Топелиус Сакариас
Крошка Гений

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Lilla Genius)
    Издание Н. Аскарханова, Санкт-Петербург, 1897.

[]

Крошка Гений

Сказка З. Топелиуса

   Жил однажды один ученый муж. Наш ученый был добродушным библиоманом, который не мог обидеть червяка, он только протыкал иглой разных козявок и букашек и нанизывал их рядами на кусок пробки, так как был собирателем насекомых. Он считал это делом самым обыкновенным и был более всего доволен, когда ему удавалось посадить на иглу что-нибудь новенькое и редкостное.
   Однажды летом солнце светило в окна его рабочего кабинета, и библиоману стало жарко в своем зеленом халате на вате. Он снял очки с носа и козырек со лба, блестящего как полнолуние, отдернул занавеску, выглянул в окно и увидал, что на дворе ясный, солнечный день. -- Сегодня самая подходящая погода для ловли насекомых, -- сказал он про себя.
   Библиоман надел свой летний сюртук табачного цвета, свою желтую шляпу, взял свою палку и баночку, куда собирал редких насекомых, и вышел.
   Пробираясь по улице, он запутался в шлейфе одной барыни и изорвал его, толкнул маленькую девочку, несшую кувшин с молоком, и вступил в пререкание с фонарным столбом, который не хотел посторониться перед ним. Наконец он добрался до парка, лежавшего за городом. Там были зелень, цветы и пели птицы, но ученый ничего этого не замечал. Они ударял своей палкой по белому ревеню, по желтым лютикам н золеным кустам ивняка, он тряс сучья черемухи, потому что черемуха служить хорошим убежищем для насекомых, в особенности, когда она цветет, и чем больше она изъедена червями, тем лучше.
   Хорошо если бы все деревья были изъедены червями, полагал библиоман. Кроме того, у него было много возни со старыми, гнилыми пнями и с обломившимися, засохшими сучьями: все что не источено червями должно, по крайней мере, быть обвалившимся, залежалым и гнилым, -- думал наш ученый.
   Гораздо труднее было гоняться за летающими насекомыми в прекрасном парке: у них были такие быстрые крылья, а у ученого не было никаких. Он ставил западни бабочкам и мотылькам, ловил в воздухе слепней, шмелей и золотых мух и если многие из этой мелюзги погибали от его руки, то не было пощады и паукам в их сетях. Самые отвратительные были зачастую самыми редкостными. Все годилось для коллекций библиомана и в этом он был вполне правь, потому что нет ничего в природе, что не имело бы свою цель или не могло бы служить для пас поучением. Только в том был неправ ученый, что мало заботился о цели, он думал только, как бы получить букашку в свое собрание, чтобы иметь возможность описать каждую мельчайшую пушинку.
   Сегодня охота удалась плохо; на что были библиоману несколько сотен шмелей, оводов и капустных червей, когда он уже имел их целые сотни? Усталый и недовольный уселся он на краю пруда, где большая белая водяная лилия только что успела открыть свою чудную, юную чашечку на утреннем солнце.
   -- Ага! -- внезапно вскричал восхищенный буквоед. Он увидал крошечное, чрезвычайно странное существо спрятанным среди цветочных лепестков кувшинки.
   Это удивительное существо было едва полдюйма длиною, тоненькое, как цветочный стебелек, маленькое, беленькое, с розовым оттенком, но по фигуре почти совершенно сходное с ребенком, не считая того, что было необыкновенно крошечное и имело на своих белоснежных плечах прозрачные блестящие крылья, как у бабочек. Другой на его месте нашел бы это крошечное существо очаровательным, но наш буквоед радовался только тому, что ему удалось найти редкостное насекомое.
   Он сунул его в банку вместе с прочими букашками н довольный, вернулся домой в свой кабинет. Здесь ученый посадил вновь открытое насекомое на иглу, вставленную в пробку, и начал изучать свою находку июль микроскопом.
   -- Это странно, чрезвычайно странно! -- рассуждал библиоман. Такого насекомого мне еще не случалось никогда находить. Но оно чересчур бьется, так что я не могу сосчитать пальцев па его задних лапках. Пускай оно умирает на игле, пока я поищу в своих книгах к какой оно породе принадлежит.
