пріемнаго покоя, и его отнесли туда, чтобы ему помочь; но онъ прожилъ на свѣтѣ только одинъ лишній часъ.
   Съ тѣхъ поръ я часто спалъ съ нимъ въ одной комнатѣ... во снѣ.
   Вотъ мы, наконецъ, спустились въ соборный склепъ, который помѣщается подъ главнымъ алтаремъ, и выслушали нѣмую проповѣдь изъ устъ, которыя были сомкнуты въ теченіе трехъ столѣтій.
   Священникъ, сопровождавшій насъ, остановился у небольшого углубленія и поднялъ свѣчу повыше. Это было мѣсто упокоенія добродушнаго старика, незлобиваго, сострадательнаго къ другимъ: человѣка, вся жизнь котораго была посвящена стараніямъ посѣщать больныхъ, ободрять слабыхъ духомъ, помогать бѣднякамъ; словомъ, помогать гдѣ бы и когда бы ни было это нужно. Его сердце, его рука и кошелекъ были всегда открыты. Его исторію помнятъ всѣ и всегда до того хорошо, что каждый живо можетъ себѣ представить его добродушное лицо, когда онъ спокойно проходилъ между изможденными страданіемъ жителями Милана въ тѣ дни, когда чума его опустошала; онъ велъ себя смѣло тамъ, гдѣ трусили другіе; чувствовалъ состраданіе къ несчастнымъ, когда другіе, поддаваясь безумному страху, въ ужасѣ бѣжали прочь: онъ всѣхъ ободрялъ, со всѣми возносилъ молитвы къ Богу, всѣмъ приходилъ на помощь дѣломъ и деньгами; и все это тогда, когда другъ бросалъ своего друга, родители дѣтей, а братъ сестру, мольбы которой стояли стономъ у него въ ушахъ.
   Тотъ добродѣтельный человѣкъ былъ никто иной, какъ св. Карлъ Борромейскій, кардиналъ и епископъ города Милана. Народъ боготворилъ его; государи осыпали его сокровищами...
   Мы остановились у его могилы. Тутъ же, по близости, стояла и самая рака, освѣщенная оплывшими свѣчами. Стѣны были покрыты барельефами изъ массивнаго серебра, изображавшими сцены изъ его жизни. Сопровождавшій насъ священникъ надѣлъ короткое кружевное одѣяніе поверхъ своей черной рясы, осѣнилъ себя крестнымъ знаменіемъ и принялся медленно вертѣть винтъ, которымъ открывалась рака. Она раскрылась на двѣ половины, вдоль, причемъ нижняя часть ея опустилась и открыла гробъ изъ горнаго хрусталя, прозрачнаго, какъ воздухъ, внутри ея покоилось тѣло святого, разодѣтаго въ дорогія, нарядныя одежды, покрытыя золотымъ шитьемъ и усѣянныя сверкающими каменьями. Разрушающаяся голова мощей уже почернѣла отъ времени; изсохшая кожа была плотно натянута на угловато-выступавшихъ костяхъ; на вискахъ и на щекахъ были впадины, глазъ вовсе не было, а высохшія губы полуоткрыла мертвая улыбка. Надъ этимъ ужаснымъ лицомъ, надъ его бренными останками и насмѣшливой улыбкой нависла тіара {Работы Бенвенуто-Чиллини.}, густо усѣянная ослѣпительными брилліантами; на груди лежали крестъ и четки изъ золота, которыя роскошно переливались изумрудами и брилліантами.
   Какъ бѣдны и дешевы, какъ мелочны казались эти финтифлюшки въ присутствіи торжественной, великой и могучей своимъ величіемъ смерти! Только представьте себѣ Мильтона, Шекспира, Вашингтона передъ лицомъ цѣлаго міра почитателей, украшенныхъ стеклянными бусами, мѣдными серьгами и жестяными побрякушками, этими принадлежностями дикихъ обитателей пустыни!
   И вотъ, даже за гробомъ мертвый Борромео проповѣдуетъ то же, что и при жизни:
   -- О, вы, поклоняющіеся тщеславію мірскому! Вы, стремящіеся къ земнымъ отличіямъ и почету, къ богатству и славѣ! Смотрите и убѣдитесь, какова ихъ настоящая цѣнность!
   Намъ лично казалось, что этотъ добродѣтельный человѣкъ, такой добросердечный, такой простой отъ природы, заслужилъ, чтобы его прахъ оставили покоиться въ тихой могилѣ, не выставляя его на позорище; намъ даже думалось, что онъ самъ предпочелъ бы первое. Но, можетъ быть, наше сужденіе въ этомъ случаѣ и было ошибочно?
   Поднявшись вновь и вступивъ на мраморный полъ церкви, мы получили добровольное предложеніе другого священника показать намъ церковныя сокровища.
   -- Какъ, еще сокровища?-- подумали мы.-- Вѣдь обстановка узкой кельи, этого мѣстопребыванія гробницы святого, которую мы только-что осматривали, одними каратами и унцами своихъ драгоцѣнныхъ украшеній представляла вѣсъ, стоимостью своей равный шести милліонамъ франковъ, не считая ни одного пенни на драгоцѣнную, тончайшую работу, которой они стоили!
   Тѣмъ не менѣе, мы прошли въ большую комнату, переполненную высокими деревянными шкапами, вродѣ платяныхъ. Нашъ проводникъ-священникъ распахнулъ ихъ настежь и всѣ кучи золота въ пробирныхъ палатахъ Сіерры-Невады поблѣднѣли въ памяти моей передъ тѣмъ, что я увидѣлъ.
   Были тутъ и Богоматери, и св. отцы-епископы больше чѣмъ въ натуральную величину, всѣ изъ литого серебра; были кресты и четки, подсвѣчники отъ шести до восьми футовъ высоты изъ чистаго золота, сверкавшіе драгоцѣнными каменьями; были, кромѣ того, еще и всевозможныя чаши и вазы и масса тому подобныхъ вещей, замѣчательныхъ по своимъ размѣрамъ. Это былъ положительно настоящій дворецъ Аладина.
   Намъ показали также два перста св. апостола Павла и одинъ перстъ св. апостола Петра, косточку Іуды Искаріота (всю почернѣвшую) и кости другихъ учениковъ Христовыхъ; наконецъ, св. платъ, на которомъ Христосъ оставилъ отпечатокъ своего Святого Лика; лоскутокъ Его багряницы, одинъ изъ гвоздей св. Креста и картину, изображавшую Богоматерь съ Младенцемъ, написанную св. апостоломъ Лукою. Это уже вторая, которую намъ пришлось видѣть. Разъ въ годъ всѣ эти святыни въ торжественномъ шествіи церемоніи обносятъ вокругъ города Милана и по улицамъ его.
   Зданіе собора занимаетъ собою пространство въ пятьсотъ футовъ длины и сто восемьдесятъ ширины. Главная его башня имѣетъ приблизительно четыреста футовъ въ вышину. Въ соборѣ находится уже 7.148 статуй; но будетъ еще на три тысячи больше, когда онъ будетъ совершенно оконченъ. На придачу къ статуямъ, въ немъ насчитываютъ до полуторы тысячи барельефовъ. Всѣхъ шпилей на лицо это тридцать шесть, но должны къ нимъ прибавиться еще двадцать одинъ. Каждый изъ нихъ завершается статуей, вышиной въ шесть съ половиной футовъ. Все здѣсь, въ соборѣ, мраморное и даже мраморъ вссь одинаковъ по своему достоинству, такъ какъ взятъ изъ одной и той же каменоломни, завѣщанной миланскому архіепископскому округу съ этою цѣлью нѣсколько вѣковъ тому назадъ.
   Красивѣе всего этого соборъ бываетъ при лунномъ свѣтѣ, такъ какъ днемъ болѣе древнія части его, тронутыя разрушительною силою вѣковъ, непріятно поражаютъ въ сравненіи съ новѣйшими и болѣе чистыми его частями. На взглядъ соборъ намъ показался нѣсколько широкъ сравнительно со своей вышиной; но, можетъ быть, ближайшее знакомство съ нимъ разсѣяло бы это впечатлѣніе.
   Говорятъ, миланскій соборъ считается вторымъ послѣ собора св. Петра въ Римѣ. Но я не могу допустить, чтобы онъ не былъ первымъ среди всѣхъ созданій рукъ человѣческихъ.
   Пока мы распростимся съ нимъ, и, можетъ быть, ужь навсегда.
   Навѣрно, когда-нибудь въ будущемъ, когда воспоминанія нѣсколько утеряютъ свою яркость, мы лишь наполовину будемъ вѣрить тому, что все видѣнное нами въ соборѣ не дивный сонъ, не чудныя грезы, а дѣйствительность, которая была у насъ передъ глазами наяву!
  

ГЛАВА XIX.

"Угодно вы верхъ тамъ?" -- "La Scala".-- Петрарка и Лаура.-- Лукреціа Борджіа.-- Остроумныя фрески.-- Древне-римскій амфитеатръ.-- Умное заблужденіе.-- Отчаянный билліардъ.-- Главная изъ прелестей европейской жизни.-- Итальянскія бани.-- Требуется мыло!-- Хромоногій французскій языкъ.-- Искалѣченный англійскій.-- Самая знаменитая картина въ мірѣ.-- Восторги любителя.-- Не вдохновенные критики.-- Анекдотъ.-- Изумительное эхо.-- За франкъ -- поцѣлуй.