   Поставив посаженное на иглу существо в угол своего кабинета, наш ученый принялся изучать свои книги. Не найдя там никаких следов такой породы, он отправился в главную городскую библиотеку, где сотни тысяч книг стояли рядами на полках, и начал перелистывать их от начала до конца, желая найти описание какой-нибудь, не более полдюйма ростом. То была продолжительная и утомительная работа. Библиоман рылся и рылся целых семь лет; от долгого искание и заботь лицо его сделалось пепельного цвета, а сюртук начал цвести, точно картофельное поле, по никакого насекомого не оказывалось, по крайней мере такого, которое живет в цветочной чашечке кувшинки. По прошествии семи лет ученый вернулся обратно в свой кабинет и решил сачь издать сочинение о вновь открытом насекомом, похожем на человечка, которое питается ароматом цветов и водится обыкновенно в известном пруде, в известном парке, в известное время лета и обладает той удивительной особенностью, что может быть найдено лишь учеными мужами в летних сюртуках табачного цвета.
   Ученый открыл стоявший в углу старый шкаф с пыльным ящиком, где. кусок пробки и насекомое находились в продолжение семи лет. Человечек сидел на иголке, живехонек, веселый и трепыхавшийся, как и прежде, он даже вырос и был теперь почти в дюйм ростом.
   Ученому это показалось чрезвычайно странным, и он стал осматривать человечка со всех сторон.
   -- Он все еще бьется, -- сказал библиоман, -- я должен подержать его в дыму. И он повесил его на ночь над дымом.
   На другое утро буквоед пошел посмотреть на человечка. Чудеса! Он быль жив-живехонек, и вырос еще на полдюйма. Он мог бы летать, если бы не был посажен на иглу.
   -- Однако же ты живуч, повеса, -- сказал библиоман, -- если так, то я должен изрезать тебя в куски. И он изрезал маленькое существо на множество кусочков. Но едва успел ученый отвернуться, как куски были опять соединены в одно целое теперь малютка смеялся ему в глаза.
   Наш буквоед не был злым человеком, но ему стало досадно, что какое-то насекомое осмеливается смеяться.
   -- Вот как, -- проговорил он, -- так ты еще смеешься! Погоди, я вышколю тебя! И он взял свою большую железную ступку с тяжелым пестом, положил в нее человечка и истолок его в мелкие крошки. -- Теперь ты будешь у меня умницей, заметил ученый.
   Как бы не так! Буквоед заглянул в ступку и увидал малютку сидящим на дне, еще веселее и живее, чем прежде. Не стоило и пытаться растолочь его: это было все тоже, что прорубать отверстия в воздухе. Теперь он вырос уже до двух дюймов.
   -- Ого! -- вскричал смущенный и рассерженный библиоман. Если ты такого сорта, то верно больше ничего не остается сделать, как сжечь тебя. Он развел большой огонь в печке, бросил туда человечка и затворил дверцы. -- Теперь ты не будешь больше брыкаться, каналья, -- подумал ученый.
   Когда печка истопилась, буквоед из любопытства открыл печные дверцы. Крошка сидел там в печке, веселый н невредимый. Теперь он был уже трех дюймов ростом и умел говорить.
   -- Здесь так хорошо и тепло, -сказало маленькое насмешливое существо своим тоненьким голоском, похожим на писк комара.
   -- Ну, клянусь Юпитером! -- вскричал ученый муж и всплеснул руками от изумления, -- ты самое живучее животное, которое я когда-либо видел. Затем он взял малютку из пепла, пошел с ним в лес и заковал его в землю на сажень глубины. Чтоб быть вполне спокойным, он навалил большой камень на то место, где был зарыт крошка.
   Чувствуя себя, однако, не совсем спокойным, библиоман отправился через неделю в лес посмотреть на то место, где был схоронен человечек. Лес был тут, камень также п яма полна земли, между тем как маленькое несносное существо, которое выросло теперь до четырех дюймов, сидело невредимое и веселое на камне.
   -- Здесь так хорошо и прохладно в лесу, -- сказал малютка.
   На этот раз ученый муж испугался не на шутку. Редкие волосы встали дыбом вокруг его лысого темени, зеленые очки запрыгали на носу, табачного цвета сюртук лопнул по швам и буквоед бросился бежать во всю прыть. Тут произошла такая бешеная скачка, что он еще и по сейчас не может остановиться.
   Несколько времени спустя шла через лес добрая старушка, торговка курами; она нашла маленькое существо сидящим на камне, где оставил его библиоман.
   -- Бедный крошка, отчего ты такой заброшенный? Поди ко мне, я согрею тебя в своей избе вместе с другими цыплятами. И она осторожно взяла человечка своими заскорузлыми пальцами и понесла домой в переднике.
   У старухи была деревянная клетка, где помещалась курица со своими цыплятами, туда она посадила и малютку. Однако курица невзлюбила вновь прибывшего гостя, и недолго думая выклевала ему глаза. Увидав это, старуха закричала от испуга.
   -- Это ничего не значит, -- успокоил ее крошка. Вслед затем он сидел, уже смеясь верхом на спине у одного из цыплят, с веселыми и здоровыми глазами.
   -- Ты можешь жить с поросенком, -- сказала старуха, -- если он вздумает тебя обижать, то полезай под корыто.
   Сказано -сделано. Малютку посадили к поросенку, но ему и тут не повезло, поросенок сразу проглотил его.
   Старуха увидала это и так оробела, что в испуге хотела было зарезать поросенка. Еще немного и его молодая жизнь была бы окончена, если бы старуха не услышала нежный голосок:
   -- Что ты хочешь делать, бабушка? Мне, ведь очень хорошо!
   И опять странное существо, весело смеясь, появилось на спине у поросенка.
   "Теперь я лучше сберегу его", -- подумала старуха, и постлала для малютки сена в ведро, стоявшее у двери. Как раз в это время пришел муж старухи с поля; ему захотелось пить, он взял ведро и опустил его в самый глубокий колодезь.
   -- Ради всего на свете, что ты наделал? -- испугалась старуха. -- Ты утопил мою хорошенькую крошку.
   Старик оробел и смутился; он питал большое уважение к своей старухе; но не успел он открыть рта, как опять послышался нежный голос:
   -- Это все пустяки, бабушка, мне здесь очень хорошо.
   И маленькое существо опять, как ни в чем не бывало, смеясь сидело верхом на ведре.
   Старухе это показалось, наконец, немного странным. Она поправила на носу свои большие очки, посмотрела на малютку со всех сторон и спросила его:
   -- Ты кто же такой?
   -- Я маленькое существо, -- отвечал тот.
   Гм -- проговорила старуха. -- Но откуда же это существо родом?
   -- Отовсюду и нигде, -- был ответ.
   -- Да, это очень понятно, -- возразила старуха. -- А как тебя зовут?
   -- Зови меня: Крошка Гении.
   -- Это имя есть в календаре?
   -- Поищи!
   Старуха искала и в очках, и без очков, но не нашла во всем календаре святого с именем Крошки Гений. Я понимаю, -- догадалась она, -- это существо девочка, имя ее Крошка, а фамилия Гений. Какие странные имена люди дают нынче своим детям. Но если хорошенько поразмыслить об этом деле, то кто знает, настоящее ли человеческое дитя это существо.
   -- Отвечай, детеныш: где твое метрическое свидетельство?
   -- Метрическое свидетельство? Что это такое?
   -- Нет, не угодно ли, тут, наверное, что-то не ладно, -- заволновалась старуха. -- Малютка не знает даже, что такое метрическое свидетельство; мне лучше всего сбыть эту Крошку куда-нибудь, по добру по здорову. Господин пастор должен лучше знать, что делать, я вовсе не желаю иметь какое-то колдовство у себя в доме.
   Затем старуха осторожно посадила Крошку Гения в корзинку, обвязала ее тщательно сверху платком и понесла в дом к пастору.
   -- Достоуважаемый пастор, -- сказала старуха, -- вот я принесла вам странное существо, найденное мною в лесу в прошлую среду. Тогда оно было четыре дюйма ростом, а теперь выросло до пяти; не ест ничего и не пьет ничего, никогда не спит и, как видно, удивительно веселое и живучее. Оно с виду очень похоже на человеческое дитя, только на плечах у него крылья, точно у бабочки; оно умеет говорить и называет себя Крошка Гений, из чего я заключаю, что это, должно быт, девочка. Теперь я хотела бы просить посоветовать мне, что делать с малюткой; я право не знаю, человеческого ли она рода или что другое.