   -- Угодно вы верхъ тамъ?
   Таковъ былъ вопросъ, который намъ задалъ "по-англійски" проводникъ, когда мы стояли внизу, любуясь на бронзовыхъ коней на вершинѣ "Арки Мира". Эти слова значили, очевидно:
   -- Угодно вамъ туда, наверхъ?
   Я привожу ихъ здѣсь, какъ образецъ англійскаго языка, которымъ угощаютъ насъ проводники и обращаютъ жизнь туристовъ за границею въ тяжелое бремя. Языкъ ихъ работаетъ, не умолкая. Они болтаютъ вѣчно и всегда, и говоръ ихъ напоминаетъ своего рода разбойничій жаргонъ тюремъ Биллигсгэта. По вдохновенію и то едва ли можно ихъ съ трудомъ понять. Если бы они вамъ показали знаменитое твореніе искусства, всѣми почитаемую древнюю могилу, тюрьму или поле битвы, которое освящено временемъ, историческими воспоминаніями или славнымъ преданіемъ, отойдя въ сторонку, дали бы вамъ минутъ десять въ молчаніи посмотрѣть и постоять въ раздумьи, это еще было бы сносно. Но нѣтъ! Они мѣшаютъ малѣйшимъ грезамъ, малѣйшимъ пріятнымъ думамъ или размышленіямъ, мѣшаютъ своей утомительною трескотней. Иной разъ, стоя передъ какимъ-либо твореніемъ искусства, которое давно ужь, цѣлыми годами, было моимъ кумиромъ, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ я съ нимъ ознакомился впервые на школьной скамьѣ, по историческимъ или географическимъ картамъ, я думалъ невольно:
   "Ахъ, чего бы я ни далъ за то, чтобы этотъ двуногій попугай провалился сквозь землю и оставилъ бы меня спокойно созерцать и предаваться думамъ и поклониться моему кумиру!"
   Нѣтъ! "Мы не угодно... верхъ, тамъ!" "Намъ было угодно" отправиться въ "La Scala", величайшій изъ всѣхъ театровъ въ мірѣ, какъ его, кажется, величаютъ. Такъ мы и сдѣлали; это дѣйствительно большое зданіе, занятое семью отдѣльными различными рядами публики: шесть изъ нихъ огибаютъ его кольцеобразно въ видѣ большихъ полукруговъ, а седьмымъ, внизу, является партеръ чудовищныхъ размѣровъ.
   Затѣмъ, вамъ захотѣлось осмотрѣть библіотеку св. Амвросія и это удалось намъ тоже. Мы видѣли рукопись Виргилія съ помѣтками рукою Петрарки, того самаго господина, который былъ влюбленъ въ Лауру, принадлежавшую другому; онъ расточалъ для нея въ теченіе всей своей жизни весь свой запасъ любви, что было съ его стороны излишней тратой сырого матеріала. Чувство его было глубоко, но не разсудительно. Оно доставило славу имъ обоимъ и создало цѣлый потокъ сочувствія, который, не изсякая, лился изъ груди людей сентиментальныхъ... да, впрочемъ, льется еще и теперь! Но кто замолвитъ слово за бѣднаго супруга "Лауры? (Имени его не знаю). Кто его прославляетъ? Кто орошаетъ слезами? Кто пишетъ о немъ въ стихахъ? Никто! А какъ вамъ кажется, ему-то было ли по вкусу положеніе дѣлъ, доставившее міру столько наслажденій? Какъ ему нравилось, что другой слѣдуетъ за его женою всюду и вездѣ и дѣлаетъ имя ея извѣстнымъ и привычнымъ для каждаго, съ позволенія сказать, "чесночнаго рыла" въ Италіи, благодаря тому, что онъ въ своихъ сонетахъ воспѣваетъ ея "возлюбленныя" брови? Онѣ прославились, онѣ возбудили всеобщее сочувствіе, а онъ ни того, ни другого! Это своего рода особенно счастливый примѣръ того, что называется поэтическимъ правосудіемъ. Все это хорошо и прекрасно, но какъ-то не согласуется съ моими понятіями о справедливости; это ужъ слишкомъ односторонне, слишкомъ не великодушно. Пусть себѣ весь міръ возится и страдаетъ съ Лаурой и Петраркомъ, если ему угодно, что же касается меня, я намѣренъ осыпать своими сожалѣніями и слезами невоспѣтаго защитника своей жены.
   Видѣли мы еще и письмо-автографъ Лукреціи Борджіа, особы, къ которой я всегда питалъ большое уваженіе по причинѣ ея способностей къ комедіанству, ея богатства золотыми чашами изъ позолоченаго дерева, ея высокаго опернаго таланта и легкости, съ которой она могла приказать устроить похороны на шесть персонъ и даже приготовить необходимыя для этого "персоны".
   Показали намъ еще одинъ единственный желтый волосъ все той же Лукреціи. Его считаютъ здѣсь большой и цѣнной рѣдкостью; я смѣю думать, что это, быть можетъ, былъ единственный желтый изъ всѣхъ ея волосъ. Въ той же библіотекѣ мы видѣли нѣсколько рисунковъ Микель Анджело и Леонарда да-Винчи. О нашемъ мнѣніи по поводу этихъ рисунковъ мы лучше умолчимъ.
   Въ другомъ зданіи, намъ указали на фрески, изображавшія львовъ и разныхъ другихъ звѣрей, впряженныхъ въ повозки; но они до того какъ будто отдѣлялись отъ стѣны, что мы ошибочно приняли ихъ за лѣпную работу. Художникъ еще болѣе усилилъ это впечатлѣніе тѣмъ, что замѣчательно живо изобразилъ пыль на спинѣ этихъ звѣрей, до того живо, что она, казалось, легла сама, естественнымъ путемъ. Остроумный малый... если можно считать за остроуміе умѣнье вводить въ заблужденіе иностранцевъ.
   Въ другомъ мѣстѣ мы видѣли громадный римскій амфитеатръ, съ гранитными сидѣньями, которыя все еще были въ хорошемъ состояніи. Приспособленный къ требованіямъ современнаго общества, онъ является ареной болѣе мирныхъ развлеченій, нежели зрѣлище дикихъ звѣрей, получающихъ на обѣдъ христіанскихъ мучениковъ. Миланцы пользуются имъ частью, какъ площадью для скачекъ и бѣговъ, частью же какъ искусственнымъ бассейномъ для парусныхъ гонокъ или регатъ. Все это сказалъ намъ проводникъ; а врядъ ли онъ рѣшился бы солгать, когда онъ ничего другого не сумѣлъ бы сказать по-англійски.
   Въ другомъ мѣстѣ намъ показали нѣчто вродѣ лѣтней бесѣдки, огороженной заборомъ. Мы объявили, что такіе пустяки не стоило смотрѣть, но, посмотрѣвъ поближе, сквозь бесѣдку, увидали безконечныя садовыя аллеи, кусты, зеленую лужайку. Мы съ полнымъ удовольствіемъ зашли бы туда и отдохнули, что оказалось положительно невозможнымъ! Это было опять таки новымъ разочарованьемъ: это были просто декораціи, написанныя искуснымъ, но, очевидно, безсердечнымъ художникомъ, въ которомъ не было ни капли жалости къ бѣднымъ усталымъ путникамъ. Обманъ зрѣнія былъ совершенный. Никто, положительно никто не могъ бы себѣ представить, что этотъ паркъ ненастоящій. Съ перваго взгляда намъ даже показалось, что мы слышимъ запахъ цвѣтовъ.
   Въ сумерки мы наняли коляску и вмѣстѣ съ остальной аристократіей прокатились по тѣнистымъ аллеямъ, а послѣ обѣда пили вино и ѣли мороженое въ прекрасномъ саду, наравнѣ съ обществомъ высшаго полета. Музыка была превосходна; цвѣты и кустарники пріятны для глазъ; общая картина весьма оживленна; мужчины были такъ милы и приличны, а дамы слегка усаты, но прекрасно одѣты и довольно простоваты на видъ.
   Затѣмъ, мы отправились въ кафэ и поиграли съ часочекъ на билліардѣ. Я взялъ шесть или семь ставокъ, потому что докторъ загонялъ свой шаръ въ лузу, а докторъ взялъ столько же, потому что и я самъ столько же разъ загонялъ свой собственный шаръ. Намъ даже удавался карамболь, только не тотъ, на который мы разсчитывали. Самый билліардъ былъ обычнаго обще-европейскаго типа, т. е. подушки вдвое выше шаровъ, а каждый изъ кіевъ непремѣнно не въ порядкѣ. Туземцы играютъ ими нѣчто вродѣ англійской партіи, называемой "Pool". До сихъ поръ намъ еще не приходилось видѣть, чтобы кто-либо игралъ во французскую игру "королька" (или въ три шара); я даже сомнѣваюсь, знаетъ ли кто-либо во Франціи о ея существованіи; есть ли на свѣтѣ хоть одинъ такой безумецъ, который рискнулъ бы попробовать сыграть на одномъ изъ такихъ европейскихъ билліардовъ. Намъ пришлось, наконецъ, прервать игру, такъ какъ нашъ маркеръ, Данъ, засыпалъ минутъ на пятнадцать между каждымъ счетомъ и даже вовсе оставлялъ безъ вниманія свои обязанности, какъ маркера.
   Потомъ мы прогулялись взадъ и впередъ по одной изъ главныхъ улицъ Милана, съ удовольствіемъ замѣчая, какъ уютно чувствуютъ себя его обитатели, и отъ души желая сообщить хоть отчасти эту черту нашей безпокойно-суетливой жизнь прожигающей сутолокѣ. Но въ этой-то уютности и заключается главная прелесть европейской жизни. Въ Америкѣ, у себя дома, мы все торопимся, спѣшимъ. Конечно, въ этомъ еще нѣтъ ничего дурного, но мы, сдавъ съ рукъ свои ежедневные труды, все еще продолжаемъ думать о барышахъ и убыткахъ, уже прикидывая въ умѣ работу на завтра; мы даже ложимся въ постель, не разставаясь съ своими дѣловыми тревогами, и ворочаемся съ боку на бокъ, и тревожимся въ то самое время, въ которое должны бы подкрѣплять живительнымъ сномъ свой усталый мозгъ и тѣло. Всѣ свои силы, мы сжигаемъ этимъ усиленнымъ возбужденіемъ и или умираемъ въ раннемъ возрастѣ, или впадаемъ въ преждевременно-остарческое состояніе, въ такую пору жизни, которую въ Европѣ называютъ полнымъ расцвѣтомъ силъ.
   Когда участокъ земли долго и хорошо родитъ хлѣбъ, мы даемъ ему отдыхъ хоть на одинъ сезонъ; никого мы не возимъ у себя въ Америкѣ по всему материку въ одномъ и томъ же вагонѣ: его оставляютъ на время гдѣ-нибудь въ равнинѣ, пока его колеса и паровикъ не остынутъ. Если бритва долго была въ употребленіи и ея остріе притупилось, цирульникъ непремѣнно отложить ее въ сторону на нѣсколько недѣль и она сама собою заострится, мало по-малу. Мы осыпаемъ заботами неодушевленные предметы, но только не себя самихъ! Какимъ здоровымъ, какимъ сильно мыслящимъ народомъ мы, американцы, могли бы сдѣлаться, если бы иногда клали себя на полку, чтобы отдохнуть и заострить свой клинокъ!
   Я завидую европейцамъ, что у нихъ такъ мирно и уютно. Когда трудовой день прошелъ, они о немъ тотчасъ же забываютъ. Одни, забравъ свою жену и дѣтей, идутъ въ пивную, пьютъ себѣ двѣ-три кружки эля и слушаютъ музыку. Другіе гуляютъ по улицамъ, третьи катаются по бульварамъ, четвертые рано вечеромъ сходятся въ большихъ цвѣтущихъ скверахъ пользоваться цвѣтами, наслаждаясь ихъ благоуханіемъ, послушать военный оркестръ. (Ни въ одномъ европейскомъ городѣ вечера не обходятся безъ оркестровъ военной музыки). Сверхъ того, бываютъ и такіе, которые сидятъ просто на открытомъ воздухѣ передъ входомъ въ кофейни, кушаютъ мороженое и пьютъ самые мягкіе, невинные напитки, которые не повредили бы даже ребенку. Спать они ложатся довольно рано, и спятъ себѣ прекрасно. Они всегда спокойны, аккуратны, чувствуютъ себя бодро и уютно, умѣютъ цѣнить жизнь и ея многостороннія благодѣянія. Никогда не увидишь нищаго между ними.
   Но и съ нашимъ маленькимъ обществомъ происходила поразительная перемѣна. День ото дня, мы стали отчасти терять нашу тревожную подвижность и пріобрѣтать духъ спокойствія и довольства, которымъ, казалось, были пропитаны самъ воздухъ вокругъ насъ и обращеніе съ нами европейцевъ. Мы постепенно становимся умнѣе. Мы начинаемъ понимать, на что намъ дана жизнь!
   Въ Миланѣ мы побывали въ общественныхъ баняхъ. Насъ было хотѣли посадить всѣхъ троихъ въ одну ванну, но мы протестовали. Каждый изъ насъ вынесъ на своихъ плечахъ цѣлую итальянскую ферму. Положимъ, мы могли бы потѣсниться, но лишь въ томъ случаѣ, если бы насъ осмотрѣли и насильно втянули бы въ ванну. Мы предпочли взять каждый отдѣльную ванну, и вдобавокъ, большую, соотвѣтствующую нашему аристократическому достоинству, достоинству людей, у которыхъ есть солидное состояніе и которые до нѣкоторой степени носятъ его съ собой. Содравъ съ себя платье, мы подверглись обливанію холодной водой и вдругъ замѣтили одно отвратительное обстоятельство, которое намъ уже не разъ отравляло существованіе во многихъ городахъ и селахъ Италіи и Франціи: не оказалось мыла!
   Я крикнулъ слугу. На мой зовъ отозвалась какая-то женщина. Я едва успѣлъ броситься за дверь, а не то еще секунда и она уже вошла бы.
   Я крикнулъ ей:
   -- Женщина, берегись! Уходи, уходи прочь отсюда или тебѣ не сдобровать! Я беззащитное существо "мужеска пола", но честь свою буду оберегать цѣною жизни!
   Вѣрно эти слова испугали ее, потому что она очень торопливо удалилась, топоча ногами.
   Но вотъ въ воздухѣ пронесся голосъ Дана:
   -- Ну, что же вы? Принесите мыла!
   Отвѣтъ былъ на итальянскомъ языкѣ. Данъ продолжалъ:
   -- Мыла понимаете? "Мыла!" Мыла мнѣ надо, "мы-ла!" "М-ы-л-а", "мыла!" Да, ну же, шевелитесь! Не знаю, какъ пишете вы, ирландцы, это слово, но мнѣ это нужно. Пишите его, какъ вашей душѣ угодно, но только принесите! Я коченѣю...
   Мнѣ было слышно, какъ докторъ говорилъ внушительно...
   -- Данъ, сколько разъ мы уже говорили вамъ, что эти чужемцы не понимаютъ по-англійски? Отчего вы не хотите на насъ положиться? Отчего не хотите вы сказать намъ, что вамъ нужно, а мы спросили бы уже на языкѣ туземцевъ? Это въ значительной степени избавило бы насъ отъ униженія, которое причиняетъ намъ ваше невѣжество. Я сейчасъ обращусь къ этой особѣ на ея родномъ языкѣ "Сюда! cospetto! Corpo di Вассо! Sacramento! "Solferino!" Подайте же мыла, чурбанъ вы этакій!" Вотъ видите, Данъ, еслибъ вы давали намъ говорить за васъ, вамъ никогда бы не пришлось выставлять на-показъ вашу невѣжественную грубость!
   Но и это обильное словоизверженіе не сразу доставило намъ просимое; впрочемъ, на то была уважительная причина. Во всемъ банномъ учрежденіи не оказалось ничего подобнаго, я даже увѣренъ, что никогда его и не бывало. Пришлось послать за мыломъ въ городъ, далеко, и поискать усердно во многихъ мѣстахъ, прежде чѣмъ оно нашлось, такъ намъ, по крайней мѣрѣ, доложили. Намъ пришлось прождать минутъ двадцать-тридцать. Та же исторія была и наканунѣ вечеромъ въ отелѣ. Мнѣ кажется, я угадалъ настоящую причину такого положенія дѣлъ: англичане обыкновенно умѣютъ приспособиться къ тому, чтобы поудобнѣе устроиться въ дорогѣ, и возятъ съ собою мыло; другіе же чужестранцы вовсе его не употребляютъ.
   Въ какой бы гостинницѣ намъ ни случалось останавливаться, всегда намъ приходится посылать за мыломъ въ послѣднюю минуту передъ тѣмъ, какъ надо чиститься и мыться, чтобы идти къ столу. Мыло же ставится въ счетъ на ряду со свѣчами и всякой другой мелочью. Въ Марсели изготовляется половина всего того мыла, которое употребляется у насъ въ Америкѣ, но сами марсельцы имѣютъ лишь смутное и только теоретическое представленіе объ употребленіи мыла, но и его они почерпнули изъ разсказовъ о путешествіяхъ; такое не твердое понятіе они имѣютъ и о чистыхъ рубашкахъ, о своеобразныхъ особенностяхъ гориллы и о другихъ тому подобныхъ любопытныхъ вещахъ.
   Кстати, это напомнило мнѣ записку Блюхера къ одному хозяину гостишищы въ Парижѣ.

" Парижъ, 7-ro іюля.

   "Господинъ хозяинъ, Monsieur! Pourquoi не mettez вы savon въ спальню гостинницы? Est-ce que voas pensez, что я могу его cnfobnm? La nuit passée ds поставили мнѣ въ счетъ pour deux chandelles, а у меня была только одна свѣча. Hier vous avez поставили мнѣ въ счетъ avec glace, а я вовсе мороженое не ѣлъ. Tout les jours вы затѣваете противъ меня новыя козни; но надуть меня съ этимъ savon vous ne pouvez pas два раза подъ-рядъ. Savon -- вещь необходимая въ жизни для каждаго человѣка, кромѣ француза, и я... je l'aurai hors de cet hôtel или надѣлаю вамъ непріятностей! Прошу принять къ свѣдѣнію. Вы слышали?.. Allons! Блюхеръ".
   Я возражалъ противъ его желанія послать эту записку, такъ какъ она была до того запутана, что хозяинъ никогда не нашелъ бы въ ней ни начала, ни конца; но Блюхеръ возразилъ мнѣ, что ему кажется, что старикъ въ состояніи прочесть французскую часть ея и приблизительно угадать остальную.
   Французскій діалектъ Блюхера, положимъ, довольно скверный, но онъ ничѣмъ не хуже того англійскаго, который можно ежедневно видѣть на объявленіяхъ въ Италіи повсемѣстно. Взгляните, напримѣръ, на печатную карточку отеля, въ которомъ мы, по всей вѣроятности, остановимся на берегахъ озера Комо:

ОБЯВЛѢНИЕ.
Этотъ гостинница самый лучше въ Италія. Роскошный, положеніе мѣста красивый, близъ вилла Мельзи, короля Белігія и Сербеллони.
Ни давно этотъ гостинница увеличилъ; предлагаемъ удобствахъ, цѣны умиренная, на иностранцевъ, которые приѣхать живутъ сезонъ на берѣги озеро Комо.

   Какъ вамъ кажется подобный образецъ?..
   При той же гостинницѣ есть красивая часовенка, въ которой служитъ англиканскій священникъ, который говоритъ проповѣди для тѣхъ изъ гостей, которые пріѣзжаютъ сюда изъ Америки и изъ Англіи; и этотъ фактъ поставленъ на видъ все въ томъ же "объявленіи" и на томъ же убійственномъ языкѣ. Развѣ вамъ, глядя на эту карточку, не пришло бы въ голову, что дерзновенный лингвистъ, составлявшій ея текстъ, могъ бы дать ее, предварительно, на просмотръ хотя бы тому же англиканскому священнику, прежде чѣмъ отослать ее въ типографію.
   Тамъ же (то есть въ Миланѣ) въ древней, полуразвалившейся церкви {Церковь Santa Maria Delle Grazie.} находятся жалкіе останки самой знаменитой въ мірѣ картины "Тайной Вечери" Леонардо да-Винчи. Мы, конечно, не считаемъ себя непогрѣшимыми знатоками картинъ, но, конечно, ходили смотрѣть это изумительное твореніе искусства, которому такъ поклоняются мастера-художники и которое останется навѣки знаменитымъ въ исторіи и въ поэзіи.
   Первое, на что намъ пришлось при этомъ натолкнуться, было вывѣшенное объявленіе на отчаянномъ англійскомъ языкѣ. Вотъ изъ него отрывокъ:
   "Варфоломѣй (это первая фигура по сторонѣ лѣвой руки въ зрителю) не увѣрѣнъ и сомнѣвается, что онъ думаетъ, будто бы онъ услышалъ и что ему надо увѣриться самому отъ Христа, а не отъ другихъ".
   Мило, не правда ли?.. А про св. апостола Петра написано, что онъ "споритъ и угрожаетъ, и сердится" къ "Іудѣ Искаріоту".
   Послѣднія слова снова напоминаютъ мнѣ про картину. "Тайная Вечеря" написана на полуразрушенной стѣнѣ зданія, которое было когда-то небольшой часовней, примыкавшей въ древнія времена къ главной церкви, насколько мнѣ кажется. Она поломана и поцарапана во многихъ мѣстахъ и выцвѣла отъ времени; кони Наполеона, брыкаясь, ободрали ноги большинству апостоловъ, когда они (то есть, кони) стояли здѣсь, какъ въ конюшнѣ, болѣе полустолѣтія тому назадъ.
   Я въ одинъ мигъ узналъ эту картину; узналъ Христа, сидящаго съ согбенной головой, въ центрѣ длиннаго, грубаго стола, съ разбросанными по немъ фруктами и блюдами; узналъ шестерыхъ апостоловъ въ длинныхъ одѣяніяхъ по обѣ стороны стола: они говорятъ другъ съ другомъ. Словомъ, я узналъ ту самую картину, съ которой, вотъ уже четвертый вѣкъ, дѣлаются всѣ гравюры и копіи, исполненныя за это время. Можетъ быть, во всемъ мірѣ не найдется живой души, которая могла бы указать на попытку изобразить "Тайную Вечерю" какъ-нибудь иначе. Повидимому, весь міръ давнымъ давно убѣдился, что невозможно уму человѣческому превзойти это великое твореніе да-Винчи. Я полагаю, художники будутъ продолжать снимать копіи съ оригинала до тѣхъ поръ, пока хоть что-нибудь отъ него уцѣлѣетъ, едва замѣтное для глаза. Въ комнатѣ, передъ знаменитою картиною, было съ дюжину станковъ и столько же художниковъ, переносившихъ ее на свои полотна. До пятидесяти гравюръ на мѣди и литографій были разбросаны тутъ же, по близости картины. Какъ и всегда, я не могъ удержаться, чтобы не замѣтить, до чего копіи были выше оригинала... то есть, собственно, на мой неопытный взглядъ. Гдѣ бы ни встрѣтились вамъ Рафаэли, Рубенсы, Микель-Анджело, Караччи или Леонардо да-Винчи (а ихъ мы видимъ почти ежедневно!) тамъ же найдете вы художниковъ, снимающихъ съ нихъ копіи и всегда эти копіи будутъ красивѣе оригиналовъ. Безъ сомнѣнія, эти оригиналы были красивы въ свое время, когда были еще новы, но только ужь, конечно, не теперь.
   Картина "Тайной Вечери" имѣетъ тридцать футовъ въ длину и десять или двѣнадцать въ вышину (или такъ мнѣ показалось); человѣческія же фигуры написаны по меньшей мѣрѣ въ натуральную величину. Это одна изъ самыхъ крупныхъ картинъ во всей Европѣ. Краски ея потускнѣли отъ времени, лица потрескались и позамазались, всякое выраженіе въ нихъ пропало, волосы выдѣляются на стѣнѣ грязнымъ пятномъ, въ глазахъ нѣтъ оживленія. Только позы еще твердо сохранились.
   Люди стекаются сюда со всѣхъ концовъ вселенной и прославляютъ это великое твореніе великаго мастера. Очи останавливаются передъ нимъ въ оцѣпенѣніи, съ прерывистымъ дыханіемъ и полураскрытыми устами, а если и говорятъ, то лишь отрывистыми восклицаніями восторга:
   -- Ну, просто чудо!..
   -- Сколько выраженія!..
   -- Какое изящество позы!..
   -- Сколько достоинства!..
   -- Выписано безупречно!..
   -- Какое совершенство красокъ!..
   -- Сколько чувства!..
   -- Какая нѣжность кисти!..
   -- Восторгъ! Мечта!..
   Я отъ души завидую всѣмъ этимъ людямъ; завидую ихъ искреннему восхищенію, если оно такъ искренне, конечно; завидую ихъ наслажденію, если они испытываютъ его на самомъ дѣлѣ. Я не питаю противъ нихъ затаенной злобы; но въ то же время мнѣ не даетъ проходу мысль: какъ это они могутъ видѣть то, чего не видно? Нy, что бы вы, напримѣръ, подумали о человѣкѣ, который смотрѣлъ бы на какую-нибудь полуразрушенную Клеопатру, подслѣповатую или безглазую, беззубую, изрытую оспой, и говорилъ бы въ восхищеніи:
   -- Какая несравненная красавица! Сколько въ ней чувства! Сколько выраженія!..
   Ну, что подумали бы вы о человѣкѣ, который любовался бы на смрадный и туманный солнечный закатъ:
   -- Какое совершенство! Сколько чувства! Что за богатство красокъ!...
   Ну, что подумали бы вы о человѣкѣ, который въ восторгѣ таращилъ бы глаза на пустынное пространство, усѣянное пнями и восклицалъ бы:-- О, Боже мой, что за роскошный, стройный лѣсъ!..
   Вы бы могли подумать, что у всѣхъ этихъ людей есть положительный талантъ видѣть такія вещи, которыхъ ужь давно не существуетъ. Вотъ что думалъ и я, стоя передъ картиной "Тайной Вечери" и слушая восторженныя похвалы, которыя они расточали красотамъ и совершенствамъ уже увядшимъ и пропавшимъ съ поверхности картины болѣе чѣмъ за цѣлый вѣкъ до того, какъ эти почитатели прекраснаго явились на свѣтъ Божій. Мы, конечно, можемъ представить себѣ, какъ могло быть въ юности красиво лицо старика; мы можемъ вообразить, при видѣ старыхъ пней, нѣкогда маститый лѣсъ; но мы положительно не можемъ "видѣть" всего этого тамъ, гдѣ нѣтъ на него ни намека! Я могу допустить, что глазъ опытнаго художника можетъ остановиться на этой картинкѣ и обновить въ своемъ воображеніи ея блескъ тамъ, гдѣ есть хоть намекъ на него; можетъ возстановить окраску, гдѣ она потускнѣла, можетъ въ воображеніи своемъ вернуть чертамъ отсутствующее выраженіе; словомъ, подправить, оживить мысленно унылую картину до того, чтобы фигуры ея встали, наконецъ, передъ нимъ сіяющія жизнью, свѣжестью и чувствомъ, всѣмъ благородствомъ красоты, которая была ихъ достояніемъ, когда онѣ только-что вышли изъ подъ кисти великаго мастера... Но я не могу свершить такого чуда. Могутъ ли тѣ, другіе, такіе же не вдохновенные, какъ я, или они только воображаютъ, что могутъ?..
   Начитавшись много объ этой картинѣ, я все-таки былъ радъ, что "Тайная Вечеря" когда-то была чудомъ искусства. Но это было вѣдь три столѣтія тому назадъ.
   Меня раздражаетъ, когда я слышу, что люди развязно и пространно говорятъ о чувствѣ, выразительности, краскахъ и тонахъ, словомъ, обо всѣхъ, тому подобныхъ, легко запоминаемыхъ и усвоиваемыхъ свойствахъ художественной техники, которыми такъ блистаютъ показные разговоры о картинахъ. Изъ семи тысячъ пятисотъ человѣкъ не найдется ни одного, который могъ бы сказать, что именно можетъ выражать лицо, воспроизведенное на полотнѣ? Изъ пятисотъ человѣкъ не найдется ни одного, который могъ бы войти въ залъ суда и съ достоверностью сказать, что онъ не приметъ, по выраженію лица, самаго безобиднаго и ни въ чемъ неповиннаго присяжнаго за самаго отъявленнаго убійцу-подсудимаго.
   А между тѣмъ такой человѣкъ говоритъ о "характерѣ" картинъ и объ ихъ выраженіи.
   Есть одно старинное сказаніе, будто актеръ Матьюзъ однажды громогласно восхвалялъ способность человѣческаго лица выражать движенія души, сокрытыя въ груди. Онъ утверждалъ, что наружный видъ человѣка можетъ яснѣе словъ раскрыть, что происходитъ у него на душѣ.
   -- Ну, вотъ вглядитесь, напримѣръ, ну, хоть въ мое лицо,-- предложилъ онъ.-- Что оно выражаетъ?
   -- Отчаяніе!-- былъ отвѣтъ.
   -- Вотъ тебѣ разъ!.. Да оно выражаетъ тихую покорность! Ну, а теперь, что видите вы предъ собою?
   -- Ярость, злобу.
   -- Дудки!.. Это не ярость: это ужасъ, страхъ!.. А это?
   -- Тупость.
   -- Самъ тупица!.. Это сдержанная свирѣпость. Ну, а вотъ это?
   -- Радость.
   -- Проклятіе! Всякій оселъ сразу же увидитъ, что это безуміе!
   Выраженіе? Читать его на лицѣ берутся спокойно такіе люди, которые сочли бы съ своей стороны неслыханной дерзостью попытку разобрать іероглифы на обелискахъ въ Луксорѣ, а между тѣмъ, они ровно настолько же компетентны въ первомъ, какъ и во второмъ cлучаѣ.
   За послѣдніе два-три дня мнѣ пришлось слышать отзывы двухъ очень развитыхъ, умныхъ критиковъ о картинѣ "Зачатіе" Мурильо.
   Одинъ изъ нихъ сказалъ:
   -- О, ликъ Пресвятой Дѣвы преисполненъ восторженнаго чувства совершенной радости, блаженства, радости, которая не оставляетъ ничего желать земного!..
   Другой сказалъ:
   -- О, въ этомъ дивномъ ликѣ столько кротости, смиренія, столько мольбы! Онъ говоритъ яснѣе словъ: "Я трепещу, я боюсь, что я недостойна. Но, да будетъ воля Твоя; дай силы рабѣ Твоей!"
   Читатель найдетъ эту картину въ любой гостиной; ее легко узнать. Пресвятая Дѣва (по мнѣнію нѣкоторыхъ знатоковъ, эта одна изъ самыхъ юныхъ и красивыхъ Дѣвъ, которыхъ когда-либо изображали старинные "мастера") стопами своими опирается на середину нарождающагося полумѣсяца; вокругъ нея и къ ней летитъ множество херувимовъ; руки ея скрещены на груди, а на ея воздѣтые къ небу взоры льется съ небесъ сіяніе. Если читателю угодно, пусть онъ самъ провѣритъ, который изъ моихъ критиковъ вѣрнѣе передалъ выраженіе Пресвятой Дѣвы и вообще поняли ли они его оба?
   Всякій, кто знакомъ съ "мастерами" прежняго времени, пойметъ, насколько пострадала "Тайная Вечеря", если я скажу, что въ настоящее время зрители положительно не могутъ разобрать, какой національности ученики Христовы: евреи или итальянцы? Эти "старые мастера" никогда не могли отрѣшиться отъ своей національности: итальянцы писали итальянскихъ Мадоннъ, голландцы -- голландскихъ; у французовъ -- Пресвятыя Дѣвы всѣ француженки; и ни одинъ-то изъ нихъ не умѣлъ вложить въ ликъ Мадонны то неописуемое, неуловимое "нѣчто", которое выдаетъ еврейское происхожденіе Матери Христа, гдѣ бы вамъ ни случилось Ее видѣть: въ Константинополѣ, Нью-Іоркѣ, Парижѣ или мароккской имперіи.
   Помнится, на Сандвичевыхъ островахъ мнѣ пришлось видѣть картину, копію одного талантливаго нѣмецкаго художника съ какой-то американской иллюстрированной газеты. То было аллегорическое изображеніе м-ра Дэвиса въ моментъ подписанія акта отступленія. Надъ нимъ витала тѣнь Вашингтона, какъ бы предостерегающая его, а въ глубинѣ картины, въ перспективѣ, виднѣлась армія призраковъ-солдатъ. Всѣ они были въ общей формѣ солдатъ американскаго континента, но прыгали по снѣгу, въ вихрѣ мятели, босыми обвязанными ногами. Сцена должна была, конечно, изображать долину.
   Копія, повидимому, воспроизводила картину въ полной точности, но въ чемъ-то чувствовалась какая-то неуловимая погрѣшность. Долго-долго разглядывалъ я ее и, наконецъ, увидѣлъ, въ чемъ дѣло: всѣ призраки солдатъ-американцевъ были... нѣмцы! Дэвисъ былъ -- нѣмецъ! Дарящій духъ Вашингтона -- нѣмецкій духъ!
   Безсознательно для себя, художникъ придалъ всей своей картинѣ окраску своей личной національности.
   Признаться, я и самъ былъ на дорогѣ къ смущенію, которое во мнѣ возбуждали изображенія Іоанна Крестителя. Во Франціи я подъ конецъ, было, совсѣмъ ужь примирился съ тѣмъ, что онъ французъ; здѣсь же, въ Италіи, онъ переродился въ итальянца. Что жь будетъ дальше? Возможно ли допустить, чтобы испанскіе художники въ Мадридѣ сдѣлали изъ него испанца, а ирландцы въ Дублинѣ -- ирландца?!
   Мы взяли открытый экипажъ и поѣхали за двѣ мили отъ Милана, чтобы посмотрѣть на эхо ("Ze echo", какъ выразился нашъ проводникъ). Дорога была гладкая, окаймленная деревьями, полями и шелковистыми лугами; воздухъ напоенъ благоуханіемъ цвѣтовъ. Живописныя группы деревенскихъ дѣвушекъ, возвращавшихся съ работы, гикали намъ вслѣдъ, кричали, всячески заигрывали съ нами и окончательно меня плѣнили. Давно взлелѣянное мною убѣжденіе оправдалось: я убѣдился на дѣлѣ, что не ошибся, когда думалъ, что чумазыя, неумытыя крестьянскія дѣвушки, про которыхъ мнѣ случалось такъ много читать въ стихотворныхъ произведеніяхъ -- наглый обманъ.
   Мы очень пріятно прокатились. Такая поѣздка была для насъ бодрящимъ отдыхомъ послѣ утомительныхъ осмотровъ достопримѣчательностей и зрѣлищъ. Мы были не особенно озабочены изумительнымъ эхо, о которомъ такъ много болталъ нашъ вожатый; слишкомъ ужь мы начали привыкать къ тому, что чудеса, которыя намъ расхваливалъ проводникъ, оказывались далеко не чудесами. Итакъ, мы были весьма пріятно разочарованы, когда впослѣдствіи убѣдились, что на этотъ разъ проводникъ даже не сумѣлъ довести свои хваленія до надлежащей высоты.
   Наконецъ, мы доѣхали до кучи полуразвалившихся обломковъ, именуемой "Palazzo Simonetti",-- массивнаго зданія изъ тесанаго камня, въ которомъ жила цѣлая семья итальянскихъ оборванцевъ. Красивая дѣвушка подвела насъ къ окну, которое находилось во второмъ этажѣ и выходило во дворъ, съ трехъ сторонъ окруженный высокими стѣнами. Она высунула голову въ окно и крикнула.
   Эхо повторило ея крикъ столько разъ, что мы не могли сосчитать.
   Красавица взяла рупоръ и крикнула одинъ единственный разъ, быстро и рѣзко: "Ха!" И эхо тотчасъ же подхватило: "Ха!.. Ха... Ха!.. Ха-ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха...а-а-а...а!" и наконецъ залилось самымъ раскатистымъ, самымъ веселымъ смѣхомъ, какой только можно себѣ представить. Этотъ смѣхъ былъ до того веселъ, продолжителенъ, до того радушенъ и чистосердеченъ, что всякій невольно вынужденъ былъ вторить. Просто невозможно было противиться искушенію!
   Затѣмъ молодая дѣвушка взяла ружье и спустила курокъ.
   Мы стояли тутъ же, приготовившись считать грохочущіе отголоски выстрѣла. Но казалось положительно невозможнымъ считать по порядку: разъ, два, три... и т. д.
   Но за то мы могли поспѣвать ставить точки въ своихъ записныхъ книжкахъ, отмѣчая число отраженій эхо. Я не могъ занести ихъ всѣ на бумаги и подъ конецъ отсталъ; а все-таки успѣлъ отмѣтить пятьдесятъ два отдѣльныхъ отголоска, послѣ чего эхо меня перегнало. Докторъ отмѣтилъ шестьдесятъ четыре, но и онъ остался позади. Послѣ того, какъ мы ужь перестали поспѣвать слѣдить за отдѣльными отголосками, они еще продолжали перекатываться продолжительнымъ, дикимъ грохотомъ, напоминавшимъ стукъ трещетки ночного сторожа.
   Весьма возможно, что это "самое" замѣчательное въ мірѣ эхо.
   Шутки ради, докторъ предложилъ молодой дѣвушкѣ, что онъ ее поцѣлуетъ, и былъ нѣсколько озадаченъ, когда она согласилась, но съ оговоркою, что это будетъ стоить франкъ. Самая обыденная вѣжливость требовала, чтобы онъ не отказывался отъ своего намѣренія, что онъ и сдѣлалъ. Онъ отдалъ франкъ и поцѣловалъ хорошенькую итальянку, которая оказалась своего рода философомъ:
   -- Франкъ вещь хорошая,-- говорила она,-- а какой-нибудь поцѣлуй ничего не значитъ, тѣмъ болѣе, что у меня остался ихъ въ запасѣ еще цѣлый милліонъ!
   Тогда нашъ товарищъ, прежде всего человѣкъ практическій и дѣловой, предложилъ, что онъ освободитъ ее въ какіе-нибудь тридцать дней отъ такого тяжелаго груза, но... эта финансовая затѣя потерпѣла неудачу.
             

ГЛАВА XX.

Видъ на итальянскія деревни съ поѣзда.-- "Окуриваніе" по всѣмъ правиламъ закона.-- Огорченный англичанинъ.-- Ночь у озера Комо.-- Знаменитое озеро.-- Его виды.-- Сравненіе его съ озеромъ Тэхо.-- Встрѣча съ попутчикомъ.-- Мы выѣхали изъ Милана по желѣзной дорогѣ.

   Позади насъ, на разстояніи шести-семи миль, остался Миланскій соборъ, впереди, миляхъ въ двадцати, высились задумчивыя вершины синѣющихъ горъ, одѣтыхъ вѣчными снѣгами. Таковы были наиболѣе выдающіяся точки общаго вида. Ближайшіе же виды представляли собой поля и мызы внѣ вагона; внутри же его мы могли любоваться карликомъ съ чудовищной головой и дѣвицей съ усами. Но ни тотъ, ни другая не были представителями подмостковъ. Увы, карлики и усатыя, даже бородатыя женщины, къ сожалѣнію, слишкомъ обыкновенное явленіе въ Италіи, чтобы его замѣчали.
   Мы проѣзжали черезъ длинные хребты дикихъ, живописныхъ, лѣсистыхъ, остроконечныхъ холмовъ, на которыхъ выдавались кое-гдѣ неровные утесы; мѣстами виднѣлись на нихъ полуразвалившіеся замки или вообще жилища, острыми верхами своими уходившіе въ небеса.
   Мы позавтракали въ любопытномъ старинномъ городкѣ Комо, расположенномъ внизу, у береговъ озера, а затѣмъ сѣли на маленькій пароходикъ и отправились, въ видѣ увеселительной прогулки, въ Белладжіо.
   Едва вышли мы на берегъ, какъ нами завладѣла кучка полисмэновъ въ такихъ остроконечныхъ шляпахъ и такихъ нарядныхъ мундирахъ, которые пристыдили бы наши самыя парадныя американскія военныя формы. Полицейскіе отвели насъ въ тѣсную каменную келью и заперли на ключъ. Тамъ не было ни свѣта, ни оконъ, ни какой бы то ни было вентиляціи; было душно и жарко. Намъ было тѣсно. Это была своего рода "Черная Яма"; какъ въ Калькуттѣ, но только въ миніатюрѣ.
   Вдругъ у насъ изъ подъ ногъ поднялся паръ, отъ котораго шелъ запахъ, отзывавшій всевозможнымъ гніеніемъ, всевозможными разлагающимися веществами.
   Мы пробыли тамъ минутъ пять, а когда вышли, было бы трудно сказать, кто изъ насъ унесъ съ собою худшій запахъ. Эти изверги называли это безобразіе "обкуриваніемъ", и самое названіе, конечно, звучало довольно просто. Они "обкуривали" насъ для того, чтобы оградить себя отъ холеры, хоть мы и не были ни въ одномъ зараженномъ портѣ, и наоборотъ, все время даже далеко позади оставляли всякую холеру. Впрочемъ, надо же и имъ какимъ-нибудь способомъ удалять эпидеміи, а обкуриваніе для нихъ дешевле мыла: имъ вѣдь приходится или мыться мыломъ самимъ, или обкуривать другихъ. Нѣкоторые изъ низшихъ классовъ общества готовы скорѣе умереть, нежели мыться, а "обкуривать" чужестранцевъ имъ ничуть не жалко. Сами же итальянцы въ обкуриваніи не нуждаются; ихъ привычки дѣлаютъ это совершенно излишнимъ, такъ какъ они носятъ противозаразное средство при себѣ: они потѣютъ и издаютъ испаренія цѣлый день подъ-рядъ. Надѣюсь, что я твердый и смиренный христіанинъ, что я стараюсь идти правымъ путемъ. Я знаю, что моя обязанность молиться за тѣхъ, которые "поносятъ меня и ижденутъ", и потому, какъ это ни трудно, я все-таки попробую молиться за этихъ "зловонныхъ" макарононасыщеиныхъ грызуновъ.
   Нашъ отель стоитъ у самой воды (по крайней мѣрѣ, туда спускается его садъ). Мы гуляемъ по аллеямъ и покуриваемъ въ сумерки; мы смотримъ вдаль, на Швейцарію и Альны, и чувствуемъ лѣнивое довольство, не желая видѣть ихъ поближе. Мы спускаемся къ озеру по ступенькамъ и плаваемъ въ водѣ, беремъ стройную лодочку и бѣжимъ на парусахъ среди отраженій звѣзднаго неба; ложимся на скамьи и прислушиваемся къ далекимъ отголоскамъ смѣха, пѣсенъ и мелодій на флейтахъ и гитарахъ, звуки которыхъ несутся по водѣ съ увеселительныхъ гондолъ; нашъ вечеръ заканчивается несноснымъ билліардомъ на одномъ изъ отвратительнѣйшихъ старыхъ столовъ. Въ полночь мы закусываемъ въ своей просторной спальнѣ; затѣмъ слѣдуетъ заключительное куренье въ ея узкой верандѣ, которая выходитъ окнами на озеро, на горы и сады, и, наконецъ, подводится итогъ событіямъ дня. Потомъ, мы ложимся въ постель, и нашъ ошеломленный умъ осаждаютъ смутныя, безпорядочныя картины, въ которыя сливается все, видѣнное нами во Франціи, въ Италіи, сцены на кораблѣ, на океанѣ, дома, сливаются въ одну смѣшную и безпорядочную картину. Потомъ знакомыя лица тускнѣютъ, исчезаютъ, равно какъ и виды городовъ и колыхающихся валовъ, пропадающихъ въ великой тишинѣ забвенья.
   Послѣ того начинается кошмаръ...
   Утромъ мы завтракаемъ, а затѣмъ прямо на озеро.
   Вчера оно мнѣ не понравилось. Мнѣ даже казалось, что озеро Тэхо гораздо красивѣе его. Долженъ, однако, сознаться, что мое мнѣніе оказалось ошибочно, хотя не слишкомъ. Я всегда представлялъ себѣ озеро Комо большимъ воднымъ бассейномъ, какъ напримѣръ, Тэхо, окруженное высокими горами. Ну, горы-то высокія здѣсь есть, положимъ, но само озеро не имѣетъ вида бассейна.
   Оно извилисто, какъ любой ручей, и имѣетъ лишь отъ четверти до двухъ третей ширины нашей Миссиссипи. Не встрѣтится на берегахъ его ни одного ярда низменной почвы; по обѣ стороны его лишь тянутся безконечныя цѣпи горъ, круто поднимающіяся у самой воды; вершины ихъ тянутся отъ тысячи до двухъ тысячъ футовъ надъ уровнемъ моря. Ихъ утесистые откосы одѣты растительностью и повсюду бѣлыми пятнами бѣлѣютъ дома среди роскошной зеленой листвы. Даже на высотѣ тысячи футовъ, у васъ надъ головою, лѣпятся они на острыхъ, живописныхъ уступахъ.
   Вдоль береговъ цѣлыя мили подъ-рядъ тянутся красивыя усадьбы, окруженныя рощами и садами и стоящія почти въ самой водѣ, а иной разъ и въ какомъ-нибудь укромномъ уголкѣ, врѣзанномъ въ одномъ изъ одѣтыхъ виноградомъ обрывовъ, съ единственнымъ путемъ сообщенія -- водою. У нѣкоторыхъ изъ такихъ домовъ широкія ступени поднимаются наверхъ прямо отъ воды, ихъ тяжелыя, а также каменныя перила украшены статуями, вьющимся виноградомъ и яркими цвѣтами: всякій готовъ бы ихъ сравнить съ театральною завѣсой, не хватаетъ только нарядныхъ женщинъ на высокихъ каблукахъ и съ длинною таліей, а также увѣнчанныхъ перьями франтовъ въ шелковомъ трико, которые спускались бы внизъ по лѣстницѣ, чтобы отправиться давать серенады на роскошной гондолѣ, которая ихъ ожидаетъ.
   Главная черта привлекательности Комскаго озера -- это, множество хорошенькихъ домиковъ и садовъ, которые ютятся на его берегахъ и на откосахъ горъ. Они кажутся такими уютными, а подъ вечеръ, когда все вокругъ какъ бы погружено въ дремоту и надъ водой тихо доносятся отголоски церковныхъ колоколовъ, невольно можно подумать, что нигдѣ, кромѣ озера Комо, не найдешь такого райски блаженнаго уголка отдохновенія.
   Изъ моего окна въ Белладжіо открывается видъ на ту сторону озера, который красивъ, какъ картина. Неровный, изрытый морщинами обрывъ поднимается изъ глубины тысячи восьмисотъ футовъ. На узкомъ выступѣ, въ видѣ скамеечки, на полдорогѣ стоить, словно упавшая снѣжная пушинка, церковь, величиной, повидимому, не больше. Подножіе утеса окаймляетъ добрая сотня рощицъ и садовъ, межь которыми бѣлыми пятнами мелькаютъ потонувшіе въ нихъ дома. Прямо, напротивъ, стоятъ на водѣ три четыре незанятыя гондолы, а въ зеркальной поверхности озера торы, часовня и дома, и рощи, и люди отражаются до того отчетливо и ярко, что трудно понять, гдѣ кончается отраженіе и начинается дѣйствительность.
   Рамки этой картины превосходны.
   На разстояніи одной мили отсюда, увѣнчанная рощами возвышенность вдается глубоко въ озеро и, какъ подводный дворецъ, отражается въ его синей глубинѣ. Въ серединѣ теченія скользитъ лодка по блестящей поверхности воды и оставляетъ за собой длинную, свѣтящуюся полосу. Вдали горы окутаны пурпурной дымкой; на противоположной сторонѣ озера возвышается безпорядочная куча зданій, виднѣются зеленѣющіе откосы и долины. Вотъ тутъ-то отдаленность картины и придаетъ общему ея виду особенное обаянье. На ея обширномъ полотнѣ въ тысячу тоновъ и красокъ слились и солнце, и облака самыхъ яркихъ, сочныхъ колоритовъ; надъ ея поверхностью ежечасно скользятъ свѣтъ и тѣни и вѣнчаютъ ее красотой, которая нисходитъ какъ бы съ небесъ. Безспорно, этотъ видъ настолько полонъ нѣги и наслажденія, что мы еще не видывали ни одного ему подобнаго.
   Вчера вечеромъ этотъ видъ былъ полонъ поразительной картинности. По ту сторону озера въ немъ отражались съ изумительной ясностью скалы и деревья, и бѣлоснѣжные домики, и полосы свѣта, которыя струились изъ многочисленныхъ оконъ, сіявшихъ далеко за мирной поверхностью водъ. А по сю сторону, совсѣмъ близко подъ рукою, сверкали своей бѣлизной посеребренныя луною большія зданія, утопавшія въ массахъ листвы, которая безформенно чернѣла среди мрачныхъ тѣней, падавшихъ съ высокихъ утесовъ. Внизу, въ зеркалѣ водъ, каждая черта этой волшебной картины отражалась со всѣми ея подробностями.
   Сегодня мы бродили по чудеснѣйшему изъ садовъ, принадлежащему къ герцогскому имѣнью... Но довольно описаній, я полагаю, что "довольно" и должно значить дѣйствительно довольно!
   Конечно, озеро Комо прозрачнѣе многихъ другихъ озеръ, но какъ скучны его воды въ сравненіи съ изумительной прозрачностью озера Тэхо!
   Я говорю о сѣверныхъ его берегахъ, близъ которыхъ можно счесть каждую чешуйку на форели, на глубинѣ ста восьмидесяти футовъ. Я было пробовалъ провѣрить это на озерѣ Комо, но не имѣлъ успѣха; пришлось мнѣ согласиться на 50%, то есть примириться на половинѣ ста восьмидесяти, что составитъ девяносто. Можетъ быть, и читатель на это согласится? Впрочемъ, да не забудетъ читатель, что эти условія -- вынужденныя, аукціонныя. Что касается меня, то я не отступлю отъ своего убѣжденія, что въ этихъ, такъ сказать, "увеличительныхъ" водахъ можно сосчитать чешуйки форели (крупной, конечно!) на глубинѣ ста восьмидесяти футовъ, можно разглядѣть каждый камешекъ на днѣ; даже пересчитать булавки на бумажкѣ. Люди толкуютъ много о прозрачныхъ водахъ Мексиканскаго залива при Акапулько; но я по собственному своему опыту знаю, что онѣ не сравнятся съ озеромъ Тэхо, о которомъ я теперь веду рѣчь. Я, напримѣръ, ловилъ тамъ на удочки форелей и на глубинѣ восьмидесяти четырехъ футовъ мнѣ ясно было видно, какъ онѣ губами своими касались приманки; было видно, какъ онѣ раскрывали и закрывали ротъ. На открытомъ воздухѣ я врядъ ли могъ бы увидать даже цѣлую форель на такомъ разстояніи.
   По мѣрѣ того, какъ я мысленно возвращаюсь къ этому благородному озеру и вспоминаю его, покоющееся межь снѣжныхъ вершинъ въ шесть тысячъ вышиною надъ поверхностью моря, во мнѣ все больше крѣпнетъ убѣжденіе, что Комо могло бы показаться лишь небольшимъ наряднымъ царедворцемъ въ присутствіи царственнаго величія Тэхо.
   Да ниспошлетъ небо всяческія горести и бѣды на правительство, которое допускаетъ, чтобы Тэхо до сихъ поръ еще сохраняло свое неблагозвучное прозвище! "Тэхо"! Эти звуки не даютъ никакого намека на зеркальныя, прозрачныя воды, на живописные берега, на его высокія совершенства! Развѣ годится "Тэхо" для цѣлаго моря, которое утопаетъ въ облакахъ, моря, у котораго есть свой особый характеръ, проявляющійся то въ его торжественномъ затишьѣ, то временами въ бѣшеныхъ буряхъ. Его величественное уединенье охраняетъ цѣлый кордонъ сторожевыхъ вершинъ, которыя своими остроконечными ледяными вершинами высятся на шесть тысячъ футовъ надъ уровнемъ земли; каждый изъ его видовъ внушителенъ; каждая изъ его окрестностей прекрасна; его уединенное величіе божественно!
   Слово "Тэхо" означаетъ "кузнечики" или точнѣе "супъ изъ кузнечиковъ". Это слово индѣйское и намекаетъ на индѣйцевъ. Говорятъ, оно дано озеру Піютами, а можетъ быть и "Конотелями". Я даже увѣренъ, что именно послѣдними, этими дикими низшаго разбора, которые жарятъ своихъ покойниковъ-родныхъ, затѣмъ смѣшиваютъ человѣческій жиръ и пепелъ отъ костей съ варомъ и густо покрываютъ себѣ этой "смазкой" голову, лобъ и уши и отправляются шататься по холмамъ, завывая, какъ кошки. Это у нихъ называется "трауръ" и "полицеки". Такъ эти-то вотъ люди и дали озеру его названіе.
   Комское озеро, если здѣшніе жители говорятъ правду, немного глубже, нежели Тэхо. Говорятъ, оно здѣсь достигаетъ глубины до тысячи восемьсотъ футовъ; но для этого его синева недостаточно густа. Тэхо имѣетъ въ серединѣ тысячу пятьсотъ двадцать пять футовъ глубины, по измѣренію геологовъ Соединенныхъ Штатовъ. Говорятъ, что горная вершина напротивъ города Комо достигаетъ пяти тысячъ футовъ въ вышину, но я увѣренъ, что палка землемѣровъ выскользнула у нихъ изъ рукъ въ то время, какъ они измѣряли. Въ этомъ мѣстѣ озеро имѣетъ цѣлую милю въ ширину и сохраняетъ ее приблизительно до самой сѣверной своей точки, которая отстоитъ отсюда на шестнадцать миль, между тѣмъ къ югу отсюда, до южной своей конечности, миляхъ, пожалуй, въ пятнадцати отъ г. Комо, оно нигдѣ не превышаетъ шириной полмили. Комскія снѣжныя вершины, о которыхъ приходится такъ много слышать, видны лишь иногда, а вдалекѣ высятся и Альпы. Тэхо имѣетъ отъ десяти до восемнадцати миль въ окружности, а вокругъ горы замыкаютъ его какъ бы стѣнами. Вершины ихъ никогда не освобождаются отъ своего снѣжнаго покрова, весь годъ напролетъ. Есть у этого озера одна странность: никогда еще на поверхности его не видано хотя бы тончайшаго кусочка льду, несмотря на то, что другія озера, лежащія при болѣе низкой и болѣе теплой температурѣ среди той же цѣпи горъ, замерзаютъ зимою.
  

ГЛАВА XXI.

Красивое озеро Лекко.-- Прогулка по окрестностямъ въ экипажѣ.-- Удивительная общительность кучера.-- Сонная страна.-- Обагренные кровью алтари.-- Очагъ и центръ священническаго лукавства.-- Поразительный романъ полуденныхъ странъ.-- Мѣсторожденіе арлекина.-- Приближеніе къ Венеціи.

   Мы проѣхались на пароходѣ внизъ по озеру Лекко, мимо дикихъ горныхъ видовъ, мимо селеній и усадьбъ, и, наконецъ, высадились въ городѣ Лекко. Намъ сказали, что отсюда до древняго города Бергамо всего лишь два часа ѣзды въ экипажѣ, что, слѣдовательно, мы поспѣемъ туда во-время къ поѣзду.
   Мы раздобыли себѣ открытую коляску, съ дикимъ, шумливымъ кучеромъ, и тронулись въ путь. Лошади у насъ были бойкія, дорога ровная. По лѣвую руку громоздились скалы; по правую было красивенькое озеро Лекко; насъ то-и-дѣло спрыскивалъ дождикъ.
   Передъ самымъ отъѣздомъ нашъ кучеръ подобралъ на улицѣ окурокъ сигары длиной около дюйма и сунулъ его себѣ въ ротъ.
   Когда прошло такимъ образомъ около часу, мнѣ аоказалось, что христіанское милосердіе повелѣваетъ дать ему закурить. Я протянулъ ему свою сигару, которую я самъ только-что закурилъ. Онъ взялъ, молча сунулъ свой окурокъ себѣ въ карманъ, а мою сигару прямо себѣ въ ротъ! Никогда еще не доводилось мнѣ видѣть болѣе общительнаго человѣка; или, по крайней мѣрѣ, такого, который былъ бы общительнѣе послѣ такого краткаго знакомства.
   Теперь намъ представилась внутренняя часть страны. Здѣсь итальянскіе домики сложены изъ прочнаго камня, но нерѣдко они въ дурномъ состояніи. Въ большинствѣ случаевъ всѣ крестьяне -- взрослые и дѣти -- бездѣльничали, а ихъ ослы и цыплята устраивались поудобнѣе въ чистой комнатѣ и въ спальнѣ и ихъ за это не подвергали наказанію. Погонщики всѣхъ рыночныхъ повозокъ, которыхъ мы видѣли на своемъ пути, лежали на солнопекѣ, растянувшись на своемъ товарѣ, и спали крѣпчайшимъ сномъ. Черезъ каждые триста-четыреста ярдовъ намъ попадались большіе кресты, въ которыхъ были вдѣланы грубыя изображенія тѣхъ или другихъ святыхъ или каменныя колонны, поставленныя при дорогѣ.
   Нѣкоторыя изъ изображеній Христа Спасителя были бы своего рода рѣдкостью. Онъ былъ представленъ распростертымъ на крестѣ. Ликъ Его искаженъ страданіями; изъ Его ранъ отъ терноваго вѣнца, изъ Его пронзеннаго бока, изъ Его истерзанныхъ рукъ и ногъ, изъ всего измозженнаго тѣла -- отовсюду струились цѣлые потоки крови! Такое зловѣщее, страшное зрѣлище могло бы свести съ ума дѣтей... сколько мнѣ кажется, конечно. Были тутъ же и нѣкоторыя, такъ сказать, дополненія къ картинѣ, которыя увеличивали ея впечатлѣніе. То были разныя настоящія деревянныя и желѣзныя принадлежности, которыя и были разложены на виду, вокругъ фигуры Христа; пучекъ гвоздей и молотовъ, чтобъ ихъ вбивать; "губа" и трость, на которую она была насажена; сосудъ съ "оцтомъ" (уксусомъ), лѣстница, для восхожденія Спасителя на крестъ, копіе, которымъ "прободили" Христа. Терновый вѣнецъ былъ сдѣланъ изъ настоящаго терна и прибитъ настоящими гвоздями къ главѣ Божественнаго страдальца. Даже на нѣкоторыхъ изъ церковныхъ картинъ, даже старинныхъ "мастеровъ живописи", изображающихъ Христа или Пресвятую Дѣву, на главѣ Ихъ бываютъ прибиты гвоздями серебряные или позолоченые вѣнцы. Получается впечатлѣніе чего-то столько же смѣшного, сколько и непристойнаго.
   То тутъ, то тамъ, на фасадахъ придорожныхъ гостинницъ мы видѣли такія же грубыя, громадныя картины, изображавшія истязаемыхъ святыхъ, какъ и въ часовняхъ. Конечно, ихъ страданія не облегчились отъ того, что ихъ изобразили такъ невѣжественно и несообразно.
   Мы находились теперь въ самомъ центрѣ, въ самыхъ нѣдрахъ католической власти -- среди счастливыхъ и довольныхъ, и веселыхъ въ своемъ невѣжествѣ людей, среди пороковъ, нищеты и равнодушной лѣни и вѣчнаго застоя низкихъ, недостойныхъ натуръ.
   -- Все это хорошо вяжется съ такимъ народомъ (сказали мы отъ души про себя). Пусть же онъ всѣмъ этимъ и наслаждается наравнѣ съ прочими животными и да хранитъ его небо отъ всяческой кары. "Мы", лично не питаемъ злобы противъ этихъ итальянцевъ, которые окуривали насъ!
   Намъ пришлось проѣзжать черезъ самые невообразимо-странные, смѣшные, неслыханно-старые города, навѣки связанные самыми древними обычаями, погруженные во тьму отдаленнѣйшихъ вѣковъ и совершенно невѣдающіе, что земля вертится! Да, впрочемъ, имъ даже совершенно безразлично, вертится ли она или стоитъ на мѣстѣ. "Этимъ" людямъ больше нечего дѣлать, какъ только ѣсть да спать, спать да ѣсть и развѣ ужь немножко поработать, если удастся пріятелю постоять надъ нимъ, чтобъ не дать ему спать. "Имъ" вѣдь не платятъ за то, чтобъ они развивали свои мысли. "Имъ" вѣдь не платятъ, чтобы они заботились о міровыхъ интересахъ. То были люди непочтенные, недостойные, неумные, неученые и неблестящіе... но въ ихъ груди, за всю ихъ глупую, невѣжественную жизнь сохранились спокойствіе и миръ, превосходящіе всякое пониманіе. Ну, какъ могутъ люди, именующіе себя "людьми", согласиться вести такую позорную жизнь и быть счастливы?
   Мы промчались мимо многочисленныхъ старыхъ средневѣковыхъ замковъ; они были перевиты плющемъ, который помахивалъ своими зелеными вѣтвями, словно знаменами, надъ тѣми-же башнями и зубцами, гдѣ нѣкогда развѣвались знамена какихъ-нибудь стариковъ-крестоносцевъ.
   Нашъ возница указалъ намъ на одинъ изъ такихъ укрѣпленныхъ замковъ и сказалъ (передаю его слова въ переводѣ):
   -- Видите вы вонъ тотъ большой желѣзный крюкъ, который торчитъ на стѣнѣ подъ самымъ высокимъ изъ оконъ разрушенной башни?
   Мы отвѣчали, что видѣть не видимъ, но что не сомнѣваемся, что онъ тамъ есть.
   -- Ну, такъ вотъ,-- продолжалъ онъ,-- существуетъ легенда, связанная съ этимъ желѣзнымъ крюкомъ. Около семисотъ лѣтъ тому назадъ этотъ замокъ принадлежалъ благородному графу Луиджи Дженнаро Гвидо Альфонсо ди-Генва...
   -- А какое у него было другое имя?-- спросилъ Данъ.
   -- Другого не было, только и было у него что имя, которое я вамъ уже сказалъ. Онъ былъ сынъ...
   -- "Сынъ бѣдныхъ, но благородныхъ родителей"... ну, и прекрасно! Богъ съ ними, съ подробностями, говори намъ самую легенду. Продолжай!
  

Легенда.

   Ну, такъ вотъ, въ то время весь міръ былъ въ страшномъ волненіи по поводу Гроба Господня. Всѣ феодальные владѣльцы въ Европѣ закладывали свои земли, плавили свою серебряную посуду, лишь бы снарядить отрядъ воиновъ и съ нимъ примкнуть къ великимъ войскамъ всего христіанскаго міра и стяжать себѣ славу въ Святой войнѣ.
   Графъ Луиджи, какъ и всѣ другіе, обратилъ все въ деньги и въ одно теплое, тихое сентябрьское утро, вооружившись бердышемъ, опускной рѣшеткой и громовой кулевриной (пушкой), онъ проскакалъ среди рядовъ стражи своего тюрьмообразнаго замка, среди ихъ латъ и щитовъ; за нимъ вслѣдъ самый молодецкій изъ отрядовъ христіанскихъ разбойниковъ, какой когда-либо попиралъ землю Италіи. Его вѣрный мечъ, Экскалибуръ, былъ также съ нимъ.
   Его прекрасная супруга и ея юная дочь со слезами махали ему платками въ знакъ прощанья съ зубцовъ и башенъ укрѣпленій. Онъ уѣхалъ вполнѣ счастливый.
   Сдѣлавъ набѣгъ на владѣнія сосѣдняго барона, графъ дополнилъ свое снаряженье съ помощью забранной добычи, стеръ съ лица земли замокъ барона, убилъ всю его семью и двинулся впередъ. Бравый народъ были воины во времена славнаго рыцарства! Увы! тѣ времена ужь не вернутся болѣ!..
   Графъ Луиджи прославился въ Святой Землѣ. Онъ врывался въ самую сѣчу въ доброй сотнѣ сраженій, и отовсюду живымъ выводилъ его вѣрный мечъ Экскалибуръ, хоть случалось ему часто получать тяжкія раны. Лицо его загорѣло, подвергаясь знойнымъ лучамъ сирійскаго солнца во время длинныхъ переходовъ, онъ томился голодомъ и жаждой, онъ сидѣлъ въ тюрьмахъ, лежалъ въ чумныхъ госпиталяхъ... И часто, часто думалъ онъ о своихъ милыхъ домашнихъ и не зналъ, хорошо ли имъ живется. Но сердце его спѣшило ему подсказать въ успокоеніе:
   "Не тревожься! Развѣ не охраняетъ твой домашній очагъ твой родной братъ?"
   Девятнадцать лѣтъ пришли и прошли. Война за правое дѣло кончилась побѣдоносно: Готфридъ Бульонскій возсѣлъ королемъ въ Іерусалимѣ. Христіанскія войска охраняли теперь знамя крестоносцевъ, которое свободно развѣвалось надъ гробомъ Господнимъ...
   Спускались сумерки.
   Пятьдесятъ человѣкъ арлекиновъ въ свободныхъ широкихъ одеждахъ усталыми шагами приближались къ замку графа Луиджи. Они шли пѣшкомъ; пыль, которая покрывала ихъ одежду, ясно говорила, что они идутъ уже давно и издалека. Они нагнали какого-то крестьянина и спросили, могутъ ли они разсчитывать найти въ этомъ замкѣ пищу и ночлегъ Христа ради? Или, быть можетъ, поучительное представленіе, какое они съ удовольствіемъ готовы дать, встрѣтитъ у хозяевъ замка милостивый пріемъ?
   -- Вѣдь наше представленье таково (прибавили они), что удовлетворитъ самому разборчивому вкусу.
   -- Какъ бы не такъ!-- проговорилъ крестьянинъ.-- Съ позволенія вашей милости, позволю себѣ доложить: лучше бы вамъ отправиться подальше отсюда вмѣстѣ со всѣмъ вашимъ циркомъ, нежели подвергать жизнь свою опасности въ этомъ замкѣ.
   -- Это еще что значитъ? -- воскликнулъ старшій.-- Разъясни мнѣ свои слова, не то, клянусь Мадонной, тебѣ не сдобровать!..
   -- Ну, успокойся, полно, добрый мой фигляръ! Я только и сказалъ, что сущую правду, которая сокрыта у меня въ душѣ. Да будетъ мнѣ свидѣтелемъ св. апостолъ Павелъ, стоитъ вамъ только попасть въ замокъ, когда графъ Леонардо хлебнетъ черезъ край, и васъ навѣрняка швырнутъ всѣхъ, всѣхъ до одного съ самыхъ высокихъ укрѣпленій... Увы, мнѣ! Въ эти тяжкія времена нами не правитъ больше добрый графъ Луиджи!
   -- Какъ, добрый графъ Луиджи?
   -- Онъ самый, ваша милость, осмѣлюсь сказать. Въ его время бѣдные жили въ довольствѣ, и лишь богатыхъ онъ тѣснилъ. Налоговъ мы не знали, отцы церкви добрѣли отъ его щедротъ. Путники приходили и уходили, и никто имъ въ этомъ не мѣшалъ, всякаго встрѣчалъ въ его хоромахъ радушный пріемъ, всякъ имѣлъ право ѣсть его хлѣбъ и пить его вино на придачу. Но... увы, мнѣ! Девятнадцать лѣтъ тому назадъ нашъ добрый графъ уѣхалъ воевать за крестъ Христовъ и много лѣтъ ужь протекло съ тѣхъ поръ, какъ отъ него были вѣсти. Говорятъ люди, будто косточки его развѣялъ вѣтеръ въ поляхъ Палестины.
   -- Ну, а теперь-то что?
   -- Да что, теперь (помилуй, Господи) жестокій Леонардо управляетъ и владѣетъ замкомъ. Онъ вымогаетъ подати у бѣдняковъ, онъ обираетъ путниковъ, которые останавливаются отдохнуть у его порога, дни онъ проводитъ въ распряхъ и убійствахъ, а ночи въ пирахъ и разгулѣ, онъ поджариваетъ на жаровнѣ отцовъ церкви и радуется такому милому препровожденію времени. За послѣднія тринадцать лѣтъ никто, кромѣ него, въ глаза не видалъ бѣдной супруги графа Луиджи; ходятъ даже упорные слухи, что Леонардо ее держитъ въ заточеніи, потому что она не хочетъ идти съ нимъ подъ вѣнецъ. Она увѣрена, что ея возлюбленный супругъ еще живъ, и потому не хочетъ измѣнять ему. Ходятъ слухи и про ея дочь, будто она также сидитъ въ темницѣ... Нѣтъ, нѣтъ, добродушные фигляры, ищите себѣ подкрѣпленія и отдыха гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ! Лучше вамъ было бы погибнуть, какъ подобаетъ христіанамъ, нежели принять позорную кончину, быть сброшену вонъ съ той высокой мрачной башни!.. Ну, а пока будьте здоровы!
   -- И тебя тоже, добрый селянинъ, да сохранитъ Господь!
   Однако же, не взирая на его предостереженіе, фигляры повернули прямо по направленію къ замку. Графу Леонардо доложили, что труппа актеровъ проситъ у него гостепріимства.
   -- Хорошо!-- отвѣтилъ онъ.-- Поступите съ ними, какъ обыкновенно. Впрочемъ, постойте! Мнѣ они будутъ еще нужны. Пусть ихъ войдутъ сюда, а тамъ, позднѣе, сбросьте ихъ съ укрѣпленій или... Сколько у насъ святыхъ отцовъ на-готовѣ?
   -- За день удалось мало ихъ добыть, милостивый господинъ! Одинъ аббатъ и съ дюжину нищенствующихъ монаховъ, вотъ все, что у насъ есть.
   -- Черти и фуріи!.. Или наши владѣнія ужь пошли въ сѣмена? Пришлите сюда всѣхъ фигляровъ. Потомъ зажарьте ихъ вмѣстѣ съ попами!
   Вошли наряженные въ длинныхъ платьяхъ арлекины.
   Графъ Леонардо сидѣлъ мрачный среди своего двора, во главѣ своихъ приближенныхъ. По обѣ стороны покоя стояло длинной вереницей около сотни вооруженныхъ людей.
   -- А вотъ и вы, негодяи!-- проговорилъ графъ.-- Что же можете вы сдѣлать такого, чтобы заслужить гостепріимство, котораго вы просите у насъ?
   -- Грозный, могущественный властелинъ, толпы зрителей привѣтствовали наши скромныя усилія громкимъ рукоплесканіемъ. Въ нашей труппѣ есть стихотворецъ, талантливый Уголино, есть по заслугамъ знаменитый Родольфо, даровитый, образованный Родериго, антрепренеръ нашъ не щадитъ ни труда, ни издержекъ...
   -- Прахъ его побери! Да вы-то что умѣете дѣлать? Пристегни свой болтливый языкъ.
   -- Мой милостивый повелитель! Мы умѣемъ давать акробатическія представленія, упражняться съ гирями, въ балансированіи на воздухѣ и надъ землею и, если уже ваша свѣтлость простираетъ свою милость до того, что спрашиваетъ меня объ этомъ, я осмѣлюсь тутъ же объявить, что еще нѣтъ подобнаго нашему истинно замѣчательному и чудесному Цампиллеротатіотю...
   -- Сунуть кляпъ ему въ ротъ! Придушить его! Клянусь Бахусомъ! Собака я, что ли, что на меня нападаютъ съ такимъ многословнымъ надругательствомъ? Но... постой! Лукреція, Изабелла, подойдите! Ты, рабъ, смотри сюда на эту даму и на эту дѣвушку въ слезахъ: съ первой я повѣнчаюсь черезъ часъ, вторая должна осушить свои слезы, а не то ея тѣло пойдетъ на съѣденіе ястребамъ. Ты самъ и всѣ твои бродяги должны увѣнчать нашу свадьбу своимъ веселымъ представленіемъ.. Эй, привести сюда попа!
   Супруга Луиджи бросилась къ начальнику актеровъ.
   -- О, спасите меня!-- воскликнула она.-- Спасите отъ судьбы, которая для меня хуже смерти! Взгляните на мои печальныя очи, на впалыя щеки, на изсохшее тѣло. Смотрите, въ какую развалину обратилъ меня этотъ злодѣй, и пусть въ душѣ у васъ проснется состраданіе! Взгляните и на эту дѣвушку: замѣтьте, какъ она худа, какъ робка ея поступь, какъ блѣдны ея щеки, когда все ея юное существо должно бы двѣсти румянцемъ и улыбкой и радоваться счастью бытія! Выслушайте насъ и сжальтесь! Этотъ извергъ, это чудовище былъ братомъ моего супруга. Онъ, который бы долженъ быть нашей защитой, продержалъ насъ въ тюрьмахъ своихъ укрѣпленныхъ стѣнъ въ теченіе всѣхъ послѣднихъ тринадцати лѣтъ. Но за какое же преступленіе? За то, что не хотѣла я измѣнить своей клятвѣ въ вѣрности супругу, не хотѣла вырвать съ корнемъ изъ сердца своего крѣпкую любовь къ тому, который ведетъ свои крестоносныя дружины въ Святую Землю... О, я твердо увѣрена, что онъ не умеръ! И этотъ извергъ требуетъ, чтобъ я вѣнчалась съ нимъ!!. О, спасите насъ! Спасите истязуемыхъ, умоляющихъ васъ женщинъ!-- Лукреція бросилась къ его ногамъ и съ мольбой обняла его колѣни.
   -- Ха, ха, ха!-- прогремѣлъ грубый Леонардо.-- Попъ, дѣлай свое дѣло,-- и потащилъ рыдавшую женщину прочь.
   -- Отвѣчай разъ и навсегда: будешь ли ты моею? Клянусь святыми, вмѣстѣ съ отказомъ ты вздохнешь въ послѣдній разъ!
   -- Никогда въ жизни!
   -- Ну, такъ умри же!..-- и его мечъ сверкнулъ изъ ноженъ.
   Быстрѣе мысли, быстрѣе молніи ниспало съ мужественныхъ фигляровъ ихъ свободное платье и предъ собраніемъ очутилось пятьдесятъ человѣкъ рыцарей въ сіяющихъ латахъ! Пятьдесятъ палашей сверкнули въ воздухѣ надъ головами вооруженныхъ воиновъ; но ярче и грознѣе всѣхъ сверкалъ мечъ Экскалибуръ и, опустившись на вражескій мечъ, вышибъ его изъ руки Леонардо.
   -- Луиджи намъ поможетъ! Ого-го!-- гикали одни.
   -- Намъ -- Леонардо!.. Получайте сдачи!-- кричали другіе.
   -- О, Боже, Боже! Это мой супругъ!
   -- О, Боже, Боже! Это моя супруга!
   -- О, мой родитель!
   -- Сокровище мое!..
   Графъ Луиджи связалъ своего брата-измѣнника по рукамъ и по ногамъ. Опытные воины Святой Земли въ видѣ забавы изрубили на куски неуклюжихъ и неопытныхъ бойцовъ. Побѣда графа была полная. Счастіе снова водворилось въ его семьѣ.
   О, ликованіе! О, торжество!..
   (Картина).

-----

   -- А что же сдѣлали съ его негоднымъ братомъ?-- спросилъ я.
   -- О, ничего ровно! Только его повѣсили на томъ самомъ желѣзномъ крюкѣ, про который я вамъ уже говорилъ. Повѣсили... за подбородокъ!
   -- Какъ такъ?
   -- А такъ: крюкъ пропустили черезъ челюсть, прямо въ ротъ.
   -- И тамъ оставили его?
   -- Да, на нѣсколько лѣтъ.
   -- А!.. И онъ... онъ... умеръ?
   -- Лѣтъ шестьсотъ-пятьдесятъ тому назадъ или около того.
   -- Роскошная легенда! Роскошнѣйшее вранье!.. Ну, ѣдемъ, ѣдемъ дальше!
   Мы достигли почтеннаго, стариннаго укрѣпленнаго городка Бергамо, столь славнаго въ исторіи, за три четверти часа до отхода поѣзда. Бергамо имѣетъ отъ тридцати до сорока тысячъ жителей и замѣчательно какъ мѣсто рожденія арлекина. Узнавъ объ этомъ, мы съ большимъ интересомъ отнеслись къ легендѣ, которую разсказалъ намъ возница.
   Мы отдохнули, подкрѣпились пищей и сѣли въ вагонъ въ самомъ счастливомъ и довольномъ настроеніи духа. Я не буду останавливаться на разсказахъ о красотахъ озера Гарда; о его величественномъ замкѣ, который таитъ въ своихъ гранитныхъ нѣдрахъ тайны такихъ отдаленныхъ вѣковъ, что даже преданія могутъ въ нихъ затеряться; о внушительныхъ горныхъ видахъ, которые облагораживаютъ его чудныя окрестности. Не скажу ничего и о древней Падуѣ, или Веронѣ; о ихъ Монтекки и Капулетти; ихъ знаменитыхъ балконахъ и гробницахъ Ромео и Юліи; но поспѣшу скорѣе прямо въ древнюю столицу моря, къ обрученной и уже овдовѣвшей невѣстѣ Адріатики.
   Путешествіе наше было очень, очень длинно. Но вотъ, подъ вечеръ, когда мы сидѣли молча и едва сознавали, гдѣ мы и что съ нами, погрузившись въ то особое, задумчивое молчаніе, которое обыкновенно наступаетъ послѣ шумныхъ разговоровъ, кто-то крикнулъ:
   -- Венеція!..
   И въ самомъ дѣлѣ: предъ нами, на разстояніи двухъ-трехъ миль, на спокойной морской поверхности, лежала эта великая столица съ своими башнями и соборными глазами, и дворцами, тонувшими въ золотистой дымкѣ вечерней зари...
  

ГЛАВА XXII.

Ночь въ Венеціи.-- "Веселый гондольеръ".-- Роскошный праздникъ при лунномъ освѣщеніи.-- Замѣчательнѣйшіе венеціанскіе виды.-- Мать всѣхъ республикъ въ разрушеніи.

   Да, то была Венеція, та самая, которая почти тысяча четыреста лѣтъ была Республикой надменной, и непобѣдимой, и пышной! Та, чьи войска заставляли весь міръ имъ рукоплескать, когда бы и гдѣ бы они ни сражались; чей флотъ держалъ за собою власть на океанахъ; чьими торговыми судами бѣлѣли отъ множества парусовъ отдаленнѣйшіе изъ морей и океановъ; та Венеція, которая загромождала свои пристани произведеніями самыхъ разнообразныхъ странъ, теперь она сдѣлалась жертвой нищеты, забвенія и печальнаго разрушенія.
   Еще шестьсотъ лѣтъ тому назадъ, Венеція была владычицей морей: ея рынокъ былъ главнымъ торговымъ центромъ, главнымъ сортировочнымъ пунктомъ, изъ котораго уже расходились во всѣ концы "Западнаго" міра предметы торговли "Восточнаго".
   Теперь ея пристани опустѣли; ея торговые дома и склады пустуютъ; торговый флотъ исчезъ безслѣдно; объ арміяхъ ея и военныхъ судахъ осталось лишь одно воспоминаніе. Слава ея отлетѣла; и со всѣмъ подавляющимъ величіемъ и роскошью ея дворцовъ и пристаней, она сидитъ въ своихъ стоячихъ лагунахъ, заброшенная, въ нищетѣ, забытая всѣмъ міромъ. Въ тѣ дни, когда ее вѣнчали лавры, она держала бразды всей торговли на земномъ шарѣ и движеніе ея могучаго перста вліяло на счастье или несчастіе народовъ. Теперь же она сама стала смиреннѣшимъ изъ народовъ земныхъ, чѣмъ-то вродѣ коробейника-торговца стеклянными четками для женщинъ и пустяшныхъ игрушекъ-побрякушекъ для школьницъ и малыхъ ребятишекъ.
   Почтенная праматерь всѣхъ республикъ едва ли считается теперь подходящимъ предметомъ оживленнаго разговора или безцѣльной болтовни туристовъ. Невольно кажется святотствомъ нарушеніе ея ореола былого романтизма, который намъ рисуетъ Венецію чѣмъ-то отдаленнымъ, сквозь дымку мишурнаго блеска и скрываетъ отъ нашихъ взоровъ ея нищету и разрушеніе... и въ самомъ дѣлѣ, слѣдуетъ отворачиваться отъ ея лохмотьевъ, нищеты и униженія, и думать о ней только, какъ о той, какою она была, когда потопила флотиліи Карла Великаго, когда унизила Фридриха Барбароссу или водрузила свой побѣдный стягъ надъ укрѣпленіями Константинополя.
   Мы прибыли въ Венецію въ восемь часовъ вечера (того же дня) и сѣли на... дроги, которыя принадлежали большой Европейской гостинницѣ. Во всякомъ случаѣ, это было скорѣе похоже на дроги, нежели на что-либо другое; хотя, судя по картѣ, это была -- "гондола"!..
   Такъ это-то и есть исторически хваленая венеціанская гондола? Этотъ волшебный челнъ, на которомъ кавалеры княжескаго происхожденья въ древнія времена имѣли привычку разрѣзать воды каналовъ и съ краснорѣчіемъ любви взирали на кроткія очи юныхъ красавицъ-патриціанокъ въ то время, какъ веселый гондольеръ въ шелковомъ тѣльникѣ перебиралъ струны своей гитары и пѣлъ такъ, какъ можетъ пѣть только гондольеръ!
   Такъ вотъ она, эта прославленная въ исторіи гондола! Вотъ ея нарядный гондольеръ! "Она" просто грубый, грязный старый челнъ съ дномъ, которому форму гроба придавалъ усыпавшій его песокъ, по самой серединѣ. Онъ корявый, босоногій уличный бродяга-замазуля, у котораго были на виду такія части его одежды, которыя слѣдуетъ скрывать отъ постороннихъ взоровъ.
   И вдругъ, повернувъ за уголъ, нашъ гондольеръ направилъ свои дроги въ какую-то мрачную канаву, между двухъ длинныхъ рядовъ высокихъ, необитаемыхъ зданій и... согласно традиціямъ своего народа, затянулъ пѣсню.
   Я еще выдерживалъ нѣкоторое время, но затѣмъ сказалъ:
   -- Ну, однако, Родриго-Гонзалесъ-Микель-Анджело, я странникъ; я вѣдь чужестранецъ, но и я не потерплю, чтобъ, мои высокія чувства попирались такимъ скрипомъ и "пиленьемъ". Если это будетъ еще продолжаться, одному изъ насъ придется броситься въ воду. Довольно и того, что мои самыя дорогія мечты о Венеціи разбиты во прахъ въ лицѣ романтической гондолы и пышно разодѣтаго гондольера. Но дальше этого такая система разрушенья не пойдетъ! Я еще, пожалуй, помирюсь на "дрогахъ" и ты можешь себѣ смѣло выкинуть флагъ перемирія; но, клянусь страшной и кровавой клятвой, пѣть ты больше "не" будешь!..
   Я уже началъ чувствовать, что прежняя Венеція, столица пѣсенъ и историческихъ событій, исчезла навсегда. Но мнѣніе мое было слишкомъ поспѣшно.
   Черезъ нѣсколько минутъ мы уже граціозно проскользнули въ Каналъ-Гранде и озаренная мягкимъ луннымъ свѣтомъ вдругъ встала предъ нами сама Венеція, хваленая Венеція пѣсенъ, поэзіи и романтизма!
   Отъ самой поверхности канала тянулись въ вышину длинной вереницей величественные мраморные дворцы. Гондолы быстро скользили по всѣмъ направленіямъ и вдругъ исчезали внезапно въ такихъ отверстіяхъ и проулкахъ, о существованіи которыхъ нельзя было даже подозрѣвать. Грандіозные мосты бросали тѣнь свою въ глубину сверкающей поверхности водъ. Жизнь и движеніе кипѣли повсюду; но въ то же время всюду была своего рода таинственная тишина, которая невольно напоминала о похожденіяхъ венеціанскихъ браво и влюбленныхъ. Наполовину залитыя луннымъ свѣтомъ, наполовину же потонувшія въ таинственныхъ тѣняхъ, мрачныя старинныя зданія республики имѣли такой видъ, какъ будто бы они хотѣли исподтишка подсмотрѣть что-либо такое смѣлое и предпріимчивое. Издали доносились звуки музыки...
   Венеція была вся передъ нами, на лицо!..
   Картина безусловно прекрасная: нѣжная, мечтательная, восхитительная! Но что была эта Венеція въ сравненіи съ той же Венеціею въ полночь? Просто, ничто!
   Праздновалась память какого-то святого и въ честь его было устроено торжество. Его молитвамъ лѣтъ триста тому назадъ поддалась холера, и въ память этого вся Венеція стекалась сюда, на поверхность каналовъ. Это празднество было дѣломъ тѣмъ болѣе выдающимся, что венеціанцы не знали, какъ скоро могло имъ опять понадобиться заступничество этого святого, особенно теперь, когда холера распространялась повсемѣстно.
   На обширномъ пространствѣ -- приблизительно полмили въ ширину и мили двѣ въ длину -- собралось до двухъ тысячъ гондолъ, увѣшанныхъ каждая десяткомъ двумя или даже тремя десятками цвѣтныхъ фонарей, и вмѣщающихъ отъ четырехъ до двѣнадцати человѣкъ. Какъ далеко ни кинешь взоръ, все равно не увидишь ничего, кромѣ столпившихся группъ разноцвѣтныхъ огней, подобно большому саду, пестрѣющему цвѣтами, съ тѣмъ только измѣненіемъ, что "эти" цвѣты были подвижные. Они непрерывно скользили то въ толпу, то изъ нея, сливались съ нею... и невольно своимъ примѣромъ увлекали васъ за собой. Тутъ ярко пылалъ красный огонь, тамъ -- зеленый или синій, который обливалъ своимъ свѣтомъ всѣ гондолы, окружавшія его. Просто картина, каждая изъ гондолъ, плывущихъ мимо насъ! Ея полу-мѣсяцы и пирамиды, и разноцвѣтные круги фонариковъ, которые освѣщали лица людей юныхъ и молодыхъ, и прекрасныхъ собой, сидѣвшихъ подъ нами,-- тоже картина! Отраженія разноцвѣтныхъ огней, безчисленныя, изящныя, удлинявшіяся въ струяхъ воды, колебавшіяся въ ея подвижной зыби, это тоже было своего рода картиной и картиной волшебной, обаятельно прекрасной! Многія изъ группъ молодежи ужинали тутъ же, въ своихъ праздничныхъ, разукрашенныхъ гондолахъ, для чего ими были взяты съ собой узкохвостые и бѣлогрудые, какъ ласточки, лакеи, которые прислуживали имъ за столомъ, накрытымъ, какъ на свадебный пиръ. Они прихватили съ собою, вдобавокъ, еще дорогія лампы и фонари изъ своихъ гостиныхъ; оттуда же, по всей вѣроятности, были взяты кружева и шелковыя драпировки, а также фортепіано и гитары, на которыхъ многіе играли, распѣвая цѣлыя оперы. Пригородныя скромныя гондолы съ бумажными фонарями тѣснились вокругъ, чтобы поглазѣть и послушать.
   Со всѣхъ сторонъ повсюду лилась музыка: играли струнные, духовые инструменты, флейты и т. п. Музыка до такой степени меня охватила, окружила, влекла за собою, что меня вдохновила общая картина и... я самъ затянулъ какую-то мелодію!.. Однако же, замѣтивъ, что всѣ другія гондолы удалились, а мой гондольеръ, кажется, готовится прыгнуть за бортъ, я тотчасъ же умолкъ.
   Праздникъ былъ роскошный и продолжался всю ночь напролетъ, и мнѣ никогда еще не бывало такъ весело, какъ въ это время.
   Ну, что за странный городъ эта "Царица Адріатики"! Улицы здѣсь узки; мраморные дворцы имѣютъ грандіозный, но мрачный видъ; они почернѣли отъ времени; они покрыты плѣсенью многихъ вѣковъ и частью залиты водою. Нигдѣ не видно твердой земли, ни мѣстъ или дорожекъ для прогулокъ. Надо ли вамъ ѣхать въ церковь, въ театръ, въ ресторанъ, вы принуждены позвать гондолу. Венеція, должно быть, рай земной для калѣкъ, потому что здоровому человѣку здѣсь совсѣмъ не приходится ходить.
   День или два весь городъ былъ до того похожъ на Арканзасъ, затопленный водою, что я долго не могъ отрѣшиться отъ такого сходства. Неподвижныя воды омывали даже пороги домовъ; лодки тѣснились подъ самыми окнами или стремительно скользили то въ узкіе каналы, то обратно, и я долго не могъ себѣ представить, что это наводненіе просто весеннее половодье, что черезъ нѣсколько недѣль вода спадетъ, оставивъ за собой лишь грязную черту на стѣнахъ домовъ, а на улицахъ -- грязь и обломки.
   При яркомъ дневномъ освѣщеніи Венеція мало поэтична; но подъ великодушными лучами мѣсяца ея дворцы опять становятся бѣлѣе, поломанныя статуи прячутся въ ихъ тѣни и древняя столица снова кажется увѣнчанной тѣмъ самымъ величіемъ и блескомъ, которымъ она отличалась пять вѣковъ тому назадъ.
   Тогда легко, въ воображеніи, оживить эти безмолвные каналы толпами разодѣтыхъ дамъ и кавалеровъ; Шейлоками въ лапсердакахъ и сандаліяхъ, ростовщиками, смѣло дающими въ долгъ подъ залогъ венеціанскихъ дорогихъ товаровъ; Отеллами и Дездемонами, Яго и Родригами, благороднымъ флотомъ и побѣдоносными войсками.
   Въ предательскомъ дневномъ освѣщеніи мы видимъ передъ собой Венецію разрушенную, жалкую, подавленную нищетой; лишенную торговаго или иного значенія, забытую, совершенно ничего не стоющую. Но при лунномъ свѣтѣ, четырнадцать вѣковъ ея могущества вѣнчаютъ ее ореоломъ славы и она снова становится самой величественной изъ столицъ земныхъ.
  
   ...Есть славная столица посреди морей...
   Морская, въ узкихъ улицахъ, колышетъ зыбь;
   Приливъ пройдетъ, отливъ... и къ мрамору дворцовь
   Приникнутъ травы -- волнъ соленыхъ достоянье.
   Къ воротамъ городскимъ протоптанной дороги
   Не видно,-- какъ и человѣческихъ слѣдовъ.
   Дорога по морю идетъ для всѣхъ незримо
   Изъ той страны, откуда къ ней мы держимъ путь,
   Скользя, какъ въ сновидѣньи, тихо и безмолвно
   По улицамъ ея,-- дома, дворцы минуя,
   Въ восточномъ вкусѣ пышныя сооруженья,
   Подобно портикамъ, мечетямъ и дворцамъ,
   Украшеннымъ рядами горделивыхъ статуй,
   Что выступаютъ ярко средь небесъ лазури...
   Съ восточной величавостью, стоитъ она,
   Столица древнихъ королей торговли.
   Фронтоны многихъ зданій, хоть и въ разрушеньи,
   Еще сверкаютъ краской чистаго искусства,
   Какъ если бы свой блескъ на нихъ опять пролили
   Сокровища, которыя внутри сокрыты...
  
   Ну что можно бы, кажется, пожелать прежде всего осмотрѣть въ Венеціи? Понятно "Мостъ Вздоховъ", а затѣмъ соборъ и площадь св. Марка, его "Львовъ" и "Бронзовыхъ коней".
   Мы имѣли намѣреніе прежде всего отправиться на "Мостъ Вздоховъ", но попали сперва во "Дворецъ Дожей",-- зданіе, которое занимаетъ видное мѣсто въ преданіяхъ и во внѣшности Венеціи. Въ палатѣ Совѣта Республики мы до того наглядѣлись безконечнаго множества громадныхъ историческихъ картинъ Тинторетто и Веронезе, что зрѣніе наше притупилось и насъ ужь болѣе ничто не поражало... за исключеніемъ того, что обыкновенно поражаетъ всѣхъ иностранцевъ: черный квадратъ въ галереѣ портретовъ венеціанскихъ дожей. Вокругъ комнаты, вдоль по стѣнамъ тянутся изображенія почтенныхъ старцевъ съ длинной сѣдой бородою (вѣдь изъ трехсотъ сенаторовъ обыкновенно въ дожи избирался старѣйшій) и каждаго сопровождала подобающая хвалебная надпись. Когда же очередь доходитъ до Марино-Фаліери -- его мѣсто оказывается незанятымъ, зачерненнымъ и не носитъ никакой надписи, кромѣ того, что "этотъ заговорщикъ казненъ за свое преступленье". Какъ-то особенно жестокой кажется эта надпись, которая все еще остается неизмѣнно на стѣнѣ, когда злополучный дожъ вотъ уже шестой вѣкъ, какъ преданъ землѣ.
   Наверху "Лѣствицы Гигантовъ", гдѣ Марино-Фаліери былъ обезглавленъ и гдѣ происходило въ древнія времена вѣнчаніе дожей, намъ указали на два небольшихъ разрѣза въ каменной стѣнѣ -- два невинныхъ, незначительныхъ отверстія -- и только! А между тѣмъ, они-то и были нѣкогда знаменитые "Львиные Зѣвы"; львиныхъ головъ ужь не было: ихъ срубили во время французскаго нашествія французы; но эти отверстія, эти жерла остались и въ нихъ-то исчезало анонимное обвиненье, которое врагъ, подъ покровомъ ночи, бросалъ украдкой на врага. Такое обвиненье осуждало многихъ невинныхъ людей на роковой переходъ черезъ Мостъ Вздоховъ и на заключеніе въ темницу, въ которую всякій входилъ безъ малѣйшей надежды когда-либо вновь узрѣть свѣтъ Божій. Такъ было еще въ тѣ времена, когда одни только патриціи управляли Венеціей: простой народъ не имѣлъ ни голоса, ни правъ. "Патриціевъ" было тогда тысяча пятьсотъ человѣкъ; изъ числа ихъ выбирались триста человѣкъ "сенаторовъ"; изъ числа послѣднихъ избирался "Совѣтъ Десяти"; изъ-числа десяти, закрытою баллотировкой, избирался высшій совѣтъ "Трехъ". Всѣ они были шпіоны правительства и каждый изъ этихъ шпіоновъ самъ былъ подъ наблюденіемъ другихъ. Во всей Венеціи говорили только шепотомъ; никто не смѣлъ довѣриться не только сосѣду, но даже брату своему родному. Никому въ мірѣ не было извѣстно, изъ кого именно состоитъ Совѣтъ Трехъ: ни сенату, ни даже самому дожу. Члены этого грознаго совѣта сходились по ночамъ, совершенно одни, въ особой комнатѣ, въ маскахъ и въ длинныхъ красныхъ одеждахъ, которыя ихъ покрывали съ головы до ногъ. Они не знали другъ друга въ лицо, а угадывали только по голосу. На ихъ обязанности лежало судить самыхъ злостныхъ политическихъ преступниковъ и ихъ приговоръ исполнялся безповоротно. Для этого довольно было одному изъ нихъ кивнуть головою палачу. Приговореннаго уводили тогда черезъ залъ, внизъ къ выходу на крытый Мостъ Вздоховъ; затѣмъ по этому крытому переходу, въ темницу... на смерть! Ни на мигъ никто не могъ имъ повстрѣчаться, осужденнаго видѣлъ одинъ только его провожатый. Если въ тѣ времена, у кого былъ личный врагъ, самое умное, что онъ могъ придумать для своей защиты, это -- адресовать краткую записку Совѣту Трехъ и опустить ее въ "Львиную Пасть":
   "Этотъ человѣкъ (такой-то) злоумышляетъ противъ правительства". Если грозные члены этого Совѣта не находили повода къ его обвиненію, то во всякомъ случаѣ они отдавали приказъ спустить его... въ воду: очевидно, это негодяй и первѣйшій плутъ, если его заговоръ нельзя разоблачить! Замаскированные судьи, замаскированные палачи съ неограниченною властью, съ правомъ безапелляціоннаго приговора и притомъ же въ тѣ жестокіе, грубые вѣка, конечно, не могли мягко относиться къ людямъ, которыхъ они подозрѣвали, а разубѣдить не имѣли возможности.
   Мы прошли черезъ залъ Совѣта Десяти и вотъ мы уже на порогѣ адскаго логовища Совѣта Трехъ!
   Тутъ еще были на лицо и столъ, за которымъ они засѣдали, и тѣ мѣста, на которыхъ нѣкогда стояли замаскированные инквизиторы и палачи на вытяжкѣ, холодно и молчаливо выжидая кроваваго приказа, чтобы затѣмъ уже безъ словъ удалиться, какъ настоящія бездушныя машины, и безжалостно выполнить его. Фрески на стѣнахъ имѣли поразительное соотношеніе къ самому помѣщенію Совѣта. Во всѣхъ большихъ и малыхъ залахъ, въ большихъ парадныхъ покояхъ дворца стѣны и потолки сверкали позолотой, съ богатой отдѣлкой и лѣпной работой, съ блестящими картинами венеціанскихъ воинскихъ побѣдъ и придворныхъ представительствъ при иностранныхъ дворахъ, освящены присутствіемъ изображеній Богоматери, Спасителя и св. Отцовъ, проповѣдывавшихъ Божественное Слово всему міру... Но здѣсь, въ видѣ мрачнаго контраста, не было ничего, кромѣ картинъ смерти и ужаснѣйшихъ смертельныхъ страданій! Ни одной не было на нихъ живой души, которая не корчилась бы въ мукахъ пытки, ни единаго мертвеца иначе, какъ обагреннаго кровью, которая струилась изъ его ранъ, и искаженнаго истязаніями, которыя лишили его жизни!
   Отъ дворца до темницы -- одинъ шагъ: можно почти однимъ прыжкомъ перепрыгнуть черезъ узкій каналъ, который ихъ раздѣляетъ. Тяжеловѣсный Мостъ Вздоховъ перекинутъ черезъ него на высотѣ второго этажа; но этотъ мостъ скорѣе похожъ на туннель, такъ какъ васъ не могутъ увидать снаружи, если вы по немъ пройдетесь. Онъ раздѣленъ пополамъ, но продольно; по одной половинѣ его шли осужденные на сравнительно легкія кары, по второй же только тѣ несчастные, которыхъ Совѣтъ Трехъ обрекъ на продолжительныя муки и на вѣчное одиночество, забвенье или внезанную, таинственную смерть. Внизу, подъ уровнемъ канала, мы осмотрѣли сырыя тюрьмы съ толстыми стѣнами, которыя намъ были показаны при свѣтѣ чадившихъ факеловъ. Тамъ долговременныя муки одиночнаго заключенія, безъ свѣта, безъ воздуха, безъ книгъ, заѣли жизнь многихъ гордыхъ патриціевъ; тамъ они доживали свои дни нагіе, небритые, нечесаные, опаршивѣвшіе; языкъ, забывшій свое назначенье, становился для нихъ излишнимъ, такъ какъ не съ кѣмъ было говорить; дни и ночи больше ничѣмъ не отличались и тонули безслѣдно въ безпросвѣтномъ однообразномъ мракѣ. Узникъ былъ здѣсь далекъ отъ всяческихъ отголосковъ веселья, заживо погребенный въ могильной тишинѣ, забытый своими безпомощными друзьями; судьба его должна была на-вѣки быть отъ нихъ скрыта. Наконецъ онъ и самъ терялъ память, даже забывалъ, гдѣ онъ, или какъ, откуда попалъ сюда; съ жадностью пожиралъ ломоть хлѣба и пилъ воду, которую ему сюда совали чьи-то невидимыя руки, и постепенно переставалъ тревожить свой истощенный умъ надеждами и страхомъ, сомнѣніями и желаніемъ свободы, переставалъ даже царапать на стѣнахъ напрасныя жалобы и мольбы, которыя тамъ, въ темнотѣ, никто, даже онъ самъ, не могъ бы прочитать. И узникъ покорялся, впадалъ въ безнадежное равнодушіе, въ старческій идіотизмъ, въ дѣтство, и кончалъ... сумасшествіемъ.
   Многое множество подобныхъ исторій, полныхъ грусти и печали, могли бы поразсказать эти гранитныя стѣны, еслибы онѣ умѣли говорить.
   Въ маленькомъ, узкомъ корридорѣ, тутъ же, по близости, намъ показали мѣсто, куда приносили заключенныхъ послѣ того, какъ они, брошенные въ темницу, уже давно были преданы забвенію всѣми на свѣтѣ, кромѣ своихъ мучителей. Въ глухую ночь за несчастнымъ являлись палачи въ маскахъ, скручивали его веревками или зашивали въ мѣшокъ и въ тѣсное окошечко спускали его въ лодку, на которой и увозили куда-нибудь подальше или просто бросали въ воду.
   По обыкновенію, посѣтителямъ показывали также орудія пытки, посредствомъ которыхъ Совѣтъ Трехъ имѣлъ привычку выжимать изъ обвиняемыхъ ихъ тайны. То были отвратительныя машины, чтобы сплющивать пальцы на рукахъ; станки, въ которыхъ виновный долженъ былъ сидѣть неподвижно, въ то время какъ вода капала ему на темя капля за каплей до тѣхъ поръ, пока эта пытка не заходила за предѣлы того, что въ состояніи вынести человѣкъ; и, наконецъ, какое-то адское сооруженіе изъ стали, которое обхватывало голову заключеннаго, какъ раковиной, и медленно сдавливало ее, суживаясь посредствомъ винта. На этомъ орудіи пытки еще сохранились пятна крови, которая капала изъ его расщелинъ когда то, давнымъ давно, а съ одной стороны былъ виденъ выступъ, на который палачъ поудобнѣе опирался локтемъ, когда наклонялся, чтобы прислушаться къ стонамъ несчастнаго, медленно погибающаго внутри зловѣщей машины.
   Мы, разумѣется, отправились посмотрѣть и на высокочтимую святыню, останки былой славы Венеціи,-- соборъ св. Марка, помостъ котораго истоптанъ и потертъ ногами прохожихъ и богомольцевъ -- патриціевъ и плебеевъ, которые перебывали здѣсь въ теченіе цѣлой тысячи лѣтъ! Онъ построенъ исключительно изъ драгоцѣннаго мрамора, привезеннаго съ Востока; въ его матеріалахъ нѣтъ ничего своего, мѣстнаго. Связанныя съ этимъ соборомъ древнія сказанія дѣлаютъ его предметомъ любопытства даже въ глазахъ самаго равнодушнаго иностранца, и съ этой стороны онъ дѣйствительно былъ для меня въ нѣкоторой степени интересенъ, но не больше. Я не былъ въ состояніи восторгаться его грубой мозаичной работой, его неизящной византійской архитектурой или его пятьюстами внутренними колоннами, привезенными изъ пятисотъ отдаленныхъ мраморныхъ каменоломенъ. Все здѣсь было поистерто, старо; каждый камень сглаженъ и почти лишенъ своего прежняго наружнаго вида, благодаря, такъ сказать, "отполировавшимъ" его рукамъ и плечамъ лѣнтяевъ и бродягъ, которые благоговѣйно пресмыкались здѣсь въ давно прошедшіе вѣка и давно умерли и пошли къ чорр... то есть, я хочу просто сказать: умерли, и только.
   Подъ алтаремъ покоится прахъ св. Марка, а можетъ быть, и Луки, и Матѳея, и Іоанна, почемъ я знаю? Венеціанцы превыше всего земного почитаютъ эту святыню. Цѣлыхъ тысяча четыреста лѣтъ св. Маркъ былъ ихъ святымъ защитникомъ и покровителемъ. Все, что ни есть въ Венеціи, носитъ непремѣнно такое названіе, которое хоть отчасти, съ какой бы то ни было стороны, имѣетъ отношеніе къ нему; какой-нибудь, напримѣръ, товаръ, упаковывается такъ, чтобы можно было нацарапать на въ видномъ мѣстѣ, что и онъ знакомъ св. Марку... Повидимому, такова руководящая мысль венеціанцевъ. Быть въ ладахъ со св. Маркомъ, да это верхъ честолюбія для венеціанца!
   Говорятъ, у св. апостола былъ ручной левъ, съ которымъ онъ и путешествовалъ повсюду; куда бы ни направлялся св. Маркъ, его левъ уже навѣрно шелъ вмѣстѣ съ нимъ. Этотъ левъ былъ его другъ, товарищъ, покровитель и хранитель его книгъ. Вотъ почему "Крылатый Левъ св. Марка", опирающійся лапой на открытую книгу Евангелія Господня, служитъ любимѣйшей эмблемой для этой величественной древней столицы. Тѣнь могучаго льва стелется по большой площади св. Марка, съ высоты самаго древняго изо всѣхъ столбовъ Венеціи; эту тѣнь бросаетъ онъ и на толпу ея свободныхъ гражданъ, какъ бросалъ до сихъ поръ вотъ уже много долгихъ вѣковъ подъ-рядъ. Крылатаго льва вы найдете повсюду; здѣсь же, гдѣ и есть его настоящее мѣстопребываніе, безъ сомнѣнія, ничего дурного не можетъ случиться,
   Св. апостолъ Маркъ почилъ въ Египтѣ. Кажется мнѣ, что его тамъ подвергли мученической смерти. Впрочемъ, это вовсе не относится къ той легендѣ, которую я хочу вамъ разсказать.
   Въ то время, приблизительно когда была основана Венеція,-- около четырехъ сотъ пятидесяти лѣтъ по Рождествѣ Христовомъ (Венеція, вѣдь, моложе всѣхъ прочихъ главныхъ итальянскихъ городовъ),-- одинъ священникъ видѣлъ дивный сонъ.
   Снился ему ангелъ, который сказалъ, что Венеціи не суждено занять подобающее ей мѣсто въ ряду другихъ народовъ, пока останки св. Марка не будутъ привезены въ Венецію. Тѣло почившаго святого необходимо отнять у невѣрныхъ, доставитъ въ Венецію и тамъ воздвигнуть надъ нимъ святой храмъ. Если же когда-либо впослѣдствіи венеціанцы допустятъ тронуть съ мѣста упокоенія его останки, въ тотъ же день весь городъ разрушится и сгинетъ съ лица земли.
   Священникъ объявилъ о бывшемъ ему сновидѣніи, и тотчасъ же венеціанцы отправились добывать себѣ прахъ св. Марка. Одна за другой всѣ экспедиціи ихъ рушились и снова затѣвались, и въ продолженіе четырехъ сотъ лѣтъ попытки венеціанцевъ не ослабѣвали. Наконецъ останки св. Марка были, съ помощью хитрости, добыты. Предводителю новаго венеціанскаго похода, въ переодѣтомъ видѣ, удалось похитить кости святого; онъ отдѣлилъ ихъ порознь и скрылъ въ сосудахъ, наполненныхъ свинымъ саломъ. Какъ извѣстно, религіознымъ ученіемъ Магомета его послѣдователямъ строго повелѣвается чувствовать отвращеніе къ свининѣ въ какомъ бы то ни было видѣ. Поэтому, когда стража остановила христіанъ въ городскихъ воротахъ, она лишь мелькомъ вскользь, заглянула разокъ въ ихъ драгоцѣнныя корзины, и тотчасъ же съ презрѣніемъ отдернула носъ отъ "поганаго" сала, пропуская его безъ дальнѣйшихъ затрудненій.
   Кости св. Марка были водворены въ склепѣ величественнаго венеціанскаго собора, который столько долгихъ лѣтъ уже былъ готовъ принять ихъ въ свое лоно. Такимъ-то образомъ были упрочены за Венеціей ея могущество, величіе и безопасность отъ враговъ.
   И по сей часъ еще не перевелись въ Венеціи такіе люди, которые твердо вѣрятъ, что если бы кто похитилъ эту главнѣйшую ея святыню, прахъ св. Марка, ихъ древняя столица дѣйствительно рухнетъ и сгинетъ въ безвѣстной пучинѣ волнъ морскихъ...
  

ГЛАВА XXIII.

Знаменитая гондола.-- Гондола съ прозаической точки зрѣнія. Большая площадь св. Марка и "Крылатый левъ".-- Франты дома и за границею.-- Гробницы великихъ мертвецовъ.-- Нападки на "старыхъ мастеровъ".-- Проводникъ контрабандой.-- Заговоръ.-- Опять впередъ!

   Венеціанская гондола скользитъ по водѣ, извиваясь, какъ змѣя, свободно и изящно. Она имѣетъ отъ двадцати до тридцати футовъ въ длину, она узка и сидитъ глубоко въ водѣ, какъ челнъ; очертанія ея остроконечнаго носа и кормы поднимаются надъ водою, какъ рога полумѣсяца, причемъ крутая линія ихъ изгиба не совсѣмъ одинакова.
   Носъ гондолы украшенъ стальнымъ гребнемъ съ рукояткой вродѣ бердыша, который угрожаетъ на-двое разсѣчь всякую встрѣчную гондолу, но никогда еще, въ дѣйствительности не разсѣкалъ. Всѣ гондолы выкрашены въ черную краску по той причинѣ, что во времена своей славы и высшей степени могущества венеціанцы стали уже черезчуръ выставлять на-показъ свое богатство, отдѣлывая ихъ слишкомъ роскошно. Поэтому сенатъ постановилъ, чтобы впредь такая похвальба своей роскошью была прекращена, гондолы же повелѣлъ всѣ одинаково красить черной краской, безъ всякой отдѣлки. Если бы извѣстна была настоящая причина подобнаго постановленія, то, несомнѣнно, оказалось бы, что просто слишкомъ уже возгордились венеціанскіе богачи-плебеи своимъ показнымъ блескомъ и заслуживали хорошей острастки. Уваженіе къ славной старинѣ и къ ея преданіямъ помогаетъ этому мрачному обычаю еще держаться во всей своей силѣ, хоть давно уже поводы къ нему больше не существуютъ. Пусть оно такъ и будетъ. Черный цвѣтъ -- траурный цвѣтъ: Венеція носитъ трауръ и горюетъ...
   Корма у гондолы крытая; на ней стоитъ гондольеръ съ единственнымъ весломъ въ рукахъ. Это шестъ и очень длинный, конечно, такъ какъ Гондольеръ стоитъ, почти не сгибаясь. Деревянный брусокъ около фута вышиной, съ двумя уключинами или просто выемками съ одной стороны его и съ одной выемкой на другой, торчитъ надъ шкафутомъ. Противъ этого-то бруска и взмахиваетъ своимъ весломъ гондольеръ и опираетъ его то о ту, то о другую уключину, занося его то съ той, то съ другой стороны, смотря по тому, какого усилія требуетъ положеніе и поворотъ руля. Какими судьбами онъ можетъ двигать гондолу назадъ или впередъ, летѣть стремглавъ прямо передъ собой или вдругъ неожиданно кокетливо загибать за уголъ, заставляя свое весло лежать въ такой неглубокой выемкѣ -- все это для меня задача и даже предметъ моего никогда не ослабѣвающаго любопытства.
   Боюсь, что я гораздо серьезнѣе изучаю удивительное искусство гондольера, нежели архитектурныя совершенства дворцовъ, между которыми мы проѣзжаемъ. Вотъ, напримѣръ, онъ огибаетъ уголъ и такъ круто иной разъ, или минуетъ столкновеніе съ другой гондолою на такой волосокъ, что меня такъ и "подеретъ" морозъ по кожѣ (какъ говорятъ дѣти), точь въ точь какъ, напримѣръ, когда тебя задѣнетъ за локоть большое колесо кабріолета. Но у гондольера все разсчитано самымъ точнѣйшимъ образомъ; онъ несется въ самую давку, которая напоминаетъ тѣснотой нашъ Бродуэ, или вылетаетъ изъ нея съ самоувѣренностью и ловкостью ученаго кучера. Гондольеръ никогда не ошибется!
   Порой мы такъ быстро несемся внизъ по большимъ каналамъ, что можемъ только мелькомъ замѣтить главныя входныя двери домовъ; затѣмъ вдругъ скользимъ по темнымъ проулкамъ городскихъ окраинъ и тамъ становимся серьезны, какъ оно, впрочемъ, и подобаетъ, согласно обстоятельствамъ: сырости и тишинѣ, стоячимъ водамъ и ихъ цѣпкимъ водорослямъ, запустѣлымъ домамъ и общему впечатлѣнію безжизненности, которое наводитъ насъ на глубокомысленныя размышленія.
   Гондольеръ, дѣйствительно, весьма картинный малый, хоть онъ и не носитъ на атласной ливреи, ни шляпы съ перомъ, ни шелковаго трико. Осанка его стройна; самъ онъ ловокъ и гибокъ; всѣ его движенія полны граціи, изящества. Когда очертанія его длиннаго челна и его собственная красивая, статная фигура, стоящая надъ кормой, выдѣляются, какъ точеныя, на фонѣ вечерняго небосклона, онѣ образуютъ картину, совершенно новую и поразительную для взоровъ чужеземца.
   Мы сидимъ себѣ на мягкихъ подушкахъ въ центральной части гондолы, подъ навѣсомъ, образующимъ какъ бы каюту. Занавѣски спущены; мы куримъ или читаемъ, или поглядываемъ на проходящія мимо гондолы, на дома, на мосты, на людей... и намъ это гораздо веселѣе, нежели трястись себѣ въ кабріолетѣ по нашимъ каменнымъ мостовымъ нашей родины. Гондола -- самый мягкій, самый покойный и самый пріятный изъ способовъ передвиженія, какіе намъ когда-либо случалось испытать.
   А все-таки кажется страннымъ (и даже очень страннымъ!), что лодка можетъ замѣнять собственный экипажъ. Мы видимъ, какъ люди дѣловые и служащіе выходятъ изъ своихъ парадныхъ дверей, спускаются въ гондолу (вмѣсто коннаго уличнаго экипажа) и отправляются себѣ въ городъ, въ свою контору.
   Мы видимъ молодыхъ барышень, которыя ѣздятъ съ визитами и, стоя у спуска въ воду, смѣются, дѣлаютъ ручкой въ знакъ прощанія, играютъ своими вѣерами и говорятъ передъ отъѣздомъ:
   -- Заѣзжайте къ намъ, да поскорѣе! Смотрите же, непремѣнно! Мамѣ до смерти хочется съ вами повидаться... И знаете, мы вѣдь переѣхали въ новый домъ, о, восторгъ, да и только! Такъ удобно теперь ходить въ церковь и на почту, и въ собраніе "Молодыхъ людей, христіанъ". Какъ мы теперь рыбу удимъ! Какъ возимся! Какъ плаваемъ за домомъ... Нѣтъ, вы ужь непремѣнно должны къ намъ пріѣхать: это такъ близко! А если вы спуститесь внизъ по теченію мимо св. Марка и Моста Вздоховъ, возьмете черезъ проулокъ и минуйте церковь Санта-Марія деи-Фрари, потомъ черезъ Каналъ-Гранде, вамъ не встрѣтятся ни чуточки быстраго теченія... Ну, пріѣзжайте же пожалуйста, Салли-Марія... До свиданія!
   Затѣмъ, юная тараторка проворно стучитъ, себѣ ножками внизъ по ступенькамъ, прыгаетъ въ гондолу и, еле переводя духъ, тихонько говоритъ:
   -- Противная старуха! Надѣюсь, что она все-таки не пріѣдетъ!..
   Ея гондола сворачиваетъ за уголъ и ѣдетъ дальше.
   А та, другая дѣвушка, хлопаетъ дверью и уходя говоритъ:
   -- Ну, все равно, хорошо, что эта мука миновала! Но, вѣдь, придется мнѣ: пожалуй, ѣхать къ ней. Несносная, вотъ привязалась!..
   Повидимому, свойства человѣческой природы вездѣ одни и тѣ же, на всѣхъ концахъ свѣта.
   Мы видимъ, напримѣръ, застѣнчиваго молодого человѣка, съ мягкими усами, богатаго волосами, но бѣднаго... мозгами. Въ изящномъ нарядѣ, онъ ѣдетъ къ мѣсту жительства "ея" папаши, приказываетъ гондольеру остановиться поодаль отъ этого богатаго дома и выжидать, пока онъ выйдетъ. Онъ съ боязнью бросается вверхъ по ступенькамъ и натыкается на самого "стараго барина"... на самомъ порогѣ!
   Мы слышимъ, какъ робкій юноша спрашиваетъ, въ какой улицѣ находится новый Британскій банкъ... какъ будто онъ для этого только и пріѣзжалъ! Потомъ онъ стремительно бросается назадъ, въ гондолу, и катитъ себѣ поскорѣе прочь... У него душа въ пятки ушла.
   Мы видимъ, какъ онъ останавливаетъ свою гондолу за угломъ и оттуда слѣдитъ въ щелочку между занавѣсовъ за гондолой "стараго барина", которая постепенно исчезаетъ изъ виду... И вотъ, выходитъ къ нему его возлюбленная, его Сусанна, съ цѣлой стаей итальянскихъ уменьшительныхъ и ласкательныхъ именъ, которыя быстро одно за другимъ слетаютъ съ ея устъ... Они ѣдутъ вдвоемъ кататься по широкимъ улицамъ-каналамъ, по направленію къ Ріальто.
   Видимъ мы также дамъ, которыя ѣздятъ за покупками самымъ обыкновеннымъ образомъ и порхаютъ отъ улицы къ улицѣ, отъ магазина къ магазину, совсѣмъ по старинному... за исключеніемъ, впрочемъ, того, что вмѣсто колеснаго экипажа онѣ выходятъ изъ гондолы, которая ждетъ ихъ у спуска по цѣлымъ часамъ подъ-рядъ. Гондола ждетъ, а онѣ заставляетъ миловидныхъ молодыхъ приказчиковъ доставать съ полокъ и показывать имъ, кусокъ за кускомъ, шелковыя, бархатныя и муаровыя матеріи, и все такое. Послѣ чего онѣ покупаютъ себѣ бумажку булавокъ и отправляются дальше осчастливить еще какой-нибудь другой торговый домъ своимъ губительнымъ разорительнымъ вниманіемъ. И имъ, какъ въ доброе старое время, непремѣнно надо посылать ихъ покупки на домъ. Природа человѣческая вездѣ, по всей вселенной, почти одна и та же. Эта дама-венеціанка такъ похожа на моихъ милыхъ соотечественницъ, которыя заходятъ въ магазинъ и покупаютъ на какіе-нибудь десять центовъ голубенькихъ лентъ, но требуютъ, чтоб