[]

   Пастор сделался очень серьезным, погрузился в раздумье и, наконец, попросил показать ему маленькое существо.
   -- Оно тут у меня, -- сказала старуха и хотела открыть корзинку, но Крошка Гений сидел уже у нее на плече, и дружески кивая головой, проговорил:
   -- Я здесь, господин пастор.
   -- Гм, гм, -- проговорил тот, затем надел двойные очки и начал осматривать крошку со всех сторон. -- Ты не принадлежишь к моему приходу, -- сказал пастор. -- Где ты родился?
   Крошка Гений сделал прыжок и самыми, непочтительным образом уселся верхом прямо на достоуважаемые очки.
   -- Где я родился? -- повторил он:
   
   Солнце мне отец,
   Воздух мать моя,
   Мир мое жилище,
   Свобода -- колыбель.
   
   Сила жизнь моя.
   Спеть пища для меня
   Тепло мое питье
   И спа не знаю я...
   
   -- Я должен признаться, -- сказал пастор после, некоторого размышления, -- что это самое необыкновенное метрическое свидетельство. Такого нет в моих церковных книгах. Старуха уверяет, что ты очень весел и живуч, как ты ни мал. Но что ты скажешь насчет моей хлопушки для мух?
   Малютка засмеялся:
   
   Сила не сокрушит меня,
   Сталь не берет меня.
   Огонь не жжет меня,
   Земля не схоронит меня.
   
   Из воздуха и воды,
   Из огня и пепла,
   Из пасти зверей,
   Из рук людей
   
   Выхожу я всегда
   Без вреда,
   Несокрушимый,
   Неразрушимый,
   
   С улыбкой веселой,
   Как лист весенний.
   О чем был вопрос твой,
   Отец почтенный?
   
   -- Я не хочу иметь с тобой никакого дела, дерзкий бездельник, -- бранился пастор. -- Уходи вон, ты не моего прихода, и я тебя не знаю.

[]

   -- Было, однако, время, когда ты знал меня, -- сказал малютка, лукаво поднимая свой крошечный указательный палец.
   -- Когда же это могло быть? -- спросил пастор. -- Я не могу припомнить ничего подобного.
   -- Когда ты быль маленьким мальчуганом, я гонялся с тобою за бабочками в парке, и читал сказки на их крылышках. Тогда я катался с тобою по прозрачному озеру и писал руны на волнах. Я стоял тогда вместе с тобою под звездным небом и видел, как божьи очи светились во тьме.
   -- Какое ребячество!
   -- Затем, когда ты стал юношей, сделался студентом, я сидел вместе с тобою в твоей одинокой комнатке, и объяснял лунный свет на твоем подернутом ладом окне... Я внушал тебе твои возвышенные мысли о славе, и доблести, о любви и отечестве. Я хотел сделать тебя великим мужем, отец мой, и в то время ты и сам того желал.
   -- Мечты юности! -- вздохнул пастор.
   -- Это теперь ты говоришь так, -- продолжал Крошка, -- однако эти мечты самое лучшее во всей твоей жизни. Впоследствии ты трудился ради хлеба и выгодных мест, ради звания и почестей. Если бы ты работал ради царствия Божие, отец пастор, то я не решился бы шутить с тобой. Теперь же ты хочешь ударить меня хлопушкой для мух, потому что ты только пил и ел и потерял все бессмертное в твоей душе. Это не совсем хорошо с твоей стороны, отец мой!
   К счастью, пастор не слышал последних непочтительных слов. Он сидел погруженный в воспоминание молодости.
   -- Господин пастор хорошо сделает, если отошлет малыша к становому, у него уж чересчур злой язык, -- предложила старуха, чувствуя себя обиженной из-за пастора.
   -- Пускай он лучше улетает, -- кротко возразил пастор и отворил окно. -- Смотри сюда, Крошка Гений: свобода твоя колыбель, лети к свободе!
   -- Спасибо тебе, отец! -- сказал малютка и тотчас вспорхнул, и улетел, как солнечный луч, к голубому летнему небу.
   Старуха не поняла ни слова из того, что говорил Крошка Гений; она знала лишь, что он не оказал пастору должного почтение. Однако, пастор отлично все понял и сделался необыкновенно задумчивым. В нем воскресло какое-то необъяснимое чувство, что-то похожее на раскаяние и скорбь.
   
   Между тем как пастор со старухой, все еще стояли у окна, удивляясь исчезновению Крошки, они увидели старика в сюртуке табачного цвета и в зеленой шляпе, который запыхавшись бежал через плетни и кочки.
   -- Что бы ото значило? -- проговорила старуха, которой этот человек показался знакомым; -- Ведь это, кажется, господин библиоман. Он лазит почище землемера в ржаном поле.
   -- Да, -- подтвердил пастор. -- Так может бегать только тот, кто имел Крошку Гения в своих руках и дурно обошелся с ним. Когда затем признаешь его, то по неволе придешь в такой ужас, как теперь случилось с буквоедом. Как хорошо, что я не успел пустить в ход хлопушку!
   -- Для меня-то может ли это быть настолько опасным, что и мне придется тоже бежать? -- спросила испуганная птичница.
   -- Нет, для вас, милая моя, это совсем не опасно. Но для меня -- и для многих других... Не согласны ли вы оказать мне одну услугу, милая?
   -- От всего сердца, почтенный господин пастор.
   -- Сожгите эту хлопушку! Я боюсь поступить (забыться) опрометчиво, если он опять вернется.

------------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Сказки Топелиуса. Пер. со швед / З. Топелиус. -- Санкт-Петербург: Н. Аскарханов, ценз. 1897. -- 255 с.; ил.; 22 см.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru