Тикнор Джордж
История испанской литературы. Том первый

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    History of Spanish literature. Volume 1.
    Перевод Н. И. Стороженко (1888).
    Первый период,
    обнимающий собой историю испанской литературы от начала письменности до первой половины царствования Карла V или от конца XII столетия до начала XVI.
    Глава I. Введение
    Глава II. Древнейшие памятники Испанской литературы.
    Глава III. Альфонс Мудрый.
    Глава IV. Лоренцо Сегура и Дон Хуан Мануэль.
    Глава V. Альфонс XI. Пресвитер Гитский. Анонимные поэмы. Канцлер Айяла.
    Глава VI. Старинные романсы.
    Глава VII. Старинные романсы (Окончание).
    Глава VIII. Хроники.
    Глава IX. Хроники. (Продолжение).
    Глава X. Хроники (Окончание).
    Глава XI. Рыцарские романы.
    Глава XII. Рыцарские романы. (Окончание).
    Глава XIII. Начальный период драмы.
    Глава XIV. Начальный период драмы. (Продолжение).
    Глава XV. Начальный период драмы. (Окончание).
    Глава XVI. Провансальская поэзия в Испании.
    Глава XVII. Поэзия Каталонская и Валенсийская.
    Глава XVIII. Придворная школа в Кастилии.
    Глава XIX. Придворная школа в Кастилии. (Продолжение).
    Глава XX. Придворная школа в Кастилии. (Продолжение).
    Глава XXI. Семья Манрико. Фамилия Урреа. Хуан де Падилья.
    Глава XXII. Прозаические писатели второй половины XV столетия.
    Глава XXIII. Сборники романсов. Придворная школа (Окончание).
    Глава XXIV. Упадок испанской культуры в конце рассматриваемого периода и его общая характеристика.
    Второй период,
    обнимающей собой истории испанской литературы от вступления на престол Австрийского дома до его прекращения, или от начала XVI в. до конца XVII.
    Глава I. Общее состояние Испании в XVI и XVII столетиях.
    Глава II. Итальянская школа Боскана и Гарсильясо.
    Глава III. Борьба с возрастающим влиянием итальянской школы.
    Глава IV. Диего Уртадо де Мендоза.

   

ТИКНОРЪ.

ПЕРЕВЕЛЪ СЪ 4-ГО АНГЛІЙСКАГО ИЗДАНІЯ

Н. И. Стороженко.

Съ біографическимъ очеркомъ Тикнора, примѣчаніями, библіографическимъ указателемъ и. т. д.

Томъ I.

   

Изданіе Н. Т. Солдатенкова.

МОСКВА.
Типографія П. П. Брискорнъ, въ Тверской уд., д. Локотниковой.
1888.

   

ПРЕДИСЛОВІЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

   Нѣтъ нужды много распространяться о научномъ значеніи книги Тикнора, единогласно признанной критикой лучшимъ изъ существующихъ сочиненій по исторіи испанской литературы. Изданная первоначально въ 1849 г., она выдержала при жизни автора три изданія и была переведена на испанскій, нѣмецкій и французскій языки, при чемъ такіе знатоки дѣла какъ Гайянгосъ, Фердинандъ Вольфъ и Юліусъ снабдили ее своими примѣчаніями и дополненіями, еще болѣе возвысившими ея научную цѣнность. Громадная начитанность, умѣнье соблюсти историческую перспективу и правильно распредѣлить свѣтъ и тѣни, мѣткость характеристикъ, высокое безпристрастіе приговоровъ и наконецъ строго проведенная культурно-историческая точка зрѣнія въ связи съ изяществомъ изложенія составляютъ общепризнанныя достоинства этого сочиненія, насквозь проникнутаго тѣмъ высокимъ нравственнымъ духомъ, который одушевлялъ собою всю дѣятельность Тикнора. Русскимъ читателямъ книга Тикнора нѣсколько знакома по извлеченію изъ лея, сдѣланному съ перваго изданія г. Кулишемъ лѣтъ двадцать пять тому назадъ въ "Отечественныхъ Запискахъ", но это извлеченіе не составляетъ и шестой части подлинника, не говоря уже о томъ, что въ настоящее время его почти невозможно достать. Переводъ нашъ сдѣланъ съ послѣдняго американскаго изданія, изданнаго послѣ смерти Тикнора его друзьями на основаніи замѣтокъ, писанныхъ имъ на поляхъ третьяго изданія, которое, по словамъ издателей, до самой смерти лежало у него на рабочемъ столѣ. Переводу предпосланъ біографическій очеркъ Тикнора, составленный нами на основаніи книги Гиллярда "Life, Letters and Journals of George Ticknor." Boston 1876. 2 Volumes. Въ правописаніи испанскихъ именъ мы старались по возможности приблизиться къ общепринятому испанскому (кастильскому) произношенію; въ немногихъ впрочемъ случаяхъ tyrannus usus заставлялъ насъ отступать отъ него: такъ мы вездѣ писали Мендоза, Целестина Альба и т. п. хотя испанцы произносятъ Мендоса, Селестина А льва. Что касается до многочисленныхъ отрывковъ изъ произведеній испанской поэзіи, приводимыхъ Тикноромъ въ англійскомъ стихотворномъ переводѣ, то мы сочли за лучшее перевести ихъ прямо съ испанскихъ подлинниковъ и притомъ прозой. Задача эта, представлявшая по временамъ значительныя трудности, выполнена нами при дружественномъ содѣйствіи проф. М. М. Ковалевскаго, которому приносимъ искреннюю благодарность.-- Подробный указатель будетъ приложенъ къ концу третьяго и послѣдняго тома.
   

ДЖОРДЖЪ ТИКНОРЪ.

(біографическій очеркъ).

   Біографія ученаго, посвятившаго себя наукъ, проведшаго большую половину жизни въ рабочемъ кабинетъ въ приготовленіяхъ къ великому труду, конечно, не можетъ претендовать на внѣшнюю занимательность или драматическіе эффекты, которыми нерѣдко изобилуютъ жизнеописанія общественныхъ дѣятелей: политиковъ, полководцевъ, министровъ, принимавшихъ непосредственное участіе въ судьбахъ народовъ и испытавшихъ на собственной судьбъ рѣзкіе повороты колеса фортуны. Интересъ, представляемый жизнью ученаго или писателя интересъ внутренній, психологическій; тутъ есть свои радости и печали, своя поэзія и проза, свои побѣды и пораженія. Неутолимая жажда знанія, борьба съ внѣшними препятствіями, стоящими на пути къ завѣтной цѣли, муки сомнѣнія въ виду необъятности задачи и сознанія слабости своихъ силъ, радостное чувство, сопровождающее всякое преодолѣнное препятствіе и законное самоудовлетвореніе, что завѣтная цѣль не далека -- все это въ большей или меньшей степени испытанное всякимъ истиннымъ ученымъ имѣло мѣсто и въ жизни Тикнора. Но кромѣ того біографія знаменитаго американскаго ученаго интересна еще и въ другомъ отношеніи; въ продолженіе своихъ неоднократныхъ путешествій по Европѣ Тикноръ имѣлъ счастливый случай познакомиться со многими знаменитостями литературнаго и политическаго міра. Благодаря этому обстоятельству дневникъ его и письма полны мастерскихъ портретовъ, анекдотовъ и мѣткихъ наблюденій, представляющихъ драгоцѣнный матеріалъ для исторіи европейской литературы XIX в.
   Джоржъ Тикноръ родился въ 1791 въ Бостонъ въ Соединенныхъ Штатахъ. Родители его. поди зажиточные религіозные и знавшіе цѣну образованія, (отецъ его въ молодости былъ директоромъ Франклиновской школы въ Бостонѣ, а мать въ трудное время своей жизни имѣла школу у себя на дому)не щадили средствъ, чтобъ дать своему сыну хорошее воспитаніе въ строго религіозномъ духѣ. Четырнадцати лѣтъ отъ роду, прекрасно подготовленный отцомъ, Тикноръ вступилъ вѣдармутскую коллегію близь Бостона, гдѣ пробылъ два года (1805--1807). По собственному сознанію Тикнора школа дала ему весьма мало: учителя были плохіе, библіотека и того хуже. Впрочемъ объ образовательныхъ средствахъ въ тогдашней Америкѣ всего лучше можно судить изъ того факта, что когда Тикноръ уже по выходѣ изъ коллегіи задумалъ учиться по нѣмецки, то во всемъ Бостонѣ нельзя было найти ни одной нѣмецкой книги и пришлось обращаться въ одинъ городъ за грамматикой, въ другой за словаремъ и въ третій за Вертеромъ Гёте. Отецъ Тикнора, самъ хорошій классикъ, видѣлъ, что коллегія мало принесла пользы сыну и помѣстилъ его къ доктору Гардинеру, извѣстному Филологу, который приготовлялъ молодыхъ людей изъ классическихъ языковъ для поступленія въ Кэмбриджскій университетъ (Harward College). Гардинеръ былъ отличный преподаватель и въ продолженіе трехлѣтнихъ занятій съ нимъ молодой Тикноръ, отличавшійся рѣдкой способностью къ изученію языковъ, перечиталъ много греческихъ и латинскихъ классиковъ. Здѣсь же окончательно опредѣлился у него вкусъ къ литературѣ. Достигши 19 лѣтняго возраста, Тикноръ по обычаю всѣхъ своихъ соотечественниковъ долженъ былъ избрать себѣ профессію. Не чувствуя въ себѣ призванія быть проповѣдникомъ, онъ избралъ право и въ 1810 г. поступилъ въ контору знаменитаго юриста того времени Уилльяма Солливана. Съ свойственнымъ ему рвеніемъ Тикноръ принялся за изученіе различныхъ юридическихъ тонкостей, по сердце его не лежало къ праву, и по прежнему все свое свободное время онъ употреблялъ на чтеніе любимыхъ классиковъ. Между тѣмъ время шло и, выдержавъ экзаменъ на степень barrister'а, онъ въ 1813 г. открылъ свою собственную адвокатскую контору. Контора впрочемъ существовала не долго, ибо не далѣе какъ въ слѣдующемъ году Тикноръ, окончательно убѣдившись въ своемъ призваніи, навсегда покончилъ съ юридической карьерой и рѣшился посвятить себя педагогической дѣятельности. Въ Америкѣ -- думалъ онъ -- никогда не будетд, недостатка въ хорошихъ юристахъ, такъ какъ юридическая карьера представляетъ много привлекательнаго для способныхъ и честолюбивыхъ молодыхъ людей, но у насъ нѣтъ хорошихъ ученыхъ, опытныхъ преподавателей и образованныхъ литераторовъ; этотъ недостатокъ не такъ-то легко пополнить. Въ это время попалась ему подъ руку книга Г-жи Сталь о Германіи, заключающая въ себѣ между прочимъ восторженный панигирикъ нѣмецкой наукѣ, а одинъ пріятель жившій въ Геттингенѣ сообщилъ ему такъ много хорошаго о геттингенскомъ университетѣ, что онъ рѣшился ѣхать туда доканчивать свое образованіе, предварительно изучивъ нѣмецкій языкъ и совершивъ путешествіе по родинѣ, чтобъ завести личныя сношенія съ американскими учеными и запастись отъ нихъ рекомендаціями въ Европу. Первое испытаніе на избраномъ имъ пути была предстоящая продолжительная разлука съ семьей, которую онъ горячо любилъ и гдѣ ему жилось такъ уютно и привольно. "На мое путешествіе въ Европу -- писалъ онъ одному изъ своихъ друзей -- я смотрю какъ на средство быть впослѣдствіи полезнымъ моей родинѣ; это великая жертва настоящимъ во имя будущаго, и чѣмъ болѣе приближается время жертвоприношенія, тѣмъ она кажется мнѣ тяжелѣе и безумнѣе".
   Путешествіе по родинѣ заняло около девяти мѣсяцевъ. Тикноръ посѣтилъ лучшіе города Соединенныхъ Штатовъ и познакомился съ знаменитыми людьми Америки, которые снабдили его рекомендательными письмами къ своимъ европейскимъ пріятелямъ. Въ своихъ письмахъ къ роднымъ и друзьямъ, равно какъ и въ своемъ дневникѣ, начатомъ имъ въ то время, юный Тикноръ является тонкимъ наблюдателемъ всего видѣннаго и превосходнымъ портретистомъ. Личности президента Мадисона, бывшаго президента Джефферсона и знаменитаго англійскаго критика и издателя Эдинбургскаго Обозрѣнія Джеффри, пріѣхавшаго въ Америку жениться, стоятъ передъ нами какъ живыя. Какъ обращикъ наблюдательности и литературнаго таланта Тикнора, приводимъ съ нѣкоторыми сокращеніями блестящую характеристику Джеффри, мимоходомъ набросанную въ письмѣ къ пріятелю:
   "Представьте себѣ небольшаго, довольно плотнаго человѣка, брюнета съ краснымъ лицомъ и черными глазами. Онъ входитъ въ комнату такой легкой, почти фантастической походкой, что всѣ ваши прежнія представленія о суровомъ и исполненнымъ, достоинства редакторѣ Эдинбургскаго Обозрѣнія разлетаются въ прахъ, и вы становитесь способны впасть въ противоположную крайность и считать его легкомысленнымъ, тщеславнымъ и надменнымъ. Онъ держитъ себя свободно и даже нѣсколько фамильярно; отъ этого, конечно, каждый себя чувствуетъ легко съ нимъ, и разговоръ завязывается сразу, безъ всякихъ церемоній, но мнѣ не разъ случалось замѣчать, что эта фамильярность шокируетъ людей привыкшихъ къ утонченнымъ манерамъ высшаго общества. Вотъ почему Джеффри внушалъ многимъ предубѣжденіе къ себѣ раньше чѣмъ онъ начиналъ говорить. Но довольно остаться съ нимъ нѣсколько минутъ, чтобъ тотчасъ же постичь его настоящій характеръ, ибо онъ и въ разговоръ влетаетъ съ такой-же стремительностью и апломбомъ, какъ и въ комнату. Какой-бы ни былъ предметъ разговора, онъ мигомъ подхватываетъ нить его, и первое, что поражаетъ васъ -- это замѣчательная легкость и стремительность его рѣчи. Мысли и замѣчанія льются изъ устъ его цѣлымъ потокомъ; эта стремительность и легкость до того забавляютъ васъ, что первое время даже забываешь вдумываться въ смыслъ его рѣчи. Когда же вдумаешься въ смыслъ имъ сказаннаго, то съ удивленіемъ замѣчаешь, что не смотря на быстроту рѣчи, слово у него никогда не опереживаетъ мысли. Еще болѣе достойно удивленія, что въ противоположность другимъ ораторамъ, онъ никогда не повторяется, чтобъ дать себѣ время сгруппировать свои идеи, что въ то время, когда слушатели едва въ состояніи слѣдить за бурнымъ потокомъ его краснорѣчія, рѣчь его такъ же стройна и логична, какъ будто бы онъ защищаетъ свое дѣло передъ судомъ. Но только тогда, когда вся эта внѣшняя блестящая сторона разговорнаго таланта Джеффри перестанетъ поражать васъ, когда вы нѣсколько освоитесь съ блескомъ и стремительностью его рѣчи, тогда только вы оцѣните весь объемъ его умственныхъ силъ, тогда вы поймете, какой сильной и искусной рукой онъ овладѣваетъ темой разговора и съ какимъ искусствомъ онъ вертитъ ее во всѣ стороны, чтобъ разсмотрѣть вопросъ со всѣхъ сторонъ. Тогда вы поймете, что для него игрушка то, что для обыкновеннаго ума составляетъ предметъ усилій, что онъ ни въ какомъ случаѣ не вводитъ въ дѣло и половины своихъ умственныхъ силъ. Все это вмѣстѣ взятое даетъ возможность предугадать, что въ состояніи сдѣлать Джеффри, если возвышенная и трудная проблемна дастъ полный просторъ его уму или если онъ будетъ возбужденъ возраженіями сильнаго противника. И при всемъ томъ какая простота! Слушая его, вы невольно ощущаете удовольствіе при мысли, что онъ ничего не дѣлаетъ для эффекта и выставки, что онъ не избираетъ предметовъ разговора и не ведетъ его нарочно такъ, чтобъ имѣть возможность выказать свой талантъ и свои познанія. Вы увидите, что онъ не имѣетъ претензіи казаться остроумнымъ во чтобы то ни стало, и если ему случится поразить противниками своими вѣскими аргументами, онъ не оборачивается во всѣ стороны -- какъ это зачастую дѣлаютъ разныя знаменитости -- чтобы убѣдиться какое впечатлѣніе его слова произвели на слушателей. Словомъ вы не можете пробыть съ нимъ одного часа, чтобъ не убѣдиться, что въ немъ нѣтъ ни искусственности, ни аффектаціи, что онъ говоритъ не съ цѣлью восторжествовать надъ своимъ противникомъ и выказать свое искусство, но потому, что голова его переполнена идеями и что разговоръ облегчаетъ его мозгъ".
   Около половина Мая 1815 г. Тикноръ прибылъ въ Англію. Вся страна была тогда подъ сильнымъ впечатлѣніемъ только что полученнаго извѣстія о бѣгствѣ Наполеона съ острова Эльбы. Большинство англичанъ, конечно, стояло за войну съ нимъ до послѣдней крайности, но либеральная партія была противъ войны, справедливо предвидя, что паденіе имперіи, созданной сыномъ революціи, повлечетъ за собой усиленіе реакціи въ Европѣ. ^Сэръ -- говорилъ Тикнору докторъ Парръ, знаменитѣйшій филологъ въ Англіи -- я считалъ бы себя не исполнившимъ своего долга, если бы каждый вечеръ, ложась въ постель, не молился за успѣхъ Наполеона". Мѣсяцъ спустя Тикноръ былъ у лорда Байрона, когда ему сообщили потрясающую новость о пораженіи Наполеона при Ватерло. Новость эта произвела повидимому тяжелое впечатлѣніе на великаго поэта. "Я очень жалѣю объ этомъ, сказалъ онъ съ свойственной ему улыбкой-я все надѣялся увидать когда нибудь голову лорда Кэстльру на висѣлицѣ; теперь очевидно, что я не доживу до этого" {Лордъ Кэстльру былъ тогда первый министръ и глава реакціонной партіи въ Англіи.}. Тикноръ провелъ въ Лондонѣ нѣсколько болѣе мѣсяца и въ этотъ короткій промежутокъ времени успѣлъ перезнакомиться и сойтись на дружескую ногу со многими литературными, учеными и художественными знаменитостями Англіи. Первые дни онъ чувствовалъ себя какъ бы затеряннымъ среди милліона людей, которые жили своей собственной жизнью и которымъ до него не было никакого дѣла. Полученныя письма отъ родныхъ сразу разрушили тяжелое чувство одиночества; онъ увидалъ, что его любятъ и помнятъ, и это сознаніе было для него дороже всего. "Объясните моимъ маленькимъ братьямъ и сестрамъ -- пишетъ онъ матери -- какъ они мнѣ дороги, постарайтесь, чтобъ они меня не забыли, потому что для меня ничего не будетъ ужаснѣе, если эти маленькія сердца до того отвыкнутъ отъ меня, что по возвращеніи моемъ изъ долгаго и скучнаго странствованія, они встрѣтятъ меня какъ чужаго".
   Благодаря рекомендательному письму къ Джифорду, редактору "Quarterly Review", Тикноръ былъ введенъ въ избранный литературный кружокъ, собиравшійся у книгопродавца и издателя Моррея. Здѣсь онъ имѣлъ случай видѣть Галлама, Дизраэли, лорда Байрона и др., Англійскіе литераторы встрѣтили въ высшей степени дружелюбно молодаго и любознательнаго американца и засыпали его приглашеніями. Съ особенною признательностью вспоминаетъ Тикноръ о радушномъ пріемѣ, оказанномъ ему лордомъ Байрономъ, находившимся тогда въ зенитѣ своей славы и переживавшимъ краткій періодъ своего семейнаго счастья. Тикноръ, знавшій Байрона по его сочиненіямъ и по отзывамъ его литературныхъ враговъ, былъ пораженъ простотой его обращенія, добродушіемъ и отсутствіемъ всякой заносчивости. "Съ лордомъ Байрономъ, -- пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ,-- я имѣлъ въ высшей степени интересный и поучительный разговоръ, продолжавшійся около часу. Онъ мнѣ показался простымъ и чуждымъ всякой аффектаціи человѣкомъ. Онъ искреннимъ тономъ говорилъ о безумствахъ своей юности, разсказывалъ безъ всякаго хвастовства о своихъ странствованіяхъ по востоку и Греціи; о своихъ произведеніяхъ, выражался скромно, а отзывы его о произведеніяхъ его враговъ отличались вѣрностью, глубиной и великодушіемъ. Хоти онъ теперь нисколько непохожъ Чайльдъ-Гарольда или Гяура, но лица, знающія его лучше и ближе, увѣряли меня, что содержаніе этихъ поэмъ есть исторія юношескихъ увлеченій самого поэта, и что идеальные образы Гяура, Чайльдъ-Гарольда суть ничто иное, какъ воплощеніе страстей и чувствъ, обуревавшихъ собственную душу поэта. На вопросъ гостя, почему онъ не оканчиваетъ своего Чайльдъ-Гарольда, Байронъ, упомянувши, что эта поэма была начата въ самомъ мрачномъ настроеніи духа, подъ вліяніемъ охватившаго его недовольства противъ общества, добавилъ: "Я всецѣло погружаюсь въ то, что пишу; я не могу оторвать моихъ мыслей отъ работы: вотъ причина, почему я можетъ быть никогда не окончу Чайльдъ-Гарольда". Признаніе въ высшей степени любопытное, показывающее, до какой степени Байронъ былъ искрененъ и субъективенъ въ своихъ произведеніяхъ. Въ 1815 году, когда онъ лелѣялъ мечты о семейномъ счастіи, когда Англія носила его на рукахъ, ему, конечно, не могло прійти въ голову приняться вновь за Чайльдъ-Гарольда; для продолженія его нуженъ былъ разрывъ съ женой и обществомъ, нужно было бѣгство изъ родины, и когда все это совершилось, когда его снова объяло то мрачное недовольство, подъ вліяніемъ котораго возникъ Чайльдъ-Гарольдъ, тогда только для Байрона стало возможнымъ приняться вновь за свою поэму.
   Изъ ученыхъ и художественныхъ знаменитостей Тикноръ всѣхъ ближе сошелся съ первымъ химикомъ въ Англіи сэромъ Гэмфри Дэви и его женой (о которой г-жа Сталь выразилась, что она соединяетъ въ себѣ всѣ достоинства Кориины безъ ея недостатковъ) и съ знаменитымъ живописцемъ Уэстомъ. Однажды, когда Тикноръ любовался въ галлереѣ художника его извѣстной картиной, изображающей смерть Нельсона, Уэстъ разсказалъ ему случай, по поводу котораго она была написана. Незадолго передъ послѣдней экспедиціей Нельсона, художникъ встрѣтился съ нимъ въ домѣ сэра Уилльяма Гамильтона. За обѣдомъ зашелъ разговоръ объ искусствѣ, причемъ знаменитый адмиралъ выразилъ сожалѣніе, что онъ не получилъ въ юности никакого художественнаго образованія. "Впрочемъ,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ художнику -- есть одна картина, силу которой я чувствую, мимо которой я не могу пройти равнодушно; это ваша картина -- смерть генерала Вольфа". Когда художникъ поблагодарилъ его за такой лестный отзывъ, Нельсонъ спросилъ Уэста, почему онъ не написалъ другихъ картинъ въ этомъ родѣ? "Потому, -- отвѣчалъ художникъ, -- что жизнь не дала мнѣ другаго подобнаго сюжета. Но я боюсь, -- продолжалъ онъ, -- чтобы ваше мужество не доставило мнѣ его; тогда я не премину имъ воспользоваться". "Такъ вы это сдѣлаете, такъ вы это въ самомъ дѣлѣ сдѣлаете?-- спросилъ Нельсонъ, наливая стаканъ шампанскаго и чокаясь съ художникомъ. Смотрите же, мистеръ Уэстъ, исполните ваше обѣщаніе, ибо я навѣрное разсчитываю быть убитымъ въ первомъ сраженіи". Онъ въ скоромъ времени отправился въ экспедицію,-- прибавилъ художникъ, понизивъ голосъ -- и результатомъ ея была картина, на которую вы теперь смотрите".
   Тикноръ оставилъ Лондонъ въ сопровожденіи своего американскаго друга Эверетта, тоже направлявшагося въ Геттингенъ. Геттингенскій университетъ стоялъ въ то время во главѣ германскихъ университетовъ; въ числѣ его профессоровъ было нѣсколько европейскихъ знаменитостей (Гаусъ, Блюменбахъ, Эйхгорнъ, Гееренъ и др.), привлекавшихъ слушателей со всѣхъ сторонъ Европы, даже изъ Россіи. Тотчасъ по прибытіи въ Геттингенъ Тикноръ матрикулировался и повелъ регулярную жизнь настоящаго нѣмецкаго студента -- вставалъ въ пять часовъ утра, работалъ по 12 часовъ въ сутки и т. д. Кромѣ посѣщенія лекцій по разнымъ предметамъ курса онъ занимался частнымъ образомъ съ Бенеке нѣмецкимъ языкомъ и литературой и съ молодымъ талантливымъ Шульце греческимъ языкомъ. Послѣдній поразилъ его своею прекрасно-выработанной методой преподаванія, о которой не имѣли понятія въ Америкѣ. Само собой разумѣется, что при такомъ обиліи занятій ему некогда было искать знакомствъ или развлеченій. "Видѣть одинъ разъ въ недѣлю пріятеля, -- замѣчаетъ онъ, -- считается здѣсь для каждаго занимающагося вполнѣ достаточнымъ". Письма съ родины отъ нѣжно-любимаго отца укрѣпляли его въ желаніи работать неутомимо для будущаго. "Я увѣренъ, писалъ ему старикъ, что ты постоянно будешь имѣть въ виду цѣль твоего путешествія и не уклонишься отъ нея ни на право, ни на лѣво. Ты не затѣмъ оставилъ родину, чтобы описывать намъ красоты европейской природы; ты оставилъ своего отца, чтобъ сдѣлаться умнѣе и лучше, чтобъ быть впослѣдѣствіи полезнымъ и себѣ, и друзьямъ и родинѣ". Въ письмахъ Тикнора къ роднымъ и друзьямъ мы находимъ полную картину университетской жизни въ Геттингенѣ съ характеристикой профессоровъ, студентовъ, корпорацій и т. п. Нѣкоторые изъ сообщаемыхъ имъ разсказовъ весьма характеристичны и кажутся почти невѣроятными въ наше время. Въ числѣ профессоровъ геттингенскаго университета былъ нѣкто Михаэлисъ, человѣкъ желчный, сварливый и къ тому же весьма жадный. Однажды пришелъ къ нему бѣдный студентъ съ просьбой освободить его по бѣдности отъ взноса обычнаго гонорара за слушаніе его лекцій. Михаэлисъ не соглашался, ссылаясь на то, что онъ самъ человѣкъ небогатый, что ему приходилось содержать семью и т. под. Замѣтивъ во время разговора, что на башмакахъ у студента серебряныя пуговицы, профессоръ усомнился, чтобы студентъ былъ очень бѣденъ и намекнулъ, что онъ не прочь взять ихъ взамѣнъ гонорара. Студенту ничего не оставалось больше, какъ оторвать пуговицы и вручить ихъ профессору, который преспокойно положилъ ихъ къ себѣ въ карманъ. Совершенно переконфуженный, съ незастегнутыми башмаками, юноша отправился съ подобной же просьбой къ профессору математики Кестнеру. Тотъ съ первыхъ же словъ освободилъ студента отъ гонорара, но при этомъ сказалъ: "Если вы дѣйствительно такъ бѣдны, какъ говорите, то вы должны постараться пріобрѣсти себѣ дешевое платье". Съ этими словами онъ открылъ шкафъ и, вынувъ оттуда поношенные кожаные панталоны, сказалъ студенту: "вотъ вамъ пара добрыхъ брюкъ, хотя они вамъ, кажется, не нравятся, которые вы можете пріобрѣсть у меня почти даромъ. Сколько вы намѣрены дать за нихъ?" -- Студентъ еще болѣе растерялся. Онъ пробормоталъ что то въ родѣ извиненія, говорилъ, что ему брюки не нужны,-- все было напрасно. Профессоръ продолжалъ настаивать, утверждалъ, что брюки мало уступятъ новымъ и въ заключеніе сказалъ, что въ виду бѣдности студента онъ готовъ ихъ уступить меньше, чѣмъ за талеръ. Бѣдняку ничего не оставалось дѣлать, какъ отдать профессору послѣднія деньги и въ отчаяніи уйти домой. Онъ такъ и сдѣлалъ, но когда придя въ свою каморку, онъ съ досадою швырнулъ свою покупку на столъ, изъ кармана брюкъ выпалъ кошелекъ, наполненный зогомъ. Думая, что деньги очутились тамъ случайно, юноша немедленно побѣжалъ къ профессору съ цѣлью возвратить ихъ. "Нѣтъ,-- отвѣчалъ Кестнеръ,-- покупка состоялась и теперь дѣло кончено. Покупая брюки, вы, конечно, купили ихъ со всѣмъ, что въ нихъ находится" -- и съ этими словами онъ выпроводилъ окончательно растерявшагося студента изъ своего дома.
   Во время пребыванія своего въ Геттингенѣ, Тикноръ имѣлъ случай познакомиться съ знаменитѣйшимъ филологомъ Германіи Вольфомъ, пріѣзжавшимъ заниматься въ богатой библіотекѣ геттингенскаго университета. Отдавая должное его уму и необыкновенной учености, Тикноръ отзывается весьма неодобрительно объ его нравственномъ характерѣ. "Чѣмъ болѣе я удивляюсь Вольфу, какъ ученому, -- пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ,-- тѣмъ болѣе я не уважаю его, какъ человѣка. Онъ разсорился со всѣми своими друзьями; онъ уронилъ себя ролью, которую игралъ во время пребыванія французовъ въ Галле и окончательно потерялъ уваженіе всѣхъ знавшихъ его порочную жизнь въ старости. Въ разговорѣ онъ поражаетъ какъ смѣлостью и оригинальностью своихъ идей, такъ и своею заносчивостью и тщеславіемъ; онъ любитъ говорить о себѣ и съ худо скрываемымъ самодовольствомъ разсказывалъ мнѣ, что въ англійскомъ журналѣ, посвященномъ классической древности (Classical Journal) его и Виттенбаха назвали единственными филологами на континентѣ. Онъ много разспрашивалъ меня объ Америкѣ, нашихъ ученыхъ и методѣ преподаванія. Я отвѣчалъ ему какъ могъ и между прочимъ сказалъ, что одинъ модный проповѣдникъ въ Нью-Іоркѣ любилъ развлекать себя чтеніемъ Эсхиловыхъ хоровъ, которые онъ читалъ безъ словаря. Услышавши это, Вольфъ, шедшій со мной рядомъ, остановился и переспросилъ меня: "Это онъ вамъ самъ говорилъ, да?-- Да, отвѣчалъ я. "Ну, такъ передайте ему, въ первый разъ когда увидите его, что онъ лжетъ и что это сказалъ я".
   Первоначально Тикноръ располагалъ пробыть въ. Геттингенѣ всего нѣсколько мѣсяцевъ, но по мѣрѣ того, какъ онъ углублялся въ свои занятія, по мѣрѣ того какъ научный горизонтъ все болѣе и болѣе расширялся передъ нимъ, онъ все дальше и дальше откладывалъ свой отъѣздъ, такъ что въ концѣ концовъ онъ оставался въ Геттингенѣ болѣе полутора года. Въ сентябрѣ 1816 г. Тикноръ, пользуясь шестинедѣльными вакаціями, сдѣлалъ путешествіе по сѣверной Германіи. Онъ посѣтилъ Лейпцигъ, Дрезденъ, Берлинъ и возвратился черезъ Галле и Веймаръ. Осмотру художественныхъ сокровищъ Дрездена онъ посвятилъ цѣлыхъ двѣ недѣли. Сикстинская Мадонна произвела на него громадное, почти подавляющее впечатлѣніе. "Я часто слыхалъ о сильномъ впечатлѣніи, которое производитъ хорошая живопись, я зналъ очень хорошо, что сикстинская мадонна одно изъ лучшихъ созданій Рафаэля, но я все-таки не былъ подготовленъ къ такому видѣнію, я никакъ не могъ себѣ представить, чтобъ человѣческое искусство могло создать образъ такой идеальной красоты, какъ Рафаэлева мадонна, образъ, на которомъ самая улыбка показалась-бы чѣмъ-то земнымъ и нечистымъ или такого младенца, какъ I. Христосъ, въ лицѣ котораго улыбка, свойственная дѣтскому возрасту, является просвѣтленной и освященной, но не подавленной божественнымъ вдохновеніемъ, просвѣчивающимъ во взглядѣ его кроткихъ, но глубокихъ глазъ." Въ Берлинѣ Тикноръ между прочимъ, познакомился съ Розомъ, англійскимъ посланникомъ при прусскомъ дворѣ, который сообщилъ ему интересный анекдотъ о лордѣ Байронѣ, не встрѣчающійся ни въ одной изъ извѣстныхъ біографій поэта. Извѣстно, что лордъ Байронъ сильно тяготился своей несчастной хромотой, что она была одной изъ причинъ его мизантропіи и меланхоліи. Однажды лордъ Байронъ вмѣстѣ съ другимъ любителемъ сильныхъ ощущеній отправились посмотрѣть, какъ вѣшаютъ преступника. Для этого имъ нужно было провести ночь въ кофоннѣ по сосѣдству съ Ньюгетомъ, такъ какъ казнь совершалась рано утромъ. Когда они на зарѣ выходили изъ кофейни, у дверей стояла очень бѣдно-одѣтая женщина. Предполагая, что она нищая. Байронъ сунулъ ей въ руку какую-то монету, но она съ негодованіемъ швырнула ею въ поэта, назвавъ его при этомъ "хромымъ чортомъ.Случай этотъ произвелъ на Байрона гораздо болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ казнь преступника. Нѣсколько часовъ онъ не могъ ничего говорить, пока наконецъ изъ устъ его не полился цѣлый потокъ жалобъ и проклятій. Съ неподдѣльнымъ отчаяніемъ онъ называлъ себя отверженцемъ человѣческаго общества, говорилъ, что, подобно Каину, отмѣченъ печатью проклятія, что даже нищій не хочетъ брать подаянія отъ человѣка, подобнаго ему и т. д. Въ Веймаръ Тикнору снова пришлось говорить о Байронѣ съ Гёте. Величайшій поэтъ Германіи отнесся къ Байрону весьма сочувственно, признавалъ за нимъ знаніе человѣческаго сердца и громадный описательный талантъ, но находилъ, что нѣкоторыя изъ его произведеній (напр., Лара) слишкомъ фантастичны и болѣе относятся къ міру призраковъ, чѣмъ къ міру дѣйствительному.
   По прибытіи въ Геттингенъ, Тикноръ былъ обрадованъ пріятными извѣстіями изъ Америки: ему предлагали каѳедру иностранныхъ литературъ въ Harward College, въ Кэмбриджѣ. Хотя Тикнору весьма льстило подобное предложеніе отъ лучшаго изъ американскихъ университетовъ, однако онъ отнесся къ нему съ рѣдкой въ двадцатипятилѣтнемъ юношѣ разсудительностью: онъ подавилъ порывъ нахлынувшаго чувства и обсудивъ дѣло со всѣхъ сторонъ отложилъ отвѣтъ до будущаго года. Только годъ спустя изъ Рима онъ далъ свое согласіе. Между тѣмъ въ виду предложенія кэмбриджскаго университета планъ его путешествія долженъ былъ нѣсколько измѣниться. Онъ рѣшилъ остаться лишнихъ полгода въ Европѣ, чтобъ посѣтить Испанію и заняться испанскимъ языкомъ и литературою. Не безъ грустнаго чувства разставался онъ съ городомъ, гдѣ ему такъ хорошо жилось и работалось. "Вчера,-- пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ подъ 26 марта 1817 г., -- я обошелъ весь городъ, чтобъ въ послѣдній разъ пожать руку моимъ добрымъ знакомымъ и друзьямъ. Съ многими изъ нихъ я не могъ разстаться безъ чувства глубокаго сожалѣнія. Я простился съ Эйхгорномъ, который съ свойственной ему добротой и радушіемъ, всегда готовъ былъ помогать мнѣ во всемъ, съ Диссеіномъ, чьи лекціи и бесѣды были такъ полезны мнѣ, съ семействомъ Сарторіуса, гдѣ я чувствовалъ себя такъ же уютно какъ дома, съ Шульце, состояніе здоровья котораго не предвѣщало ничего хорошаго и наконецъ, съ Блуменбахомъ ante alios oinnes praestantisimus; съ нимъ и со многими другими я разстался съ чувствомъ глубокаго сожалѣнія, превратившихъ день моего отъѣзда изъ Геттингена въ день скорби и сокрушенія."
   Изъ Геттингена черезъ Франкфуртъ, Гейдельбергъ и Страсбургъ Тикноръ направился въ Парижъ, куда и прибылъ въ началѣ апрѣля. Разумѣется, по дорогѣ онъ сдѣлалъ нѣсколько интересныхъ знакомствъ и дневникъ его обогатился новыми портретами, характеристиками и анекдотами. Въ Франкфуртѣ онъ познакомился съ Фридрихомъ Шлегелемъ; въ Гейдельбергѣ сошелся съ старикомъ Фоссомъ и оставилъ очаровательное описаніе идиллической жизни, которую велъ этотъ престарѣлый другъ Клопштока, переводчикъ Шекспира и Аристофана. Фоссъ между прочимъ сообщилъ Тикнору о томъ глубокомъ впечатлѣніи, которое произвели на него слова Клопштока, сказанныя въ 1789 г. при первомъ извѣстіи о только-что вспыхнувшей Французской революціи. "Вулканъ, вспыхнувшій во Франціи, -- говорилъ Клопштокъ съ какимъ-то пророческимъ вдохновеніемъ -- знаменуетъ собою начало великой общеевропейской войны между патриціями и плебеями. Много поколиній погибнетъ въ этой борьбѣ; цѣлыя столѣтія пройдутъ въ войнахъ и опустошеніяхъ, но въ концѣ концовъ на отдаленномъ горизонтѣ я вижу побѣду свободы."
   Въ Парижѣ Тикноръ повелъ трудовую геттингенскую жизнь: съ ранняго утра бралъ уроки старо-французскаго и итальянскаго языковъ, работалъ въ библіотекахъ и посѣщалъ лекціи въ Collègè de Franèe. Это было какъ разъ въ то время какъ Вильмэнъ читалъ свой знаменитый курсъ по исторіи французской литературы XVIII в. Въ дневникѣ Тикнора мы находимъ тонкую оцѣнку лекцій Вильмэна, показывающую, что его не подкупила блестящая декламація Французскаго профессора, что онъ подступалъ къ наукѣ съ весьма серьезными, чисто-нѣмецкими требованіями, которымъ не могъ удовлетворить Вильмэнъ. "Мнѣ все хотѣлось доискаться,-- пишетъ онъ, -- въ чемъ состоитъ тайна необыкновенной популярности Вильмэна, какъ профессора.
   Въ лекціяхъ его нѣтъ ни могучаго краснорѣчія, которымъ отличаются чтенія Лакретеля, ни забавныхъ анекдотовъ и остроумныхъ изреченій, оживляющихъ собою лекціи Андріе, ни солидныхъ научныхъ свѣдѣній, которыми вообще должны быть полны университетскія лекціи; онъ очевидно не обладаетъ ни однимъ изъ этихъ качествъ, но въ лекціяхъ Вильмэна есть то, что въ глазахъ француза стоитъ выше всего остального -- необыкновенная плавность рѣчи, несмотря на то, что онъ говоритъ ex tempore, безъ всякихъ замѣтокъ, большой выборъ счастливыхъ и блестящихъ фразъ, обиліе мѣткихъ эпиграматическихъ замѣчаній, которыя такъ поражаютъ воображеніе, что кажутся почти доказательствами. Короче, это особаго рода развлеченіе, болѣе похожее на то, что извѣстно во Франціи подъ неопредѣленнымъ названіемъ spectacle, чѣмъ на лекціи." Вечера Тикноръ проводилъ либо въ театрахъ, либо въ салонахъ. Рекомендательное письмо сэра Гэмфри Дэви открыло ему доступъ въ кружокъ г-жи Сталь, составлявшій предметъ самыхъ страстныхъ стремленій для иностранцевъ. Знаменитая писательница доживала въ это время свои послѣдніе дни. Прикованная къ постели недугомъ, сведшимъ ее въ могилу, она рѣдко показывалась въ гостинной, возложивъ обязанности хозяйки на свою дочь герцогиню де-Брольи. Тѣмъ не менѣе она выразила желаніе видѣть Тикнора, и когда онъ вошелъ въ ея комнату, она протянула ему руку, но видно, что и это движеніе стоило ей большихъ усилій. "Не судите обо мнѣ, на основаніи того, что вы теперь видите. Это не я, вотъ ужь болѣе четырехъ мѣсяцевъ я не болѣе какъ тѣнь, которая не замедлитъ исчезнуть." Тикноръ сталъ увѣрять ее въ противномъ, ссылаясь на мнѣніе докторовъ, съ которыми ему приходилось говорить объ ея болѣзни. "Да,-- отвѣчала она,-- я знаю ихъ мнѣніе, но эти господа кладутъ въ свои сужденія такъ много авторскаго тщеславія, что я имѣю полное право имъ не вѣрить. Нѣтъ, мнѣ ужь не выздоровѣть, я глубоко въ этомъ увѣрена." Затѣмъ разговоръ перешелъ къ Америкѣ, которой она предсказала великую будущность. Когда она произносила слова: "Вы -- авангардъ человѣчества, вы -- будущность міра" блѣдныя щеки ея загорѣлись румянцемъ, представлявшимъ рѣзкій контрастъ съ ея худобой и блѣдностью. Въ гостинной г-жи Сталь Тикноръ встрѣтилъ самое блестящее общество Парижа: тутъ были и литературные знаменитости въ родѣ Б. Констана, В. Гумбольдта, Шатобріана, Шлегеля и дипломатическіе, въ родѣ русскаго посланника при Французскомъ дворѣ Поццо ди-Борго и свѣтскіе, въ родѣ м-мъ Рекамье, сохранившей на своемъ лицѣ слѣды своей нѣкогда дивной красоты.
   "Однажды,-- разсказываетъ Тикноръ,-- въ салонѣ г-жи Сталь собралось нѣсколько лицъ, чтобъ выслушать неизданный отрывокъ изъ путешествія Гумбольдта. Это было точь въ точь такое общество, которое нѣкогда собиралось на Soirées временъ Людовика XV, и не нужно было большихъ усилій воображенія, чтобъ мысленно перенестись въ эту эпоху. Все здѣсь носило чисто-французскій отпечатокъ: и умъ, и остроуміе и живость; все принимало форму чисто-французской любезности, которая въ другихъ странахъ навѣрное показалась бы лестью. Я чувствовалъ себя сильно заинтересованнымъ и возбужденнымъ въ этотъ вечеръ. Конечно, это возбужденіе скоро прошло, и на другое утро я помнилъ только Гумбольдта, его скромность и его волшебное описаніе долины Ориноко." Изъ литературныхъ знаменитостей Парижа Тикноръ сошелся болѣе или менѣе коротко съ Шатобріаномъ, Б. Констаномъ и Гумбольдтомъ. Послѣдній буквально очаровалъ его необыкновеннымъ умомъ и необъятностью своихъ свѣдѣній. "Гумбольдтъ, -- записалъ онъ въ своемъ дневникѣ.-- безъ всякаго сомнѣнія самый замѣчательный человѣкъ, котораго я видѣлъ въ Европѣ. Сегодня я долго бесѣдовалъ съ нимъ у него дома и замѣтилъ громадной величины географическую карту всего міра, висѣвшую надъ его рабочимъ столомъ. Мнѣ внезапно пришло въ голову, что эта карта -- эмблема безпредѣльности его познаній и генія. Я былъ крайне изумленъ его свѣдѣніями въ классической древности, вѣрностью его художественнаго вкуса и знакомствомъ съ древними и новыми языками. Хотя онъ легко могъ бы обойтись безъ этихъ, во всякомъ случаѣ побочныхъ для него свѣдѣній, но я знаю мало классиковъ, которые обладали бы такими познаніями въ древней литературѣ и я не знаю ни одного человѣка, который объяснялся бы на иностранныхъ языкахъ съ такой свободой какъ Гумбольдтъ. Если же припомнить, что все это лежитъ внѣ сферы его истиннаго величія, то невольно приходитъ на мысль, какъ же онъ долженъ быть великъ въ томъ, чему онъ посвятилъ всѣ силы своего генія."
   Лѣтомъ Парижъ необыкновенно опустѣлъ; всѣ знакомые Тикнора разъѣхались по дачамъ и помѣстьямъ, а 2-го сентября 1817 г. онъ самъ покинулъ столицу Франціи и черезъ Женеву, Миланъ и Венецію направился въ Римъ, гдѣ намѣренъ былъ провести зиму, чтобъ заняться итальянскимъ языкомъ и литературой, и подготовиться къ путешествію въ Испанію. Изъ всѣхъ видѣнныхъ Тикноромъ европейскихъ городовъ ни одинъ не произвелъ на него такого впечатлѣнія, какъ Римъ. Какъ очарованный бродилъ онъ по улицамъ вѣчнаго города, то одинъ, то въ сопровожденіи извѣстнаго археолога Нибби, съ каждымъ днемъ открывая въ немъ все новыя и новыя прелести. Не мало интереса возбуждало въ Тикноръ и римское общество, стекшееся сюда со всѣхъ концовъ Европы. Въ качествѣ американца, которому были чужды всѣ счеты стараго міра, Тикноръ перезнакомился со всѣми сколько-нибудь интересными людьми всевозможныхъ политическихъ партій. Онъ имѣлъ аудіенцію у папы и присутствовалъ на праздникѣ, устроенномъ нѣмецкой колоніей въ память трехсотлѣтняго юбилея сожженія папской буллы Лютеромъ; онъ познакомился съ Нибуромъ, тогдашнимъ посланникомъ при папской куріи и съ семействомъ Бонапартовъ и т. д. Изъ русскихъ, проживавшихъ въ это время въ Римѣ, онъ бывалъ у адмирала Чичагова, героя 1812 года и у нашего посланника Италійскаго, отличнаго археолога, въ домѣ котораго онъ познакомился со всѣми знаменитыми римскими археологами. Русскіе вообще не нравились Тикнору, потому что легко отрекались отъ своей народности и выбивались изъ силъ, чтобы усвоить себѣ нравы и колоритъ всякой общественной среды, гдѣ имъ приходилось жить. Занятія въ Римѣ шли успѣшно и по прошествіи пяти мѣсяцевъ, Тикноръ настолько успѣлъ познакомиться съ итальянскимъ языкомъ и литературой, что считалъ возможнымъ исполнить послѣднюю часть своей программы и отправиться въ Испанію.
   Въ началѣ мая 1818 г., высадившись въ Барселонѣ, онъ былъ уже на пути въ Мадритъ. Въ тѣ времена путешествіе по Испаніи было въ нѣкоторомъ родѣ подвигомъ: дороги были отвратительныя, гостинницъ не существовало вовсе, и путешественникамъ приходилось ночевать въ лачугахъ на грязной соломѣ и, конечно, не раздѣваясь. Правительство страны было такъ же дурно, какъ и дороги; картина общественныхъ порядковъ Испаніи нарисована въ письмахъ Тикнора къ роднымъ и друзьямъ такими черными красками, что кажется почти не вѣроятной. Король издаетъ указы, по никто, начиная съ правительственныхъ агентовъ, не думаетъ ихъ исполнять; правительство декретируетъ налоги, но оно считаетъ себя счастливымъ, если въ казну попадетъ третья часть ихъ. Подкупъ и взяточничество царствуютъ всюду, и правительство само подаетъ примѣръ злоупотребленій, открыто торгуя мѣстами, облагая налогомъ право быть рехидоромъ {Рехидоръ -- мелкій муниципальный чиновникъ, нѣчто въ родѣ волостнаго старшины.} 18 лѣтъ отъ роду или взимая 750 золотыхъ за право быть судимымъ высшимъ судомъ. Новый министръ финансовъ Гаррай при самомъ вступленіи своемъ въ должность прямо объявилъ, что всякій желающій получить казенное мѣсто обязывается ежегодно вносить въ казну третью часть получаемаго имъ по мѣсту дохода. Во всякой другой странѣ -- замѣчаетъ Тикноръ -- подобныя легализированныя злоупотребленія не замедлили бы вызвать цѣлую революцію, но религіозный и преданный своимъ государямъ испанскій народъ довольствуется пассивнымъ сопротивленіемъ власти; платитъ третью часть налоговъ и вступаетъ въ сдѣлку съ продажными чиновниками, которые за извѣстную плату охотно оставляютъ его въ покоѣ. Высшее общество Мадрита не представляло для Тикнора большаго интереса; по его словамъ, это было собраніе людей, мало образованныхъ, едва усвоившихъ себѣ европейскій лоскъ и къ тому же преданныхъ азартной игрѣ, составлявшей непремѣнную принадлежность всякаго Soirée. Но если американскаго путешественника возмущали общественные порядки Испаніи и не удовлетворяло высшее общество, то его вполнѣ примирилъ съ нею простой народъ, стоявшій въ сторонѣ отъ общей заразы и сохранившій въ своёмъ бытѣ и характерѣ много оригинальныхъ и симпатичныхъ чертъ. Мало склонный къ увлеченію, Тикноръ по временамъ впадаетъ въ лиризмъ, когда ему приходится говорить о національномъ характерѣ Испанцевъ. Нигдѣ онъ не встрѣчалъ такого радушія и гостепріимства, такой любезности и вѣжливости, соединенной съ чувствомъ собственнаго достоинства; все это вмѣстѣ съ оригинальнымъ и поэтическимъ колоритомъ самой жизни навсегда привязало его къ Испаніи. "Повѣрите ли вы -- пишетъ онъ къ своему другу Чаннингу изъ Мадрита -- что то, что кажется романической выдумкой въ другихъ странахъ, здѣсь становится фактомъ и что во всемъ, что касается нравовъ и обычаевъ испанцевъ, Сервантесъ и Лессажъ -- самые достовѣрные историки Испаніи. Перебравшись черезъ Пиринеи, вы чувствуете себя перенесенными не только въ другую страну, но даже въ другую эпоху, по крайней мѣрѣ на два вѣка назадъ; вы къ удивленію находите, что народъ продолжаетъ здѣсь вести поэтическую жизнь, о которой мы не имѣемъ понятія. Пастушескій бытъ напр. можно наблюдать до сихъ поръ во многихъ частяхъ Испаніи. Возвращаясь домой вечеромъ, я каждый разъ встрѣчаю группы ремесленниковъ, танцующихъ подъ звуки флейтъ и кастаньетовъ свои живописные національные танцы, а по ночамъ мнѣ не разъ случалось видѣть молодаго человѣка съ гитарой въ рукахъ, изливающаго передъ балкономъ своей возлюбленной свою любовь и свои страданія."
   Четырехмѣсячнаго пребыванія въ Мадритѣ было совершенно достаточно для Тикнора, чтобъ вполнѣ усвоить себѣ испанскій языкъ. Счастливый случай послалъ ему въ руководители такого знатока испанской старины и народности, какъ Конде, который ежедневно по три часа занимался съ нимъ языкомъ, читалъ испанскихъ классиковъ и т. п. Запасшись книгами по исторіи испанской литературы, которую онъ тогда уже задумалъ сдѣлать предметомъ своихъ лекцій, Тикноръ выѣхалъ изъ Мадрита на югъ Испаніи, намѣреваясь пробраться оттуда въ Португагалію. Путешествіе по югу Испаніи было въ то время не совсѣмъ безопасно: земская полиція была плохо организована и бездѣйствовала, а правильно-организованныя разбойничьи шайки преспокойно разгуливали по странѣ, наводя ужасъ на жителей. Въ виду всего этого Тикноръ счелъ за лучшее ѣхать не въ почтовомъ дилижансѣ, но примкнуть къ купеческому каравану, и такимъ образомъ совершилъ путешествіе изъ Гранады въ Малагу. Остатки нѣкогда славной мавританской цивилизаціи не могли не привлечь его вниманія, и онъ посвящаетъ нѣсколько прекрасныхъ страницъ описанію памятниковъ мавританской архитектуры. Гранадскій архіепископъ удивилъ его какъ роскошью своего истинно-царскаго пріема, такъ и своимъ колоссальнымъ невѣжествомъ. Желая похвастаться передъ своимъ ученымъ гостемъ сокровищами своей библіотеки, добродушный прелатъ пресерьезно увѣрялъ Тикнора, что въ числѣ ея драгоцѣнностей находятся между прочимъ автографы всѣхъ пророковъ и апостоловъ, до сихъ поръ производящіе чудеса. Изъ Севильи въ Лиссабонъ Тикноръ не рѣшился ѣхать столбовой дорогой на Бадахосъ, но по совѣту мѣстныхъ жителей предпочелъ прибѣгнуть къ помощи контрабандистовъ, которые за небольшую сумму взялись переправить его черезъ горы въ Португалію. Въ назначенный день двое изъ нихъ съ двумя запасными мулами открыто явились въ городъ, въ гостинницу, гдѣ жилъ Тикноръ и, захвативъ съ собой его и его багажъ, направились въ горы. "Мы достигли, -- разсказываетъ Тикноръ -- на закатѣ солнца ущелья, гдѣ расположились лагеремъ контрабадисты. Всѣхъ ихъ было двадцать восемь человѣкъ при сорока мулахъ. Это были бравые молодцы, вооруженные ружьями, пистолетами и саблями. Одни изъ нихъ расположились группами подъ тѣнью громаднаго пробковаго дерева, другіе суетились вокругъ огня и готовили ужинъ. Мнѣ не стоило большаго труда принаровиться къ ихъ привычкамъ: разостлавъ свое одѣяло, я расположился на немъ какъ дома, ѣлъ за двоихъ и спалъ также безпечно и спокойно, какъ храбрѣйшій изъ нихъ. На другой день я уже былъ съ ними на короткой ногѣ, а восьмидневное путешествіе по мало -- проѣзжимъ дорогамъ, съ умышленнымъ объѣздомъ всякихъ населенныхъ мѣстъ, установило между мною и моими добрыми и вѣрными проводниками особаго рода дружбу. Двое изъ нихъ, отъ природы одаренные далеко не дюжинными способностями, познакомили меня съ принципами ихъ ассоціаціи и съ своими религіозными и политическими убѣжденіями, находившимися въ связи съ ихъ соціальнымъ положеніемъ. Разговоры съ ними были моимъ главнымъ развлеченіемъ, и хотя мѣста, черезъ которыя мы проѣзжали, были печальны и пустынны, но я рѣдко проводилъ такъ весело недѣлю, какъ въ это восьми-дневное путешествіе. Новость положенія и необычность всего видѣннаго очень нравились мнѣ: спать подъ открытымъ небомъ, обѣдать подъ тѣнью деревьевъ, жить на дружеской ногѣ съ людьми, стоящими внѣ закона и рискующими ежедневно быть разстрѣлянными, либо повѣшенными, словомъ, вести въ продолженіе цѣлой недѣли жизнь кочеваго араба или мамелюка -- все это вмѣстѣ взятое съумѣло скоро вселить въ мою душу ту веселую безпечность, которою отличались мои спутники. Короче, я былъ веселъ всю дорогу, и она не показалась мнѣ длинна. Достигнувъ границы Португаліи, я съ особеннымъ чувствомъ простился съ единственной въ мірѣ страной, гдѣ покровительство контрабандистовъ гораздо предпочтительнѣе покровительства законовъ правительства, съ которымъ они враждуютъ."
   Португалія не надолго удержала нашего путешественника; онъ уѣхалъ оттуда по прошествіи мѣсяца и въ концѣ декабря 1818 года мы его снова видимъ въ Парижѣ. Прежніе знакомые Тикнора герцогиня де-Брольи (г-жи Сталь уже не было въ живыхъ), Гумбольдтъ и др. встрѣтили его съ прежнимъ радушіемъ; кромѣ того письма французскаго посланника при испанскомъ дворѣ герцога Монморанси Лаваля, съ которымъ онъ сблизился, въ Мадритѣ, открыли ему доступъ въ салонъ герцогини Дюра, графини де С.-- Олеръ, маркизы Лувуа и др. Весьма интересенъ разсказъ Тикнора о встрѣчѣ его съ знаменитымъ Талейраномъ: "Зайдя какъ-то разъ вечеромъ къ г-жѣ Дюра, я засталъ у ней пожилаго господина, который стоялъ у камина, обернувшись спиной къ огню. Онъ быль одѣтъ въ длинный, сѣраго цвѣта, однобортный, застегнутый до верху, сюртукъ, въ петлицѣ котораго виднѣлась ленточка почетнаго легіона. Хозяйка вела съ нимъ оживленный разговоръ, называя его mon prince. Они обсуждали вопросъ, бывшій въ то время предметомъ самыхъ разнообразныхъ толковъ въ обществѣ и журналахъ. Вопросъ состоялъ въ томъ, обязательно-ли для протестантовъ въ силу одной статьи конституціонной хартіи, гласившей, что католицизмъ признается государственной религіей во Франціи, выказывать внѣшнимъ образомъ уваженіе къ католическимъ церемоніямъ, именно украшать дома свои коврами во время прохожденія процессіи въ праздникъ Тѣла Господня. Ревностные католики утверждали, что обязательно, протестанты отрицали это и перенесли дѣло въ высшее судебное учрежденіе, которое высказалось въ ихъ пользу. Герцогиня была недовольна рѣшеніемъ суда и не безъ искусства отстаивала свое мнѣніе; господинъ въ сѣромъ сюртукѣ остроумно возражалъ ей, но повидимому не имѣлъ никакого желанія входить въ обсужденіе этого вопроса по существу. Задѣтый подъ конецъ за живое нѣсколькими колкими замѣчаніями своей собесѣдницы, онъ сказалъ ей въ упоръ, внезапно измѣнивъ тонъ: "А знаете-ли вы, кто присовѣтовалъ вставить выраженіе "государственная религія" въ хартію"? "Нѣтъ не знаю, отвѣчала герцогиня, но кто бы ни вставилъ его, слова эти превосходны".
   -- "Такъ знайте же что слова эти вставлены по моему совѣту". "Я очень рада, сказала на это герцогиня съ тонкой усмѣшкой, что эти золотыя слова принадлежатъ вамъ, и благодарю васъ за нихъ". "А знаете ли вы, продолжалъ неизвѣстный гость, почему я такъ поступилъ?
   -- "Не знаю, но думаю, что вы по обыкновенію руководились самыми благими намѣреніями". "Нѣтъ, я посовѣтовалъ вставить эти слова въ хартію, потому что они ровно ничего не значатъ". Озадаченная этимъ оригинальнымъ признаніемъ, герцогиня, пользуясь присутствіемъ Тикнора, поспѣшила перевести разговоръ на Америку. Уходя Тикноръ узналъ, что неизвѣстный гость въ сѣромъ сюртукѣ, сразившій такимъ образомъ хозяйку дома, былъ Талейранъ.
   Въ январѣ 1819 г. Тикноръ перебрался изъ Парижа въ Лондонѣ. Онъ по прежнему дѣлилъ свое время между библіотекой и салонами. Въ числѣ лицъ оказавшихъ ему на этотъ разъ наибольшее вниманіе, былъ лордъ Голландъ, одинъ изъ образованнѣйшихъ англійскихъ вельможъ, знатокъ испанской литературы и авторъ прекрасной біографіи Лопе-де-Веги. Въ домѣ его Тикноръ имѣлъ случай познакомиться съ даровитѣйшими представителями либеральной партіи въ Англіи -- Макинтошемъ, лордомъ Брумомъ, Сиднеемъ Смитомъ, лордомъ Джономъ Росселемъ и др. Душею общества былъ Сидней Смитъ, очаровательнѣйшій собесѣдникъ въ Англіи, блестящій юморъ котораго Тикноръ сравниваетъ съ Фосфорическимъ блескомъ океана. Въ гостепріимномъ домѣ лорда Голланда Тикноръ большею частью проводилъ свободное отъ занятій время; онъ бывалъ бы и чаще, если бы не боялся утруждать лэди Голландъ, которая не извѣстно почему не особенно его долюбливала. Однажды видимо желая сконфузить молодаго американца, которому оказывали, какъ ей казалось, слишкомъ много вниманія, она спросила Тикнора съ самой невинной улыбкой, правда-ли что Америка была первоначально заселена преступниками, перевезенными туда изъ Англіи? "Мнѣ этотъ фактъ неизвѣстенъ, отвѣчалъ Тикноръ, но я очень хорошо знаю, что въ числѣ первыхъ поселенцевъ въ Америкѣ были ваши предки и что статую одного изъ нихъ до сихъ поръ можно видѣть въ Kind's Chapel въ Бостонѣ". Впослѣдствіи впрочемъ лэди Голландъ съумѣла лучше оцѣнить Тикнора и осталась навсегда въ наилучшихъ отношеніяхъ съ нимъ.-- Изъ Лондона Тикноръ сдѣлалъ экскурсію въ Шотландію и провелъ два очаровательныхъ дня въ замкѣ Вальтеръ-Скотта. Въ Эдинбургѣ онъ получилъ грустную вѣсть о кончинѣ нѣжно-любимой матери. Сообщая ему эту вѣсть, отецъ просилъ его возвратиться домой весной, такъ какъ весна наилучшее время для такого дальняго переѣзда, а твоя святая и нынѣ блаженная мать -- писалъ убитый горемъ старикъ -- часто говорила мнѣ, что ты возвратишься къ намъ весной; въ послѣдній же періодъ своей жизни, когда силы ея слабѣли съ каждымъ днемъ, она просила меня сказать тебѣ, чтобы ты безумно не убивался по ней, но, имѣя въ виду свою карьеру, продолжалъ бы работать по прежнему во славу Божію, на пользу себѣ и своей родинѣ". Тикноръ свято исполнилъ просьбу умирающей и искалъ утѣшенія отъ скорби въ занятіяхъ. Боясь, чтобъ жгучія воспоминанія не лишили его необходимаго мужества, онъ въ своемъ дневникѣ и письмахъ къ роднымъ избѣгалъ говорить о своей невознаградимой утратѣ, и только полгода спустя, когда горе его отчасти утратило острый характеръ, онъ далъ исходъ своимъ чувствамъ и написалъ трогательныя строки, которыя позволяютъ заключать, какъ тяжелъ былъ нанесенный ему ударъ. "Одинадцатаго февраля я получилъ извѣстіе о смерти матери. Мысль о томъ, что я не былъ при ней въ эти минуты была такъ горька, что я едва могъ вынести ее. Мнѣ все казалось, что я поступилъ нехорошо, уѣхавши въ Европу; даже теперь, когда я пишу эти строки, когда жгучая скорбь уже улеглась, я не могу совершенно изгнать изъ моей головы этой мысли. Но все въ рукахъ Того, Кто отнялъ у меня все, что было у меня самаго дорогаго и Кто одинъ можетъ утѣшить насъ въ Имъ же ниспосылаемыхъ горестяхъ". Хотя со времени полученія роковаго извѣстія потребность видѣть своихъ возрастала съ каждымъ днемъ, но и на этотъ разъ онъ во имя матери съумѣлъ подавить свое желаніе и отложилъ отъѣздъ до весны. "Во снѣ и на яву, писалъ онъ сестрѣ, строю я воздушные замки и разные планы касательно моей жизни на родинѣ, но до свиданія съ вами ничего не могу рѣшить. Знаю только, что мое преобладающее желаніе -- это уменьшить хоть часть того великаго долга который я долженъ уплатить вамъ и моему дорогому отцу. Какъ это можно наилучшимъ образомъ устроить, -- рѣшайте вы, такъ какъ вы представляете главный предметъ моихъ самыхъ священныхъ обязанностей" Посѣтивъ поэтовъ, такъ-называемой, Озерной Школы (.Lake-School) Соути, Уордсворта (кстати замѣтимъ, что характеристика Соути принадлежитъ къ числу лучшихъ украшеній Дневника) и заѣхавъ въ Лондонъ, чтобы проститься съ пріятелями, Тикноръ въ концѣ апрѣля сѣлъ въ Ливерпулѣ на корабль, который долженъ былъ доставить его въ Америку.
   6-го іюня 1819 г. послѣ четырехлѣтняго отсутствія Тикноръ вступилъ подъ кровлю родительскаго дома. Отецъ имѣлъ полное право гордиться такимъ сыномъ; вѣрный завѣту отца, онъ дѣйствительно возвратился умнѣе и лучше, чѣмъ уѣхалъ изъ дому. Систематическія занятія развили его умъ и расширили сферу его умственнаго созерцанія; общеніе съ великими умами міра придало еще болѣе возвышенности его идеямъ; между тѣмъ сердце его осталось такимъ же чистымъ какъ и прежде, сохранило ту же дѣтскую вѣру въ Бога, ту же любовь къ семьѣ, родинѣ и друзьямъ. Онъ возвратился съ твердымъ желаніемъ посвятить свои силы на служеніе родинѣ и наукѣ, и тотчасъ по пріѣздѣ сталъ уже готовиться къ лекціямъ. 10 августа послѣдовало оффиціальное назначеніе его профессоромъ Французской и испанской литературы въ Harvard College, а нѣсколько дней спустя при многочисленномъ собраніи публики онъ прочелъ съ большимъ успѣхомъ свою вступительную лекцію объ общемъ характерѣ испанской литературы. Манера чтенія Тикнора была скорѣе нѣмецкая, чѣмъ Французская, хотя онъ и читалъ безъ тетради; помня слышанное имъ отъ Гёте замѣчаніе, что краснорѣчіе ослѣпляетъ, но не научаетъ, онъ не старался поразить своихъ слушателей эффектными фразами или блестящими парадоксальными идеями; изложеніе его имѣло характеръ строгій, спокойный, историческій, хотя и не лишено было изящества.
   Одинъ изъ тогдашнихъ слушателей Тикнора такъ отзывался объ его университетскихъ чтеніяхъ: "онъ обладалъ рѣдкой способностью приковывать къ себѣ вниманіе аудиторіи; когда онъ говорилъ, слушатели боялись проронить дыханіе, а между тѣмъ онъ не болѣе какъ подробно разъяснялъ имъ же составленный весьма точный и методическій конспектъ, (Syllabus) который находился въ рукахъ у каждаго студента." Старику Тикнору не долго пришлось гордиться успѣхами сына: ударъ паралича поразилъ его въ Іюнѣ 1821 г. Какъ истинный христіанинъ, онъ умеръ съ твердостью, едва успѣвъ благословить сына на бракъ съ Анной Элліотъ, дочерью богатаго бостонскаго купца. Наслѣдство оставшееся послѣ отца и значительное приданое, взятое за женой, дали возможность Тикнору устроиться вполнѣ койфортабельно въ своемъ собственномъ домѣ, который становится съ этихъ поръ сборнымъ пунктомъ всего, что было образованнаго и развитаго въ Бостонѣ. Прескоттъ, Чаннингъ, Уэбстеръ, Эверретъ и другія знаменитости были въ теченіе многихъ лѣтъ его постоянными гостями: нѣкоторые изъ болѣе близкихъ друзей подолгу проживали въ гостепріимномъ домѣ Тикнора, что впрочемъ нисколько не нарушало обычнаго хода его занятій.-- Проработавъ зиму, Тикноръ обыкновенно предпринималъ лѣтомъ экскурсіи по родинѣ и въ свою очередь гощивалъ у своихъ знакомыхъ и друзей. Такъ текла въ продолженіе многихъ лѣтъ свѣтлымъ и ровнымъ потокомъ жизнь Тикнора въ Бостонѣ. Въ 1834 г. имъ былъ уже отцомъ нѣсколькихъ дѣтей, и дѣятельно занимался ихъ воспитаніемъ. Тикноръ былъ не изъ тѣхъ отрѣшившихся отъ міра ученыхъ, которые, зарывшись въ свои книги, не хотятъ откликаться на запросы жизни; напротивъ того: значительную часть остававшагося отъ обычныхъ ученыхъ занятій времени, онъ охотно отдавалъ общественнымъ обязаностямъ. Вскорѣ послѣ смерти отца онъ былъ избранъ предсѣдателемъ педагогическаго совѣта городскихъ школъ (мѣсто, которое много лѣтъ занималъ его отецъ) и обнаружилъ на этомъ посту замѣчательную дѣятельность; кромѣ того онъ принималъ горячее и дѣятельное участіе въ устройствѣ бостонской публичной библіотеки, былъ главой общества распространенія дешевыхъ и полезныхъ книгъ въ народѣ и. т. д. Съ самаго вступленія своего въ ряды профессоровъ Harvard College Тикноръ вмѣстѣ съ своимъ гетингенскимъ товарищемъ Эвереттомъ задумалъ планъ преобразованія этого первобытнаго учрежденія. Основанный въ 1638 г. Джономъ Гарвардомъ, этотъ древнѣйшій изъ американскихъ университетовъ, представлялъ изъ себя въ двадцатыхъ годахъ нынѣшняго столѣтія нѣчто весьма странное. Раздѣленій на факультеты въ немъ не было, и каждый студентъ обязанъ былъ слушать и сдавать экзаменъ изъ всѣхъ преподаваемыхъ въ коллегіи предметовъ. Въ прежнее время, когда предметовъ было не много, такой порядокъ не представлялъ большихъ неудобствъ, но по мѣрѣ увеличенія числа кафедръ (въ 1820 г. число ихъ доходило до двадцати) такая многопредметность дѣлала почти невозможнымъ всякое серьозное занятіе, всякую спеціальность. Убѣдившись на опытѣ въ безполезности такого хаотическаго устройства, Тикноръ выработалъ проэктъ раздѣленія Harward College на факультеты, принявъ за образецъ раздѣленіе существовавшее въ Геттингенѣ. Въ защиту этого проэкта онъ издалъ въ 1825 г. особый мемуаръ {Remarks on changes lately proposed or adopted in Harward University. Boston 1825.}, въ которомъ кромѣ того настаивалъ на измѣненіи устарѣвшихъ методовъ преподаванія. Хотя часть проэкта, касавшаяся раздѣленія преподаванія филологическихъ предметовъ и была принята, но въ цѣломъ проэктъ Тикнора разбился объ оппозицію преданныхъ рутинѣ бостонскихъ профессоровъ и это обстоятельство побудило главнымъ образомъ Тикнора выйти въ 1834 г. въ отставку. Въ продолженіе цѣлыхъ 15 лѣтъ -- писалъ онъ своему другу Дэвису,-- я былъ дѣятельнымъ профессоромъ и въ продолженіе покрайней мѣрѣ 13 лѣтъ я велъ постоянную борьбу за лучшую организацію нашего университета. Въ моей спеціальности я одержалъ побѣду, но я не могъ добиться принятія моего проэкта въ цѣломъ. Пока я надѣялся провести его, я оставался въ университетѣ; утративъ же всякую надежду, я счелъ своимъ долгомъ выйти изъ него." Къ университетскимъ непріятностямъ присоединилось еще одно печальное событіе, которое заставило Тикнора въ слѣдующемъ году оставить родной городъ и искать освѣженія въ продолжительномъ путешествіи по Европѣ. Осенью 1834 г. Тикноръ лишился своего единственнаго сына, прелестнаго мальчика, на которомъ сосредоточивались всѣ его надежды. Ударъ былъ слишкомъ жестокъ, и Тикнору нужно было призвать на помощь всю энергію своего характера и всю свою преданность волѣ Провидѣнія, чтобъ не впасть въ отчаяніе. Друзья Тикнора выказали горячее участіе въ постигшемъ его горѣ, прислали ему много сочувственныхъ писемъ. Вотъ что писалъ онъ по этому поводу Дэвису: "Письма ваши, мой милый Чарльзъ, очень обрадовали насъ. Участіе друзей есть единственное земное утѣшеніе въ скорби, и вамъ, которому самому приходилось много страдать, нечего повторять, какъ мы цѣнимъ ваше участіе. Пока мой сынъ былъ живъ, я погружался мечтою въ будущее и видѣлъ въ немъ блестящую надежду, сіявшую для меня съ каждымъ днемъ все ярче и ярче. Но теперь, когда его больше нѣтъ, я живу только прошедшимъ и настоящимъ; я каждую минуту чувствую невознаградимую потерю, постоянно ощущаю отсутствіе того, что мнѣ было такъ дорого и что было безъ моего вѣдома связано со всѣмъ моимъ существованіемъ, со всѣмъ моимъ внутреннимъ міромъ. Да, мнѣ теперь горько, очень горько, не потому чтобъ я обманулся въ своихъ ожиданіяхъ и утратилъ въ сынѣ будущую опору моихъ преклонныхъ лѣтъ, но потому что я не вижу больше его свѣтлой улыбки, не слышу его милаго голоса."
   Лѣтомъ 1835 г. Тикноръ съ женою и двумя дочерьми (старшей изъ нихъ было уже въ это время 12 лѣтъ) отплылъ изъ Америки въ Англію. Проведя лѣто въ путешествіи по Англіи и Германіи и посѣтивъ старыхъ пріятелей, Тикноръ предпочелъ на зиму отправиться въ Дрезденъ, городъ тихій, уютный и представлявшій много рессурсовъ для научныхъ занятій и художественнаго образованія. Здѣсь Тикноръ познакомился съ Людвигомъ Тикомъ, графомъ Баудишиномъ, Раумеромъ, художникомъ Ретшемъ, знаменитымъ иллюстраторомъ Шекспира и другими болѣе или менѣе замѣчательными людьми; здѣсь было положено начало его многолѣтней дружбѣ съ принцемъ Іоанномъ, въ послѣдствіи королемъ Саксонскимъ, подавшей поводъ къ интересной перепискѣ между ними, продолжавшейся до самой смерти Тикнора. Принцъ Іоаннъ былъ еще тогда молодымъ человѣкомъ и трудился надъ своимъ классическимъ переводомъ Божественной Комедіи Данте, изданнымъ имъ нѣсколько лѣтъ спустя подъ псевдонимомъ Филалетеса. Весною 1836 г. Тикноръ съ семействомъ сдѣлалъ экскурсію въ Берлинъ. Гумбольдтъ, жившій тогда постоянно въ Берлинѣ, встрѣтился съ Тикноромъ по пріятельски, самъ показывалъ ему зоологическія и минералогическія коллекціи берлинскаго университета и познакомилъ его съ замѣчательными людьми въ Берлинѣ -- первымъ министромъ и извѣстнымъ писателемъ Ансильйономъ, основателемъ исторической школы въ правѣ Савиньи и др. Отъ Ансильйона Тикноръ услышалъ интересный разсказъ о разговорѣ г-жи Сталь съ Фихте, который онъ не замедлилъ занести въ свой дневникъ. Въ бытность свою въ Берлинѣ г-жа Сталь была предметомъ общаго вниманія; ученые и литераторы наперерывъ добивались чести быть представленными французской писательницѣ, пользовавшейся большой извѣстностью въ Германіи. Когда на одномъ вечерѣ ей былъ представленъ Фихте, г-жа Сталь послѣ обычныхъ привѣтствій попросила знаменитаго философа подарить ей un petit quart d'heure и познакомить ее съ своей философской системой, основной принципъ который я всегда казался ей темнымъ. Объяснить въ четверть часа основы философской системы, на созданіе которой ушла цѣлая жизнь, было бы дѣломъ труднымъ даже для человѣка въ десять разъ лучше владѣвшаго французскимъ языкомъ, чѣмъ Фихте; тѣмъ не менѣе задѣтый за живое философъ принялъ вызовъ и, запинаясь на каждомъ шагу, началъ изложеніе своей системы. Г-жа Сталь, слушавшая его съ большимъ вниманіемъ, повидимому, осталась вполнѣ удовлетворенной его объясненіями. "Довольно" сказала она, прерывая философа, "я васъ превосходно поняла. Ваша система прекрасно иллюстрируется однимъ эпизодомъ изъ путешествій барона Мюнхгаузена." {Баронъ Мюнхгаузенъ ганноверскій уроженецъ и одно время офицеръ русской службы извѣстенъ фантастическими разсказами о своихъ странствованіяхъ и похожденіяхъ въ Россіи, весьма напоминающими собою "Не любо не слушай, а лгать не мѣшай" Они первоначально появились на англійскомъ языкѣ, потомъ не разъ были переводимы на французскій и нѣмецкій яз. и пользовались большимъ успѣхомъ. Послѣднее ихъ изданіе вышло въ 1862 г. въ Парижѣ съ рисунками Густава Доре.} При этихъ словахъ лицо Фихте приняло отчаянное выраженіе героя трагедіи. Не замѣчая впечатлѣнія произведенаго ея замѣчаніемъ, Сталь продолжала: "Однажды баронъ прибылъ на берегъ широкой рѣки и не видя ни парома, ни лодки, на которой онъ могъ бы переправиться на другой берегъ, онъ находился въ состояніи близкомъ къ отчаянію; впрочемъ и на этотъ разъ остроуміе выручило его; онъ бросилъ въ воду вмѣсто доски свой плащъ и держась за рукава его переправился на тотъ берегъ. Мнѣ кажется что вы также точно поступаете съ вашимъ л; неправда-ли, г-нъ Фихте?" Присутствовавшій при этомъ разговорѣ Ансильонъ разсказывалъ Тикнору, что Фихте былъ очень сконфуженъ и никогда не простилъ г-жѣ Сталь этой выходки, хотя вѣроятнѣе всего, что она не имѣла намѣренія его обидѣть.
   Изъ Берлина американскіе путешественники двинулись черезъ Прагу въ Вѣну.-- Интересуясь всѣми выдающимися людьми Европы, каковы бы ни были ихъ политическія убѣжденія, Тикноръ по прибытіи въ Вѣну, познакомившись съ оріенталистомъ Гаммеромъ и романистомъ Фердинандомъ Вольфомъ, отправился также и къ Меттерниху съ рекомендательнымъ письмомъ отъ Гумбольдта. Подѣйствовала-ли рекомендація Гумбольдта или самъ Тикноръ произвелъ благопріятное впечатлѣніе на всесильнаго министра, но только послѣдній не разъ приглашалъ Тикнора къ себѣ и подолгу бесѣдовалъ съ нимъ наединѣ. Страницы, посвященныя Меттерниху, принадлежатъ къ самымъ интереснымъ страницамъ дневника Тикнора. Какъ бы желая оправдаться передъ безпристрастнымъ судьей отъ взводимыхъ на него обвиненій, Меттернихъ съ полной откровенностью изложилъ передъ Тикноромъ теорію своей реакціонной политики, какъ единственно возможной въ Европѣ и гордился тѣмъ, что былъ постоянно вѣренъ ей. "По моему мнѣнію -- говорилъ онъ -- для человѣка самое важное быть разсудительнымъ и умѣреннымъ и желать только того, что можетъ осуществиться. Мой умъ, напримѣръ, совершенно спокойный; я ни къ чему не отношусь страстно, и вотъ почему мнѣ не въ чемъ упрекать себя. Увѣряютъ, что я слишкомъ деспотиченъ въ политикѣ: это не вѣрно. Правда, я не люблю демократіи, потому что она всюду и вездѣ является разлагающимъ элементомъ. По моему темпераменту и привычкамъ я болѣе склоненъ къ созиданію, чѣмъ къ разрушенію. Вотъ почему единственное правленіе, которое мнѣ по душѣ, это правленіе монархическое; по моему мнѣнію, только одна монархія въ состояніи соединить вмѣстѣ людей и направить ихъ совокупныя усилія на пользу цивилизаціи." Въ отвѣтъ на возраженіе Тикнора, что хотя въ республиканскомъ правительствѣ меньше послѣдовательности и системы, но за то больше простора для ума и личной иниціативы, чѣмъ въ монархіи, которая сама хочетъ дѣлать все за всѣхъ, Меттернихъ сказалъ слѣдующее: "Вы говорите о своей странѣ, а я о своей. Я очень хорошо знаю, что только благодаря своимъ демократическимъ учрежденіямъ Америка сдѣлала такіе быстрые успѣхи: не спорю, что если взять съ одной стороны тысячу американцевъ, а съ другой тысячу французовъ или австрійцевъ, то первые, какъ личности, окажутся болѣе развитыми и интересными, но при всемъ своемъ развитіи они смотрятъ въ разныя стороны и не въ состояніи составить изъ себя одно цѣлое, способное неустанно прогрессировать. Въ Америкѣ демократія вполнѣ естественна; вы всегда были демократами; оттого демократія у васъ -- истина; въ Европѣ же она -- ложь, а я ненавижу всякую ложь. Да и у васъ она не болѣе какъ непрерывный tour de force. Ваша политическая система скоро портится, и оттого вы часто находитесь въ отчаянномъ положеніи. Я не знаю, чѣмъ все это окончится и когда, но не думаю, чтобы все это кончилось спокойно." Извѣстно, что когда кто-то при Талейранѣ сравнилъ Мазарини съ Меттернихомъ, Талейранъ ѣдко замѣтилъ, что сравненіе не совсѣмъ вѣрно: кардиналъ обманывалъ, но не лгалъ, Меттернихъ же постоянно лжетъ, но никого не въ состояніи обмануть. Изъ словъ сказанныхъ Тикнору при второмъ свиданіи, можно заключить, что талейрановскій сарказмъ быль извѣстенъ Меттерниху и что онъ воспользовался первымъ представившимся случаемъ, чтобы возразить на него: "Съ тѣхъ поръ, какъ я занимаю мой постъ министра иностранныхъ дѣлъ я не измѣнялъ себѣ ни на волосъ. Я никогда никого не обманывалъ, и вотъ почему думаю, что у меня во всемъ мірѣ нѣтъ ни одного личнаго врага. У меня было не мало товарищей, которыхъ мнѣ приходилось устранять, но я не обманывалъ никого изъ нихъ, и ни одинъ не имѣетъ противъ меня лично никакой вражды. Ко мнѣ часто обращались за совѣтомъ вожди различныхъ партій въ другихъ странахъ; я съ ними говорилъ такъ же прямо и откровенно, какъ теперь говорю съ вами; не рѣдко потомъ я былъ поставленъ въ необходимость раздавить ихъ, но я никогда не обманывалъ ихъ, и увѣренъ, что въ настоящее время даже среди ихъ у меня нѣтъ личныхъ враговъ." Послѣ одного изъ такихъ разговоровъ, продолжавшихся около двухъ часовъ, Тикноръ откланялся Меттерниху. Послѣдній проводилъ его до дверей и на прощаніи наговорилъ ему кучу любезностей. "Пять минутъ спустя -- тонко замѣчаетъ Тикноръ -- онъ по всей вѣроятности позабылъ о моемъ существованіи."
   Всего любопытнѣе то, что во взглядахъ на современное состояніе Европы республиканецъ Тикноръ и вождь европейской реакціи во многомъ сходились другъ съ другомъ. Оба были убѣждены, что потрясеніе принципа авторитета въ Европѣ грозитъ неисчислимыми бѣдствіями, и что свобода, какъ средство врачеванія соціальныхъ недуговъ, слишкомъ тонкое блюдо для европейскаго общества, привыкшаго къ многовѣковой правительственной опекѣ. Меттернихъ съ горестью говорилъ Тикнору, что Англія быстрыми шагами идетъ къ революціи, что у Франціи революція уже на носу и что въ Европѣ нѣтъ государственныхъ людей, способныхъ предотвратить грозящій кризисъ. Тикноръ, можетъ быть отчасти подъ вліяніемъ бесѣдъ съ Меттернихомъ, смотритъ почти также мрачно и безотрадно на европейскіе порядки и сравнивая ихъ съ американскими, преисполняется чувствомъ патріотической гордости. "Ты просишь меня, пишетъ онъ своему другу Ричарду Дана изъ Рима отъ 22 февраля 1837 г., сообщить тебѣ что нибудь утѣшительное для стараго тори. Рѣшительно нечего. Выраженіе Меттерниха, сказанное мнѣ прошлымъ лѣтомъ, что современное состояніе Европы отвратительно (l'état actuel de l'Europe tn'est degoutant) вполнѣ выражаетъ мои собственныя впечатлѣнія и еще болѣе соотвѣтствовало бы твоимъ, если бы ты такъ много поѣздилъ по Европѣ, какъ я. Справедливо, что старые принципы, которыми держится общество, расшатаны, что шумъ разрушенія слышится всюду и что этому разрушенію едва-ли сможетъ противодѣйствовать сложная правительственная машина, у которой по мѣрѣ увеличенія числа колесъ и тренія уменьшается движеніе. Словомъ механизмъ пришелъ въ разстройство, пружины утратили свою упругость и только внѣшняя сила заставляетъ его двигаться. Высшіе классы, которымъ принадлежитъ власть, представляютъ изъ себя жалкую картину слабости, самонадѣянности и нравственнаго разложенія. Государственные люди боятся будущаго и медлятъ; сегодня уступятъ, завтра прижмутъ -- и всегда не во время. Съ другой стороны средній классъ быстро богатѣетъ и становится развитѣе; въ низшихъ же классахъ, мало развитыхъ и образованныхъ, замѣчается глухое недовольство и зависть. При такомъ положеніи дѣлъ правительству ничего не остаётся какъ искать опоры въ среднемъ сословіи, другими словами опереться на принципъ собственности. Но вѣдь это уже цѣлая революція, ибо личный интересъ никогда не въ состояніи замѣнить собою уваженіе къ авторитету власти. Мы увидимъ впослѣдствіи, каковъ будетъ результатъ этого опыта среди народовъ испорченныхъ сверху и лишенныхъ нравственно принциповъ внизу, а таковы всѣ народы Европы, не исключая даже до нѣкоторой степени и англичанъ. Мы американцы страдаемъ противоположными недостатками, на мой взглядъ гораздо болѣе предпочтительными. Въ основѣ нашей жизни лежитъ принципъ семейной нравственности, почти отсутствующей въ Европѣ. Въ самыхъ обдѣленныхъ классахъ общества мы встрѣчаемъ людей, одаренныхъ такимъ умомъ, волей и свѣдѣніями, которыхъ мы тщетно будемъ искать въ соотвѣтственныхъ классахъ европейскаго общества. Вообще человѣкъ въ Америкѣ болѣе человѣкъ, чѣмъ гдѣ бы то ни было. Не смотря на ошибки, неразрывно связанныя съ широкимъ разливомъ свободы, все таки чувствуется, что наша жизнь больше даетъ удовлетворенія уму, сердцу и душѣ, чѣмъ жизнь старой Европы."
   Выѣхавъ изъ Вѣны въ іюлѣ 1836, наши путешественники провели нѣсколько мѣсяцевъ въ странствованіяхъ по Тиролю, Швейцаріи и сѣверной Италіи, а на зиму поселились въ Римѣ Тикноръ нанялъ прекрасную виллу на склонѣ Монте-Пинчіо, откуда открывался великолѣпный видъ на озаренный солнцемъ вѣчный городъ. Въ Римѣ Тикноръ встрѣтился съ своимъ старымъ пріятелемъ Бунзеномъ, который ввелъ его въ кружокъ нѣмецкихъ археологовъ и художниковъ; тутъ онъ познакомился съ египтологомъ Лепсіусомъ, живописцемъ Овербекомъ, археологомъ Гергардтомъ и маститымъ датскимъ скульпторомъ Торвальдсеномъ. Прогулки по Риму въ обществѣ такихъ руководителей какъ Бунзенъ и Гергардтъ, изученіе памятниковъ искусства и занятія въ Ватиканской библіотекѣ наполняли собою цѣлый день; вечеръ же Тикноръ по прежнему посвящалъ обществу и перезнакомился со всѣми сколько нибудь интересными людьми въ Римѣ; въ числѣ лицъ, съ которыми онъ стоялъ въ это время на пріятельской ногѣ, были историкъ Сисмонди, другъ Гете Кестнеръ, библіотекарь ватиканской библіотеки филологъ Анжело Маи, знаменитый лингвистъ кардиналъ Меццофэнти и др.
   Осень и зиму слѣдующаго года Тикноръ провелъ съ своимъ семействомъ въ Парижѣ. Дочь г-жи Сталь, герцогиня де Брольи и ея мужъ, бывшій еще недавно первымъ министромъ, встрѣтили его какъ стараго друга и употребили всѣ усилія, чтобы сдѣлать его пребываніе въ Парижѣ наиболѣе пріятнымъ. Въ салонѣ г-жи де Брольи Тикноръ встрѣтился съ Вильменомъ, Гизо, Сенъ-Бевомъ, Мериме и др. Кромѣ того онъ имѣлъ случай познакомиться и сойтись съ Форіэлемъ, авторомъ Исторіи Провансальской Поэзіи, который пріятно удивилъ его своими глубокими познаніями въ древней испанской поэзіи, съ Ламартиномъ, весьма неудачно изображавшимъ изъ себя политика, историками Августиномъ Тьерри, Миньо и др. Изъ русскихъ, встрѣченныхъ имъ въ Парижѣ, Тикноръ отзывается съ большимъ сочувствіемъ о братьяхъ А. И. и Н. И. Тургеневыхъ. Парижъ на этотъ разъ вообще произвелъ на него менѣе пріятное впечатлѣніе чѣмъ прежде, главнымъ образомъ потому, что политика совершенно вытѣснила литературные и художественные интересы и что изъ за личныхъ мелочныхъ счетовъ политическихъ партій, общество забывало великіе интересы свободы и прогресса. Салоны превратились въ политическіе клубы съ самыми разнообразными оттѣнками; въ нихъ только и толковали что о выборахъ, о дѣйствіяхъ министерства, о томъ, кто будетъ преемникомъ Моле и т. д. Однажды, когда положеніе дѣлъ было особенно натянуто и ежечасно ждали министерскаго кризиса, когда Моле шатался и восходила звѣзда Гизо и Тьера, Тикноръ нарочно посѣтилъ въ одинъ день различные салоны, чтобы полюбоваться игрой человѣческаго честолюбія и политическихъ страстей. Онъ началъ съ перваго министра Моле. Въ салонахъ Моле было болѣе чѣмъ просторно; депутатовъ было мало, только иностранные дипломаты блуждали по заламъ, стараясь прочесть въ глазахъ хозяина его судьбу. Самъ Моле глядѣлъ мрачно и желая уклониться отъ дипломатическихъ бесѣдъ, разговаривалъ противъ своего обыкновенія довольно долго съ Тикноромъ, который первое время не могъ понять этой неожиданной любезности. У Гизо было совершенно наоборотъ. Скромная квартира знаменитаго доктринера была биткомъ набита депутатами и людьми его партіи, лица которыхъ выражали торжество. Они часто подходили и перешептывались съ Гизо, который подъ личиной строгости и достоинства тщетно старался скрыть внутреннее волненіе. Отъ Гизо Тикноръ отправился къ Тьеру. Здѣсь уже совершенно не было той сдержанности, которая царствовала въ салонѣ Гизо. Начиная съ самого хозяина, который сіялъ отъ удовольствія и разсыпался въ любезностяхъ даже передъ Монталамберомъ и карлистами, всѣ присутствующіе шумно высказывали свою радость. Настоящимъ оазисомъ среди этой пустыни, мѣстомъ, гдѣ Тикнору приходилось отводить душу, была скромная гостинная историка Огюстена Тьерри, совершенно ослѣпшаго и лишеннаго ногъ, но переносившаго свое горе съ спокойствіемъ истиннаго философа и забывавшаго всѣ свои немощи и страданія, когда разговоръ касался его любимаго предмета. Далѣе Тикноръ нашелъ, что Парижъ въ продолженіе двадцати лѣтъ измѣнился еще къ худшему и въ другомъ отношеніи: подъ ру кою Бальзака, Жоржа Занда и Поль-де-Кока изящная литература приняла болѣзненно страстное направленіе, а театры наполнились массой скандальныхъ пьесъ, отражавшихъ въ себѣ растлѣнные нравы парижской буржуазіи.
   Лѣтомъ 1838 г. Тикноръ съ семействомъ возвратился въ Америку. Какъ человѣкъ осторожный, онъ не рѣшился сѣсть на одинъ изъ пароходовъ, которые только что начинали дѣлать свои рейсы между Англіей и Америкой, но предпочелъ болѣе продолжительное плаваніе на парусномъ суднѣ. По прибытіи въ Америку онъ былъ несказанно обрадованъ замѣченнымъ имъ прогрессомъ во всѣхъ сферахъ жизни родной страны. "Трудно вамъ выразить -- писалъ онъ по этому поводу къ одному лондонскому пріятелю, какъ я пораженъ улучшеніями, происшедшими здѣсь вовремя моего трехлѣтняго отсутствія. Эти три года, ознаменовавшіеся величайшимъ коммерческимъ кризисомъ, когда либо пережитымъ нами, могли бы въ другихъ странахъ имѣть послѣдствія, опасныя для всего общественнаго строя. Между тѣмъ у насъ положеніе низшихъ классовъ весьма удовлетворительно; благодаря своей бережливости и заработкамъ, они живутъ довольно комфортабельно, а получаемое ими прекрасное воспитаніе, въ связи съ чистотою семейныхъ нравовъ, держитъ ихъ пока въ сторонѣ отъ тѣхъ превратностей, которые составляютъ удѣлъ высшихъ классовъ. На каждомъ шагу я вижу очевидные признаки прогресса; дома и селенія вырастаютъ какъ бы изъ земли; Бостонъ уже связанъ съ другими городами тремя желѣзными дорогами; по рѣкамъ по всѣмъ направленіямъ ходятъ пароходы; словомъ я вижу дѣятельность и прогрессъ не въ одномъ какомъ нибудь классѣ, но во всемъ населеніи страны. Воспитаніе сдѣлало у насъ болѣе значительные успѣхи, чѣмъ накопленіе богатствъ, а если мы съумѣемъ распространить его блага на всѣхъ гражданъ и сберечь при этомъ чистоту семейныхъ нравовъ, то я не знаю, чего еще намъ больше желать".
   При такомъ бодромъ и радостномъ настроеніи духа весело было работать, и въ скоромъ времени по возвращеніи своемъ изъ Европы, Тикноръ принялся за давно задуманную имъ Исторію Испанской Литературы, которая въ продолженіе цѣлыхъ десяти лѣтъ была главнымъ дѣломъ его жизни. Матеріалы для этого труда онъ постоянно собиралъ во время своихъ продолжительныхъ странствованій по Европѣ; приступивъ же къ ихъ обработкѣ, онъ далъ полномочіе своимъ корреспондентамъ, не жалѣя средствъ, пріобрѣтать для него недостающія книги и заказывать копіи съ рукописей. За исключеніемъ близкихъ родныхъ и его друга Прескотта, съ которымъ онъ въ продолженіе многихъ лѣтъ привыкъ дѣлиться всякой мыслью, никто и не подозрѣвалъ, что Тикноръ занятъ такимъ колоссальнымъ трудомъ. Дверь его кабинета была по прежнему открыта для всѣхъ, кто до него имѣлъ дѣло; онъ по прежнему предсѣдательствовалъ въ педагогическомъ совѣтѣ и различныхъ благотворительныхъ обществахъ, по прежнему принималъ горячее участіе въ общественныхъ дѣлахъ. Проникнутый глубокимъ убѣжденіемъ, что жизнь взыскиваетъ съ человѣка больше чѣмъ ученый трудъ, Тикноръ, оставивъ кафедру, считалъ себя въ правѣ отдавать наукѣ только свои досуги и работалъ преимущественно лѣтомъ, когда онъ уѣзжалъ изъ Бостона въ какой нибудь прохладный и зеленый уголокъ на берегу Атлантическаго океана или въ сосѣдствѣ Ніагарскаго водопада. Такъ подвигался въ продолженіе многихъ лѣтъ неслышными, но твердыми шагами трудъ, который долженъ былъ увѣковѣчить имя Тикнора въ наукѣ. Онъ находилъ такое удовольствіе въ этомъ трудѣ, что не особенно торопился изданіемъ его въ свѣтъ, и на нетерпѣливый вопросъ племянника, когда же онъ приступитъ къ печатанію, онъ спокойно отвѣчалъ: "когда все будетъ окончено." Наконецъ весною 1848 г. всѣ три тома были готовы, и Тикноръ послалъ ихъ въ рукописи своему другу Прескотту, мнѣніе котораго онъ высоко цѣнилъ, съ просьбой откровенно высказать свое мнѣніе и сдѣлать замѣчанія на поляхъ. Прескоттъ выполнилъ требуемую отъ него дружескую услугу съ полной откровенностью, умѣньемъ и тактомъ: въ письмѣ къ Тикнору онъ мѣтко указалъ на характеристическія черты труда Тикнора, на его выдающіяся достоинства и на недостатки, вытекающіе изъ увлеченія любимымъ предметомъ; кромѣ того къ письму онъ приложилъ восемнадцать страницъ своихъ замѣтокъ и дополненій, изъ которыхъ впослѣдствіи составился его разборъ труда Тикнора, напечатанный въ 1850 въ North American Review. "Мнѣ нечего говорить -- писалъ онъ Тикнору -- какое наслажденіе доставило мнѣ чтеніе Вашего труда, посвященнаго предмету, всегда глубоко интересовавшему меня. Я не колеблюсь сказать, что Вашъ трудъ, какъ въ отношеніи научномъ, такъ и въ отношеніи художественномъ, какъ произведеніе искусства, исполненъ такимъ образомъ, что онъ непремѣнно долженъ занять важное и прочное мѣсто въ литературѣ. Не только европейскіе ученые, но и природные испанцы не перестанутъ обращаться къ Вашей книгѣ, какъ къ самой полной и правдивой исторіи испанскаго народнаго духа, насколько онъ отразился въ литературныхъ произведеніяхъ. Люди, подобно мнѣ, поверхностно-знакомые съ испанской литературой, удивятся по прочтеніи вашей книги, какъ богата Испанія всѣми родами произведеній, существующихъ въ остальной Европѣ и какъ много она создала самостоятельныхъ литературныхъ формъ. Болѣе свѣдущіе безъ сомнѣнія отдадутъ полную справедливость той смѣлости, съ которой Вы проникаете въ самые темные и отдаленные уголки литературы и извлекаете оттуда много такого, что было либо совершенно неизвѣстно, либо не было оцѣнено по достоинству, а равно также и тому искусству, съ которымъ Вы поставили и по возможности рѣшили много темныхъ и запутанныхъ вопросовъ въ этой области Самый планъ книги представляется мнѣ вполнѣ разумнымъ. Распредѣливъ литературный матеріалъ по великимъ эпохамъ, носящимъ на себѣ яркія характеристическія черты, Вы этимъ самимъ произвели ясное впечатлѣніе на умъ читателя и связали умственное движеніе народа съ тѣми измѣненіями въ политическомъ и нравственномъ состояніи его, которыя не могли не оказать вліянія и на литературу. Вы прекрасно выяснили основную и едва-ли не самую замѣчательную черту кастильской литературы -- глубокій національный характеръ ея, благодаря которому она занимаетъ совершенно особое мѣсто среди европейскихъ литературъ, никогда не подвергавшихся темъ вліяніямъ, которымъ она подвергалась.-- Наиболѣе интересные отдѣлы Вашего труда безспорно тѣ, гдѣ Вы касаетесь такихъ общеинтересныхъ вопросовъ, какъ напр. вопросъ о народныхъ испанскихъ романсахъ, а равно также и главы, посвященные характеристикѣ Лопе де Веги, Кальдерона и въ особенности Сервантеса. Наименѣе интересными для обыкновеннаго читателя покажутся подробныя изслѣдованія о мало извѣстныхъ второстепенныхъ читателяхъ. Если Вы, имѣя въ виду интересы публики, намѣрены сократить Вашу книгу, то сокращайте ее только въ этихъ отдѣлахъ. Здѣсь Вы можете свободно дѣйствовать авторскими ножницами."
   Книга Тикнора, вышедшая одновременно въ Нью-Іоркѣ и Лондонѣ въ концѣ 1849, сразу создала ученую репутацію автора и заняла первое мѣсто въ ряду сочиненій посвященныхъ исторіи испанской литературы. Лучшіе знатоки испанской литературы въ Европѣ Фердинандъ Вольфъ, Фордъ, Ф. Шаль и др. почтили ее лестными рецензіями; а лица, которымъ онъ самъ послалъ свою книгу, прислали ему восторженныя благодарственныя письма. Вотъ что между прочимъ писалъ Тикнору престарѣлый, но юный духомъ, Людвигъ Тикъ: "Въ своей жизни я не мало прочелъ испанскихъ книгъ и имѣлъ дерзость считать себя въ числѣ знатоковъ испанской поэзіи, но Ваша книга совершенно пристыдила меня, потому что изъ нея я узналъ много совершенно неизвѣстнаго для меня. Особенно новы и поучительны кажутся мнѣ главы, посвященныя испанскимъ народнымъ романсамъ, и я радуюсь при мысли, что мнѣ еще не разъ придется обратиться къ нимъ за поученіемъ."
   Исторія испанской литературы составляетъ итогъ всей научной дѣятельности Тикнора. Задуманная имъ еще въ молодости, подъ вліяніемъ раннихъ испанскихъ симпатій, она созидалась въ теченіе многихъ лѣтъ; она была не разъ предметомъ его университетскихъ лекцій и была окончена въ 1848 году, когда ея автору шелъ уже 57 годъ. Она же занимала собою его мысль и въ старости; каждое новое изданіе ея являлось въ точномъ смыслѣ слова исправленнымъ и дополненнымъ; экземпляръ ея до самой смерти лежалъ у него на рабочемъ столѣ, и онъ ежедневно испещрялъ его поля замѣтками и поправками, возникавшими по мѣрѣ болѣе глубокаго изученія различныхъ деталей и легшими въ основу четвертаго и послѣдняго изданія, вышедшаго уже послѣ его смерти.
   Выше было замѣчено, что Тикноръ не былъ кабинетнымъ ученымъ, что научныя занятія не мѣшали ему интересоваться злобой дня и стараться по мѣрѣ силъ быть полезнымъ своимъ согражданамъ. Посмотримъ же теперь, какъ онъ относился къ живымъ общественнымъ вопросамъ, волновавшимъ его время.
   Самымъ крупнымъ вопросомъ, надвигавшимся какъ туча съ юга, былъ вопросъ о невольничествѣ. Тикнору не разъ приходилось краснѣть въ Европѣ, когда ему указывали на эту язву американской жизни, находившуюся въ такомъ рѣзкомъ противорѣчіи съ американской конституціей, основанной на принципѣ всеобщаго равенства. Онъ могъ возражать, что европейцы не знаютъ американской жизни, что этотъ вопросъ не можетъ быть рѣшенъ однимъ почеркомъ пера, что въ силу той же конституціи сѣверъ не могъ предписывать законы югу и т. п., но въ душѣ онъ не могъ не сознавать, что пока рабство существуетъ, для Америки не возможенъ правильный прогресъ и ей нечего гордиться своими учрежденіями передъ старымъ міромъ. "Мнѣ нѣтъ никакой охоты -- писалъ онъ въ 1843 г. къ знаменитому геологу Чарльзу Ляйелю -- толковать объ этомъ вопросѣ; онъ мнѣ противенъ во всѣхъ отношеніяхъ, ибо въ будущемъ грозитъ большими опасностями нашей странѣ. Сущность этого учрежденія заключаетъ въ себѣ нѣчто до того пагубное и роковое, что какъ ни верти его, изъ него ничего не можетъ выйти, кромѣ зла." Онъ предвидѣлъ очень ясно, что рано или поздно этотъ проклятый вопросъ можетъ быть рѣшенъ только силою оружія и что торжество сѣвера и уничтоженіе невольничества будутъ непремѣнными результатами этой борьбы, но полагалъ, что и здѣсь торопиться не слѣдуетъ, ибо съ каждымъ днемъ свободный сѣверъ пріобрѣтаетъ во всѣхъ отношеніяхъ перевѣсъ надъ живущимъ рабскимъ трудомъ югомъ и что чѣмъ позднѣе начнется война, тѣмъ она будетъ менѣе упорна и продолжительна. Революція 1848 г. на время отвлекло Тикнора отъ домашнихъ вопросовъ и всецѣло приковала его вниманіе къ дѣламъ Европы. Врагъ всякаго насильственнаго переворота, совершеннаго руками невѣжественной толпы, Тикноръ не вѣрилъ въ прочность республики во Франціи и утверждалъ, что не пройдетъ и года какъ соціальный порядокъ, низвергнутый въ Парижѣ въ февральскіе дни, будетъ въ силу естественнаго хода вещей, замѣненъ военнымъ деспотизмомъ -- предсказаніе къ несчастію оправдавшееся слишкомъ скоро. Не менѣе мрачно смотрѣлъ онъ на вспыхнувшую въ 1853 г. крымскую войну; онъ не могъ сочувствовать ни Турціи, ни Россіи: первой потому, что она дѣлала безплодной для цивилизаціи всякую почву, на которой утверждала свое господство; второй -- потому, что побѣда Россіи не замедлила бы сказаться усиленіемъ русскаго вліянія, а стало быть и автократическаго принципа въ Европѣ.
   Въ 1856 г. Тикноръ предпринялъ свое послѣднее путешествіе въ Европу; онъ ѣхалъ на этотъ разъ не по своимъ дѣламъ, но по дѣламъ дорогаго ему учрежденія -- бостонской публичной библіотеки. Хотя въ Бостонѣ существовало двѣ библіотеки: одна при Harward College и другая при Атенеумѣклубѣ, но ни одна изъ нихъ не удовлетворяла тѣмъ условіямъ, которымъ, по мнѣнію Тикнора, должна удовлетворять публичная библіотека въ большомъ городѣ. Основаніе этой библіотеки было положено однимъ разбогатѣвшимъ въ Европѣ бостонскимъ уроженцемъ, лондонскимъ банкиромъ Бэтсомъ, который пожертвовалъ 50,000 долларовъ для постройки зданія и обѣщалъ въ случаѣ открытія библіотеки снабжать ее книгами. Какъ только зданіе было воздвигнуто, отовсюду стали приливать пожертвованія книгами и деньгами; самъ Тикноръ пожертвовалъ городу значительную часть своей собственной библіотеки, оставивъ для себя только испанскій отдѣлъ. Въ 1856 пожертвованія достигли такой значительной цифры, что комитетъ библіотеки рѣшилъ отправить одного изъ попечителей, именно Тикнора, въ Европу для окончательныхъ переговоровъ съ Бэтсомъ, закупки книгъ и заведенія правильныхъ сношеній съ извѣстными европейскими книгопродавцами. Несмотря на преклонный возрастъ, Тикноръ не счелъ себя вправѣ отклонить отъ себя это лестное порученіе и лѣтомъ 1856 г. отправился въ Европу. Къ сожалѣнію на этотъ разъ онъ не велъ своего дневника и все что мы знаемъ объ его пребываніи въ Европѣ основывается на его немногочисленныхъ письмахъ къ друзьямъ и женѣ. Въ послѣдній разъ повидался Тикноръ съ своими европейскими пріятелями и завелъ сношенія во всѣхъ главныхъ книжныхъ центрахъ Европы -- Лондонѣ, Парижѣ Лейпцигѣ и др. Зиму 1856--1857 г. онъ провелъ въ Римѣ и, полюбовавшись въ послѣдній разъ карнаваломъ, весною двинулся въ Парижъ. На этотъ разъ столица міра представила для него весьма мало привлекательнаго; многихъ изъ его прежнихъ знакомыхъ онъ не засталъ въ живыхъ; литературные и политическіе салоны, которыми славился Парижъ въ прежнее время, исчезли или замѣнились блестящими балами второй имперіи, выставками безумной роскоши и Тщеславія, которыя, конечно не могли быть по душѣ такому ригористу, какъ Тикноръ. Повидавшись съ семействомъ де Брольи и проведя два пріятныхъ дня въ Val Richer у Гизо, онъ поторопился оставить Парижъ для Лондона. Здѣсь онъ провелъ около двухъ мѣсяцевъ, посѣщая литературные кружки и изучая устрой ство Британскаго Музея.
   Возвратившись на родину въ сентябрѣ 1857 года, Тикноръ первое время былъ буквально поглощенъ дѣлами Бостонской публичной библіотеки, которая въ скоромъ времени была открыта для публики. По мысли Тикнора, принимавшаго дѣятельное участіе въ ея организаціи, Бостонская публичная библіотека должна была соединять въ себѣ удобство кабинета для чтенія и циркулирующей библіотеки (cirgulating library): она не только имѣла при себѣ нѣсколько обширныхъ залъ для чтенія, но и отпускала книги на домъ, для чего въ разныхъ частяхъ города было открыто нѣсколько ея отдѣленій; какъ входъ, такъ и право полученія книгъ на домъ были безплатны для всѣхъ жителей Бостона, платившихъ городскіе налоги. Въ 1858 г. Тикноръ понесъ тяжелую утрату въ смерти своего друга, знаменитаго историка Вильяма Прескотта. "Я не могу свыкнуться съ этой потерей -- писалъ онъ къ одной общей пріятельницѣ; какое нибудь постороннее обстоятельство заставляетъ меня съ каждымъ днемъ чувствовать ее все сильнѣе и сильнѣе.... Много свѣта унесла эта потеря изъ тѣхъ немногихъ лѣтъ, можетъ быть мѣсяцевъ, которые остаются мнѣ, ибо чувствую, что въ послѣднее время я сильно постарѣлъ и быстрыми шагами приближаюсь къ могилѣ." Вдова Прескотта просила Тикнора написать біографію своего друга; онъ, конечно, не могъ отказать въ этой просьбѣ и съ собственной ему энергіей принялся за собираніе необходимыхъ матеріаловъ. Онъ обратился письменно ко всѣмъ лицамъ, знавшимъ Прескотта и просилъ ихъ сообщить ему находящіяся у нихъ письма покойнаго и свои воспоминаніи. Многіе откликнулись на этотъ призывъ и прислали Тикнору много драгоцѣнныхъ матеріаловъ. За работой приведенія этихъ матеріаловъ въ порядокъ и застала его вспыхнувшая въ 1861 г. война сѣвера съ югомъ. Глубоко убѣжденный въ конечномъ торжествѣ сѣвера, Тикноръ съ страстнымъ участіемъ слѣдилъ за всѣми перепетіями этой братоубійственной борьбы, въ которой американская конституція съ честью выдержала выпавшее ей на долю жестокое испытаніе, а сепаратистская и рабовладѣльческая партія была окончательно сломлена....
   Біографія Прескотта, написанная Тикноромъ съ необыкновенной теплотой и одушевленіемъ, вышла въ свѣтъ въ 1864, когда ея автору было уже 72 года. Несмотря на то, что книга появилась въ самый разгаръ войны и рисковала пройти незамѣченной, она была вся раскуплена многочисленными друзьями и почитателями Прескотта въ Америкѣ и Европѣ. Никто лучше Банкрофта не выразилъ впечатлѣнія, которое произвела эта образцовая біографія на всѣхъ знавшихъ Прескотта. "Я много вообще ожидалъ -- писалъ Тикнору Банкрофтъ -- отъ біографіи Прескотта, тѣмъ болѣе отъ Вашей біографіи, но, признаюсь, Ваша книга далеко превзошла мои ожиданія. Вы нарисовали Прескотта такимъ, какимъ онъ былъ въ дѣйствительности, не оставивъ ни одной черты его характера не разъясненной. Въ жизни онъ былъ гораздо выше, чѣмъ въ своихъ произведеніяхъ, и именно такимъ Вы его и представили. Прочтя внимательно Вашу книгу, я могу смѣло утверждать, что въ ней нѣтъ ни ошибокъ, ни упущеній, ни преувеличеній. Я думалъ, что однообразіе жизни ученаго невольно отниметъ у его біографіи внѣшнюю занимательность и драматическій интересъ, но Вы съумѣли нарисовать такую поразительно-занимательную картину тревогъ его духа и его борьбы съ внѣшними испытаніями, что передъ ней блѣднѣютъ описанія подвиговъ героя или опасностей, которымъ подвергался какой нибудь авантюристъ. Ваша книга написана для поученія юношамъ и утѣшенія старцамъ; это лучшій памятникъ, когда либо воздвигнутый человѣкомъ науки своему собрату и другу. Вы исполнили свою задачу съ такимъ мастерствомъ, что, воздвигая памятникъ Прескотту, Вы тѣмъ самымъ воздвигнули вѣчный памятникъ самому себѣ".
   Послѣдніе годы своей жизни Тикноръ провелъ почти безвыѣздно въ Бостонѣ. Силы его видимо слабѣли; онъ выходилъ рѣдко изъ дому и ничего не писалъ кромѣ писемъ, которыя становятся все грустнѣе и грустнѣе. "Не покидайте меня -- пишетъ онъ одному старому пріятелю за два года до смерти -- за одно то, что я устарѣлъ. Помните, что семидесятилѣтній старикъ дѣлаетъ не то, что онъ хочетъ, но то, что можетъ. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ мнѣ показалось очень страннымъ когда старый докторъ Джексонъ увѣрялъ меня, что изъ него осталась только третья часть, теперь я вижу, что онъ говорилъ правду, и что я самъ подхожу къ этому". Тѣмъ не менѣе умственная энергія была еще очень свѣжа: онъ читалъ много, и чтеніе не утомляло его; онъ интересовался новостями ученой литературы, преимущественно испанской и вносилъ результаты новѣйшихъ испанскихъ изслѣдованій на поля своей книги; онъ весьма тщательно изучилъ вновь вышедшій переводъ Иліады лорда Дэрби и переводъ Божественной комедіи Данте, сдѣланный его преемникомъ по кафедрѣ въ Harward College знаменитымъ американскимъ поэтомъ Лонгфелло. Его не столько огорчалъ упадокъ силъ, сколько то, что кругъ его друзей все рѣдѣлъ и рѣдѣлъ.
   Въ 1863 г. онъ получилъ извѣстіе о смерти своего лондонскаго пріятеля сэра Корнвэлла Льюиза, и два года спустя онъ имѣлъ несчастіе лишиться друга своего дѣтства и товарища по Геттингену -- Эверрета. Потерявъ почти всѣхъ своихъ старыхъ друзей, онъ жадно ухватился за тѣхъ немногихъ, которые еще оставались у него. "Старайтесь еще немного пожить писалъ онъ другому другу своего дѣтства генералу Тейеру -- я не могу обойтись безъ всѣхъ васъ". Насталъ наконецъ и его чередъ -- онъ умеръ отъ апоплексическаго удара въ первый день новаго 1871 г. на 79 году своей жизни, завѣщавъ передъ смертію свою богатую коллекцію испанскихъ книгъ Бостонской публичной библіотекѣ.
   Познакомившись съ главными фактами жизни Тикнора большею частію на основаніи его собственныхъ словъ, постараемся теперь собрать въ одно цѣлое основныя черты его нравственнаго образа. Тикноръ былъ, что называется, цѣльная и уравновѣшенная натура; онъ былъ весь скроенъ какъ бы изъ одного цѣльнаго куска, и такъ какъ всѣ его страсти и чувства всегда находились подъ контролемъ разсудка, то онъ всегда оставался вѣренъ себѣ отличался замѣчательной выдержкой, самообладаніемъ и почти всегда достигалъ чего хотѣлъ. Воспитанный въ пуританской семьѣ, онъ унаслѣдовалъ отъ нея серьезный взглядъ на жизнь, какъ на нравственный долгъ и по словамъ одного изъ друзей его дѣтства, всегда чувствовалъ себя счастливымъ, исполняя этотъ долгъ. Такая спокойная, гармоничная натура не была способна къ бурной политической дѣятельности, и отецъ Тикнора не ошибался, когда писалъ сыну еще въ 1817 г., что университетская Кафедра есть поприще наиболѣе соотвѣтствующее складу его ума, наклонностямъ и характеру. Но хотя Тикноръ не чувствовалъ въ себѣ способностей свойственныхъ государственнымъ людямъ и потому сознательно сторонился всякой политической дѣятельности, политическія убѣжденія его были въ высшей степени тверды и опредѣленны. Проф. М. М. Ковалевскій въ своихъ блестящихъ лекціяхъ о Національномъ Характерѣ Американцевъ (См. Русскія Вѣдомости 1883 г. No. 71--73) весьма ярко выставилъ на видъ основную черту американскаго народнаго характера -- политическій консерватизмъ. "Нигдѣ, говоритъ онъ, основы народной жизни не поставлены въ такой степени выше критики, какъ въ Соединенныхъ Штатахъ. Конституція, подобно религіи и семьѣ, внѣ сферы повседневнаго обсужденія и законодательныхъ переворотовъ". Справедливость этой мысли прекрасно иллюстрируется характеристикой политическихъ мнѣній изучаемаго нами писателя... Истинный представитель лучшихъ сторонъ американскаго народнаго характера, Тикноръ является въ тоже время типическимъ представителемъ американскаго консерватизма и предразсудковъ. Къ конституціи 1788 онъ относится съ какимъ-то суевѣрнымъ уваженіемъ; по его мнѣнію это актъ величайшей политической честности, передъ которымъ нужно только преклоняться. "Я не думаю -- писалъ онъ въ 1840 г. своему другу Дэвису -- что съ тѣхъ поръ какъ стоитъ міръ существовало гдѣ бы то ни было собраніе людей, болѣе проникнутыхъ возвышенными и честными намѣреніями, чѣмъ то, которое начертало основы нашей конституціи. Честность и желаніе исполнить свой долгъ, а не талантъ или политическая мудрость руководили нашими избранниками, и вотъ почему они намъ дали лучшую изъ когда либо существовавшихъ конституціонныхъ хартій".-- Считая себя однимъ изъ обладателей этого талисмана, Тикноръ считалъ себя въ правѣ смотрѣть индиферентно и даже нѣсколько свысока на борьбу политическихъ партій въ Европѣ, въ чемъ его справедливо упрекали европейскіе друзья. Онѣ не могъ отрицать, что въ сферѣ науки и искусства старый свѣтѣ далеко оставилъ за собой новый, но онъ утѣшался мыслью, что нигдѣ демократическія учрежденія не пустили такихъ прочныхъ корней, какъ въ Америкѣ, потому что они основаны съ одной стороны на образцовой конституціи; съ другой -- на широкомъ разлитіи образованія въ массѣ народа. "Въ Европѣ не понимаютъ, писалъ онъ въ 1847 къ сэру Чарльзу Ляйелю, что народъ не умѣющій ни читать, ни писать и не имѣющій политическаго образованія, не можетъ быть разумнымъ властелиномъ страны". Когда вспыхнула междоусобная американская война, Тикноръ съ нескрываемымъ торжествомъ писалъ тому же лицу. "Властелинъ нашъ -- ибо народъ единственный властелинъ въ Америкѣ -- вступилъ наконецъ въ свои права. Вездѣ прекращены обычныя занятія, и всѣ занимаются только политикой. Мужчины, женщины, дѣти -- всѣ съ утра на улицѣ, потому что сильное волненіе не позволяетъ имъ оставаться дома, въ четырехъ стѣнахъ. Митинги собираются ежедневно и повсюду, въ городахъ и селеніяхъ; всюду составляются подписки на военныя издержки, для семействъ убитыхъ воиновъ, для госпиталей. Въ эти послѣдніе шесть мѣсяцевъ наши учрежденія самымъ убѣдительнымъ образомъ доказали свою силу. Пока народъ не поднимался, правительство Линкольна и Бьюканана было безсильно. Теперь мы быстро плывемъ по теченію, ежеминутно чувствуя могучую руку нашего рулеваго".
   Въ частной жизни, въ отношеніяхъ къ людямъ Тикноръ отличался благородствомъ и искренностью; онъ никогда не скрывалъ своихъ убѣжденій и умѣлъ относиться терпимо и гуманно къ мнѣніямъ другихъ; оттого у него было много искреннихъ друзей среди людей всевозможныхъ политическихъ партій. Подъ спокойной и нѣсколько суровой наружностью этого пуританина и моралиста билось нѣжное и любящее сердце. Разъ привязавшись къ кому нибудь, онъ былъ необыкновенно постояненъ въ своихъ привязанностяхъ, и друзья его юности оставались его друзьями до самой смерти.-- Но самой дорогой и симпатической чертой его характера было желаніе идти на встрѣчу нуждамъ и страданіямъ ближнихъ. Не было въ Бостонѣ ни одного полезнаго или благотворительнаго учрежденія, въ устройствѣ или процвѣтаніи котораго онъ не принималъ бы самаго дѣятельнаго участія. Заботы объ этихъ учрежденіяхъ поглощали собою почти все его время, и этимъ объясняется, почему при всей своей энергіи и усидчивости онъ написалъ сравнительно мало. "Человѣкъ -- говаривалъ онъ -- не можетъ, быть счастливъ, если у него нѣтъ въ виду работы по крайней мѣрѣ на десять лѣтъ впередъ". А такъ какъ такой работы, направленной къ благу ближнихъ, всегда у него было въ виду много, то онъ могъ считать себя счастливымъ и свѣтло смотрѣть въ будущее. Проработавъ, не покладая рукъ болѣе полстолѣтія на пользу науки и ближнихъ, онъ упалъ съ дерева жизни, какъ плодъ, вполнѣ созрѣвшій для вѣчности и былъ искренно оплаканъ своими соотечественниками, видѣвшими въ его смерти національную потерю.

Н. Стороженко.

   

СОДЕРЖАНІЕ ПЕРВАГО ТОМА.

Первый періодъ,
обнимающій собой исторію испанской литературы отъ начала письменности до первой половины царствованія Карла V или отъ конца XII столѣтія до начала XVI.

ГЛАВА I.
Введеніе

   Зарожденіе европейскихъ литературъ
   Возникновеніе испанской литературы
   Ея древнѣйшіе слѣды
   Двѣ литературныя школы
   Школа національная
   Она возникаетъ въ смутныя времена
   Нашествіе Арабовъ
   Сопротивленіе Христіанъ
   Успѣхи ихъ
   Битва при Толозѣ
   Характеръ древней національной поэзіи Испанцевъ

ГЛАВА II.
Древнѣйшіе памятники Испанской литературы.

   Зарожденіе кастильскаго діалекта
   Поэма о Силѣ
   Ея герой
   Ея содержаніе и характеръ
   Книга объ Аполлоніи
   Жизнь св. Маріи Египетской
   Поклоненіе волхвовъ
   Гонзало де Берсео и его произведенія
   Его стихосложеніе
   Жизнь св. Доминика
   Чудеса Пресвятой Дѣвы

ГЛАВА III.
Альфонсъ Мудрый.

   Его жизнь
   Его письмо къ Пересу де Гусману
   Его смерть
   Его Céntigas
   Галиційскій діалектъ
   Книга жалобъ и Сокровище
   Gran Conquista de Ultramar
   Книга Судей (Fuero Juzgo)
   Зерцало всѣхъ правъ и Королевскій Законникъ
   Семь частей (Las Siete Partidas)

ГЛАВА IV.
Лоренцо Сегура и Донъ Хуанъ Мануэль.

   Хуанъ Лоренцо Сегура
   Его поэма объ Александрѣ В.
   Его "Обѣты Павлина" (Los Votos del Pavon)
   Санчо Храбрый
   Донъ Хуанъ Мануэль
   Его жизнь и произведенія
   Его письмо къ брату
   Его совѣты сыну
   Его книга о Рыцарѣ и Оруженосцѣ
   Его графъ Луканоръ

ГЛАВА V.
Альфонсъ XI. Пресвитеръ Гитскій. Анонимныя поэмы. Канцлеръ Айяла.

   Альфонсъ XI
   Рифмованная Хроника
   Каноникъ Убедскій
   Пресвитеръ Гитскій
   Его произведенія
   Раввинъ донъ Сантобъ
   La Doctrina Christiana и Откровеніе
   Пляска Смерти
   Фернандъ Гонзалесъ
   Поэма объ Іосифѣ
   Rimado de Palacio
   Характеристика пройденнаго періода испанской литературы

ГЛАВА VI.
Старинные романсы.

   Кастильскій дворъ
   Четыре класса народныхъ произведеній
   Первый классъ -- народные романсы
   Различныя теоріи ихъ происхожденія
   Они очевидно не арабскаго, но народнаго происхожденія
   Redondilas и ассонансы
   Стихотворная форма народныхъ романсовъ
   Ея всеобщее распространеніе
   Объясненіе слова романсъ
   Историческія свѣдѣнія о романсахъ
   Ихъ громадное количество и способъ ихъ распространенія
   Ихъ первое появленіе въ печати
   Древнѣйшій сборникъ романсовъ
   Остальные сборники
   Romancero General
   Невозможность распредѣлить романсы въ хронологическомъ порядкѣ

ГЛАВА VII.
Старинные романсы (Окончаніе).

   Рыцарскіе романсы
   Романсы о Карлѣ В.
   Историческіе романсы
   Романсы о Бернардо дель Карпіо
   Романсы о Фернанѣ Гонзалесѣ
   Романсы о Семи Инфантахъ Лары
   Романсы о Сидѣ
   Романсы на различные историческіе сюжеты
   Вѣрность королю въ романсахъ
   Романсы на Маврскіе сюжеты
   Романсы, характеризующіе нравы и частную жизнь
   Характеръ старинныхъ испанскихъ романсовъ
   Ихъ національный духъ

ГЛАВА VIII.
Хроники.

   Второй отдѣлъ народной литературы -- Хроники
   Ихъ происхожденіе
   Общія хроники и Королевскія хроники
   Всеобщая хроника Испаніи
   Ея содержаніе и раздѣленіе на части
   Ея первыя части
   Ея послѣдняя часть
   Ея поэтическій характеръ
   Хроника о Силѣ и ея происхожденіе
   Ея содержаніе и характеръ

ГЛАВА IX.
Хроники. (Продолженіе).

   Хроника Альфонса Мудраго, Санчо Храбраго и Фердинанда IV
   Хроника Альфонса XI
   Хроники Петра жестокаго, Генриха II, Хуана I и Генриха III, написанныя Айялою
   Хроника Хуана II
   Хроники Генриха IV
   Хроники царствованія Фердинанда и Изабеллы

ГЛАВА X.
Хроники (Окончаніе).

   Хроника частныхъ событій
   El Passo Honroso
   El Seguro de Tordesillas
   Хроники замѣчательныхъ личностей
   Перо Ниньо          
   Альваро де Луна
   Хроника о Гонзальво Кордуанскомъ
   Хроники путешествій
   Руи Гонзалесъ де Клавихо
   Колумбъ
   Преемники Колумба Бальбоа, Гохедо и др.
   Романическія хроники
   Хроника короля Донъ Родерика
   Характеръ испанскихъ хроникъ

ГЛАВА XI.
Рыцарскіе романы.

   Третій отдѣлъ народной литературы -- рыцарскіе романы
   Возникновеніе рыцарскихъ романовъ
   Появленіе ихъ въ Испаніи
   Амадисъ Гальскій
   Время его происхожденія и его авторъ
   Португальскій подлинникъ его утраченъ
   Переводъ его сдѣланный Монтальво
   Успѣхъ Амадиса
   Его содержаніе и характеристика187--191
   Эспландіанъ
   Литературное потомство Амадиса
   Пальмеринъ Одивскій, Примадеонъ и Платиръ
   Пальмеринъ англійскій
   Семья Пальмериновъ
   Замѣтка о Николаѣ Антоніо

ГЛАВА XII.
Рыцарскіе романы. (Окончаніе).

   Другіе рыцарскіе романы
   Леполемо
   Переводы съ французскаго. Романъ о Карлѣ В.
   Религіозные романы
   Небесное рыцарство
   Эпоха процвѣтанія рыцарскихъ романовъ205
   Успѣхъ ихъ зависѣлъ отъ состоянія общества
   Странствующее рыцарство не было вымысломъ
   Люди вѣрили въ дѣйствительность разсказываемаго въ романахъ
   Возрастаніе страсти къ романамъ и ихъ судьба

ГЛАВА XIII.
Начальный періодъ драмы.

   Четвертый отдѣлъ народной литературы.-- Драма
   Религіозное происхожденіе новой драмы
   Ея возникновеніе въ Испаніи
   Древнѣйшія театральныя представленія въ Испаніи
   Минго Ревульго
   Целестина.-- Ея первый актъ
   Ея остальные акты217--219
   Ея характеристика
   Ея судьба

ГЛАВА XIV.
Начальный періодъ драмы. (Продолженіе).

   Хуанъ де ли Эпцина и его произведенія
   Его Represcutaciones
   Его эклоги духовныя и свѣтскія
   Онѣ были первыми пьесами, поставленными на сцену
   Ихъ характеристика
   Лука Фернандесъ
   Португальскій театръ и Хиль Виценте
   Онъ пишетъ отчасти на испанскомъ языкѣ
   Пьеса о Кассандрѣ
   Комедія Вдовецъ (о Viudo)
   Остальныя драмы Виценте и характеристика его таланта

ГЛАВА XV.
Начальный періодъ драмы. (Окончаніе).

   Медленный прогрессъ драмы
   Эскрива и Виллалобосъ
   Question de Amor
   Торресъ Нахарро и его Propaladia
   Восемь комедій Нахарро и его драматическая теорія
   Его Trofea
   Его Hymenea
   Комедія интриги и роль шута
   Стихосложеніе Нахарро
   Его пьесы были играны на сценѣ
   Народная драма еще не создана

ГЛАВА XVI.
Провансальская поэзія въ Испаніи.

   Провансъ и его языкъ
   Связи Прованса съ Каталоніей и Аррагоніей
   Провансальская поэзія и ея характеръ
   Провансальская поэзія въ Каталоніи и Аррагоніи
   Альбигойская война
   Провансальскіе трубадуры при Петрѣ II и Іаковѣ Завоевателѣ
   Хроника Іакова Завоевателя
   Рамонъ Муктанеръ и его хроника
   Упадокъ провансальской поэзіи

ГЛАВА XVII.
Поэзія Каталонская и Валенсійская.

   Поэтическія состязанія въ Тулузѣ
   Консисторія Веселой Науки въ Барселонѣ
   Поэзія въ Каталоніи и Валенсіи
   Аузіасъ Марчъ и его произведенія
   Яковъ Роигъ
   Упадокъ поэзіи въ Каталоніи и Валенсіи
   Вліяніе Кастиліи
   Поэтическое состязаніе въ Валенсіи
   Валенсійцы начинаютъ писать на кастильскомъ нарѣчіи
   Возвышеніе Кастиліи
   Побѣда Кастильскаго нарѣчія

ГЛАВА XVIII.
Придворная школа въ Кастиліи.

   Раннее вліяніе Италіи
   Религіозныя, умственныя, политическія и коммерческія связи съ Италіей
   Сношенія съ Сициліей и Неаполемъ
   Сходство языковъ
   Итальянскіе поэты извѣстны въ Испаніи
   Царствованіе Хуана II Кастильскаго и его поэтическій дворъ
   Его собственныя стихотворенія
   Донъ Энрике де Виллена
   Его Arte Cisoria и Arte de Trobar
   Его Trabajos de Hercules
   Маціасъ Влюбленный

ГЛАВА XIX.
Придворная школа въ Кастиліи. (Продолженіе).

   Маркизъ де Сантильяна
   Его связи съ Донъ Энрике де Вилленой
   Онъ подражаетъ провансальскимъ
   И итальянскимъ поэтамъ
   Пишетъ въ придворномъ стилѣ
   Его Comedieta de Ponza
   Его пословицы
   Его посланіе къ коннетаблю Португальскому
   Его характеръ
   Хуанъ де Мена
   Его отношенія ко двору и его произведенія
   Его поэма "Семь Смертныхъ Грѣховъ" и его "Коронація"
   Его "Лабиринтъ"

ГЛАВА XX.
Придворная школа въ Кастиліи. (Продолженіе).

   Развитіе Кастильскаго языка
   Вилласандино
   Франциско Имперіалъ
   Остальные поэты
   Прозаическіе писатели
   Гомесъ де Сибдареаль и его Письма
   Пересъ де Гусманъ и его друзья
   Его стихотворенія
   Его "Генеалогіи и Портреты"

ГЛАВА XXI.
Семья Манрико. Фамилія Урреа. Хуанъ де Падилья.

   Семья Манрико
   Педро, Родриго и Георгій Манрико
   Его стансы
   Фамилія Урреа
   Лопе, Херонимо и Педро де Урреа
   Хуанъ де Падилья

ГЛАВА XXII.
Прозаическіе писатели второй половины XV столѣтія.

   Хуанъ де Люсена и его Vita Beata
   Альфонсо де ла Toppe и его Утѣшительное Видѣніе (La Vysion Deleytable)
   Діего де Альмела и его Valerio de las Historias
   Алонзо Ортисъ и его Tratados
   Фернандо дель Пульгаръ
   Его "Славные Мужи Кастиліи"
   Его письма
   Попытки преобразованія романа
   Діего ли Санъ Педро и его "Темница Любви"
   Question de Amor

ГЛАВА XXIII.
Сборники романсовъ. Придворная школа (Окончаніе).

   Мода на Сборники романсовъ
   Cancionero Баэны
   Cancioneros Эстуньиги и др.
   Всеобщій пѣсенникъ (Cancionero General) и его различныя изданія
   Религіозная часть сборника
   Первая группа его вкладчиковъ
   Его пѣсни (Canciones), баллады и Invenciones
   Его Motes, Villancicos и Preguntas
   Вторая группа вкладчиковъ
   Общее число поэтовъ, стихотворенія которыхъ попали въ Cancionero General
   Ихъ общественное положеніе
   Характеръ ихъ произведеній
   Царствованіе Фердинанда и Изабеллы. Состояніе литературы

ГЛАВА XXIV.
Упадокъ испанской культуры въ концѣ разсматриваемаго періода и его общая характеристика.

   Религіозная нетерпимость въ Испаніи
   Преслѣдованіе Мавровъ и Евреевъ
   Возникновеніе Инквизиціи
   Учрежденіе ея въ Испаніи
   Ея первыя жертвы -- Евреи
   И мавры
   Великій религіозный авторитетъ инквизиціи
   Преслѣдованія за мнѣнія
   Положеніе печати
   Взглядъ на пройденный періодъ
   Надежды на будущее

Второй періодъ,
обнимающій собой исторіи испанской литературы отъ вступленія на престолъ Австрійскаго дома до его прекращенія, или отъ начала XVI в. до конца XVII.

ГЛАВА I.
Общее состояніе Испаніи въ XVI и XVII столѣтіяхъ.

   Періодъ національной литературной славы
   Мечты о всемірной монархіи
   И ихъ крушеніе
   Лютеръ и протестантизмъ
   Протестантизмъ въ Испаніи
   Инквизиція противодѣйствуетъ ему
   Запрещеніе протестантскихъ сочиненій
   Контроль надъ печатью
   Index Expurgatorius
   Могущество инквизиціи
   Ея популярность
   Протестантизмъ изгнанъ изъ Испаніи
   Преслѣдованіе ученыхъ
   Преслѣдованіе лицъ духовнаго сана
   Успѣхъ-инквизиціи
   Искаженіе вѣрноподданическаго чувства
   Усиленіе ханжества
   Вліяніе обоихъ этихъ факторовъ на литературу
   Народное чувство
   Нравственныя противорѣчія
   Вліяніе всего этого на страну

ГЛАВА II.
Итальянская школа Боскана и Гарсильясо.

   Состояніе Литературы въ концѣ царствованія Фердинанда и Изабеллы
   Итальянское вліяніе
   Испанскія завоеванія въ Италіи
   Обмѣнъ идей
   Блестящая культура Италіи
   Хуанъ Босканъ
   Его знакомство съ Наваджьеро
   Поэтъ и переводчикъ Кастильоне
   Его испанскіе стансы (Copias Españolas)
   Его подражаніе итальянскимъ поэтамъ
   Результаты этого подражанія
   Гарсильясо де ли Вега и его произведенія
   Его первая эклога
   Его стихосложеніе
   Его популярность
   Возникновеніе итальянской школы

ГЛАВА III.
Борьба съ возрастающимъ вліяніемъ итальянской школы.

   Послѣдователи Боскана и Гарсильясо
   Фернандо де Акунья
   Гутьерре де Сетина
   Противники Боскана и Гарсильясо
   Кристоваль де Кастильехо
   Антоніо де Вильегасъ
   Грегоріо Сильвестре
   Споръ объ итальянскомъ вліяніи
   Его окончательное торжество

ГЛАВА IV.
Діего Уртадо де Мендоза.

   Его происхожденіе и воспитаніе
   Его Лазарильо де Тормесъ
   Вызванныя имъ подражанія
   Мендоза -- воинъ
   Мендоза -- посланникъ Карла V
   Мендоза на Тридентскомъ Соборѣ
   Филиппъ II не жалуетъ его
   Его изгнаніе
   Его поэтическія произведенія
   Его сатирическая проза
   Его "Гранадская Война"
   Его подражанія Тациту
   Его краснорѣчіе
   Его смерть и характеръ
   

ИСТОРІЯ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ПЕРІОДЪ ПЕРВЫЙ.

ГЛАВА I.
Раздѣленіе предмета. Зарожденіе испанской литературы въ эпоху великихъ общественныхъ неурядицъ.

   Существеннѣйшіе элементы всякой литературы, выработавшей себѣ особый самостоятельный характеръ въ семьѣ литературъ европейскихъ, являются въ первый періодъ развитія слѣдствіемъ ея мѣстнаго положенія и результатомъ обстоятельствъ, повидимому случайныхъ. Иногда, какъ напримѣръ въ Провансѣ съ его мягкимъ климатомъ и роскошною почвой, мѣстная литература предъявляетъ преждевременный расцвѣтъ и изящество, которые быстро блекнутъ подъ вліяніемъ окружающаго варварства; иногда, какъ напримѣръ въ Ломбардіи и въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Франціи, древнія учрежденія такъ упорно сохраняются въ старинныхъ городскихъ общинахъ, что въ случайные промежутки мира можетъ показаться, что древнія формы цивилизаціи готовы воскреснуть и достигнуть рѣшительнаго преобладанія; нб это признаки обманчивые, быстро исчезающіе подъ напоромъ грубости нравовъ, въ которой возросли и окрѣпли первыя общины новой Европы. Иногда обѣ упомянутыя причины въ соединеніи съ другими сулятъ поэзію, полную свѣжести и самобытности, поэзію, которая въ дальнѣйшемъ своемъ развитіи встрѣчается съ другимъ болѣе сильнымъ литературнымъ направленіемъ, препятствующимъ языку этой поэзіи стать выше мѣстнаго діалекта или поглощающимъ его въ себѣ. Такое именно явленіе мы замѣчаемъ въ Сициліи, Неаполѣ и Венеціи, гдѣ господство великихъ поэтовъ Тосканы признавалось съ самого начала также прямо и открыто, какъ во Флоренціи и Пизѣ.
   Подобно остальной Европѣ, ея юго-западная часть, занятая теперь королевствами Испаніей и Португаліей, испытала почти всѣ указанныя нами разнообразныя вліянія. Благодаря прекрасному климату и почвѣ, благодаря обломкамъ римской цивилизаціи, долго сохранявшимся въ горахъ, благодаря пылкому и страстному духу, сохраненному испанскимъ народомъ и до сихъ поръ, не смотря на всевозможныя потрясенія и смуты, первые признаки поэтическаго возрожденія становятся замѣтны на пиринейскомъ полуостровѣ даже раньше, чѣмъ оно выразилось въ своихъ отличительныхъ признакахъ на полуостровѣ итальянскомъ. Но эта младенческая литература новой Испаніи, отчасти провансальская, главнымъ же образомъ чисто кастильская или испанская, появляется въ смутныя времена, рѣшительно не позволявшія ей двинуться смѣло и быстро къ тѣмъ формамъ, которыя ей суждено было выработать впослѣдствіи. И въ самомъ дѣлѣ, массы испанцевъ -- христіанъ, населявшихъ отдѣльныя государства, на которыя дробилась къ несчастію ихъ родина, вели ожесточенную борьбу съ пришельцами арабами, -- борьбу, которая, въ продолженіи двадцати поколѣній истощала всѣ силы Испаніи, пока наконецъ крестъ не вознесся на башняхъ Альгамбры и наступившій миръ не далъ испанцамъ возможности подумать объ украшеніи жизни -- поэзіи. А тѣмъ временемъ въ Ломбардіи и Тосканѣ, наслаждавшихся относительнымъ спокойствіемъ, появились Данте, Петрарка и Боккачьо, и Италія заняла свое обычное мѣсто во главѣ изящныхъ литературъ Европы.
   Ничего нѣтъ удивительнаго, что при такихъ обстоятельствахъ значительная часть испанцевъ, составлявшая передовую дружину христіанства противъ наплыва магометанства {Августъ Вильгельмъ Финъ-Шлегель, Vorlesungen über dramatische Kunst Heidelberg 1811, лекція XIV.}, поглощенная издавна великою борьбой съ арабами и ихъ односторонней цивилизаціей и постоянно обращавшая въ трудныя минуты свои взоры къ Риму, какъ источнику вѣры, утѣшенія и ободренія, ни мало не колебалась снова признать литературное верховенство Италіи,-- верховенство, которое уже со временъ имперіи получило въ Испаніи всеобщее и полное признаніе. Естественнымъ слѣдствіемъ этого было появленіе цѣлой литературной школы, развившейся подъ вліяніемъ итальянскихъ образцовъ, и хотя богатый и самобытный геній испанской поэзіи испыталъ это вліяніе въ меньшей степени, чѣмъ это можно было ожидать, все таки оно оказалось на столько сильно и замѣтно, что умолчать о немъ нельзя.
   И такъ, по нашему мнѣнію, этотъ начальный періодъ исторіи испанской литературы можно раздѣлить на двѣ части. Къ первой нужно отнести чисто народные памятники поэзіи и прозы отъ древнѣйшихъ временъ вплоть до царствованія Карла V; ко второй -- памятники эпохи подражательной, когда, подъ вліяніемъ провансальскихъ и итальянскихъ образцовъ, испанская литература начинаетъ болѣе или менѣе отдаляться отъ національнаго духа. Эти двѣ части взятыя вмѣстѣ и составятъ тотъ періодъ умственной жизни Испаніи, въ которомъ выяснились самыя существенныя и характерныя черты испанской литературы, сохраненныя ею и до нашихъ дней.
   Въ первомъ отдѣлѣ этого перваго періода мы разсмотримъ происхожденіе и характеръ тѣхъ памятниковъ испанской литературы, которые несомнѣнно выросли на народной почвѣ и почти нетронуты чужеземнымъ вліяніемъ. Но тутъ въ самомъ началѣ мы встрѣчаемся съ любопытнымъ фактомъ, который уже опредѣляетъ отчасти характеръ этой зарождающейся литературы -- съ фактомъ ея зарожденія во времена смутъ и насилія. Въ самомъ дѣлѣ, въ другихъ мѣстностяхъ Европы, пережившихъ періодъ общественныхъ неурядицъ, сопровождавшихъ гибель римской имперіи съ ея цивилизаціей и нарожденіе новыхъ формъ общественной жизни, поэтическія созданія если и появлялись, то лишь въ промежутки относительнаго спокойствія и мира, когда человѣкъ хотя немного освобождался отъ удручающихъ душу заботъ о своей безопасности и объ удовлетвореніи своихъ главнѣйшихъ матеріальныхъ потребностей. Въ Испаніи же было не такъ. Здѣсь первые звуки народно-поэтическаго чувства, положившаго основы національной литературы, раздались именно во время страшной семивѣковой борьбы испанцевъ -- христіанъ съ маврами -- завоевателями. Такимъ образомъ первый лепетъ испанской поэзіи явился отраженіемъ той энергіи и того героизма, которые тогда одушевляли всѣхъ испанцевъ -- христіанъ отъ одного края полуострова до другаго.
   Въ самомъ дѣлѣ, если мы бросимъ взглядъ на положеніе Испаніи въ столѣтія, предшествовавшія образованію нынѣшняго испанскаго языка и поэзіи, а потомъ сопровождавшія этотъ образовательный процессъ, то самыя хронологическія данныя окажутся весьма поучительны. Въ 711 году, король Родерикъ дерзко поставилъ судьбу своей готской и христіанской имперіи на карту одной битвы съ арабами, вторгнувшимися тогда изъ Африки въ западную Европу. Родерикъ былъ побѣжденъ, и дикій энтузіазмъ, характеризующій первыя времена магометанскихъ нашествій, быстро довершилъ завоеваніе всей страны, достаточнымъ образомъ вознаградившей усилія побѣдителей. Однако, разбитые въ прахъ, христіане не были еще побѣждены окончательно. Массы ихъ, убѣгая отъ яростныхъ преслѣдованій врага, скрылись въ сѣверо-западномъ уголкѣ своей родины, въ горныхъ, самой природой укрѣпленныхъ, мѣстностяхъ Бискаіи и Астуріи. Подъ вліяніемъ удручавшихъ ихъ несчастій и бѣдности они совершенно утратили чистоту латинскаго языка, на которомъ говорили нѣсколько вѣковъ. Тѣмъ не менѣе еще сильные духомъ, одушевлявшимъ ихъ предковъ въ борьбѣ съ Римомъ, а ихъ потомковъ въ борьбѣ съ Франціей, они сохраняли съ замѣчательнымъ упорствомъ свои старинные обычаи, чувства, вѣру, законы и учрежденія. Одушевленные неутомимою ненавистью къ пришельцамъ маврамъ, ведя суровую жизнь среди родныхъ горъ, они положили основы національнаго характера Испанцевъ, основныя черты котораго сохранились и до настоящаго времени {Огюстенъ Тьерри въ немногихъ словахъ превосходно очертилъ сліяніе различныхъ слоевъ населеніи Испаніи, имѣвшее мѣсто въ ея сѣверозападномь уголкѣ. "Скученные на клочкѣ земли, ставшемъ для нихъ отечествомъ, готы и римляне, побѣдители и побѣжденные, пришлые и туземцы, господа и невольники, объединенные общимъ несчастіемъ, забыли свои старыя распри, старую вражду, старинныя различія классовъ; у нихъ явилось одно имя, одинъ законъ, одно общество, одинъ языкъ; словомъ, изгнаніе окончательно уравняло ихъ между собою." Dix ans d études historiques. Paris, 1836, in-8о, p. 346.}.
   Тамъ они мало по малу окрѣпли въ школѣ бѣдствій и, оцѣнивъ выгоды своего горнаго житья, стали дѣлать нашествія на территорію побѣдителей и понемногу отнимать у нихъ то, что когда-то составляло достояніе Испаніи. Но мавры въ свою очередь защищали каждую пядь земли съ тѣмъ же мужественнымъ пыломъ, съ какимъ они пріобрѣли ее. При всемъ томъ однакожъ христіане, не разъ разбиваемые въ стычкахъ, въ концѣ концовъ кое-что пріобрѣтали, хотя и принуждены были напрягать всѣ свои усилія, чтобы сберечь пріобрѣтенное. Въ 801 году мы уже видимъ ихъ обладателями значительной части Старой Кастиліи; самое названіе этой провинціи, происшедшее отъ множества укрѣпленныхъ замковъ, которыми она была усѣяна, ясно доказываетъ, сколько настойчивости нужно было горцамъ христіанамъ, чтобы удержать за собою эти первые плоды ихъ мужества и упорства {Manuel Risco "La Castilla y el nias Famoso Castellano" Madrid, 1792, in-4o, p. 14--18.}. Столѣтіемъ позже, въ 914 году, они придвинули свои передовыя позиціи до цѣпи Гуадарамскихъ горъ, на границѣ Новой и Старой Кастилій. Съ этихъ поръ ихъ можно уже считать прочно укрѣпившимися въ своемъ собственномъ отечествѣ, причемъ ихъ столицею сдѣлался городъ Леонъ.
   Отнынѣ христіане, повидимому, получили увѣренность, что борьба кончится въ ихъ пользу. Въ 1085 году, Толедо, мастистая резиденція старой монархіи, была отнята у мавровъ, которые владѣли ею въ продолженіи 363 лѣтъ: въ 1118 году, отнята у нихъ Сарагосса, и такимъ образомъ къ началу XII вѣка весь полуостровъ до самой цѣпи Толедскихъ горъ былъ снова занятъ его прежними владѣльцами, а мавры отодвинуты въ тѣ самыя южныя и западныя провинціи, черезъ которыя они впервые вторгнулись въ Европу. Тѣмъ не менѣе казалось, что мусульманское владычество, хотя и ограниченное третью своихъ прежнихъ владѣній, не только не было подорвано въ своихъ основаніяхъ, но какъ будто еще болѣе укрѣпилось, ибо послѣ трехъ вѣковъ побѣдъ нужно было еще три вѣка борьбы, прежде чѣмъ паденіе Гренады окончательно избавило всю Испанію отъ ненавистнаго владычества мавровъ. И вотъ, во время этихъ отчаянныхъ битвъ, въ эпоху, когда христіане почти столько же страдали отъ внутреннихъ междоусобій, сколько отъ борьбы съ общими врагами, стали развиваться основы испанскаго языка и испанской поэзіи, отмѣченные тѣмъ же духомъ, который они сохранили вплоть до настоящаго времени Именно въ періодъ времени отъ взятія Сарагоссы, обезпечившаго за христіанами обладаніе всей восточной частью Испаніи, до великой побѣды на равнинахъ Толозы,-- побѣды, которая нанесла рѣшительный и невозвратный ударъ мусульманскому владычеству {Говоря объ этой рѣшительной битвѣ и слѣдуя исключительно арабскимъ источникамъ, Конде выражается слѣдующимъ образомъ: "Это ужасное пораженіе произошло въ понедѣльникъ, въ пятнадцатый день мѣсяца сафера 609 г. (по нашему лѣтосчисленію 1212 г.); тутъ погибло владычество мусульманъ въ Испаніи, ибо послѣ этой битвы ничто имъ болѣе не удавалось" ("Historia delà Doininacion de los Arabosen España" Madrid, 1820, in-4о, Tom. II, 425). Гайянгосъ въ своей болѣе научной и болѣе сочувственно относящейся къ арабамъ книгѣ ("Mohammedan Dynasties in Spain", London, 1843, in-4о, V. II, p. 323) говоритъ почти тоже. Чисто испанскіе историки выражаются о значеніи этой битвы еще рѣшительнѣе: Маріана напр. видитъ въ исходѣ ея нѣчто сверхъ естественное (,Historia general de España" 14-ое изданіе, Мадридъ, 1780, in--f, кн. XI, гл. XXIV) Наиболѣе достовѣрный разсказъ какъ о самомъ событіи, такъ и о его вліяніи на испанскую цивилизацію можно найти въ сочиненіи Ашбаха "Geschichte der Alinoraviden und Almohaden, Frankfurt. 1837. Band II, Buch V, Kap. 2 и приложенія.}; именно въ этотъ вѣкъ смятеній и ужасовъ, когда христіане, по выраженію стариннаго лѣтописца, постоянно находились въ боевомъ порядкѣ, раздаются впервые среди шума воинскихъ кликовъ, могучіе аккорды національной поэзіи испанцевъ, которые звучатъ какъ бы побѣдной пѣснью торжествующему христіанству {"Въ это время," говоритъ одна старинная испанская хроника (Cronica General de España, Zamora, 1541, in-f, 275), "происходила до того жестокая война съ маврами, что короли, графы, дворяне, и всѣ гордо носившіе оружіе рыцари ставили лошадей въ спальняхъ своихъ женъ, дабы, при первомъ военномъ призывѣ, очи могли вооружиться, сѣсть на лошадей и тотчасъ же отправляться въ битву." Вѣроятно, имѣя въ виду приведенное мѣсто, Мартинесъ дела Роза въ своемъ изящномъ романѣ Изабелла де Солисъ говоритъ: "То было трудное и суровое время, настоящая прелюдія къ эпохѣ славы и всемірному завоеванію, время, когда предки наши, отягощенные вооруженіемъ, вѣчно съ мечомъ въ рукѣ, не спали покойно ни одной ночи въ продолженіи осьми вѣковъ" (Doña Isabel de Solis. Reyna de Granada, Novela HistSrlca, Uadrid, 1839, in-8о, Parte II, c. 15).}.
   

ГЛАВА II.
Начало испанской письменности.-- Поэма о Сиди.-- Ея герой, содержаніе, языкъ и стихотворный размѣръ.-- Исторія поэмы.-- Ея характеръ.-- Св. Марія Египетская.-- Поклоненіе волхвовъ.-- Берсео, первый, извѣстный намъ, кастильскій поэтъ.-- Его произведенія и стихосложеніе.-- Его книга о св. Доминикѣ Силосскомъ.-- Его книга о чудесахъ Богородицы.

   Древнѣйшіе памятники испанской письменности, время появленія которыхъ можно опредѣлить съ достовѣрностію, относятся къ царствованію Альфонса VII. Первый изъ нихъ -- это хартія города Овіедо, въ Астуріи 1145 года, второй -- подтвержденіе хартіи сосѣдняго города Авилеса, помѣченное 1155 годомъ. Въ этой именно мѣстности Испаніи и нужно искать первыхъ слѣдовъ зарожденія новаго діалекта {См. приложеніе (А) Къ исторіи испанскаго языка.}. Эти документы важны не потому только, что представляютъ собой нестройные элементы нарождающаго нарѣчія, только что начинающаго освобождаться отъ испорченной латыни и почти не испытавшаго на себѣ вліянія арабскаго языка, которому подвергся языкъ южныхъ провинцій, но главнымъ образомъ, потому что они являются древнѣйшими памятниками письменнаго испанскаго языка, такъ какъ нѣтъ никакого основанія предполагать, что испанская письменность началась даже полустолѣтіемъ ранѣе.
   Въ какую эпоху появились первыя поэтическія произведенія на этомъ испанскомъ, или, какъ его чаще называютъ, кастильскомъ нарѣчіи, съ точностью опредѣлить нельзя; несомнѣнно однако, что первыя кастильскія стихотворенія можно отнести къ эпохѣ, почти современной появленію Авплейской и Овіедовской хартій. Замѣчательно, что зачатки кастильской поэзіи дошли до насъ въ произведеніяхъ столь же значительныхъ по объему, сколько и любопытныхъ по содержанію. Въ самомъ дѣлѣ, хотя баллады и другія формы народной поэзіи, всегда появляющіяся на зарѣ любой литературы, существуютъ въ изобиліи и въ Испаніи, но намъ нѣтъ нужды останавливаться на нихъ, такъ какъ мы и безъ того обладаемъ другими памятниками несомнѣнной важности {Донъ Паскуаль Гайянгосъ въ своихъ примѣчаніяхъ къ испанскому переводу моего сочиненія (T. I, 1851, р. 491--494) помѣстилъ нѣсколько свѣдѣній о первыхъ жонглерахъ и менестреляхъ, которыя онъ заимствовалъ изъ бумагъ Флоранеса Роблеса, хранящихся въ библіотекѣ Испанской Академіи. Свѣдѣнія эти слѣдующія:
   Одиннадцатое столѣтіе, вторая половина: -- По поводу бракосочетанія Сидовыхъ дочерей въ его Хроникъ и въ Crónica General упоминается о томъ, что "Juglares" присутствовали при церемоніи; подобное же извѣстіе сообщается въ обѣихъ этихъ Хроникахъ по случаю бракосочетанія дочерей Альфонса VI, въ 1095 г. Слѣдуетъ впрочемъ замѣтить, что обѣ хроники, содержащія въ себѣ вышеприведенныя извѣстія, были написаны послѣ 1250 г.
   1145. Отецъ Бурріель утверждаетъ, что существуетъ "privilegio" Альфонса VII, подъ которой свидѣтелемъ подписался "Poeta".
   Около 1170 года. Латинскій поэтъ, описавшій завоеваніе Алмеріи, въ 1147 г., упоминаетъ о существованіи народныхъ пѣсенъ современныхъ этому событію.
   Въ 1197 г. подъ однимъ изъ "Privilégie" свидѣтелемъ подписался назвавшій себя трубадуромъ (Trovador).
   Въ 1230 г. подъ однимъ изъ оффиціальныхъ документовъ стоитъ свидѣтельская подпись "Gilbertus Poeta".
   Въ 1236 г. встрѣчается нѣсколько свидѣтелей съ подобными же прозвищами подъ Repartimiento, изданнымъ послѣ завоеванія Севильи.
   Наконецъ въ 1252--1284 въ Crónica General Альфонса Мудраго и его "Partidas" упоминается о "Cantates de Gеstа", "Cantigas", "Rimas" и "Ditados." Приведенныхъ выписокъ, я полагаю, достаточно, чтобы судить о томъ значеніи, какое онѣ имѣютъ въ вопросѣ о древнѣйшей испанской литературѣ. Сами по себѣ онѣ не важны и относятся къ позднѣйшей эпохѣ, чѣмъ овіедовская и авилейская хартіи, за исключеніемъ подписи Poeta, подъ "Privilegio" Альфонса VII. Этотъ документъ помѣченъ тѣмъ же годомъ, какъ и овіедовская хартія, во неизвѣстно, писалъ ли "Poeta", о которомъ упоминается, по латыни или на вырабатывавшемся тогда діалектѣ; по моему мнѣнію онъ писалъ по латыни. Остальныя выписки, относящіяся къ эпохѣ позднѣйшей чѣмъ хартіи, имѣютъ еще меньше значенія.}.
   Первый изъ этихъ памятниковъ -- первый по времени и по значенію -- это поэма, извѣстная подъ простымъ и краткимъ названіемъ "Поэмы о Силѣ." (Poema del Cid). Она содержитъ въ себѣ 3000 стиховъ слишкомъ и написана, по всей вѣроятности, не позже 1200 года?Содержаніе поэмы, какъ видно изъ самаго заглавія, заимствовано изъ приключеній Сида, великаго народнаго героя рыцарскихъ временъ Испаніи. Характеръ поэмы и господствующее въ ней настроеніе вполнѣ объясняются тогдашней борьбой мавровъ и христіанъ, борьбой, въ которой Сидъ принималъ такое дѣятельное участіе и напряженность которой нисколько не ослабѣла во время созданія поэмы. Отсюда понятно, почему это произведеніе всецѣло проникнуто національнымъ колоритомъ и характеромъ. {Peter Abbat (Risco "Castilla", p. 68); вопросъ же о времени происхожденія самой поэмы можно рѣшить лишь путемъ изученія ея стиля и языка. Правда, два мѣста, стихи 3014 и 3745, служили для нѣкоторыхъ средствомъ для рѣшенія этого вопроса поэмы (Risco р. 69, Southey, Chronicle of the Cid p. 282, примѣчаніе) но, во всякомъ случаѣ, они доказываютъ только, что поэма написана послѣ 1135 года (Huber, Geschichte des Cid, Bremen, 1829, in--12o, s. XXIX). Тутъ вопросъ становится въ высшей степени запутаннымъ и для разрѣшенія его всего лучше обратиться къ испанскимъ авторамъ или экспертами.. Санчесъ относитъ поэму къ 1150 году, на полстолѣтіе отъ смерти Сида (Poesias Anteriores, T. 1, p. 223). Капмани (Eloquencia Española, Madrid, 1786, in-8о. T. I. p.) присоединяется къ мнѣнію Санчеса. Марина, мнѣніе котораго весьма авторитетно, отодвигаетъ происхожденіе поэмы за 30 или за 40 лѣтъ до Берсео, который писалъ въ промежутокъ времени отъ 1220 до 1240 года (Memoriae de la Academia de Historia, T. IV, 1805, Ensayo, p. 34). Издатели испанскаго перевода Бутервека (Madrid, 1829, in-8о, T. I, p. 112), и также и Губеръ (Geschichte des Cid, Vorwort p. 27) примкнули къ Санчесу. Ко всѣмъ этимъ мнѣніямъ мы присоединяемъ еще мнѣніе Фердинанда Вольфа, (въ вѣнскихъ Jahrbücher der Literatur, Вѣна, 1831, т. LVI, ст. 251), котораго, наравнѣ съ Губеромъ надо считать однимъ изъ самыхъ глубокихъ знатоковъ средневѣковой испанской литературы. Онъ относитъ поэму о Силѣ къ промежутку времени между 1140 и 1160 годами. Мы могли бы привести много другихъ мнѣній, такъ какъ этотъ вопросъ долго обсуждался въ наукѣ, но думаемъ, что приведенныя нами, составленныя знатоками дѣла на разстояніи полустолѣтія со времени изданія поэмы и въ общемъ весьма сходныя между собой, мнѣнія, позволяютъ сдѣлать заключеніе, что поэма о Силѣ явилась впервые около 1200 г.
   -- Упомянутое выше имя извѣстнаго поэта Роберта Соути всегда должно произноситься съ уваженіемъ людьми, изучающими "испанскую литературу. Пользуясь тѣмъ, что дядя его, священникъ Гербертъ Гиллъ, добросовѣстный и трудолюбивый ученый, имѣлъ близкія связи съ англійскими торговыми домами въ Лиссабонѣ, Соути посѣтилъ Испанію и Португалію въ 1795--96 гг. Ему было въ то время около 22 лѣтъ. Возвратясь на родину, онъ издалъ въ 1797 г. описаніе своего путешествія -- интересную книгу, написанную свойственнымъ ему яснымъ и живописнымъ англійскимъ языкомъ и содержащую въ себѣ не мало переводовъ съ испанскаго и португальскаго, отличающихся впрочемъ больше вкусомъ и талантливостью, нежели точностью. Съ этого времени Соути не упускалъ изъ виду литературъ пиренейскаго полуострова. Это доказывается какъ его оригинальными сочиненіями и переводами, такъ и статьями въ "London Quarterly Review" о Лопе de Вега и Камоэнсѣ; въ особенности же статьей, помѣщенной во второй книгѣ этого журнала,-- и переведенной на португальскій языкъ М. Мюллеромъ, секретаремъ лиссабонской академіи наукъ, которая представляетъ собою превосходное руководство къ исторіи португальской литературы.}
   Время происхожденія единственной древней рукописи "Поэмы о Сидѣ" видно изъ слѣдующей приписки: "Per Abbat le escribio en ei mes de Mayo, en Era de Mille CC..XLV años", (1245 годъ). Между вторымъ C и X,-- въ рукописи существуетъ пустое пространство, которое повело къ вопросу о томъ, сдѣлана ли подчистка переписчикомъ, выскоблившимъ поставленную имъ лишнюю цифру, или это подчистка позднѣйшая, которую нужно исправить, возстановивъ стертую цифру или букву, т. е. другое Е или союзъ é; словомъ, вопросъ былъ въ томъ, относить ли рукопись къ 1245 или 1345 году. (Sancliex, "Poesias Anteriores", Madrid, 1770, in-8о, т. I, стр. 221.) Но Гайянгосъ, разсматривавшій рукопись и не сомнѣвается въ томъ, что она относится въ 1345 г., а 1345 годъ, согласно принятому въ лѣтописяхъ старинному испанскому лѣтосчисленію отъ эры Кесарей, соотвѣствуетъ нашему 1307 году по P. X. Эта разница въ 38 лѣтъ объяснена въ одномъ примѣчаніи къ "Хроникѣ о Силѣ", Соути (London, 1808, т.-- 4о, р. 385) на столько удовлетворительна, что нѣтъ нужды прибѣгать къ дальнѣйшимъ изысканіямъ.
   Совершенно другой вопросъ представляетъ время составленія самой поэмы. Слова Per Аbbat означаютъ только, что переписчикъ рукописи звался Сидъ, любимѣйшій герой испанской народной поэзіи, родился въ Бургосѣ, около 1040 г. и умеръ въ 1099 году въ Валенсіи, которую онъ отвоевалъ у мавровъ. {Арабскія извѣстія заставляютъ Сида умереть отъ огорченія, причиненнаго ему пораженіемъ христіанъ близь Валенсіи, которая вслѣдствіе этого снова подпала подъ власть мусульманъ въ 1100 г. (Gayangos, "Mohammedan Dynasties", vol. II, Appendix p. XLIII.) Чтобы понять поэму о Силѣ, необходимо знать нѣкоторыя его жизнеописанія. Я назову три или четыре біографіи Сида, наиболѣе заслуживающія вниманія: 1) древнѣйшая изъ нихъ, на латинскомъ языкѣ, носитъ заглавіе "Historia Didaci Campidocti"; она написана ранѣе 1228 г. и напечатана въ приложеніи къ книгѣ Риско; рукопись ея считалась одно время затерянной, пока она не была въ 1858 г. отыскана на своей родинѣ въ Испаніи. (См. примѣчаніе Гайянгоса къ испанскому переводу моей книги, т. I, р. 494--5 и примѣчанія Юліуса къ его нѣмецкому переводу, T. II, р. 661 и 806). 2) Далѣе слѣдуетъ запутанная и баснословная біографія, составленная отцемъ Риско въ 1792. 3) Замѣчательная біографія Сида, написанная историкомъ Швейцаріи Іоганномъ Мюллеромъ 1805, предпосланная нѣмецкому переводу романсовъ о Сидъ, сдѣланному его другомъ Гердеромъ. 4) Классическая біографія испанскаго героя, соч. Мануэля Квинтана, помѣщенная въ первомъ томѣ его "Vidas de Españoles Célébrés" (Madrid 1807. in-12o). 5) Біографія, написанная Губеромъ, 1829,-- вещь основательная и остроумная. Но выше всѣхъ этихъ біографій надо поставить "Старую испанскую хронику о Сидѣ", переведенную на англійскій языкъ Соути въ 1808 г. Эта книга незамѣнима для тѣхъ, кто хочетъ изучить литературу о Силѣ. Можно сюда прибавить еще и весьма полезную книжку Джоржа Денниса, подъ заглавіемъ The Cid: a short Chronicle, founded on the early Poetry of Spain, London 1845 in 12).
   Многія поэтическія сказанія о Оядѣ, которымъ не слѣдовало бы никогда вѣрить, стали возбуждать сомнѣніе уже въ такую раннюю эпоху, какъ половина пятнадцатаго вѣка (См. "Loores de Los Claros Varones de España" поэма Фернана Переса де Гюцмана, строфа 219); впрочемъ, нѣкоторыя изъ нихъ съ перваго взгляда кажутся невѣроятными. Но съ другой стороны, совершенно нелѣпо положеніе, лежащее въ основѣ всего ХХ-го тома сочиненія Masdeu (Hist. Critica de España", См. въ особенности p. 370) и Dinham'а въ его ("History of Spain et Portugal" см. приложеніе къ второму т.) будто бы Сидъ никогда не существовали. Сторонникамъ этого чудовищнаго скептицизма, если таковые найдутся, рекомендуемъ прочесть книгу Dozy "Recherches sur Histoire politique etc. de l'Espagne pendant le moyen áge" (Leyde, 1849, in-8o. Vol. I); одно изъ самыхъ замѣчательныхъ сочиненій по средневѣковой и арабской исторіи Испаніи. Въ немъ (со стр. 320 до конца тома) ученый авторъ сообщаетъ на основаніи арабскихъ источниковъ, почти современныхъ Сиду (р. 329, 356), новыя, до сихъ поръ неизвѣстныя данныя, относительно исторіи этого героя и его приключеній, не оставляющія ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что дошедшее до насъ описаніе его героическихъ подвиговъ вполнѣ достовѣрно. Хотя Сидъ является въ его изображеніи нѣсколько запятнаннымъ преступленіями и жестокостью, свойственными его вѣку, подобнымъ тому, какимъ его уже отчасти представилъ прежде Конде,-- но эти преступленія нисколько не повредили герою въ глазахъ его современниковъ и почти совершенно исчезаютъ въ поэтическихъ о немъ преданіяхъ, по которымъ, въ новѣйшее время была преимущественно воспроизведена его идеальная личность. (Conde, "Dominacion", т. II, p. 183. Dozy "Recherehes", т. I. p. 183, 355, 375, 402, 567, 581, 695, 705).
   Всѣ источники, имѣющіе хотя самое малое значеніе для исторіи Сида и его приключеній, тщательно перечислены Дюраномъ, въ его "Romancero General" т. II 1851, p. 664, примѣчаніе 67.} Настоящее его имя Рюи Діасъ или Родриго Діасъ. По своему рожденію онъ принадлежалъ къ знатнѣйшимъ фамиліямъ провинціи {Родриго Diaz или Diez значило Родригъ сынъ Діего, подобно тому, какъ имя его отца Diego Lainez значило Діего, сынъ Лайна, или какъ Alvaro Nunez de Lara значило Альваро сынъ Нуньо изъ дома Лары; слогъ ez ставившійся на концѣ слова имѣлъ значеніе отчества. (См. Gerenimo Gudiel. Familia de los Girones, folio, Alcalà, 1577, F. 2. а. и "Diccionario de la Academia, 1737. verb. Pаtronymicо.) Это окончаніе съ его измѣненіями az, es, is и проч. можно прослѣдить въ испанскомъ и португальскомъ языкахъ по латинскимя документамъ вплоть до одиннадцатаго столѣтія: такъ Froilanez и Froilas означаетъ сынъ Фроила; Velasques и Velasque сынъ Веласко; Sanchiz и Sanchez,-- сынъ Санчо и проч. Но съ теченіемъ времени эти окончанія потеряли свое первоначальное значеніе и вошли въ составъ фамильныхъ именъ, какъ это можно наблюдать по отношенію къ Антоніо Пересу жертвѣ Филиппа II; отецъ Антоніо, переводчикъ Одиссеи, былъ Гонсало Пересъ, его сынъ носилъ ту же фамилію. Откуда и какимъ путемъ вошло первоначально въ испанскій языкъ это ez въ качествѣ суффикса обозначающаго отчество, неизвѣстно. Отецъ Бурріель (Paleographia Española. 1758, p. 15) полагаетъ, что оно вѣроятно "пришло съ сѣвера", а I. А. Шнеллеръ (Kònigliche Baierische Akademie, Philos. Klasse, Band V, 1849 pp. 213--23) доказываетъ справедливость этого мнѣнія, опираясь главнымъ образомъ на переводъ Евангелія, сдѣланный въ четвертомъ столѣтіи готскимъ епископомъ Ульфилою. Но измѣненіе окончаніи для обозначенія отчества не въ духъ готскихъ языковъ и если оно и встрѣчается у Ульфилы, то, по моему мнѣнію, прямо заимствовано имъ изъ языковъ греческаго и латинскаго; такъ напр. въ словъ Abraham is окончаніе is есть ни что иное какъ обозначеніе классическаго родительнаго паденіи, какъ напр. Tydidis'. Слѣдовательно, можно допустить, что это окончаніе заимствовано испанскимъ языкомъ у средневѣковаго латинскаго и нечего возводить его болѣе къ отдаленнымъ источникамъ. Слѣдуетъ отмѣтить одинъ случай его употребленія -- именно для выраженія уваженія или почтенія къ отцу. Такъ напр: Альфонсъ Мудрый иногда называлъ себя Alfonso Fernandez въ честь своего отца Фердинанда III. Но подобные примѣры, кажется, очень рѣдки. (Mondejar, Memories de Alonso el Sabio, 1777, p. 478).}. Прозвище Сида, подъ которымъ онъ сдѣлался такъ извѣстенъ, было ему дано, какъ полагаютъ, въ силу того замѣчательнаго обстоятельства, что пять королей или военачальниковъ маврскихъ въ одной битвѣ признали его своимъ сеидомъ, т. е. господиномъ или побѣдителемъ {Chronica del Cid. Burgos, 1593 fol., s. 19.}. Другое, едва-ли менѣе извѣстное, прозвище его Кампеадоръ (герой или воитель), дано ему было, какъ полководцу арміи Санчо II. Прозвище это употреблялось съ давнихъ поръ соотечественниками Сида и служило выраженіемъ народнаго удивленія къ его подвигамъ въ борьбѣ съ маврами {Huber, стр. 96. Müllers Leben des Cid, in Herder's Sámtliche Werke, zur schònen Literatur und Kunst, Wien, 1813, in--12о, Theil III s. XXI. О значеніи слова Canipeador см. также Dozy, "Recherches" Vol. I 1849, p. 416--423.}. Какъ бы то ни было, достовѣрно то, что въ самую отдаленную эпоху онъ уже звался Сидомъ Кампеадоромъ. И онъ вполнѣ заслужилъ этотъ почетный титулъ: почти всю свою жизнь провелъ онъ въ борьбѣ съ угнетателями своей родины, не испытавши, сколько намъ извѣстно, ни одного пораженія отъ враговъ, хотя не разъ былъ изгоняемъ и предаваемъ тѣми христіанскими государями, интересамъ которыхъ онъ посвятилъ себя; вслѣдствіе чего ему не разъ приходилось вступать въ союзъ съ мусульманами, для того чтобы по господствовавшему и въ то время считавшемуся справедливымъ обычаю отомстить за обиды, нанесенныя ему его же соотечественниками.--
   Но, каковы бы ни были реальныя приключенія его жизни, приключенія, теряющіяся въ сумракѣ тѣхъ отдаленныхъ временъ {"Ни одинъ періодъ испанской исторіи такъ не бѣденъ современными свидѣтельствами, говоритъ Губеръ, Vorwort, s. ХІІІ. Вслѣдствіе чего Сидъ, какъ его изображаютъ старинныя народныя преданія, Poema del Cid, романсы и даже хроники, является намъ фигурою слишкомъ поэтическою, имѣющею слишкомъ мало сходства съ историческимъ Сидомъ, личностью героическою, но запятнанною жестокостью, грубостью своего времени: такъ напр. онъ не разъ дерется противъ христіанъ, раззоряетъ ихъ церкви и т. п. См. Dozy, (Recherches, Tom. I. 1849. pp. 320--399 и 650--656), который полагаетъ, что Сидъ имѣлъ всѣ данныя, чтобы стать тѣмъ, чѣмъ его сдѣлала впослѣдствіи кастильская поэзія.}, Сидъ представляется намъ великимъ защитникомъ своего народа противъ мавританскихъ угнетателей. Повидимому, онъ дотого плѣнилъ воображеніе и симпатіи своихъ соотечественниковъ, что много столѣтій послѣ его смерти и даже вплоть до нашихъ дней, поэзія и легенда привязываютъ къ его имени длинный рядъ баснословныхъ подвиговъ, которые роднятъ его имя съ миѳическими созданіями среднихъ вѣковъ и больше напоминаютъ собою подвиги Амадисовъ и Артуровъ, нежели прозаическихъ героевъ настоящей исторіи {Въ высшей степени любопытно сравнивать арабскіе разсказы о Силѣ съ христіанскими. Въ книгѣ Конде объ испанскихъ арабахъ,-- книгѣ, которая представляетъ собою почти дословный переводъ съ арабскихъ хроникъ,-- Сидъ впервые появляется около 1087 года; его тогда уже звали "Камбитуромъ (Кампеадоромъ), и онъ опустошалъ границы Валенсіи. (Tom. II. р. 155). Въ 1094 году, по поводу завоеванія Сидомъ Валенсіи, хроника замѣчаетъ: "Тогда Камбитуръ -- да будетъ онъ проклятъ Аллахомъ!-- вошелъ въ городъ со всѣми своими войсками и союзниками" (т. II, стр. 183). Въ другихъ мѣстахъ онъ зовется Родерикомъ Камбитуромъ: "Родерикъ, предводитель христіанъ, извѣстный подъ прозвищемъ Камбитура" или "Проклятаго". Все это ясно показываетъ, какъ ненавидѣли и боялись Сида его враги. Нигдѣ, сколько мнѣ извѣстно, арабскіе хроникеры не зовутъ его Сидомъ или Сеидомъ. Въ книгѣ Конде Сидъ упоминается очень рѣдко, по всей вѣроятности потому, что источники автора занимаются главнымъ образомъ происшествіями въ Андалузіи и Гренадѣ, въ которыхъ Сидъ не принималъ никакого участія. Тоже самое замѣтно и въ болѣе ученомъ и обстоятельномъ трудѣ Гайянгоса "Mohammedan Dynasties". Когда Сидъ умираетъ, арабскій лѣтописецъ сопровождаетъ извѣстія объ его смерти восклицаніемъ: (т. II, прим. стр. 43) "Да не сжалится надъ нимъ Господь!".}.
   Въ поэмѣ о Силѣ замѣтно присутствіе обоихъ этихъ элементовъ. Одно время на нее смотрѣли, какъ на произведеніе вполнѣ, или почти вполнѣ историческое {Таково мнѣніе Іоганна Мюллера и Соути. Послѣдній говоритъ въ предисловіи къ своей Сгопісіе of Cid. (p. XI) "Поэму о Силѣ нужно разсматривать какъ исторію въ стихотворной формѣ, а не какъ стихотворный романъ." Но Губеръ, въ великолѣпномъ предисловіи къ своей книгѣ (р.XXVI) прекрасно показалъ ошибочность этого мнѣнія а во введеніи къ своему изданію хроники Marburg 1844, in-8о, 43) онъ кромѣ того, доказалъ, что содержаніе поэмы не заимствовано изъ старинной латинской хроники, заключающей въ себѣ весь историческій матеріяхъ для жизни Сида.}, хотя вѣющій въ ней духъ слишкомъ романтиченъ для исторіи. Правда, въ ней мало тѣхъ смѣлыхъ вымысловъ фантазіи, которые мы находимъ въ позднѣйшихъ хроникахъ и въ народныхъ романсахъ, тѣмъ не менѣе по общему характеру своему она несомнѣнно поэма. Въ живыхъ описаніяхъ осады Алькосеры, въ характеристикѣ кортесовъ, въ эпизодѣ о графахъ Карріонахъ, авторъ сознательно поступаетъ, какъ поэтъ. Въ дѣйствительности, даже самый бракъ дочерей Сида оказывается невѣроятнымъ, такъ что главное событіе, воспѣваемое въ поэмѣ, является лишеннымъ исторической основы {Маріана относится весьма скептически къ исторіи Сида, но самъ по этому поводу не высказывается рѣшительно ("Historia" Lib. X. с. IV) Сандовалль сомнѣвается во многомъ и вполнѣ отвергаетъ эпизодъ о графахъ "Карріонскихъ ("Reyes de Castilla," Pamplona, 1615, in--fol. p. 54); и Феррерасъ ("Synopsis Histórica", Madrid 1775 in-4-to Tom. V. pp. 196--198) старается отдѣлить истину отъ вымысла. Относительно брака дочерей Сида съ грифами онъ раздѣляетъ мнѣніе Сандоваллъ Соути ("Chronicle", рр. 310--312), разобравъ эти мнѣнія, высказываетъ желаніе вѣрить въ исторію Сида, но это ему не вполнѣ удается.}. Но это обстоятельство ничуть не умаляетъ внутреннихъ достоинствъ поэмы, которая дышетъ простотой, героизмомъ и народностью. Къ несчастію единственная дошедшая до насъ древняя рукопись поэмы неполна и не даетъ никакихъ указаній на имя своего творца.
   Впрочемъ, утрачено немного -- всего нѣсколько листовъ въ началѣ, одинъ -- въ серединѣ и нѣсколько отдѣльныхъ стиховъ въ различныхъ мѣстахъ; конецъ сохранился вполнѣ. Итакъ, не можетъ быть никакого сомнѣнія относительно сюжета и господствующаго тона всей поэмы. Задача ея -- изображеніе характера и славныхъ подвиговъ Сида въ королевствахъ Аррагоніи и Валенсіи, его торжества надъ недостойными зятьями, графами Карріонами, ихъ посрамленіе передъ королемъ и кортесами и наконецъ второй бракъ обѣихъ дочерей Сида съ наслѣдниками королей Наварры и Аррагоніи. Поэма оканчивается краткимъ упоминаніемъ о смерти героя и означеніемъ года написанія рукописи {Поэма была первоначально издана Санчесомъ въ первомъ томѣ это почтеннаго труда. "Poesias Castellanas Anteriores al Siglо XV, (Мадридъ, 1779-- 90, 4 т. in-8о, перепечатана Ochoa, Paris 1842, in 8о). Она заключаетъ въ себѣ 3744 стиха, и если къ нимъ прибавить утраченные, то, по мнѣнію Санчеса, всего наберется до 4000. Санчесъ видѣлъ также списокъ ея, сдѣланный въ 1596 г. Не смотря на нѣкоторыя неточности этотъ списокъ доказываетъ, что уже и тогда въ старой рукописи были тѣ же пробѣлы, что и теперь. Стало быть мало надежды, чтобы недостающіе стихи были когда нибудь найдены. Изданіе Санчеса напечатано далеко неудовлетворительно a fac-si mile рукописи, на которой оно основано, воспроизведенное испанскими переводчиками Бутервека (T. I р. 112) оказывается настолько невѣрнымъ, что не даетъ точнаго понятія о самой рукописи. См. испанскій переводъ моей книги Мадридъ, т. I, 1851, стр. 495.}."
   Но историческая основа поэмы всего менѣе способна привлечь ваше вниманіе. Въ самомъ дѣлѣ, никто не читаетъ ее ради однихъ фактовъ, хотя иногда они передаются съ мелочною обстоятельностью, свойственной монастырскимъ хроникамъ, но ради живой картины изображаемой эпохи, ея нравовъ и интересовъ, которые до того не похожи на наши, что встрѣтивъ ихъ описаніе, въ формѣ чисто исторической, мы отнеслись къ нимъ такъ же холодно, какъ и къ вымысламъ миѳологіи. Мы читаемъ поэму о Силѣ, потому что видимъ въ ней живую, написанную современникомъ, картину рыцарскихъ временъ Испаніи -- картину, по истинѣ переданную съ гомеровской простотой. Мало того, что она содержитъ въ себѣ разсказъ о самыхъ романтическихъ подвигахъ, приписываемыхъ самому романтическому герою испанскихъ преданій, но она примѣшиваетъ къ своему разсказу массу бытовыхъ и личныхъ подробностей, которыя живо рисуютъ намъ характеръ Сида и его эпохи и невольно возбуждаютъ нашу симпатію {Я приведу слѣдующія строки, въ которыхъ описывается голодъ въ Валенціи, осажденной Сидомъ.
   
   Mal se aquexan los ge Valencia que non sabent ques' far;
   De ninguna part que sea no les viene pan,
   Nin da consejo padre à fijo nin fijo à padre:
   Nin amigo à amigo nos pueden consular.
   Mala cuenta es, Senores, aver niengua de pan,
   Fijos e mugieres verlo morir de fanibre.
   V. V. 1183-1188.
   
   "Жители Валенсіи не знаютъ, что дѣлать и сильно жалуются.-- Ни откуда не приходятъ къ нимъ припасы; тщетно ждутъ ихъ.-- Ничѣмъ не можетъ помочь ни отецъ сыну, ни сынъ отцу.-- Другъ не можетъ утѣшить друга, или развеселить его. Ужасно, господа, не имѣть хлѣба -- и видѣть, какъ дѣти и женщины умираютъ съ голоду".
   Звательный падежъ señores (господа) въ этомъ мѣстѣ и въ стихахъ 734 и 2231, заставляетъ предполагать, что поэма была первоначально сочинена для извѣстныхъ лицъ, или, вѣрнѣе что согласно господствовавшему тогда обычаю, она распѣвалась публично.
   Не слѣдуетъ забывать, что Сидъ главнымъ образомъ обязанъ своею популярностью среди соотечественниковъ и современниковъ одному обстоятельству, которое дѣлаетъ его личность крайне симпатичной и для насъ -- я разумѣю мужество, съ которымъ онъ защищалъ старыя народныя права и fueros. Губеръ упоминаетъ объ этомъ въ своемъ предисловіи (р. liv) и вѣроятно на основаніи хроники (глава 110), гдѣ говорится, что Сидъ стоялъ за права если не народныя въ томъ смыслѣ, какомъ мы теперь ихъ понимаемъ, то во всякомъ, случаѣ за права, оспариваемыя короною, подобно тому какъ англійскіе бароны возстали противъ короля Джона, чтобы принудить его дать имъ "Magna Charta".}. Самый языкъ поэмы есть именно тотъ языкъ, на которомъ говорилъ Сидъ,-- языкъ развившійся только въ половину и съ трудомъ освобождающій себя отъ латинскихъ узъ; его словосочиненіе еще не установилось, грамматическія формы не вполнѣ опредѣлились; въ немъ мало тѣхъ соединительныхъ частицъ, которыя придаютъ такую прелесть и выразительность всякому языку, но за то онъ дышетъ смѣлымъ искреннимъ и оригинальнымъ духомъ эпохи, и доказываетъ съ очевидностью, что успѣшно стремился занять свое мѣсто въ ряду другихъ нестройныхъ элементовъ національнаго генія. Наконецъ внѣшняя форма поэмы, размѣръ и риѳмы отличаются грубостью и неопредѣленностью; стихъ первоначально разсчитанный на четырнадцать слоговъ, раздѣленныхъ цезурой на восьмомъ слогѣ, нерѣдко достигаетъ до 16 и даже до 20-ти слоговъ, а иногда съуживается до двѣнадцати {Напримѣръ:
   
   Ferran Gonzales non viò alli dos' alzace nin camara abiorta nintorre.-- V. 2296.
   Feme ante vos yo è vuestras fïjas.
   Infantes son è de dias chicas -- .V.V. 268, 269.
   
   Въ силу того что существуетъ лишь одна древняя рукопись поэмы, можно бы подумать, что эти неправлльности -- результатъ ошибокъ переписчика, но такъ какъ онѣ слишкомъ важны и притомъ слишкомъ часты, то нѣкоторыя изъ нихъ, по всей вѣроятности, принадлежатъ самому автору.}. Но несмотря на всѣ эти неправильности, стихъ поэмы всюду носитъ на себѣ печать свободнаго и безстрашнаго духа, который превосходно гармонируетъ съ языкомъ поэта, содержаніемъ поэмы и ея вѣкомъ и сообщаетъ всему произведенію такое движеніе, такой интересъ, что даже теперь, по прошествіи многихъ столѣтій, нѣкоторыя сцены поэмы о Сидѣ проходятъ передъ нами какъ событія потрясающей драмы.
   Выше было замѣчено, что первыя страницы рукописи затеряны; въ настоящемъ своемъ видѣ поэма начинается съ того момента, когда Сидъ, только что изгнанный неблагодарнымъ королемъ,.бросаетъ послѣдній взглядъ на башни покидаемаго имъ наслѣдственнаго замка Биваръ:"Горько плача", -- говоритъ поэма -- онъ поворотилъ голову и глядѣлъ на нихъ. Онъ видѣлъ, что ворота замка отперты, что на дверяхъ кладовыхъ нѣтъ замковъ; что вѣшалки пусты, -- нѣтъ на нихъ ни шубъ, ни плащей, что охотничьи нашести стоятъ безъ соколовъ и ястребовъ. И вздохнулъ Мой Сидъ, потому что горько ему было.-- И заговорилъ Мой Сидъ хорошо и спокойно: Благодарю тебя, Всевышній, за то, что злые мои недруги сдѣлали со мною". {Ѳ. И. Буслаевъ въ своемъ прекрасномъ изслѣдованіи о Силѣ (въ V томъ Записокъ Имп. Акад. Наукъ) справедливо замѣчаетъ, что обычный эпитетъ Сида мой (mio Cid) придаетъ разсказу какую-ли задушевную наивность и нѣжность, указывающую на любящее отношеніе пѣвца и слушателя къ своему національному герою. Примѣчаніе переводчика.} И онъ отправляется туда, куда шли всѣ храбрые люди, его времени -- на границу, гдѣ христіане бились съ маврами. Укрывъ жену и дѣтей въ одномъ монастырѣ, онъ съ тремя стами вѣрныхъ союзниковъ вторгается во владѣнія невѣрныхъ, рѣшившись по обычаю времени отнять земли и имущество у общаго врага. А чтобы имѣть средства осуществить походъ противъ невѣрныхъ, онъ, тоже въ духѣ тогдашнихъ нравовъ, грабитъ жидовъ не хуже Робинъ Гуда. Прежде всего онъ беретъ приступомъ городъ Алькосеру. Но мавры стягиваютъ силы въ большомъ количествѣ и въ свою очередь осаждаютъ Сида; герой спасается смѣлой вылазкой, во время которой обращаетъ въ бѣгство всю армію язычниковъ. Описаніе освобожденія Сидомъ своего знамени, подвергавшагося большой опасности, благодаря неосторожности Бермуеза, знаменосца, проникнуто чисто рыцарскимъ духомъ {Достаточно привести нѣсколько стиховъ изъ этого описанія въ подлинникѣ для доказательства, что важность и достоинство -- главныя, отличительныя черты испанскаго языка въ древнѣйшую эпоху его развитія.
   
   Einbrazan los escudos delant los corazones,
   Abaxan las lanzas apuestas de los pendones.
   Enclinaron las caras de suso de los arzones,
   Iban los ferir de fuertes corazones,
   А grandes voces lama el que en buen ora nasceò:
   "Ferid los, cavallcros, por amor de caridad,
   Yo soy Buy Diaz el Cid Canipeador de Bibar".
   etc.}. "Держа передъ собой свои шиты, они быстро двинулись впередъ; копья ихъ опущены; знамена и значки развѣваются по воздуху; склонивши головы къ сѣдламъ, они готовы энергически броситься въ битву.-- Сидъ былъ посреди ихъ и далеко разносился по полю голосъ того, кто родился въ счастливый часъ: Бейте ихъ, рыцари, но имя милосердія:-- Я -- Рюи-Діасъ, Сидъ Кампеадоръ изъ Бивара.-- Всѣ бросаются на отрядъ, гдѣ находится Перо Бермудезъ,-- Здѣсь триста копій и на каждомъ рыцарскій значекъ.-- Каждый изъ христіанъ убиваетъ по мавру и каждый однимъ ударомъ:-- при второмъ натискѣ убитыхъ столько же. Вы увидали бы, какъ поднимается и опускается множество копій; множество щитовъ пробито и проколото; много кирасъ разбито; множество бѣлыхъ значковъ краснѣютъ отъ крови, множество прекрасныхъ коней бѣгутъ безъ сѣдоковъ" {Поэма о Силѣ переведена на англійскій языкъ Хукхэмомъ Фреромъ (Hookham Frere), однимъ изъ первоклассныхъ англійскихъ ученыхъ, о которомъ Сэръ Джемсъ Макинтошъ отзывается какъ о лучшемъ англійскомъ переводчикѣ. Превосходный переводъ Фрера напечатанъ въ приложеніи къ Chronicle of Cid Coymu, любопытной книгѣ, составленной изъ вольныхъ переводовъ поэмы о Силѣ, стариныхъ романсовъ, прозаической хроники о Сидъ и изъ Общей Испанской Хроники В. Годвинъ въ нѣсколько странномъ "Letter of advice to а young American on a Course of Studies" (London, 1818, 8-vo), рекомендуетъ эту книгу, какъ наиболѣе пригодную, чтобы получить понятіе о рыцарскомъ вѣкѣ. Нѣмецкій стихотворный переводъ всей поэмы (размѣромъ подлинника) съ краткими объяснительными примѣчаніями, былъ изданъ въ Іенѣ въ 1850 (8 т., ст. 119) подъ заглавіемъ "Das Gedicht vom Cid, übersetzt von L. B. Wolif". Онъ не настолько вѣренъ, какъ бы долженъ былъ быть, но предисловіе написано умно, и переводчикъ удачно характеризуетъ всю поэму, говоря, что "она даетъ вѣрное понятіе объ эпохѣ, когда слова ставились ни во что, а цѣнилось одно дѣло".}.
   Далѣе поэма описываетъ ссору Сида съ графомъ Барселонскимъ, завоеваніе Валенсіи, примиреніе Сида съ оскорбившимъ его королемъ и устроенный королемъ бракъ двухъ дочерей Сида съ двумя графами Карріонами, которые тогда были первыми грандами королества. Съ этого пункта замѣтно явное дѣленіе поэмы на двѣ части {Это дѣленіе и другія, менѣе значительныя да ли испанскому ученому Тапіа ("Historia de la Civilisaciòn de España" Madrid, 1840, in-12о, T. I, pp. 268) поводъ думать, что поэма о Силѣ состоитъ изъ отдѣльныхъ частей или пѣсенъ, какъ это нѣкогда утверждали относительно Иліады и что съ большею вѣроятностію можно утверждать относительно поэмы о Пибелунгахъ. Но эти подраздѣленія и перерывы такъ часто встрѣчаются въ поэмѣ о Силѣ и такъ ясно указываютъ на другія цѣли и причины, что предположеніе Тапіи не заслуживаетъ вѣроятія (Губеръ "Chrònica del Cid", стр. 40). Притомъ же, поэма болѣе походитъ на старинные французскіе "Chansons de Geste" и въ ея постройкѣ замѣтно больше искусственности, нежели это допускается природой народныхъ балладъ.}. Остальная часть посвяшена главному сюжету: расторженію браковъ дочерей Сида, вслѣдствіе низости и жестокости графовъ Карріановъ, публичному торжеству надъ ними Сида, ихъ всенародному посрамленію и объявленію о второмъ бракѣ дочерей Кампеадора съ инфантами Наварры и Аррагоніи, благодаря чему Сидъ восходитъ на высшую ступень почестей и роднится съ королевскими домами Испаніи. Краткимъ разсказомъ объ этомъ бракѣ въ сущности и заканчивается поэма.
   Живѣе всего описаны засѣданія кортесовъ, созванныхъ по требованію Сида, чтобы обсудить жестокое обращеніе графовъ Карріоновъ съ ихъ женами. Въ одной изъ сценъ трое сподвижниковъ Сида вызываютъ на бой трехъ рыцарей изъ свиты графовъ Карріоновъ и вызовъ, обращенный къ Ассуру Гонзалесу Муньо Густіосомъ, описанъ весьма характеристично въ слѣдующихъ стихахъ:
   "Ассуръ Гонзалесъ входитъ во дворецъ, въ длинномъ горностаевомъ плащѣ; онъ идетъ пошатываясь, -- съ лицемъ ракраснѣвшимся, ибо онъ позавтракалъ.-- Въ томъ, что онъ говоритъ, мало благоразумія:-- "Ну что, воины, кто изъ васъ видалъ такія побоища? -- Кто сообщитъ намъ вѣсточку о Моемъ Сидѣ Биварскомъ?-- Ушелъ ли онъ въ Ріодовирну воевать съ мельниками и забирать помолъ, какъ онъ это обыкновенно дѣлаетъ?-- И кто это надоумилъ его породниться съ Карріонами?" -- Тогда вскочилъ на ноги Муньо Густіосъ:-- "Молчи, вѣроломный злодѣй и предатель!-- Ты завтракаешь прежде чѣмъ побывать въ церкви:-- ты ненавистенъ всѣмъ, кому ты кланяешься.-- Ты не говоришь правды ни другу, ни государю, -- ты лжешь всѣмъ и особенно Господу Богу.-- Не хочу я имѣть части въ твоей дружбѣ.-- Я заставлю тебя признаться, что ты именно таковъ, какимъ я тебя изображаю" {"Asur Gonzales entraba por el palacio;
   Manto arinino è un Brial rastrando:
   Berineio viene, ea его almorzado.
   En lo que fabló avie poco recabdo
   "Hya varones, quien vió nunca tal mal?
   Quien nos darie nuevas de Mio Cid, el de Bibar?
   Fues' à Riodoirirna los molinos picar,
   E prender maquilas como lo suele far,
   Quddarie con los de Carrion à casar?"
   Esora Mono Gustier en pre se levantó:
   "Cala, alevoso, malo, è traydor:
   Antes almuerzas, que bayas à oracion;
   А los que das paz fartas los aderredor
   Non dices verdad amigo ni à Señor,
   Falso à todos è mas al Criador.
   En tu amistad non quiero avec racion.
   Facertelo decir, que tal eres qual digo yo".
   Sanchez, т 1, стр. 359.
   
   Это мѣсто, съ предыдущими и послѣдующими стихами, можетъ быть приравнено къ вызову, который мы находимъ у Шекспира въ Ричардѣ II, актъ IV.}.
   Открытіе арены, на которую устремляются шестеро бойцовъ, въ присутствіи короля, описано также съ большой энергіей и одушевленіемъ:
   "Судьи поединка и король назначили каждому мѣста -- и очистили арену для боя.-- Бойцовъ увѣдомили всѣхъ шестерыхъ,-- что тотъ будетъ считаться побѣжденнымъ, кто выйдетъ за черту круга. Арена была въ шесть копій въ длину и ширину; судьи подѣлили поровну между бойцами и солнце и тѣнь.-- Затѣмъ судьи ушли съ арены и бойцы стали другъ противъ друга.-- Вотъ сторонники моего Сида стоятъ на одной сторонѣ, а Карріоны на другой.-- Каждый изъ нихъ внимательно слѣдитъ за врагомъ.-- Они прижимаютъ къ груди свои щиты; опускаютъ копья, украшенныя значками -- и припадаютъ головами къ сѣдламъ: -- затѣмъ даютъ шпоры конямъ; -- земля какъ будто дрожитъ подъ ними; -- а каждый изъ нихъ внимательно слѣдитъ за врагомъ". {"Los Fieles è el rey ensenaron los moiones.
   Librabanse del campo todos aderredor:
   Bien gelo demostraron à todos seis como son,
   Que por у serie vencido qui saliese del moion.
   Todos las yentes esconbraron aderredor:
   De seis astas de lanzas que non legasen al moion.
   Sorteabanles el campo, ya les partien el sol:
   Salien los Fieles de medio, ellos cara por cara son.
   Desi vinien los de Mio Cid à los Infantes de Carrion.
   Elios Infantes de Carrion à los del Campeador.
   Cada uno dellos mientes tiene al so.
   Abrazan los escudos delant' los corazones:
   Abaxan las lanzas abueltas con los pendones;
   Enclinaban las caras sobre los arzones:
   Balien los cavallos con los espolones;
   Tembrar querie la tierra dod eran movedores.
   Cada uno dellos mientes tiene al s6".
   Sanchez, T. I, p. 368.
   
   Нѣчто подобное есть и у Чосера "Knight's Tale" въ описаніи поединка Палэмона съ Арситомъ (изданіе Тирвитта (Tyrwhitt) V. 2601).
   
   "The herandes left hir priking up and down,
   Now ringen trompes loud and clarioun,
   There is no more to say, but est and west,
   In gon the speres sadly in the rest;
   In goth the sharpe spore into Hie side:
   Ther see men who can just and who can ride" и. т. д.
   
   Сравнивая между собою оба эти описанія не нужно упускать изъ виду что поэма о Сидѣ на два столѣтія раньше Кэнтерберійскихъ разсказовъ.}
   Приведенныя много мѣста принадлежатъ къ самымъ характеристичнымъ мѣстамъ поэмы, которая впрочемъ всюду столько же отличается оригинальностью, сколько народностью, христіанскимъ духомъ и преданностью королевской власти. Словомъ, она всюду проникнута истинно-кастильскимъ духомъ, вѣющимъ на насъ изъ старинныхъ хроникъ, когда онѣ разсказываютъ объ удачахъ и неудачахъ испанцевъ въ борьбѣ ихъ съ маврами. Арабское вліяніе очень мало замѣтно въ языкѣ поэмы и совсѣмъ незамѣтно въ образахъ и картинахъ/Ее нужно прочесть всю отъ начала до конца и притомъ въ подлинникѣ; тогда только возникнетъ въ нашемъ воображеніи во всей своей свѣжести изображаемая въ поэмѣ грубая, но героическая эпоха испанской жизни:-- простота правительствъ и преданность къ нимъ вѣрнаго и благороднаго народа, колоссальное напряженіе первоначальнаго религіознаго энтузіазма, живописный колоритъ нравовъ и обыденной жизни въ эпоху смутъ и неурядицы, наконецъ смѣлыя очертанія національнаго генія, которыя поражаютъ насъ именно въ тѣ моменты, когда мы меньше всего разсчитываемъ ихъ встрѣтить. Чѣмъ больше вчитываешься въ это произведеніе, тѣмъ болѣе проникаешься духомъ описываемаго времени; а когда отложишь поэму въ сторону и представишь себѣ умственное состояніе Европы въ эпоху ея происхожденія и даже гораздо раньше, то приходишь къ убѣжденію, что за тысячу лѣтъ, протекшихъ со временъ паденія греко-римской цивилизаціи до появленія "Божественной комедіи", не было въ поэтической литературѣ Европы произведенія, столь оригинальнаго по тону, столь богатаго чувствомъ, энергіей и изобразительностью {Различныя мнѣнія о поэмѣ Сида, различныя оцѣнки ея художественныхъ достоинствъ представляютъ весьма любопытную страницу ея исторіи. Бутервекъ говоритъ о ней лишь мимоходомъ, вѣроятно потому, что держался взглядовъ Сарміенто, который не читалъ поэмы. Испанскіе переводчики Бутервека почти соглашаются съ нимъ. Однако Шлегель, Сисмонди, Губеръ, Вольфъ и многіе другіе, изучавшіе поэму, приходятъ въ восторгъ отъ ея красотъ. Въ высшей степени справедливымъ кажется мнѣ слѣдующее замѣчаніе Соути ("Quarterly Review", 1814, vol. XII, p. 64): "Испанцы еще не съумѣли понять громаднаго значенія ихъ риѳмованной исторіи Сида, какъ поэмы. Они до тѣхъ поръ не создадутъ ничего хорошаго въ болѣе возвышенныхъ отрасляхъ искусства, пока не откажутся отъ ложнаго вкуса, который мѣшаетъ имъ понимать истинную поэзію". Изъ всѣхъ поэмъ, относящихся къ раннему періоду жизни современныхъ народовъ, поэма "Нибелунги", способна больше всѣхъ другихъ выдержать сравненіе съ поэмой о Силѣ. "Нибелунги", по мнѣнію самыхъ основательныхъ нѣмецкихъ критиковъ, написаны, по крайней мѣрѣ въ настоящей ихъ формѣ, не менѣе какъ полувѣкомъ позже эпохи, къ которой относятъ поэму о Силѣ. Сравненіе этихъ произведеній между собой было бы конечно весьма любопытно. Въ вѣнскомъ литературномъ журналѣ "Jahrbücher der Literatur" 1846 г. Band CXII, Францискъ Мишель, ученый, оказавшій не мало услугъ средневѣковой литературѣ, впервые напечаталъ отрывки старинной риѳмованной испанской хроники, подъ заглавіемъ "Chronica Rimado de las Cosas de España". Это -- исторія Испаніи отъ смерти Pelayo до Фердинанда Великаго. Она упоминается Евгеніемъ Очоа въ его "Catalogo de Manuscrites" (Paris, 1844, in 4-to стр. 106-- 110) и Губеромъ въ его изданіи хроники о Силѣ, предисловіе, прил. Е. Это любопытная, хотя не особенно цѣнная, находка для знакомства съ старинной литературой Испаніи сильно напоминаетъ собою поэму о Силѣ. Она открывается прозаическимъ введеніемъ, гдѣ на одной страницѣ разсказывается о, положеніи дѣлъ въ Испаніи до эпохи Фернанда Гонзалеса. Потомъ слѣдуетъ 1126 стиховъ, изъ которыхъ послѣдній рѣзко обрывается на половинѣ, какъ будто переписчикъ былъ кѣмъ нибудь прерванъ, хотя нѣтъ никакихъ указаній на то, чтобъ его работа была близка къ концу. Почти все произведеніе посвящено исторіи Сида, его семьи и его приключеній, которыя разсказываются не вполнѣ сходно со старыми романсами и хрониками. Такъ напримѣръ о Хименѣ повѣствуется, что она имѣла троихъ братьевъ, которые были взяты въ плѣнъ маврами и освобождены Сидомъ; Сидъ женится на Хименѣ по приказу короля, противъ своего желанія; послѣ брака онъ отправляется въ Парижу, въ эпоху 12 пэровъ, и тамъ совершаетъ рядъ подвиговъ, описываемыхъ въ рыцарскихъ романахъ. Это ужъ нѣчто совсѣмъ новое. Но помимо этихъ нововведеній и старинныя исторіи измѣнены и разсказаны подробнѣе: такъ, напримѣръ, милосердіе Сида къ прокаженному описано гораздо картиннѣе, разговоръ Химены съ королемъ и Сида съ его отцемъ изложены въ видѣ діалога, не безъ нѣкотораго покушенія на драматическій эффектъ. Въ общемъ эта риѳмованная хроника является вольной обработкой старинныхъ преданій, составленной вѣроятно въ XV вѣкѣ, когда рыцарскіе романы начали входцть въ моду, и притомъ съ цѣлью включить Сида въ число героевъ рыцарства. Размѣръ поэмы -- длинный стихъ старинной испанской поэзіи, съ цезурой по срединѣ и съ созвучіемъ (ассонаиссомъ) на я и о въ концѣ. Но весьма часто встрѣчаются двѣ неправильности: есть стихи въ 20 слоговъ слишкомъ, а въ нѣкоторыхъ стихахъ ассонансъ не выдерживается. Все это доказываетъ, что автору хорошо были знакомы старинные романсы, а изъ слѣдующаго мѣста я вывожу заключеніе, что онъ зналъ и древнюю поэму о Силѣ:
   
   "Veredes lidiar a profia etan firme se dar,
   Atantos pendones obrados alèar e abaxar,
   Atantas lanèas quebradas por el primer quebrar,
   Atantos cavallos caer e non se levantar,
   Atanto cavallo sin dueño por el campo andar".
   VV. 805--899.
   
   Приведенные стихи, повидимому навѣяны описаніемъ битвы Сида подъ Алькоеерой въ поэмѣ о Силѣ и доказываютъ, что авторъ былъ знакомъ съ ней:
   
   "Veriedes tantas lanzas premer è alzar;
   Tanta adarya à foradar é pasar;
   Tanta loriga falsa desmanchar;
   Tantos pendones blancos salir bermeios en sangre;
   Tantos buenos cavallos siz sos duenos andar".
   VV. 734--738.
   
   Послѣ того какъ выше упомянутыя примѣчанія къ Crónica Rimada появились въ печати, Дюранъ выпустилъ новое изданіе поэмы о Силѣ съ предисловіемъ и примѣчаніями во второмъ томѣ своихъ Romancero, 1851, стр. 647--664. Онъ приходитъ къ заключенію, хотя и высказываетъ его не довольно увѣренно, что "Poema del Cid" гораздо старѣе, чѣмъ Crónica Rimada,-- es muy anterior -- (стр. 649); и я не сомнѣваюсь въ томъ, что онъ правъ, хотя онъ повидимому не замѣтилъ, что Crónica подражаетъ Poema. Онъ упоминаетъ однако о томъ, что хроника заимствуетъ многое изъ старинныхъ романсовъ и дѣлаетъ добавленія къ жизни Сида безъ ссылки на источникъ. Все это подтверждаетъ мое мнѣніе, что "Crónica" произведеніе гораздо позднѣйшее, чѣмъ "Poema"; справедливость впрочемъ требуетъ добавить, что Dozy (T. I. р. 623--637) держится инаго мнѣнія, хотя онъ и готовъ допустить, что языкъ хроники относится къ пятнадцатому столѣтію, но приводитъ въ доказательство ея глубокой древности романсъ (рр. 635 и 675), который, въ чемъ я нисколько не сомнѣваюсь, подобно другимъ романсамъ легъ въ основу хроники и слѣдовательно можетъ служить доказательствомъ, что хроника болѣе позднѣйшее произведеніе, чѣмъ поэма. Обѣ эти поэмы о Сидѣ представляютъ нѣкоторое сходство съ "Chansons de Geste" сѣверныхъ французскихъ поэтовъ, и Вольфъ предполагалъ даже, что испанскія поэмы были подражаніемъ французскимъ. (Wiener Jahrbücher, Band СXVII, s. 110, и нѣмецкій переводъ моей книги В. II. s. 485). Но Dozy (Recherches, т. 1. р. 616 sqq) держится совершенно противоположнаго мнѣнія, и я вполнѣ согласенъ съ нимъ.}.
   Три другія поэмы, также анонимныя какъ и поэма о Сидѣ, обыкновенно разсматриваются непосредственно вслѣдъ за нею, потому что всѣ три находятся въ одной рукописи, которую относятъ къ XIII столѣтію, что подтверждается языкомъ и стилемъ по крайней мѣрѣ относительно первой изъ нихъ {Рукопись эта долгое время была извѣстна только по отрывкамъ изъ нея, приведеннымъ Родригесомъ де Кастро въ его "Biblioteca Española", обстоятельномъ сочиненіи, авторъ котораго, родившійся въ Галиціи, въ 1739 г., умеръ въ Мадридѣ въ 1799, г. Первый томъ, напечатанный въ 1781 г., in Folio, заключаетъ въ себѣ хронологическій перечень раввиническихъ авторовъ отъ древнѣйшихъ временъ до конца XVIII в., которые писали на еврейскомъ испанскомъ и другихъ языкахъ. Второй, вышедшій въ 1786 г., содержитъ такой же, перечень испанскихъ писателей какъ язычниковъ, такъ и христіанъ, писавшихъ какъ по латыни такъ и по испански до конца тринадцатаго столѣтія (число ихъ доходитъ до 200). Оба тома представляютъ собой нѣчто въ родѣ компиляціи, составленной безъ всякой системы; литературная критика въ нихъ слаба, но многочисленные матерьялы, извлеченные изъ множества рукописей, весьма цѣнны, и въ числѣ ихъ не мало такихъ, которые нигдѣ не напечатаны. Именно въ этомъ сочиненіи (Madrid, 1786 in-fol, Vol. II. pp. 504--505) и было первоначально помѣщены свѣдѣнія о трехъ вышеупомянутыхъ поэмахъ, которыя впослѣдствіи были изданы Санчесомъ въ его "Coleccion de Poesias Anteriores al Siglo XV", на основаніи списка, сдѣланнаго съ подлинной рукописи, находящейся въ Эскуріалѣ и помѣченной знакомъ III К., in-4-to. Если судить по извлеченіямъ де Кастро, орфографія рукописи недостаточно соблюдена въ копіи, легшей въ основу парижскаго изданія.}.
   Первая поэма рукописи носитъ названіе лКнига объ Аполлоніи"; это -- повѣсть загадочнаго происхожденія, но которая хорошо намъ извѣстна, потому что она разсказана въ осьмой книгѣ "Confessio Amantis" Гауэра и положена въ основу приписываемой Шекспиру драмы "Периклъ". Подлинникъ этой повѣсти греческая поэма довольно древняго происхожденія {Она не дошла до насъ и мы знаемъ ее только по латинскому переводу, изданному Lapauni'омъ въ дидотовской Scriptorum Graecorum Biblioteca, Yol XLV. У насъ повѣсть объ Аполлоніи попадается кромѣ Римскихъ Дѣяніи во многихъ спискахъ, что свидѣтельствуетъ о большой ея цопулярности въ старину. По одному изъ такихъ списковъ она была издана H. С. Тихонравовымъ въ лѣтописяхъ Русской Литературы T. I. Москва 1859. Прим. переводчика.}; содержаніе же нашей стихотворной повѣсти заимствовано почти безъ перемѣнъ изъ латинской обработки греческаго подлинника, сохранившейся въ большомъ сборникѣ средневѣковыхъ повѣстей и разсказовъ извѣстномъ подъ именемъ "Gesta Romanorum". Повѣсть или поэма состоитъ изъ 2600 стиховъ, раздѣленныхъ на куплеты, изъ которыхъ каждый состоитъ изъ четырехъ строкъ и кончается одной и той же риѳмой. Въ началѣ авторъ говоритъ отъ своего имени: "Во имя Бога и св. Маріи,-- если только они помогутъ мнѣ -- я хотѣлъ бы сочинить романъ новымъ способомъ о добромъ королѣ Апполоніи и его рыцарской учтивости".
   Новый способъ сочиненія или новое искусство -- nueva maestria можетъ относиться здѣсь развѣ только къ постройкѣ куплета и его риѳмовкѣ, ибо въ другихъ отношеніяхъ стихосложеніе поэмы ни чѣмъ не отличается отъ поэмы о Силѣ, развѣ только размѣръ выдержанъ здѣсь строже и языкъ болѣе правиленъ. Что до художественныхъ достоинствъ поэмы, то они ничтожны. Мѣстами мы встрѣчаемъ кое-какія подробности о нравахъ современной эпохи, между прочимъ любопытное описаніе одной женщины жонглера, (juglaressa) или покрайней мѣрѣ имѣвшей претензію быть жонглеромъ. Главная прелесть поэмы заключается въ ея затѣйливой фабулѣ, хотя фабула эта, къ сожалѣнію, не оригинальна {Женщины-жонглеры признавались самымъ презрѣннымъ классомъ общества (см. Partidas IV. Tit XIV. Ley 3). Исторія Апполонія. котораго обыкновенно называемъ принцемъ Тирскимъ и о приключеніяхъ котораго разсказывается въ этой длинной поэмѣ, сполна заключается въ 153-ьей повѣсти "Gesta Ronianorum". Эта повѣсть во всякомъ случаѣ древнѣе цѣлаго сборника. (Douce, "Illustrations of Shakspeare", London, 1807, in-8, Vol II, p. 135; Swan, переводъ "Gesta", London, 1824, in-12, Vol II, p. 164--495). Два слова вышеприведенной цитаты требуютъ объясненія. Авторъ говоритъ:

Estudiar querria

   Componer un romance de nueva maestria. Романсъ здѣсь очевидно обозначаетъ разсказъ; и, сколько имъ известію, это самое древнѣйшее употребленіе слова въ этомъ смыслѣ. Maestria, въ старомъ англійскомъ maisterie обозначаетъ какъ напр. у Чосера искусство или науку, слово, которое впослѣдствіи было искажено въ mystery.}.
   Слѣдующая поэма сборника называется: "Жизнь святой Маріи Египетской", -- праведницы, прежде чтимой гораздо больше, чѣмъ теперь. Житіе этой святой нерѣдко отвергалось мудрѣйшими членами той самой церкви, которая причислила ее къ лику святыхъ. Какою является Марія въ древнихъ преданіяхъ, такою намъ изображаетъ ее и поэма. По отношенію же къ внѣшней формѣ нужно замѣтить, что стихосложеніе поэмы значительно отличается отъ стихосложенія другихъ поэтическихъ произведеній Кастиліи, относимыхъ къ той же эпохѣ или даже къ болѣе ранней порѣ. Поэма написана короткимъ стихомъ въ 8 словъ и раздѣлена на куплеты; лишь по временамъ вслѣдствіе небрежности автора стихъ доходитъ до десяти или одиннадцати слоговъ, и кое-гдѣ попадаются по три и даже по четыре стиха съ одной и той же риѳмой. Въ противоположность величавому тону поэмы о Силѣ она отличается легкимъ и даже шаловливымъ характеромъ, а ея стихосложеніе, тонъ и французскія слова, кое гдѣ попадающіяся въ ней, даютъ поводъ къ предположенію, что сюжетъ ея заимствованъ изъ старыхъ французскихъ Фабльо или по крайней мѣрѣ написанъ подъ вліяніемъ ихъ легкаго и шутливаго стиля. Вотъ начало ея, доказывающее, что она была предназначена для публичнаго чтенія:
   "Слушайте меня, господа, слушайте меня, ибо правдива моя повѣсть, какъ только можетъ быть,-- выслушайте ее сердечно,-- дабы Господь Богъ даровалъ вамъ свое прощеніе".
   Вся поэма заключаетъ въ себѣ около тысячи четырехсотъ стиховъ, сухихъ, чисто монашескихъ, и имѣетъ значеніе только какъ памятникъ языка современной ей эпохи {Св. Маріи Египетская пользовалась большимъ почетомъ въ Испаніи и Португаліи. Жизнь ея описана Педро Рибаденейрой въ 1609 г. и Діего Васъ -- Карилло въ 1673 г. Похожденія ея также подробно разсказаны въ "Flos Sanctorum" перваго и переданы въ болѣе привлекательной формѣ Бартоломеемъ Кайраско де Фигуэроа въ концѣ его,Templo Militante" (Vallado'id 1602, in-12о), гдѣ они занимаютъ около 130 восьми строчныхъ стансовъ. Жизнь той же святой послужила сюжетомъ и для драмы Монтальвана "La Gitana de Menfis". Въ Римѣ на берегу Тибра существуетъ церковь, посвященная Маріи Египетской, которая была построена изъ прекрасныхъ развалинъ древняго храма въ честь Fortuna Virilis. Житіе этой святой многіе считали апокрифическимъ или просто не находили удобнымъ излагать его. (Bayle, Dictionnaire Historique et critique, Amsterdam, 1740, in-f. T. III, pp. 334--336). Мнѣ пріятно вспомнить, что догадка о французскомъ происхожденіи Vida de S-ta Maria Egypciaca впервые высказанная мною въ 1849, была вполнѣ подтвержена Адольфомъ Муссафіею (въ Sitzungsherichte d. Wiener Академіи, 1863. Phil.-- Hist Classe, B. XLIII). Муссафіа даже напечаталъ часть Фабльо, откуда была заимствована испанская поэма. Вслѣдствіе этого мнѣнія Mila у Fontanais (Trovadores 1861. pp. 511, 512.), что она заимствована изъ провансальской поэмы, должно быть отвергнуто.}.
   Третья поэма отличается тѣми же неправильностями размѣра и стихосложенія. Она носитъ названіе "Поклоненіе трехъ святыхъ королей" и начинается древнимъ преданіемъ о трехъ волхвахъ, пришедшихъ съ Востока. Но главный сюжетъ -- плѣненіе святаго семейства разбойниками во время бѣгства въ Египетъ, и исцѣленіе отъ ужасной проказы дитяти одного изъ разбойниковъ посредствомъ погруженія его въ ту самую воду, которая служила для омовенія Спасителя. Далѣе разсказывается, какъ тотъ исцѣленный ребенокъ превратился впослѣдствіи въ добраго разбойника, распятаго направо отъ Спасителя. Эта риѳмованная легенда состоитъ всего изъ 250 стиховъ и принадлежитъ къ весьма популярному на Западѣ роду литературныхъ произведеній. {Обѣ послѣднія поэмы были напечатаны впервые извѣстнымъ государственнымъ человѣкомъ и ученымъ маркизомъ Пидалемъ въ "Revista de Madrid", 1841 г. и, но всему видно, съ весьма плохихъ списковъ. По крайней мѣрѣ въ нихъ больше ошибокъ противъ орфографіи и стихосложенія чѣмъ въ книгѣ объ Аполлоніи Тирскомъ. Отсюда ясно, что онъ должны быть отнесены къ болѣе позднему времени, ибо нѣтъ основаній думать, что первообразъ ихъ -- французскія фабльо были извѣстны въ Испаніи раньше той эпохи, къ которой обыкновенно относятъ книгу объ Аполлоніи.}
   Изъ предыдущаго ясно, что поэзія перваго вѣка испанской литературы подобно древнѣйшей поэзіи другихъ европейскихъ народовъ есть поэзія анонимная, ибо званіе сочинителя не представляло особой привлекательности и почета для тѣхъ, которые, не выдѣляясь изъ народа, писали на языкахъ, рождавшихся въ Европѣ. Невозможно даже опредѣлить, изъ какой именно части Испаніи, отвоеванной христіанами, дошли до насъ упомянутыя поэмы. По языку и тону мы можемъ думать, что поэма о Силѣ сочинена въ той пограничной мѣстности, гдѣ происходила война съ маврами, въ направленіи Валенсіи и Каталоніи и что первые романсы, о которыхъ мы будемъ говорить позднѣе, зародились въ самомъ пылу борьбы я дышатъ ея духомъ. Путемъ подобныхъ же умозаключеній можно придти къ выводу, что поэмы болѣе религіознаго характера слагались въ болѣе спокойныхъ областяхъ сѣвера, гдѣ было множество монастырей и гдѣ христіанство пустило уже глубокіе корни въ характеръ народа. Но все таки, повторяемъ, нѣтъ возможности точно опредѣлить мѣсторожденіе хотя бы одной изъ разобранныхъ нами поэмъ..
   Но чѣмъ больше подвигаемся мы впередъ, тѣмъ замѣтнѣе измѣняются обстоятельства. Первая поэма, съ которой мы тутъ встрѣчаемся, принадлежитъ уже извѣстному автору и обязана своимъ бытіемъ извѣстной мѣстности. Мы разумѣемъ произведеніе Гонзало, священника, служившаго при монастырѣ San Millan или св. Эмильяна на территоріи Калахорры вдали отъ театра войны съ маврами. Объ этомъ Гонзало, болѣе извѣстнымъ подъ прозвищемъ Берсео, по мѣсту его рожденія, мы знаемъ лишь то, что жилъ онъ между 1220 и 1246 годами и, какъ онъ самъ говоритъ, очень тяготился своею глубокой старостью; {Онъ такъ самъ выражается въ жизнеописаніи св. Оріи: st. 2.
   Quiero en mi vegez, maguer so ya cansado,
   De esta Virgen romanzar su dictado.} что умеръ онъ, вѣроятно, послѣ 1260 г. въ царствованіе Альфонса Мудраго {Sanchez, "Poesias Anteriores", T. II, p. 4. T. III, pp. XLIV--LVI. Такъ какъ Берсео былъ посвященъ въ діаконы въ 1221 г., то рожденіе его должно отнести по крайней мѣрѣ къ 1193 году, ибо для рукоположенія въ діаконы необходимо было имѣть не менѣе 23 лѣтъ. Относительно Берсео можно найти нѣсколько любопытныхъ свѣденій въ "Examen Critico del Tomo Primero de el Anti-Quixote" (Madrid 1806, in-12o, p. 22 и слѣд.), анонимной брошюрѣ, написанной какъ полагаютъ, Пеллисеромъ, издателемъ Донъ Кихота.}.
   Его сочиненія содержатъ въ себѣ болѣе 13,000 стиховъ и составляютъ большой томъ in 8. {Второй томъ Санчеса "Poezias Anteriores".} Сюжеты у него все религіозные; это жизнеописанія св. Доминика Силосскаго, святой Оріи, св. Эмильяна; поэмы о литургіи, о мученичествѣ св. Лаврентія, о заслугахъ Богородицы, о знаменіяхъ Страшнаго суда, о страданіяхъ Маріи у подножія креста; затѣмъ нѣсколько небольшихъ гимновъ и наконецъ большая поэма о чудесахъ Дѣвы Маріи, состоящая болѣе, чѣмъ изъ 3,600 стиховъ. За незначительными исключеніями, все это громадное количество стиховъ дѣлится на четверостишія, подобно поэмѣ Аполлонія Тирскаго. Въ языкѣ Берсео замѣчается нѣкоторое улучшеніе, сравнительно съ языкомъ той эпохи, когда сочинена поэма о Силѣ, но за то энергія и оживленіе послѣдней совершенно отсутствуютъ въ стихахъ почтеннаго священника {Форма стиха, избранная Берсео, которую Lorenzo de Segura въ томъ же столѣтіи назвалъ quaderna via и которую мы находимъ въ поэмѣ Аполлонія, заслуживаетъ особеннаго вниманія потому, что она въ продолженіе двухъ вѣковъ была любимой формой испанской поэзіи. Слѣдующіе стансы (лучшіе у Берсео) дадутъ намъ образчикъ его стихосложенія. Они заимствованы нами изъ поэмы "Знаменія Страшнаго Суда" (Sanchez. T. II, р. 274).
   
   Esti sera el uno de los signes dubdados:
   Subira а las nubes el mar muchos estados,
   Mas alto que las sierras è mas que los collados,
   Tanto que en sequero fincaran los pescados.
   Las aves esso mesmo menudas è granadas
   Andaran dando gritos todas mal espantadas;
   Assi faran las bestias por domar è domadas,
   Non dodran à la noche tornar а sus posadas.
   
   "Таково будетъ одно изъ устрашающихъ знаменій: -- море подымется до облаковъ -- и выше вершинъ горъ,-- оставляя рыбу на сушѣ. Птицы большія и маленькія -- будутъ съ отчаяннымъ крикомъ летать, предчувствуя свою гибель -- четвероногія, ручныя и дикія -- будутъ метаться, ненаходя убѣжища на ночь" Разумѣется, трудно было выдержать такое однообразіе въ риѳмѣ, но тѣмъ не менѣе это возможно, а въ эпоху перваго появленія риѳмы въ поэзіи новой Европы преодолѣніе этой трудности казалось весьма заманчивымъ. В. Скоттъ повторилъ этотъ опытъ въ одномъ изъ своихъ стихотвореній (The Talisman), которое по формѣ представляетъ подражаніе провансальскимъ поэмамъ, во по трудности дѣла ограничился нѣсколькими стихами. Во многихъ произведеніяхъ провансальской поэзіи изобиліе риѳмъ доходитъ до смѣшнаго. Такъ напримѣръ, въ "Croisade contre les Hérétiques Albigeois", замѣчательной поэмѣ, относящейся къ 1210 г., и прекрасно изданной Форіелемъ (Paris, 1837, in-4о), встрѣчаются стансы, въ которыхъ одна и таже риѳма повторяется около ста разъ. Когда и гдѣ была впервые введена въ поэзію эта quaderna via или четырехстрочный куплетъ, "который мы встрѣчаемъ у Берсео -- опредѣлить невозможно; весьма вѣроятно, что онъ съ давнихъ поръ употреблялся въ произведеніяхъ, предназначенныхъ для публичнаго исполненія. (Wolf, "Ueber die Lais", Wien 1841, in-8о, s. 257). Древнѣйшій извѣстный мнѣ примѣръ этой поэтической формы относится къ 1100 году и находится въ любопытной рукописи "Стихотвореній Вальденцевъ" (F. Diez Die Poesie der Troubadours. Zwickau 1826 in-8о s. 230), которой пользовался также Ренуаръ.-- Произведеніе, на которое я хочу обратить вниманіе, носитъ заглавіе -- Новое утѣшеніе "Lo novel Confort" (Poésies des Troubadours, Paris, 1817, in-8о, T. Il, p. III;) оно начинается такимъ образомъ:
   
   "А quest novel confort de vertuos lavor
   Mando, vos scrivent en carita et en ainor:
   Prego vos caramenl per lamor del segnor,
   Abandona lo segle, serve a Dio cuni temor".
   
   Въ Испаніи исторія этой поэтической формы очень проста. Несомнѣнно, что она перешла сюда изъ Прованса, что она впервые появляется въ поэмѣ Аполлонія; у Берсео появленіе ея даже можно помѣтить годомъ, именно около 1230 года и затѣмъ ее употребляютъ до конца XIV вѣка. Въ эту форму облечены всѣ 13,000 стиховъ Берсео со включеніемъ гимновъ, кромѣ 20 стиховъ изъ "Duelo de la Virgen". Эти 20 стиховъ содержатъ въ себѣ пѣснь евреевъ, которымъ поручено было стеречь гробницу Іисуса, послѣ распятія. Подобно рѣчамъ демоновъ въ старинныхъ мистеріяхъ, эти стихи предназначены вызывать смѣхъ, и самъ Берсео, справедливо замѣчаетъ, что они "не стоятъ и трехъ фигъ". Во всякомъ случаѣ они имѣютъ свое значеніе, какъ первый образчикъ испанской лирической поэзіи, дошедшей до насъ съ точнымъ обозначеніемъ года. Начинается пѣснь евреевъ такимъ образомъ:
   
   "Velat, aliama de los Judios,
            Eya velar!
   Que no vos furten el fijo de
            Dios, Eya velar!
   Car furtarvoslo querran,
            Eya velar!
   Andre é Piedro et lohan,
            Eya velar!"
   Duelo, 178--9.
   
   "Бодрствуй, еврейская община,
            Не зѣвай и стереги!
   Не то у тебя украдутъ сына Божія,
            Не зѣвай и стереги!
   Они ищутъ случая похитить его,
            Не зѣвай и стереги!
   Андрей, Петръ и Іоаннъ,
            Не зѣвай и стереги!
   
   Санчесъ принимаетъ эти стихи за Villancico, которую нужно пѣть церковнымъ напѣвомъ (T. IV, р. 9), и Мартинесъ Роза соглашается съ нимъ. ("Obras", Paris, 1827, in-12о, T. I, p. 161).
   Вообще говоря, стихосложеніе у Берсео правильно, а мѣстами даже гармонично, хотя онъ и позволяетъ себѣ иногда неправильные риѳмы, которыя можно разсматривать какъ зачаточную форму народныхъ ассонансовъ. (Sancliez, T. II, p. XV), но поэтическихъ вольностей у него гораздо меньше чѣмъ можно было ожидать. Санчесу гармонія и законченность стиха Берсео представляется даже чѣмъ-то чрезвычайнымъ, и онъ осыпаетъ поэта восторженными похвалами, которыя впрочемъ оправдываются, если принять въ соображеніе нѣкоторые изъ приводимыхъ имъ фактовъ (T. II, p. XI).}.
   "Жизнь св. Доминика Силосскаго, помѣщенная во главѣ сборника произведеній Берсео, начинается слѣдующимъ литургическимъ воззваніемъ: "Во имя Бога Отца, создавшаго все сущее, Господа нашего Іисуса Христа, сына преславной (Дѣвы), и св. Духа, равнаго имъ, я хочу разсказать жизнь святаго исповѣдника. Я хочу разсказать ее простымъ романскимъ языкомъ, которымъ простые люди говорятъ другъ съ другомъ, ибо я недостаточно образованъ, чтобы попытаться сдѣлать это на латинскомъ языкѣ. Думаю, что моя работа заслуживаетъ стакана добраго вина". {San Domingo de Silos, стансы 1 и 2. По обычаю эпохи, Спаситель зовется "Don Iésu-Chrislo -- слово, соотвѣтствующее латинскому Dominus. См. любопытное примѣчаніе о словѣ Don въ домъ Кихотѣ", изд. Клемансина (Madrid, 1836, in-4o, T. V, p. 408). Донъ -- титулъ, который первоначально и въ теченіи долгаго времени, какъ говорятъ, употреблялся лишь по отношенію къ святымъ, лицамъ королевской фамиліи и Ricos Ornes -- титулъ соотвѣтствующій титулу гранда въ новѣйшее время. Когда подобное отличіе было кому нибудь жалуемо, то на него выдавалась особая грамота, какъ напримѣръ это было сдѣлано при пожалованіи его Колумбу, ибо никакой другой титулъ не давалъ права называться "дономъ". (Gudiel, Familia de los Girones, 1577 ff. 46 и 73 а. Salazar de Mendoèa. Origen de las Dignidades seglares, 1618, Lib. I. C. 6 и 9 Navarrete, Coleccion de Viages, T. Il 1825, p. 9). Но мало по малу онъ утратилъ свое значеніе, и вскорѣ послѣ 1600, какъ говоритъ Саласаръ, его жаловали всякому, кто только желалъ имѣть его,-- а quantos le quieren. Впослѣдствіе его присваивали себѣ даже произвольнѣе, чѣмъ это дѣлается теперь въ Англіи съ титуломъ "Esquire". Поэма, поднявшая на, смѣхъ злоупотребленіе этимъ титуломъ, была написана не ранѣе половины восемнадцатаго вѣка. Въ ней говорится, что съ тѣхъ поръ, какъ торговки яблоками стали продавать и покупать Sonor и Don полными корзинами, титулы эти потеряли всякое значеніе.
   
   Porque dar Señor y Don
   Es los mismo que dar nada,
   Pues se lo toman y tornan
   Las Fruteras a Canastas".
   
   (Ee Jornalero por Sylvestre Camperino que no tiene Dоn si no es prestado, Madrid, 1759, in-4o, pp. 8.) Теперь титулъ дона дается всѣмъ. Даже портному, пишутъ Señor Don Luis X., (Minutoli, Altes und neues aus Spanien, 1854, in-8o, В. II, s. 127).} Конечно, трудно найти поэзію въ подобнаго рода разсужденіяхъ, и нужно сознаться, что большая часть произведеній, дошедшихъ до насъ съ именемъ Берсео, не отличается особыми литературными достоинствами. Но по временамъ и у него попадаются хорошія вещи. Въ произведеніяхъ его есть не мало мѣстъ привлекательныхъ либо по своему наивному благочестію, либо по мастерству и живописности разсказа. Лучшія мѣста въ этомъ родѣ можно найти въ его длинной поэмѣ о "Чудесахъ Дѣвы". Поэма эта состоитъ изъ 25 разсказовъ о вмѣшательствѣ Божіей Матери въ людскія дѣла и очевидно имѣла цѣлью усилить почитаніе Дѣвы Маріи. Введеніе въ эти разсказы составляетъ, можетъ быть, самое поэтическое изъ всего написаннаго Берсео. Слѣдующая выдержка познакомитъ насъ и съ его поэтической манерой и съ его стихосложеніемъ:
   "Друзья и вассалы всемогущаго Бога,-- если вы хотите слушать меня, ради собственнаго блага,-- я разскажу вамъ одну хорошую поучительную исторію, -- которая вамъ непремѣнно понравится.-- Я Гонзало, прозванный Берсео, -- путешествуя во святыя мѣста, встрѣтилъ на своемъ пути лугъ, -- зеленый и богато украшенный, роскошными цвѣтами,-- мѣсто желанное для всякаго уставшаго человѣка.-- Они издавали удивительный запахъ, эти благоухающіе цвѣты,-- и освѣжали въ человѣкѣ и тѣло и душу. По лугу струились ручьи прозрачной и быстрой воды, -- прохладные лѣтомъ и очень теплые зимой. Было тамъ много хорошихъ деревьевъ, и гранатовыхъ, и фиговыхъ, и грушъ, и яблонь, -- и много другихъ плодовъ разной породы,-- но между ними не было ни одного гнилаго или кислаго. Зелень луга, благоуханіе цвѣтовъ, тѣнь деревьевъ, обремененныхъ нѣжными и вкусными плодами,-- все это освѣжило мое существо и я не чувствовалъ болѣе испарины.-- Думаю, что человѣкъ могъ бы существовать одними этими ароматами". {Amigos è vassalos de Dios omnipotent,
   Si vos me escuehasedes por vuestro consiment,
   Querriavos contar un buen aveniment:
   Terrédeslo en cabo por bueno verament.
   
   Yo Maestro Gonzalvo de Berceo nomnado
   Jendo en Romeria caeci en nn prado,
   Verde è bien sencido, de flores bien poblado,
   Logar cobdiciaduero pora ome cansado.
   
   Daban olor sobeio las flores bien olientes,
   Refrescaban en ome las caras e las mientes,
   Manaban cada canto fuentes claras corrientes,
   En verano bien frias, en yvierno calientes.
   
   А vie hy grand abondo de buenas arboledas,
   Milgranos è ligueras, peros è mazanedas;
   Einnchas otras fructas de diverses mouedas;
   Mas non avie ningunas podridas nin acedas.
   
   La verdura del prado, la olor de las flores,
   Las sombras de los arbores de temprados sabores
   Refrescaronme todo è perdi los sudores:
   Podrie vevir el ome con aquellos olores.
   Sanchez, T. II, p. 285.}
   Введеніе, которое тянется цѣлыхъ сорокъ стансовъ не равнаго достоинства, имѣетъ мало связи съ послѣдующимъ разсказомъ; равнымъ образомъ и всѣ повѣсти мало связаны между собой, и вся поэма неожиданно заканчивается нѣсколькими стихами въ прославленіе Мадонны. Но хотя въ постройкѣ поэмы незамѣтно и слѣдовъ искусства, тѣмъ не менѣе, повѣствовательная часть ея не лишена естественности, энергіи, а подчасъ и поэзіи. Разсказы, наполняющіе поэму, принадлежитъ къ разряду религіозныхъ легендъ, столь любимыхъ въ средніе вѣка, а несомнѣнная цѣль ихъ -- возбуждать въ сердцахъ слушателей благочестивыя чувства. Но, подобно большинству старинныхъ мистерій и многихъ сочиненій, прикрывавшихся именемъ религіи, разсказы эти отличаются весьма сомнительною нравственностью. {Оцѣнка произведеній Берсео съ этой стороны, оцѣнка, по-моему, нѣсколько строгая, находится въ почтенной книгѣ д-ра Денгэма "History of Spain and Portugal" (London, 1832, in-8о,T. IV, pp. 215--229). Первая часть этого почтеннаго труда, заключающая въ себѣ между прочимъ оцѣнку дѣятельности Берсео, основана на источникахъ первой руки. Нѣкоторые отрывки изъ Берсео превосходно переведены проф. Лонфелло въ его "Опытѣ" -- (Introductory Fssay) служащемъ введеніемъ къ его переводу "Copias de Manrique" (Boston 1833, in-12o, pp. 5 и 10.}
   "Чудеса Дѣвы" не только самая обширная по объему, но и самая любопытная изъ поэмъ Берсео, изъ чего однако вовсе не слѣдуетъ, что можно не обращать никакого вниманія на остальныя. Поэма о "Знаменіяхъ Страшнаго Суда" написана въ торжественномъ тонѣ, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ возвышается до истинной поэзіи. Исторія Маріи Чиснеросъ, вставленная въ "Жизнь св. Доминика Силосскаго", разсказана мастерски, и тоже самое должно сказать о фантастическомъ видѣніи въ небесахъ св. Іакова и св. Эмиліана, сражающихся за христіанъ въ битвѣ при Симанкѣ, -- видѣніе, о которомъ повѣствуется также въ "Общей Хроникѣ Испаніи". Но ничто не даетъ намъ такого яснаго понятія о авторѣ и его времени какъ та дѣтская наивность, та религіозная нѣжность, которыми дышатъ многія мѣста поэмы "Муки Богоматери у подножія креста"; кроткая, довѣрчивая и задушевная набожность, одушевлявшая испанскій народъ во времена войнъ съ маврами, отразилось въ поэмѣ Берсео также полно, какъ и мракъ невѣжества, въ которое былъ погруженъ христіанскій міръ въ эти темныя и смутныя времена. {Приведу въ примѣръ описаніе Дѣвы, созерцающей крестъ и обращающейся къ умирающему сыну съ такими словами:
   
   Fiio, sieinpre ovienios іо è tu una vida;
   Io à ti quisi mucho, é fui de ti querida;
   lo sempre te crey, é fui de ti creida;
   La tu piedad larga ahora me oblida?
   Fiio, non me oblides é lievame contigo,
   Non me flnca en siegln mas de un buen amigo;
   Juan quem dist por fiio aqui plora conmigo:
   Ruegote quem condones este que io te digo.
   St. 78, 79
   
   Чтеніе этихъ стиховъ возбуждаетъ во мнѣ чувство сходное съ тѣмъ, какое я испытываю при созерцаніи того же сюжета на картинѣ Перуджино. Вотъ переводъ ихъ:
   "Сынъ мой, ты и я, мы жили одною жизнью; -- я тебя сильно любила и ты мнѣ отвѣчалъ той же любовью. Всегда я тебѣ вѣрила и ты вѣрилъ мнѣ.-- Теперь твоя великая любовь забываетъ меня.-- Сынъ мой, помни обо мнѣ и возьми меня съ собою.-- У меня на свѣтѣ остается только одинъ другъ,-- Іоаннъ, котораго ты далъ мнѣ вмѣсто сына; онъ здѣсь плачетъ со мной.-- Умоляю тебя, даруй маѣ то, о чемъ я тебя прошу".
   Я не могу идти дальше впередъ, не выразивъ моей признательности двумъ лицамъ, которые больше всѣхъ другихъ ученыхъ въ XIX вѣкѣ способствовали ознакомленію публики съ испанской литературой и снискали себѣ за это европейскую извѣстность. О первомъ я уже упоминалъ однажды. Это -- Фридрихъ Бутервекъ, родившійся въ Окерѣ, въ королевствѣ Ганноверскомъ, въ 1706г. Большую половину своей трудовой жизни онъ провелъ въ Геттингенѣ и умеръ тамъ въ 1828 г., пріобрѣтши себѣ репутацію одного изъ замѣчательнѣйшихъ профессоровъ геттингенскаго университета. Идея создать полную исторію искусствъ и наукъ съ эпохи ихъ возрожденія въ новѣйшей Европѣ зародилась въ концѣ XVIII в. прежде всего у Іоанна Гофрида Эйхгорна Этотъ замѣчательный ученый издалъ, въ 1796--99 гг., два тома ученаго предисловія къ задуманному имъ творенію, но на этомъ и остановился, а большинство его сотрудниковъ не пошли дальше. Впрочемъ отдѣлъ, порученный Бутервеку, т. е. подробная исторія литературы новаго времени, былъ приведенъ къ благополучному концу въ 1801--1819 годахъ и составилъ 12 томовъ in-8о. Одна изъ его частей "Исторія испанской литературы" наполняетъ собою весь третій томъ, вышедшій въ 1804 г. Сочиненіе Бутервека замѣчательно по своимъ общимъ философскимъ взглядамъ и не имѣетъ себѣ равныхъ по литературнымъ достоинствамъ, но въ частностяхъ оно далеко не безупречно, потому что авторъ не могъ пользоваться всѣми нужными ему испанскими пособіями и былъ знакомъ лишь по небольшимъ отрывкамъ со многими крупными испанскими писателями. 1812 г., г-жа Строкъ издала въ 2 томахъ Французскій переводъ этой книги съ весьма дѣльнымъ предисловіемъ г. Стапфера. Въ 1823 г. появился англійскій переводъ, сдѣланный Томазиною Россъ съ большимъ вкусомъ и знаніемъ дѣла и пополненный небольшой статьей самого Бутервека по исторіи португальской литературы. Въ 1829 г. вышелъ въ свѣтъ испанскій переводъ далеко не полный, но снабженный важными примѣчаніями; занявшими цѣлый томъ in-8. Трудъ этотъ былъ исполненъ двумя почтенными испанскими учеными, Хозе Гомесомъ де ла Кортина и Николаемъ Угальде-и-Моллинедо, и продолженіе его было бы встрѣчено съ удовольствіемъ всѣми любителями испанской литературы. Впрочемъ, въ одной газетѣ, издающейся въ Байонѣ, появилась злая статья на эту книгу, вызвавшая побѣдоносный отвѣтъ Хозе Галлардо подъ слѣдующимъ заглавіемъ "Cuatro Palmetazos bien plantados por el Domine Lucas а los Gazeteros z Bayona", ec. (Cadiz, 1830, in-4о, p. 28). См. также Puigblanch, Opuscules Gramatico-Satiricos. Лондонъ (1832), in-12о, t. I. стр. XVI;-- оригинальное собраніе политическихъ и научныхъ отрывковъ. Послѣ Бутервека никто изъ иностранцевъ не послужилъ болѣе дѣлу ознакомленія публики съ испанской литературой, какъ Симонъ де Сисмонди, родившійся въ Женевѣ въ 1773 г. и умершій тамъ же въ 1842 г. окруженный уваженіемъ и любовью всѣхъ, кто зналъ его умъ и благородство его души. Эти качества онъ проявилъ какъ въ личныхъ отношеніяхъ, такъ и въ своихъ превосходныхъ сочиненіяхъ по исторіи Франціи и Италіи, двухъ странъ, съ которыми его породнили предки и которымъ онъ, повидимому, принадлежалъ одинаково. Въ 1811 г., онъ въ своемъ родномъ городѣ открылъ блестящій курсъ по литературѣ южной Европы, напечатанный имъ въ Парижѣ, въ 1813 г. Въ этихъ лекціяхъ онъ коснулся литературъ провансальской, португальской, итальянской и испанской. Относительно Испаніи Сисмонди былъ еще бѣднѣе источниками чѣмъ Бутервекъ; вслѣдствіе этого ему приходилось многимъ пользоваться у своего предшественника, чего онъ вовсе не скрывалъ и что значительно уменьшаетъ цѣнность его книги, которую тѣмъ не менѣе стоитъ прочесть ради красоты слога и богатства идей. Лекціи Сисмонди были переведены на нѣмецкій языкъ Тайномъ въ 1815 г., на англійскій въ 1823 съ примѣчаніями Роско. Отдѣлъ ихъ, обнимающій испанскую литературу, былъ переведенъ на испанскій Хозе Лоренцо Фигуероа и Хозе Амадоромъ де Лосъ Ріосъ (Sevilla, 2 т. in-8о, 1841--42), присоединившихъ къ переводу множество поправокъ и добавленій; особенно цѣнны примѣчанія, относящіяся къ андалузскимъ писателямъ. Только тотъ кто самъ занимался исторіею испанской литературы на всемъ ея протяженіи, можетъ по достоинству оцѣнить заслуги Бутервека и Сисмонди,-- отличныхъ писателей и глубокихъ мыслителей, которые при сравнительной бѣдности матеріала, находившагося въ ихъ распоряженіи, съумѣли такъ ярко освѣтить избранный ими предметъ.}
   

ГЛАВА III.
Альфонсъ Мудрый.-- Его жизнь.-- Его письмо къ Пересъ де-Гусману.-- Его пѣсни на галиційскомъ нарѣчіи.-- Происхожденіе нарѣчій галиційскаго и португальскаго.-- Его "Сокровище".-- Его прозаическія сочиненія.-- Законы относительно кастильскаго діалекта.-- Его книга Conquista de Ultramar. Древнія Fueros. Судебникъ -- (Fueros Juzgо.) -- Setenurio.-- Espejo.-- Fuero Real.-- Семь частей и ихъ достоинства.-- Характеръ Альфонса.

   Второй извѣстный въ кастильской литературѣ писатель носитъ болѣе знаменитое имя, чѣмъ первый. Это -- Альфонсъ X, прозванный за свои обширныя свѣдѣнія въ различныхъ отрасляхъ человѣческаго знанія Альфонсомъ Мудрымъ или Ученымъ. Онъ былъ сынъ Фердинанда III, признаннаго католической церковью святымъ, который, соединивъ снова короны кастильскую и леонскую и расширивъ предѣлы своего государства славными побѣдами надъ маврами, положилъ прочныя основанія христіанскому владычеству на пиринейскомъ полуостровѣ {Mariana, Hist. Lib. XII, с. 15 въ концѣ. Фердинандъ былъ канонизованъ Климентомъ XII въ 1677 г., и подробное описаніе бывшихъ при этомъ великолѣпныхъ празднествъ,-- превосходившихъ пышностью все доселѣ виданное въ Севильѣ,-- составляетъ цѣлый томъ in-folio со множествомъ рисунковъ, изданный въ томъ же году Фердинандомъ де ла Toppe Фарфаномъ. Книга эта, не смотря на вычурность и манерность стиля, представляетъ интересъ для всякаго занимающагося исторіею испанскаго искусства. Останки св. Фердинанда, почивающіе въ Севильскомъ соборѣ, привлекаютъ много поклонниковъ; не слѣдуетъ впрочемъ, забывать, что король этотъ въ доказательство своего религіознаго рвенія не только собственными царскими руками носилъ дрова для костра, на которомъ былъ сожженъ несчастный альбигойскій еретикъ, но и самъ зажегъ костеръ. Этотъ благочестивый поступокъ, который по мнѣнію Маріаны принесъ честь королю (Lib. XII, с. XI.), былъ воспѣтъ въ стихахъ Калдерономъ (Auto del Santo Key, Parte 1.) и изображенъ Лукою де Вальдесомъ на фрескахъ церкви Св. Павла въ Севильѣ. (Cean Bermudez, Diceionario, 1800, T. V. p. 106"). Справедливость требуетъ прибавить, что это раннее проявленіе духа нетерпимости не было порожденіемъ инквизиціи, которая утвердилась въ Испаніи не ранѣе какъ два столѣтія по смерти Фердинанда (см. глав. XXIV); и что напротивъ того сама инквизиція была порожденіемъ этого духа и его естественнымъ слѣдствіемъ.}.
   Альфонсъ родился въ 1221 г. и вступилъ на престолъ въ 1256 г. Это былъ король-поэтъ, находившійся въ сношеніяхъ съ провансальскими трубадурами своего времени {Diez, Poesie der Troubadours, s. 75, 226, 227, 331--350. Трубадуръ Патъ де Монсъ поднесъ Альфонсу длинную поэму о вліяніи звѣздъ (Raynouard, Les Troubadours T. V. p. 269). Кромѣ любопытной поэмы, посвященной Альфонсу Жиро Рикье Нарбонскимъ, въ 1275 г., и приведенной у Лица, существуетъ еще другая поэма, въ которой этотъ знаменитый трубадуръ оплакиваетъ смерть короля (Raynouard, T. V. р. 171, Millot os Histoire de, Troubadours, Paris, 1774, in-12-й, T. III, pp. 329-374).}, и притомъ на столько свѣдущій въ геометріи, астрономіи и тайныхъ наукахъ, бывшихъ тогда въ большомъ почетѣ, что слава о немъ, какъ объ универсальномъ ученомъ, быстро распространилась по Европѣ. Но, какъ остроумно выразился о немъ Маріана: "онъ былъ болѣе способенъ заниматься науками, чѣмъ управлять своими подданными; онъ изучалъ небеса, наблюдалъ звѣзды, но позабылъ о землѣ и вслѣдствіе этого потерялъ свое королевство" {Hisloria, Lib. XIII. c. 20. Циническій Бейль въ своемъ словарѣ Article, Castile дѣлаетъ менѣе благопріятный отзывъ о характерѣ Альфонса. Въ Memorial Historien, изданномъ Испанскою Историческою Академіею (1851, Т. I, р. 257, 258) напечатаны двѣ росписки, выданныя Альфонсомъ, въ 1270 г., въ полученіи большаго количества рукописей, для переписки, въ числѣ которыхъ встрѣчаются сочиненія Лукана, Стація, Эклоги и Георгики Виргилія, посланія Овидія, Somnium Scipionis Цицерона и проч. Конечно, въ тѣ времена рѣдко кто въ Испаніи да и вообще въ Европѣ считалъ эти рукописи достойными воспроизведенія.}. Тѣмъ не менѣе личность его весьма симпатична. Повидимому, онъ обладалъ болѣе обширными свѣдѣніями въ политикѣ, философіи и литературѣ, чѣмъ кто-либо изъ его современниковъ, разумнѣе всѣхъ обсуждалъ вопросы юридическіе и двинулъ впередъ нѣкоторыя изъ точныхъ наукъ -- преимущества, послужившія ему утѣшеніемъ въ позднюю пору его жизни среди неудачныхъ войнъ съ внѣшними врагами и непокорнымъ сыномъ. Изъ слѣдующаго письма, писаннаго имъ къ одному изъ Гусмановъ, находившемуся въ то время въ большой милости при дворѣ Фецскаго короля, видно, въ какую бездну несчастія и униженія онъ былъ низвергнутъ незадолго до своей смерти и съ какой удивительной простотой говорилъ онъ о горечи своего положенія. Шисьмо Альфонса, помѣченное 1282 г., представляетъ собою цѣнный образчикъ кастильской прозы въ ранній періодъ исторіи языка {Это письмо, которое испанская Академія называетъ "неподражаемымъ", было извѣстно съ давнихъ поръ, но, на сколько я знаю, напечатано въ первый разъ съ неточнаго списка Pablo de Espinosa (Hist. de Sevilla, Segunda Parte, Sevilla, 1630, p. 37). Оно послужило матеріаломъ для нѣсколькихъ старинныхъ романсовъ, изъ которыхъ одинъ помѣщенъ въ "Cancionero de Romances" por Lorenzo de Sepulveda (Sevilla, 1584, 18 mo, f. 104). Оно помѣщено также въ предисловіи къ академическому изданію "Partidas" и объяснено въ сочиненіяхъ Маріаны (Hist. Lib. XIV. с. 5); Конде (Dominacion de los Arabes, т. III, р. 69), и Мондехара (Memoriae, Lib VI. с. 14). Подлинникъ его хранится у герцога Медины-Сидоніи. (Semanario I'intoresco, 1845, p. 303).}.
   "Двоюродный братъ мой, донъ Альфонсо Пересъ де Гусманъ! Мое горе велико, ибо оно ниспало на меня съ такой высоты, что должно быть видно издалека; и такъ какъ оно пало на меня, друга всего свѣта, то пусть весь свѣтъ и узнаетъ о моемъ несчастій и оскорбленіяхъ, несправедливо претерпѣваемыхъ мною отъ роднаго сына, поддерживаемаго моими друзьями и моими прелатами, которые, вмѣсто того чтобы стараться возстановить между нами миръ, не подъ какими либо предлогами, или тайно, а открыто и нагло сѣютъ между нами вражду. Въ моихъ собственныхъ владѣніяхъ я не нахожу ни покровительства, ни пріюта, ни защиты; неужели же я не заслуживаю ихъ хоть ради того добра, которое я сдѣлалъ? Если въ моихъ собственныхъ владѣніяхъ, тѣ, которые должны были бы служить и помогать мнѣ, отвернулись отъ меня, то я принужденъ буду искать на чужой землѣ кого-нибудь, кто бы сочувственно отнесся ко мнѣ; разъ жители Кастиліи предали меня, никто не осудитъ меня, если я обращусь за помощью къ Бенамаринамъ {Династія африканскихъ принцевъ, царствовавшая въ Марокко и покорившая всю западную Африку (Crónica de Alfonso XI, Valladolid, 1551, infol., гл. 219. Gayangos, "Mahomedan Dynasties", Vol. II, p. 325).}. Если сыновья мои -- враги мнѣ, я не совершу несправедливости, усыновивши моихъ враговъ: враговъ по закону, но не по своей волѣ. Таковъ добрый король Абенъ-Юсуфъ, котораго я люблю и глубоко уважаю и который не отвергнетъ и не предастъ меня, потому что мы съ нимъ въ мирѣ. Я знаю вашу преданность къ нему и его любовь къ вамъ вполнѣ заслуженную и знаю насколько онъ слѣдуетъ вашимъ добрымъ совѣтамъ. Забудьте прошедшее и смотрите только на настоящее. Подумайте отъ какого рода вы происходите и знайте, что я современемъ могу вамъ сдѣлать добро, а если мнѣ и не удастся это, то самый вашъ добрый поступокъ послужитъ вамъ наградою. И такъ, двоюродный братъ мой, Алонсо де Гусманъ, уговорите своего господина, а моего друга, дать мнѣ подъ залогъ одной изъ моихъ самыхъ драгоцѣнныхъ, осыпанныхъ алмазами, коронъ, сумму денегъ, какую онъ найдетъ соотвѣтственною ея стоимости. Если вамъ удастся склонить его въ мою пользу, то не медлите съ присылкой помощи и помните что вамъ однимъ я обязанъ, оказанною мнѣ вашимъ господиномъ услугою. Да хранитъ васъ Богъ! Писано въ единственномъ оставшимся мнѣ вѣрнымъ городѣ, Севильѣ, на тридцатомъ году моего царствованія и въ первый годъ моихъ несчастій.

Подписано "Король" 1).

   1) Алонцо Пересъ де Гусманъ, къ которому адресовано приведенное нами письмо, происходилъ изъ знаменитой фамиліи Гусмановъ. Въ 1272, онъ вмѣстѣ со многими рыцарями переселился въ Африку, и поступилъ на службу къ Абенъ-Юсуфу для усмиренія его непокорныхъ подданныхъ, но съ условіемъ не быть вынужденнымъ сражаться противъ христіанъ. (Ortiz de Zuniga, Anales, p. 113).
   
   Несчастный монархъ пережилъ это трогательное посланіе только двумя годами и умеръ въ 1284 г. Была пора въ его жизни, когда онъ пользовался такимъ громаднымъ вліяніемъ въ христіанскомъ мірѣ, что его избрали германскимъ императоромъ, но этотъ почетъ послужилъ для него лишь новымъ источникомъ скорби, такъ какъ его права были оспариваемы, а вскорѣ втихомолку уничтожены избраніемъ Рудольфа Габсбургскаго, преемники котораго долго поддерживали славу Австрійскаго дома. Въ цѣломъ жизнь Альфонса была несчастна и полна горестныхъ превратностей судьбы, способныхъ сломить духъ всякаго и конечно не оставшихся безъ вліянія и на Альфонса {Лучшая біографія Альфонса принадлежитъ перу маркиза Мондехара (Madrid 1777, in-fol.) но она представляетъ большіе недостатки, такъ какъ не подверглась окончательной авторской обработкѣ, (Prólogo de Cerda у Rico; и Baena, Hijos de Madrid, Madrid, 1790, in 4о, T. II, pp. 304--312). Богатый матеріалъ для литературной біографіи Альфонса, можно найдти у Кастро (Biblioteca Española, T. II. рр. 625--688) и въ Répertorie Americano (Londres, 1827 Т. III, pp. 67--77), гдѣ помѣщена замѣчательная статья объ Альфонсѣ, написанная, какъ я полагаю, Сальвою, издававшимъ этотъ журналъ.}.
   Замѣчательно, что не смотря на всѣ эти невзгоды, Альфонсъ былъ однимъ изъ главныхъ основателей умственной славы своего отечества -- фактъ тѣмъ болѣе поразительный, что, какъ намъ извѣстно, онъ снискалъ себѣ знаменитость не только въ области литературы, но и во многихъ областяхъ знанія. Альфонсъ пользуется славой не только за великія услуги, оказанныя имъ Кастильской прозѣ, но за свои стихотворенія, за свои астрономическія таблицы, не потерявшія своей цѣны и въ наше время, не смотря на всѣ успѣхи науки и наконецъ за свое великое законодательное твореніе, которое до сихъ поръ пользуется авторитетомъ на обоихъ полушаріяхъ {Прозаическія сочиненія, приписываемыя Альфонсу, суть слѣдующія: 1) Crónica General de España, о которой мы будемъ говорить впослѣдствіи. 2) Всеобщая Исторія, содержащая въ себѣ краткую исторію еврейскаго народа. 3) Переводъ Библіи. 4) El Libro del Tesoro, сочиненіе общаго философскаго содержанія. Сарміенто, впрочемъ, въ одномъ рукописномъ трактатѣ, мнѣ принадлежащемъ, утверждаетъ, что это переводъ Tesoro Брунето Латини, наставника Данта, и что переводъ этотъ не былъ сдѣланъ по приказанію Альфонса. При чемъ однако онъ прибавляетъ, что видѣлъ книгу, озаглавленную "Flores de Filosofia", гдѣ встрѣчается указаніе, что она была составлена по приказанію короля, и весьма вѣроятно, что она-то и есть та самая книга, которая приписывается Альфонсу. 5) Tabulae Alfоusinaе, или астрономическія таблицы. 6) Historia de todo el Sucesode Ultramar, къ которой мы сейчасъ возвратимся. 7) El Espéculo о Espejo de todos los Dorechos; El Fuero Real, и другіе законы, изданные въ Opúsculos Leyales del Rey Alfonso el Sabio (ed. de la Real Academia de Historia, Madrid, 1836, Il t., folio). 8) Las Siete Partidas.-- Сочиненія въ стихахъ: 1) Другой Tesoro. 2) Las Càntigas 3) Двѣ строфы жалобъ (Querellas). Нѣкоторыя изъ этихъ сочиненій, какъ напр. Всеобщая Исторія и Ultramar суть ничто иное, какъ компилаціи, сдѣланныя по приказанію Альфонса, а по другимъ сочиненіямъ онъ долженъ былъ имѣть многочисленныхъ сотрудниковъ. (Изъ общаго обзора сочиненій Альфонса Мудраго видно, какъ обширенъ былъ его кругозоръ и какъ велико должно было быть его вліяніе на языкъ, литературу и умственное развитіе Испаніи.) -- Уже послѣ того какъ предыдущіе листы были напечатаны, Гайянгосъ (въ 51 томъ Rivadeneyra Biblioteca 1860) издалъ въ свѣтъ любопытную кастильскую обработку восточной повѣсти Калила и Димна по двумъ рукописямъ, будто бы. составленнымъ по приказанію Альфонса еще до вступленія его на престолъ въ 1254. Справедливо-ли это или нѣтъ, во всякомъ случаѣ вѣроятно, что эта обработка была извѣстна уже въ слѣдующемъ столѣтіи, и вслѣдствіе этого имѣетъ значеніе въ ряду другихъ древнѣйшихъ памятниковъ испанской прозы. Въ 1863 были изданы въ Мадритѣ по приказанію короля два первые великолѣпные Фоліанта астрономическихъ сочиненій Альфонса (Libras de Saber de Astronomie del Key D. Alonso X) съ вступительнымъ этюдомъ Мануэля-Рико-и-Синобасъ. Это сочиненіе въ цѣломъ или во частямъ не относится въ строгомъ смыслѣ слова къ исторіи литературы, но имъ подтверждается любопытный фактъ, уже извѣстный изъ "Crónica General" и "Partidas", что Альфонсъ многимъ обязанъ состоявшимъ у него на службѣ ученымъ арабамъ и евреямъ; онъ называетъ по именамъ нѣкоторыхъ изъ нихъ, составлявшихъ при немъ нѣчто въ родъ ученаго совѣта и помогавшихъ ему при его астрономическихъ работахъ.}
   Что касается до его стихотвореній, то за исключеніемъ тѣхъ, подлинность которыхъ весьма сомнительна, мы имѣемъ два. Одно изъ нихъ признается безспорно подлиннымъ; другое возбудило меньше сомнѣнія чѣмъ оно заслуживаетъ: первое -- это Càntigas, или гимны въ честь Богородицы, а второе "Tesoro" -- трактатъ о превращеніи неблагородныхъ металловъ въ золото.
   "Càntigas" Альфонса, число которыхъ простирается до четырехъ сотъ одной, написаны стихами отъ семи до двѣнадцати слоговъ въ строкѣ съ рифмами, вездѣ строго выдержанными {Castro, (Biblioteca, T. II, p. 632), гдѣ онъ говоритъ о рукописи "Càntigas", находящейся въ Эскурьялѣ. Факсимиле толедской рукописи содержащей въ себѣ всего сто пѣсенъ, можно найти въ "Paleodraphia Española" (Madrid, 1758, in-4о, p. 72) и въ примѣчаніяхъ къ испанскому переводу Бутервека (р. 129). Обширныя извлеченія изъ "Càntigas" приведены у Кастро (T. II, рр. 361, 362 и рр. 631--643) и въ "Nobleza del Andaluzia" Арготы де Молина (Sevilla, 1858, in-f, p. 151), гдѣ въ 19 главѣ помѣщена любопытная замѣтка о королѣ и поэма въ честь его.}. Размѣръ ихъ и складъ провансальскій. Онѣ посвящены прославленію чудесъ Богородицы, въ честь которой король основалъ въ 1279 г. духовнорыцарскій орденъ {Mondejar "Memories", p. 438.}, и изъ благочестиваго усердія къ которой онъ въ своемъ завѣщаніи приказалъ, чтобы эти стихи вѣчно пѣлись въ церкви св. Маріи въ Мурсіи, гдѣ онъ желалъ быть похороненнымъ {Распоряженіе Альфонса относительно погребенія различныхъ частей тѣла до такой степени подробны и оригинальны, что даютъ поводъ думать, что вѣроятно, онъ разсчитывалъ на предстоящее въ скоромъ времени чествованіе себя народомъ, какъ святаго, ибо и его отцу, хотя и канонизованному лишь черезъ четыре столѣтія послѣ своей смерти, народъ сталъ молиться, какъ святому, если не тотчасъ по его погребеніи, то вскорѣ послѣ него.(Espinosa, "Hist. de Sevilla, in-folio, T. 1, 1627, ff. 154--156 и Ribadeneyra, Flos Sanctorum, 1761, in-fol., T. II, p. 194.) Такъ напр. Альфонсъ приказываетъ, чтобы туловище его было погребено въ монастырѣ св. Маріи въ Мурсіи, если только его душеприкащики не найдутъ болѣе пристойнымъ для прославленія имени Божія похоронить его въ Севильѣ или въ какомъ другомъ мѣстѣ. Требованіе свое онъ основывалъ на томъ, что "Мурсія былъ первый городъ, который Богу угодно было дозволить ему завоевать во славу короля дона Фердинанда". Сердце свое онъ завѣщалъ похоронить на горѣ Голгоѳѣ, гдѣ, по его словамъ, уже лежатъ нѣкоторые изъ его предковъ, а если этого нельзя сдѣлать тотчасъ же, то положить сердце отдѣльно и хранить его бережно, пока можно будетъ похоронить въ указанномъ мѣстѣ. Остальныя части своего тѣла онъ велѣлъ перенести въ Мурсію, что и было исполнено. Тѣло Альфонса было похоронено въ Севильѣ, рядомъ съ его отцемъ, а что сталось съ его сердцемъ -- неизвѣстно. Монастырь Св. Маріи въ Мурсіи принадлежалъ тампліерамъ и по уничтоженіи этого рыцарскаго ордена пришелъ въ запустѣніе; вслѣдствіе чего части бренныхъ останковъ Альфонса Мудраго, здѣсь похоронненыя, въ силу особаго указа Карла V въ 1525 были перенесены въ соборъ, находящійся въ Мурсіи, гдѣ около 1798 Лабордъ видѣлъ мавзолей, воздвигнутый надъ ними. По судя по содержанію императорскаго указа и сдѣланному Каскалесомъ забавному описанію причины, вызвавшей его, -- описанію, въ которомъ онъ придаетъ громадное значеніе тому, что онъ называетъ "la esclarecida memoria de las entranas", должно полагать, что въ Мурсіи никогда ничего не сохранялось отъ великаго короля кромѣ этихъ несчастныхъ "entranas" (внутренностей). Завѣщаніе Альфонса, которое стоитъ прочесть, находится въ Crónica de Key Don Alfonso que fuë par de Emperador (Valladolid, in-folio, 1554, ff. 55--58); а указъ Карла V и разсказъ о перенесеніи останковъ помѣщены въ "Discursos Historiées de Murcia (in-folio, Murcia, 1621, p. 243--4), курьезной книгѣ Франциска Каскалеса, ученаго автора "Tablas Poeticas", которому слѣдовало бы воздержаться отъ безсмыслицъ, высказанныхъ имъ по этому поводу. Но все это cosas de España, и только на этомъ основаніи и заслуживаютъ вниманія.}. Напечатано ихъ правда немного, но совершенно достаточно, чтобы составить о нихъ понятіе и видѣть, что онѣ написаны не на кастильскомъ нарѣчіи, какъ прочія его сочиненія, а въ галиційскомъ -- фактъ въ высшей степени странный, которому даже трудно дать удовлетворительное объясненіе.--
   Извѣстно, что первоначально галиційскій діалектъ имѣлъ большое значеніе въ Испаніи и наряду съ другими нарѣчіями имѣлъ право разсчитывать на преобладающее положеніе въ странѣ. Это было, по всему вѣроятію, первое нарѣчіе, которое развилось въ сѣверо-западной части полуострова и второе, которое достигло письменности. Въ одиннадцатомъ и двѣнадцатомъ столѣтіяхъ, именно въ ту эпоху, когда враждующіе элементы новаго испанскаго языка стремились высвободиться изъ подъ гнета формъ испорченной латыни, Галиція вслѣдствіе войнъ и смутъ того времени была не разъ отторгаема отъ Кастиліи, почему и образовались почти одновременно въ двухъ различныхъ территоріяхъ два отдѣльныя нарѣчія. (Изъ этихъ двухъ нарѣчій сѣверное, вѣроятно, было древнѣйшимъ, но за то южное въ концѣ концовъ получило преобладаніе) Во всякомъ случаѣ мы знаемъ, что галиційское нарѣчіе, не смотря на то что оно не опиралось ни на дворъ, который въ тѣ грубыя времена всегда служилъ центромъ культуры, ни на политическое преобладаніе, тѣмъ не менѣе настолько развилось, что, распространяясь вмѣстѣ съ побѣдоноснымъ оружіемъ Альфонса VI на западъ, крѣпко утвердилось въ странѣ между Дуро и Минхо, составившей зерно независимаго королевства Португаліи. Это произошло между 1095 и 1109 годами, и хотя восшествіе на португальскій престолъ бургундской династіи естественно сопровождалось вторженіемъ въ португальскій діалектъ французскаго элемента, который никогда не проникалъ въ галиційское нарѣчіе {I. Р. Ribeiro, Dissertaèoes, etc. publicadas per ordern da Аcаdemiо Real das Seien cias de Lisboa, Lisboa, 1810, in 8о. T. I, p. 180. Словарь Французскихъ словъ, встрѣчающихся въ португальскомъ языкъ, составленный Франсискомъ де Санъ Люксомъ, находится въ Memorial da Academia Real de Sciencias, Lisboa, 1816, T. IV, Parte II. Вопросъ этотъ разсмотрѣнъ также у Viterbo (Elucidario, Lisboa, 1798, in-folio, T. I, Advert. Preliminar, pp. 8--13).}, тѣмъ не менѣе разговорный языкъ въ обѣихъ странахъ при различныхъ государяхъ и различныхъ вліяніяхъ былъ въ сущности одинъ и тотъ же въ продолженіе долгаго періода, можетъ быть даже до временъ Карла V {Paleographia Española, p. 10.}. Такъ какъ въ древнее время дворъ существовалъ только въ Португаліи, то тамъ и нашлись достаточные поводы и средства къ образованію и развитію правильнаго литературнаго языка. Вотъ почему только въ Португаліи діалектъ, общій обѣимъ странамъ, является съ собственною, отдѣльною литературою {А. Ribeiro dos Santos, Origem, etc., da Poesia Portugueza, въ Memories da Lett. Portugueza, pela Academia, ete., 1812, T. VIII, pp. 248--250.}, древнѣйшіе слѣды которой съ точнымъ обозначеніемъ времени относятся къ столь ранней эпохѣ, какъ 1192 г. Это -- документъ въ прозѣ {Ribeiro, Dissertaèoes, т. I, стр. 176. Весьма возможно, что документъ помѣщенный въ приложеніи, рр. 273--275, древнѣе этого, такъ какъ, повидимому, относится ко времени Санчо I, или 1185--1211; но на слѣдующемъ документѣ (р. 275), стоитъ помѣтка "Era 1230", что соотвѣтствуетъ 1192 по P. X.; вслѣдствіе чего онъ считается самымъ древнимъ изъ помѣченныхъ годомъ.}. Древнѣйшимъ памятникомъ португальской поэзіи слѣдуетъ признать изданные Фаріа и Суза три любопытные отрывка, которые едва ли можно отнести позже, какъ къ 1200 г. {Europa Portugueza, Lisboa, 1680. in-folio, T. III, P. IV, с. 9; и Diez, Grammatik der Romanischen Sprachen, Bonn, 1836, in-8o, В. I, s. 72.} Оба эти памятника показываютъ, что галиційское нарѣчіе въ Португаліи, при обстоятельствахъ менѣе благопріятныхъ, чѣмъ тѣ, при которыхъ пришлось развиваться нарѣчію кастильскому въ Испаніи, одновременно съ этимъ послѣднимъ съумѣло выработать въ себѣ письменность и обладало, можетъ быть почти также рано, матеріалами для образованія независимой литературы. На основаніи этихъ фактовъ, доказывающихъ преобладаніе галиційскаго нарѣчія въ Португаліи еще до 1200, мы имѣемъ полное право заключить, что на своей родинѣ въ Испаніи оно было еще древнѣе, но къ сожалѣнію памятниковъ для опредѣленія его древности не имѣетсяХиравда, Кастро упоминаетъ о рукописномъ переводѣ исторіи Сервандо на галиційское нарѣчіе, будто бы сдѣланномъ въ 1150 г. Сегино; но онъ не приводитъ никакихъ выдержекъ изъ этой рукописи, а его собственное удостовѣреніе въ подобномъ случаѣ недостаточно {Bibl. Española. T. II. pp. 404, 405.}. И въ извѣстномъ письмѣ, посланнымъ коннетаблю португальскому маркизомъ де Сантильяна около половины пятнадцатаго столѣтія, говорится, что галиційское или португальское нарѣчіе было долгое время письменнымъ языкомъ самой испанской поэзіи {Sanchez, T. I, Pròl, p. LVII.}; но подобное утвержденіе либо грубая ошибка, либо просто лесть португальскому принцу, на имя котораго письмо адресовано, потому что Сарміенто, исполненный предубѣжденій въ пользу своей родной провинціи и самъ желавшій придти къ тому же заключенію, принужденъ былъ отказаться отъ него, какъ отъ совершенно бездоказательнаго {Приведя отрывокъ изъ письма Сантильяна, о которомъ мы сейчасъ говорили, Сарміенто, весьма свѣдущій во всемъ что касается древней испанской поэзіи, прибавляетъ съ очаровательнымъ простодушіемъ: "Я, какъ уроженецъ Галиціи, сильно заинтересованный этимъ выводомъ, желалъ бы имѣть документы, на которыхъ маркизъ Сантильяна основываетъ свое мнѣніе, но ни у одного изъ авторовъ я не нашелъ ни единаго слова, которое бы могло пролить свѣтъ на этотъ вопросъ". (Memories de la Poetsia у Poetas Españoles, Madrid, 1775, in 4 t. p. 196).}.
   Теперь намъ слѣдуетъ вернуться къ "Càntigas" или пѣснямъ Альфонса, какъ къ древнѣйшему памятнику, существующему на галиційскомъ нарѣчіи, различномъ отъ португальскаго; такъ какъ одна изъ этихъ пѣсней, судя по внутреннимъ признакамъ, была написана Альфонсомъ по завоеваніи Хереса, то мы можемъ помѣстить ихъ между 1263 г., когда совершилось это событіе и 1284, годомъ смерти короля {Que tolleu
   А Mouros Neul e Xeres,
   говоритъ онъ (Castro, T. II, p. 637); а Хересъ былъ взятъ въ 1263. Вѣроятнѣе, что "Cantigas" были написаны въ различныя эпохи жизни Альфонса.}. Почему онъ избралъ именно галиційскій діалектъ для этой оригинальной поэтической формы, когда мы знаемъ, что онъ мастерски владѣлъ кастильскимъ и завѣщалъ чтобъ Càntigas пѣлись надъ его могилою, находившейся въ той части Испаніи, гдѣ галиційскаго нарѣчія никогда не было -- рѣшить трудно {Ortiz de Zuñiga, Anales, p. 129.}. Отецъ его, святой Фердинандъ, былъ уроженцемъ сѣвера и вѣроятно, что раннее воспитаніе могло заронить въ душу самого Альфонса глубокую привязанность къ галиційскому нарѣчію; или еще вѣроятнѣе, что въ самомъ діалектѣ, его происхожденіи и силѣ, было нѣчто такое, что побудило Альфонса, писавшаго въ эпоху, когда ни одно изъ испанскихъ нарѣчій не достигло безспорнаго преобладанія надъ другимъ, найти его болѣе подходящимъ для религіозныхъ сюжетовъ, чѣмъ нарѣчія Кастиліи и Валенсіи. Жакъ бы то ни было, но за исключеніемъ Càntigas, писанныхъ на галиційскомъ нарѣчіи, всѣ остальныя поэтическія произведенія Альфонса писаны на разговорномъ языкѣ центральныхъ провинцій полуострова. Нѣкоторыя изъ его пѣсенъ не лишены замѣчательныхъ поэтическихъ достоинствъ; но вообще говоря, онѣ отличаются лишь разнообразіемъ метра, стремленіемъ излиться въ формѣ баллады, лирическимъ тономъ, который до Альфонса, повидимому, не встрѣчается въ кастильскомъ языкѣ и извѣстною степенью дорической простоты, присущей отчасти характеру самаго автора. Въ цѣломъ "Cántigas" носятъ на себѣ отпечатокъ манеры провансальскихъ поэтовъ, съ которыми Альфонсъ состоялъ въ тѣсной связи и которыхъ въ теченіе всей своей жизни онъ ласково принималъ и содержалъ при своемъ дворѣ {Приводимъ для примѣра слѣдующіе стихи: Альфонсъ умоляетъ Богородицу оказать ему покровительство въ силу ея милесердія, а не ради его личныхъ достоинствъ и излагаетъ эту молитву въ пяти стансахъ, изъ которыхъ каждое оканчивается слѣдующимъ хоровымъ припѣвомъ: "Св. Марія, вспомни обо мнѣ!"
   
              Non catedes como
              Pequei assas,
              Mais catad о gran
              Ben que en vos ias;
              Ca uos me fesestes
              Como quen fas
              Sa cousa quite
              Toda per assi.
   Santa Maria! nenbre uos de mi!
   
              Non catedes а como
              Pequey gre,
              Mais catad о gran ben
              Que uos Deus deu;
              Ca outro ben se non
              Uos non ei eu
              Nen ouue nunca
              Des quando naci
   Santa Maria! nenbre uos de mi!
   (Castro, Bibl., T. II, p. 640).
   
   Это, конечно, чисто провансальская манера; но прочія его "Càntigas" еще ближе подходятъ къ ней. Мы увидимъ впослѣдствіи, что провансальскіе поэты, укрываясь отъ преслѣдованій на своей родинѣ, массами переселялись въ Испанію; эпоха ихъ прибытія сюда совпадаетъ съ временемъ царствованія Альфонса и его отца. Съ этихъ поръ въ кастильской поэзіи замѣчается сильное вліяніе Прованса и это вліяніе держится въ ней долгое время. Доказательства раннихъ сношеній Кастиліи съ провансальскими поэтами весьма многочисленны. Трубадуръ Эмерикъ де Беллинуа жилъ сначала при дворѣ Альфонса IX, умершаго въ 1214 (Histoire Littéraire de la France, par des Membres de l'institut, Paris, in-4о, T. ХІХ, 1838, p. 507), а впослѣдствіи при дворѣ Альфонса X (Ibid, p. 511). При дворѣ же Альфонса проживали также Монтаньягу и Фолкё де Люнель, оба написавшіе поэмы по случаю избранія Альфонса германскимъ императоромъ (Ibid. T. XIX, р. 491 и T. XX. р. 557 и Ренуаръ, Les Troubadours, T. IV, p. 239). Реймондъ де Туръ и Натъ де Монсъ писали стихи къ Альфонсу X. (Ibid. T. XIX, рр. 555, 577.) Бертранъ Карбомель посвятилъ ему свои сочиненія, а Жиро-Рикье, котораго иногда назы" ваютъ послѣднимъ трубадуромъ, сочинилъ на его смерть элегію, о которой было уже упомянуто (Ibid., T. XX, рр. 559, 578, 584). Можно было бы привести имена и другихъ трубадуровъ, но полагаю, достаточно и этихъ.--}.
   Остальныя стихотворенія, приписываемыя Альфонсу, кромѣ двухъ стансовъ, изъ книги "жалобъ", гдѣ онъ оплакиваетъ несчастья послѣднихъ лѣтъ своей жизни {Они напечатаны у Ortis de Zuniga, (Anales p. 123 и въ другихъ мѣстахъ.}, содержатся въ трактатѣ, озаглавленномъ "Del Tesoro", раздѣленномъ на двѣ небольшія книжки и написанномъ въ. 1272 г., какъ это значится въ самой его рукописи. Здѣсь идетъ дѣло о философскомъ камнѣ и большая половина трактата писана шифромъ до сихъ поръ необъясненнымъ; остальная половина писана частью прозой, частью осьмистрочными стансами, древнѣйшими изъ существующихъ на кастильскомъ языкѣ, если считать ихъ за подлинные. Разсматриваемый въ цѣломъ, трактатъ не представляетъ никакихъ достоинствъ и подлинность его болѣе, чѣмъ сомнительна {Онъ былъ изданъ въ первый разъ Санчесомъ (Poesias Anteriores, T. I, pp. 148--170) и это изданіе до сихъ поръ самое надежное. Списокъ, которымъ пользовался Санчесъ, принадлежалъ Донъ Энрико де Виллена, пользовавшемуся репутаціей чернокнижника и книги котораго по этому случаю были сожжены послѣ его смерти въ царствованіе Іоанна II. Образчикъ шифра употребленнаго Альфонсомъ приложенъ при испанскомъ переводъ Бутервека (T. I, р. 129). Моратинъ младшій (Obras, Madrid, 1830, in-8о, T. I, Parte I, p. 61) полагаетъ, что какъ Querellas, такъ и Tesoro -- произведенія самого Донъ Эприка де Виллена. Онъ основываетъ свое мнѣніе во первыхъ на томъ, что единственная дошедшая до насъ рукопись послѣдняго сочиненія принадлежала Донъ Энрико, и во вторыхъ на очевидномъ несходствѣ языка и слога этихъ двухъ сочиненій съ языкомъ и слогомъ остальныхъ произведеній короля. Несходство это, конечно, можетъ возбуждать подозрѣніе, но оно нисколько не говоритъ, въ пользу мнѣнія Моратина, что "Querellas" и "Tesoro14 принадлежатъ перу маркиза де Виллена. По моему мнѣнію, если судить по языку, то ихъ нужно отнести къ эпохѣ гораздо позднѣйшей. Въ первомъ изданіи этого сочиненія я выставилъ Альфонса X алхимикомъ и никто изъ писавшихъ о "Tesoro" не протествовалъ противъ этого. Многіе, впрочемъ, и прежде сомнѣвались въ принадлежности этой странной поэмы Альфонсу, хотя сомнѣніе это и не было высказано съ такою увѣренностью, съ какою я высказалъ его (на стр. 40). Такъ напр. Санчесъ, вначалѣ утверждавшій что поэма эта написана Альфонсомъ,-- escribiò tambien otra poesia institulada Del Tesoro, ec. (Poesias anteriores, T. I, p. 152),-- впослѣдствіи задается вопросомъ (p. 166) дѣйствительно ли она принадлежитъ ему? Кинтана въ своей Poesias Castellanas (1807, T. I, p. XX) высказываетъ въ примѣчаніи еще болѣе сильныя сомнѣнія, но въ текстѣ колеблется не менѣе Санчеса. Но Донъ Хозе Амадоръ де лосъ Ріосъ, въ газетѣ "España" отъ іюня 10, 1851, разрѣшилъ этотъ вопросъ ссылкой на два закона Альфонса X, а именно, Partida II, Tit V, Ley 13, и Partida VI, Tit IV, Ley 4, въ которыхъ занятіе алхиміей воспрещаются. Слѣдовательно невозможно предположить, чтобы Альфонсъ, запрещая алхимію, самъ вѣрилъ въ нее, а тѣмъ болѣе, чтобы онъ писалъ трактатъ съ цѣлью обученія ей другихъ. Что до астрологіи, то слѣдуетъ замѣтить, что онъ вѣрилъ въ нее и даже издалъ законъ въ защиту ея. (Partida VII, Tit XXIII, Ley 1.).}.
   Литературная извѣстность Альфонса главнымъ образомъ основывается на его прозаическихъ сочиненіяхъ. Заслуги его въ этой области дѣйствительно велики. Онъ первый сдѣлалъ кастильскій языкъ національнымъ, приказавъ перевести на него Библію и сдѣлавъ его языкомъ судопроизводства {Маріана, Hist., Lib. XIV, с. 7; Кастро, Bibl., T. I р. 411; Crónica de Alonso, el quai fue par de Einperador, Valladolid, 1554, с. IX; и Мондехаръ, Memoriae, p. 450. Послѣдній впрочемъ ошибается, предполагая, что испанскій переводъ Библіи, напечатанный въ Феррарѣ въ 1553 г., сдѣланъ былъ по приказанію Альфонса: это былъ коллективный трудъ нѣсколькихъ евреевъ XVI в.
   Замѣчательный во многихъ отношеніяхъ, этотъ переводъ появился въ одинъ и тотъ же годъ, въ двухъ изданіяхъ, совершенно одинаковыхъ, за исключеніемъ посвященій и заглавныхъ листовъ. Подробныя свѣдѣнія о немъ и важныя выписки изъ него можно найти у Кастро, Biblioteca Española [in folio T. I, p. 401--410]. Высказанное Брюне и другими мнѣніе, что одно изъ этихъ изданій предназначалось для евреевъ, а другое для христіанъ, я нахожу совершенно неосновательнымъ; ибо оба были изданы съ разрѣшенія инквизиціи, оба одинаково цѣнились какъ христіанами такъ и евреями, а послѣдующіе испанскіе переводчики Библіи много пользовались ими. Эти Феррарскія изданія 1553 г. были трудомъ двухъ португальскихъ евреевъ, Авраама Уске и Дуарте Пикселя [Barbosa, Bibl. Lusitana, т. I, стр. 4 и 742]; въ переводѣ Пятикнижія они пользовались испанскимъ переводомъ, напечатанымъ въ Константинополѣ еврейскими буквами, въ 1547 г. (Кастро, Bibl., T. I. р. 494) для испанскихъ евреевъ выходцевъ, поселившихся въ Турціи, потомки которыхъ издаютъ теперь въ Константинополѣ періодическій журналъ на испанскомъ языкѣ пятнадцатаго столѣтія, ''печатая его впрочемъ еврейскими буквами. Феррарскій переводъ сдѣланъ подстрочно и весьма любопытенъ: въ немъ никогда одно слово не передается двумя и еврейскій порядокъ словъ не измѣняется при передачѣ на испанскій языкъ. Протестанты, Кассіадоро де Рейна и Кипріано де Валера, много пользовались имъ при переводѣ Библіи въ 1569 и 1602. Валера говоритъ въ своей "Exhortacion al Letor", "Estin gran Tesoro de la lengua Española". Этотъ переводъ былъ нѣсколько разъ перепечатанъ въ Амстердамѣ для евреевъ, живущихъ тамъ, и что весьма странно, на экземплярѣ, находящемся у меня и помѣченномъ 5606 годомъ, какъ и въ оригинальномъ феррарскомъ изданіи, стоитъ надпись на заглавномъ листѣ: "Vista y exaininada per el oficio de la Inquisicion", какъ будто инквизиція была въ Амстердамѣ.}; и онъ же первый въ своемъ превосходномъ Кодексѣ и другихъ сочиненіяхъ представилъ образцы прозы, проложившіе свободный и торный путь для всего, что было сдѣлано въ этой области впослѣдствіи -- услуга, больше которой ни одинъ испанецъ не оказалъ прозаической литературѣ своей родины. Къ ней то мы теперь и переходимъ. Первое произведеніе, съ которымъ мы здѣсь встрѣчаемся, есть скорѣе компиляція, сдѣланная подъ наблюденіемъ Альфонса, чѣмъ книга, написанная имъ самимъ. Она озаглавлена; "Великое завоеваніе по ту сторону моря," (Gran Conquista. de Ultramar) и содержитъ въ себѣ разсказъ о битвахъ христіанъ съ невѣрными въ святой землѣ, которыя въ эту эпоху сильно волновали умы во всей Европѣ и находились въ тѣсной связи съ судьбою испанскихъ христіанъ, ведшихъ постоянную, крестоносную войну у себя дома. Сочиненіе это начинается исторіей Магомета и доведено до 1270 г.; большая половина его заимствована изъ старинной Французской обработки хроники Гильома Тирскаго, а остальное изъ источниковъ менѣе достовѣрныхъ. Нѣкоторыя части сочиненія не заключаютъ въ себѣ ровно ничего историческаго. Герой его, дѣдъ Годфрида Бульонскаго, дикій и сумасбродный рыцарь Лебедя, является представителемъ духа рыцарства на подобіе Амадиса Гэльскаго, съ рядомъ приключеній не менѣе чудесныхъ: онъ дерется на берегу Рейна, какъ странствующій рыцарь, а ласточка извѣщаетъ его чудеснымъ образомъ о томъ, какъ спасти ему свою, попавшуюся въ плѣнъ, даму. По несчастію, въ первомъ изданіи этого любопытнаго сочиненія, напечатанномъ въ 1503 г. и единственномъ до 1858, къ тексту было сдѣлано много прибавленій, такъ что теперь трудно опредѣлить съ достовѣрностью, что именно въ немъ можетъ быть отнесено къ временамъ Альфонса X, въ царствованіе и по приказанію котораго, повидимому, была составлена наибольшая часть книги. Въ настоящее время она имѣетъ главнымъ образомъ цѣнность, какъ образчикъ старинной испанской прозы {"La Gran Conquista de Ultramar" была напечатана въ Саламанкѣ Гансъ Гиссеромъ, in-folio, въ 1503 г. Что дополненія къ тексту были сдѣланы -- это видно изъ третьей книги, гдѣ находится разсказъ объ уничтоженіи ордена Тампліеровъ, происшедшемъ, какъ тамъ сказано, въ 1412 г. испанской эры; а что самый текстъ есть переводъ старой французской обработки хроники Гильоме Тирскаго это доказывается свидѣтельствомъ рукописи Conquista, принадлежавшей Сарміенто, которая начинается такъ:
   "Capitule Primero. Como Mahoma predico en Aravia: у gano toda la tierrn de Oriente. En aql tißpo q eraclius emperador en Roma q fue hue Xpiano, et mátnvo gran tiêpo el emperio en justicia у en paz, levantose Mahoma en tierra de Aravia у mostro а las gêtes necias sciecia nueva, у fizo les creer q его profeta у mensagero de dios. у que le avia embiado al mundo por saluar los hombres qêle creycssen," etc. Исторія рыцаря Лебедя, изобилующая разсказами о волшебствахъ, поединкахъ, и другихъ ингредіентахъ рыцарскихъ романовъ, начинается ex abrupto съ кн. I, гл. 47, fol. XVIГ, слѣдующими словами: "Теперь исторія оставляетъ на время всѣ эти вещи, чтобы разсказать о рыцарѣ Лебедѣ", и т. д.; разсказъ объ его приключеніяхъ оканчивается въ гл. 185, fol. XXX. Затѣмъ слѣдующая глава начинается такъ: "Теперь наша исторія перестаетъ говорить объ этомъ и возвращается къ разсказу о томъ, какъ три рыцаря отправились въ Іерусалимъ", и т. д. Исторія рыцаря Лебедя, занимающая въ нашей рукописи шестьдесятъ три листа, появилась первоначально въ Нормандіи или Бельгіи. Начата она Жаномъ Репо и окончена Гандоромъ или Грейдеромъ Дуэ въ 30,000 стихахъ, около 1300 года. (De la Rue, Essai sur les Bardes, etc. Caen, 1834, in-8о, T. III, p. 213. Warton, English Poetry, London. 1824, in-8, vol. Il, p. 149.; Thoms, Collection of Prose Romances; London, 1838, in-12, vol. III, предисловіе.) Слѣдовательно, разсказъ о рыцарѣ Лебедя былъ включенъ въ Conquista уже послѣ Альфонса X, если только онъ не былъ заимствованъ изъ какой нибудь обработки болѣе древней, чѣмъ обработка Рено, а былъ онъ вставленъ очевидно съ цѣлью прославить Годфрида Бульонскаго, ея героя. Но это не единственный эпизодъ, написанный позднѣе той эпохи, къ которой относятъ книгу. Въ послѣдней главѣ, напримѣръ, разсказывается о смерти Конрадина Гогенштауфена и объ убійствѣ Гюи Монфоромъ Генриха, племянника Генриха III англійскаго въ церкви Витербо, въ моментъ возношенія святыхъ даровъ. Событія эти, о которыхъ упоминаетъ и Данте, не имѣютъ никакого отношенія къ главному содержанію книги и повидимому заимствованы изъ какой нибудь позднѣйшей хроники. Превосходный экземпляръ Conquista, представляющій собою прекрасный образчикъ типографскаго искусства, хранится въ Вѣнской Императорской библіотекѣ; я же пользовался экземпляромъ Британскаго музея.) Онъ состоитъ изъ двухъ томовъ, и напечатанъ въ двѣ колоны; въ первомъ томѣ 224 листа, а во второмъ 220. Изъ пролога видно, что сочиненіе это, составленное по приказанію Альфонса -- "Mandanios trasladar", сказано тамъ -- было окончено не позднѣе царствованія св. Людовика французскаго, умершаго въ 1270. Уже по напечатаніи предшествующей части этого примѣчанія появилось новое изданіе "Conquista" съ превосходнымъ библіографическимъ предисловіемъ Дона Паскуаля Гайянгоса (въ сорокъ четвертомъ томѣ Риваденейровой Biblioteca de Autores Españoles, 1858). Гайянгосъ полагаетъ, что это сочиненіе было составлено по приказанію Санчо IV, сына Альфонса X; но доводы его не выдерживаютъ строгой критики, да и самъ вопросъ не имѣетъ большаго значенія.}.
   Дѣйствительно, едвали можно утверждать, чтобы ранѣе этого времени существовала кастильская проза, если не принимать въ разсчетъ нѣсколько сухихъ юридическихъ актовъ, большею частію дарственныхъ записей, написанныхъ на половину по латыни, на половину на необработанномъ испанскомъ языкѣ, которые тянутся отъ упомянутыхъ нами и относящихся къ половинѣ XII в. хартіи городовъ Овіедо и Авилеса вплоть до временъ Альфонса Мудраго {Существуетъ любопытный, изданный по королевскому приказанію, сборникъ подобныхъ документовъ [Madrid, 1829--33. 6 т., in-8], подъ заглавіемъ "Сщдуссшщт de Cédulas, Cartas, Patentes" и проч., относящихся къ сѣвернымъ провинціямъ, гдѣ впервые появился кастильскій діалектъ. Хотя во всемъ сборникѣ нѣтъ актовъ, которыхъ по древности языка можно бы поставить на ряду съ извѣстными намъ хартіями городовъ Овіедо и Авилеса, но за то въ немъ содержится матерьялъ довольно цѣнный для изученія порчи латинскаго языка по документамъ, начиная съ 804 года и позднѣе. [T. VI, р. 1]. Есть однако же трудность, одинаково распространяющаяся какъ на документы латинскіе, такъ и на документы, писанные на древнемъ народномъ языкъ, (одинъ изъ такихъ документовъ помѣщенъ въ т. V, стр. 120 и помѣченъ 1197 г.) и состоящая въ томъ, что нельзя опредѣлить съ точностью, дошлв-ли до насъ эти документы въ первоначальной формѣ и неприкосновенности, ибо относительно нѣкоторыхъ мы убѣждены въ противномъ. Такъ какъ эти Ftieros, Privilégies, или какъ бы ихъ тамъ ни называли, были актомъ свободной воли или каприза абсолютнаго монарха, то лица, которымъ они выдавались, очень заботились о томъ, чтобы добыть отъ послѣдующихъ государей возможно частое ихъ подтвержденіе. При выдачѣ подтвержденій, латинскіе документы иногда переводились; такъ напримѣръ было поступлено съ однимъ актомъ Петра жестокаго, изданнымъ Мариною [Teoria de la Cortes, Madrid, 1813, in-4, Т. III, p. II]; если же документъ былъ писанъ на народномъ языкѣ, то при перепискѣ языкъ его подновлялся и правописаніе принаровлялось къ современному правописанію. Эти подтвержденія въ иныхъ случаяхъ были весьма многочисленны. Такъ напримѣръ, дарственный актъ, упомянутый выше, быль подтвержденъ тринадцать разъ между 1231 и 1621. Къ сожалѣнію не на всѣхъ документахъ, помѣщенныхъ въ сборникѣ, значится когда они подверглись переводу. Упрекъ этотъ, впрочемъ, не относится къ хартіи города Авилеса. Она написана на пергаментѣ, на которомъ означено и подтвержденіе данное въ 1155, скрѣпленное собственноручными подписями лицъ, давшихъ его, какъ то доказано знатоками дѣла [См. T. III, приложеніе (А) въ концѣ].}. Поэтому, первый памятникъ, на который можно сослаться съ этою цѣлью, хотя онъ собственно относится къ царствованію Св. Фердинанда, отца Альфонса, это тотъ памятникъ, въ составленіи котораго, какъ всѣ и предполагали, принималъ участіе самъ Альфонсъ; я разумѣю "Книгу судей" ("Fuero Juzgo" или "Forum Judicum"), собраніе вестготскихъ законовъ на латинскомъ языкѣ, которое Фердинандъ Св. по завоеваніи Кордовы въ 1241 г. послалъ этому городу съ приказаніемъ перевести ихъ на народный языкъ и ввести какъ дѣйствующее законодательство для всей области, только что вырванной изъ рукъ Мавровъ {Fuero Juzgo -- варварское выраженіе, значащее то же самое, что Forum Judicum можетъ быть искаженіе этихъ словъ. (Covarrubias, Tesoro, Madrid, 1674, in-fol., ad verb). Первое изданіе Fuero Juzgo появилось въ 1600; лучшее изданіе на латинскомъ и испанскомъ языкахъ принадлежитъ Академіи; Madrid. 1815, in-folio).}.
   Нельзя съ точностью опредѣлить время, когда былъ сдѣланъ этотъ переводъ. Марина, мнѣніе которого въ данномъ случаѣ особенно вѣско, полагаетъ, что онъ относится ко временамъ Альфонса; но по тому уваженію, которымъ онъ издавна пользовался, вѣрнѣе будетъ отнести его къ послѣднимъ годамъ царствованія Св. Фердинанда. Однако, какъ въ томъ, такъ и въ другомъ случаѣ, принимая въ соображеніе личный характеръ и положеніе Альфонса, нельзя сомнѣваться въ томъ, что онъ и совѣтомъ и дѣломъ принималъ участіе въ редактированіи этого перевода. Книга для судей представляетъ собою правильный сводъ законовъ въ двѣнадцати книгахъ, съ подраздѣленіемъ на главы и статуты; она настолько обширна и въ литературномъ отношеніи отличается такою легкостью и плавностью изложенія, что мы по ней можемъ вѣрно судить о состояніи кастильской прозы того времени и утверждать, что она стояла на одной ступени развитія съ современной ей поэзіею {См. Discurso. предпосланное Академическому изданію Донъ Мануэлемъ де Лардисабалемъ-и-Урное; и Маріана, Ensayo, р. 29, in Mem. de la Acad. de Hist., T. IV, 1805. Можетъ быть самое любопытное мѣсто въ Fuero Juzgо это (Lib. XII, Tit. III, Ley 15), формула страшной клятвы отреченія, предписываемой тѣмъ изъ евреевъ, которые готовились вступить въ лоно Христіанской Церкви. Но я предпочитаю привести, какъ образчикъ языка, отрывокъ, написанный въ духѣ болѣе либеральномъ, а именно: 8 законъ въ Printern Titolo, или Введеніи, и касающійся тѣхъ, кто можетъ быть королемъ", (въ латинскомъ оригиналѣ помѣченъ А. Д. 643): "Quando el rey morre, nengun non deve toniar el regno, nen facerse rey, nen ningun reliigoso, nen otro oinne, nen servo, nen olro oinne estrano, se non oinne de linage de los godos, et fillo dalgo, et noble et digno de costnmpnes, et con el otorgamiento de los godos ntayores. et de Iodo el poblo. Asi que mientre que fòrntos todos de un corazon, el de una velunat, el de una fé,que seae ntre nos paz justicia enno regno, et que podatnos ganar la cotnpanna de los angeles en el otro sieglo: et aquel que quebrantar esta nnestra lee sea escoinungado por sempre".}.
   Въ своей мудрой предусмотрительности о благѣ государства св. Фердинандъ вскорѣ перешелъ за предѣлы цѣли, съ которой онъ первоначально задумалъ переводъ старинныхъ визиготскихъ законовъ. Въ послѣдніе годы своей жизни онъ предпринялъ составленіе свода законовъ для всей соединенной подъ его скипетромъ христіанской Испаніи, различные города и провинціи которой терпѣли много неудобствъ отъ разнообразныхъ и нерѣдко противорѣчащихъ другъ другу fueros или привиллегій и законовъ, данныхъ имъ въ разное время, по мѣрѣ освобожденія ихъ изъ подъ мавританскаго владычества. Фердинанду не суждено было осуществить своихъ благихъ намѣреній, и единственный дошедшій до насъ отрывокъ его труда, извѣстный подъ именемъ Setenario", уже носитъ на себѣ несомнѣнную печать генія его знаменитаго сына Альфонса {Относительно Setenario, см. Castro, Biblioteca, T. II, pp. 680--684 и Marina, Historia de la Legislacion, Madrid,1808. in folio. §§ 290, 291. To, что сохранилось отъ него, хотя и не наполняетъ собою даже первой части изъ предположенныхъ семи, состоитъ во первыхъ изъ введенія, написаннаго Альфонсомъ, и во вторыхъ изъ разсужденій о католической религіи, о паганизмѣ и проч., впослѣдствіи цѣликомъ пошедшихъ въ первую изъ "Partidas" самого Альфонса.}. Но хотя Альфонсъ и принималъ участіе въ составленіи этого свода, онъ не считалъ цѣлесообразнымъ приступить къ его окончанію. Ясно сознавая, сколько неудобствъ терпитъ Испанія отъ присутствія къ ней различныхъ системъ законодательства, онъ не покидалъ мысли составить общій сводъ законовъ для всего королевства, но приступилъ къ дѣлу съ большою осторожностью. Его первый сводъ законовъ, озаглавленный Espejo de todos Jos dericbos ("Зерцало всѣхъ правъ") и состоявшій изъ пяти книгъ, былъ совершенно готовъ до 1255 г.; но, хотя въ немъ самомъ находятся предписанія объ его распространеніи и введеніи въ употребленіе, онъ повидимому, никогда не былъ примѣненъ на практикѣ. "Fuero Real" (Королевскій Законникъ) Альфонса, болѣе сокращенный кодексъ въ четырехъ книгахъ, былъ оконченъ въ 1255 г. для города Валльядолида и вѣроятно разосланъ впослѣдствіи и другимъ городамъ королевства. Оба эти кодекса, до конца царствованія Альфонса пополнялись различными законами, по мѣрѣ того, какъ являлась въ нихъ надобность. Но всѣ эти законоположенія, взятыя вмѣстѣ, далеко не замѣняли собой того общаго свода законовъ, какой былъ задуманъ св. Фердинандомъ {Opuscules Legales del Key Alfonso el Sabio, publica dos, etc. por la Real Academia de la Historia, Madrid, 1836, t. 2, in folio Marina, Legislacion § 301.}. Къ осуществленію этого громаднаго труда Альфонсъ приступилъ въ 1256 г. и окончилъ его въ 1263 или 1265 г. Первоначально самъ. Альфонсъ озаглавилъ его "El Setenario" въ память свода законовъ задуманнаго его отцемъ; но въ настоящее время этотъ трудъ извѣстенъ подъ именемъ "Las Siete Partidas" или "Семи частей"; вслѣдствіе раздѣленія его на семь отдѣловъ. Что Альфонсъ имѣлъ сотрудниковъ, помогавшихъ ему дѣлать извлеченія и своды изъ Декреталій, Пандектовъ, Юстиніанова кодекса, Fuero Juzgo и другихъ юридическихъ источниковъ, какъ испанскихъ, такъ и иностранныхъ,-- въ этомъ не можетъ быть сомнѣнія, но общій духъ, проникающій цѣлое твореніе, равно какъ и литературная обработка должны болѣе или менѣе составлять его собственность, такъ какъ они гармонируютъ со всѣмъ тѣмъ, что намъ извѣстно объ его характерѣ и сочиненіяхъ {"Кодексъ, начатый въ царствованіе св. Фердинанда называли El Setenario" (седьмица), "потому что", какъ выражается Альфонсъ въ предисловіи къ нему, все, что содержится въ немъ раздѣлено на семь". Такимъ же точно образомъ и его собственный кодексъ раздѣленъ на семь отдѣловъ, хотя повидимому, названіе "Семи частей" было ему дано только спустя столѣтіе послѣ его составленія. (Marina, Legislacion, § 292--303. См. также предисловіе къ академическому изданію "Partidas", Madrid, 1807, in-4, T. I, p. XV--XVIII.)}. Не смотря на то что "Partidas" составляютъ самый замѣчательный законодательный памятникъ своего времени, онѣ не были тотчасъ же примѣнены къ практикѣ {Попытка Альфонса X ввести этотъ кодексъ во всеобщее употребленіе вызвала многочисленныя смуты. (Marina, Legislacion, 417--419.)}. Напротивъ, большіе города, пользовавшіеся отдѣльными привиллегіями и гранды, какъ напр. Аара, долго сопротивлялись введенію какой бы то ни было однообразной законодательной системы для всего государства; и только въ 1348 г. за два года до смерти Альфонса XI и около шестидесяти лѣтъ спустя послѣ смерти автора "Partidas", была окончена борьба между мѣстными властями и государствомъ и кодексъ Альфонса былъ окончательно введенъ во всеобщее употребленіе на всемъ протяженіи королевствъ Кастильскаго и Леонскаго. Только съ этой эпохи великій Альфонсовъ кодексъ былъ повсюду одинаково признанъ и соблюдаемъ {Marina. Legis., § 449 Fuero Jtizgo, ed. Acad., предисловіе, стр. XLVII. Что Альфонсъ имѣлъ намѣреніе сдѣлать "Partidas", обязательнымъ закономъ во всей Испаніи но время своего царствованія, въ этомъ, кажете я, нельзя сомнѣваться, судя по гл. IX его хроники, гдѣ говорится: "Mando que todos los ornes de sus reynos las oviessen por ley et por fuero et todos los alcaldes juzgassen por elles los pleytos" Ed. 1554, f. 5). Но мы видѣли, насколько онъ былъ безсиленъ. чтобы привести въ исполненіе какой бы то ни было планъ, особенно въ позднѣйшую эпоху своего царствованія.}. Въ сущности этотъ кодексъ, представляющій собой нѣчто въ родъ свода обычнаго испанскаго права съ позднѣйшими измѣненіями въ немъ, и сдѣлался съ тѣхъ поръ основою испанской юриспруденціи; войдя такимъ образомъ въ составъ конституціи всѣхъ испанскихъ колоній, онъ со времени присоединенія Луизіаны и Флориды къ Соединеннымъ Штатамъ, получилъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ силу закона и для насъ, американцевъ; такъ велико можетъ быть вліяніе мудраго законодательства {См. любопытную и ученую книгу, озаглавленную "The Laws of the Siete Partidas which are still in Force in the State of Lousiana", переведенную съ испанскаго на англійскій языкъ Л. Моро Лизле и Карльтономъ, New Orlean, 1820, 2 vol., in-8; и разсужденія по этому предмету Унтона (Wheaton) "Reports of Cases in the Supreme Court of the United States", vol. V, 1820.въ приложеніи и въ другихъ томахъ того же сочиненія съ различными при этомъ ссылками на случаи судебной практики (Wheaton, vol. III, 1818, p.202, примѣчаніе а). "Слѣдуетъ замѣтить" говоритъ Денгэмъ (Hist. of Spain and Portugal, vol. IV, p. 12І), что если бы всѣ другіе кодексы были отмѣнены, у Испаніи все таки остался бы весьма почтенный сводъ законовъ; такъ какъ по свидѣтельству одного извѣстнаго адвоката при королевскомъ аппелляціонномъ судѣ, въ продолженіи его двадцатидевятилѣтней практики, едва былъ ли одинъ случай, который нельзя было рѣшить, если не по буквѣ "Partidas", то по духу. Слѣдуетъ теперь замѣтить, что Partidas подходятъ болѣе къ Римскимъ законамъ, чѣмъ къ древнимъ вестготскимъ, господствовавшимъ въ христіанской Испаніи до появленія "Partidas" и собраннымъ въ Fuero Juzgo. Этимъ обстоятельствомъ объясняется долговѣчность вліянія "Partidas".}.
   "Partidas" далеко не представляютъ собою простаго собранія статутовъ, или даже кодекса на подобіе Юстиніановскаго или Наполеоновскаго. Онѣ состоятъ скорѣе изъ ряда разсужденій о законодательствѣ, нравственности и религіи, раздѣленныхъ весьма тщательно, соотвѣтственно ихъ содержанію, на части, главы и статьи. Послѣднія, не ограничиваясь простыми предписаніями, вдаются въ аргументацію и изслѣдованія всякаго рода; то обсуждаютъ лежащія въ основѣ ихъ нравственные принципы, то содержатъ въ себѣ описанія нравовъ и мнѣній того вѣка, дѣлающія ихъ любопытнымъ источникомъ для изученія испанской старины; короче, онѣ представляютъ собой сводъ зрѣлыхъ соображеній ученаго монарха XIII в. и его сотрудниковъ объ обоюдныхъ обязанностяхъ короля, подданныхъ и о цѣлой системѣ церковнаго, гражданскаго и нравственнаго благоустройства Испаніи, пересыпанныхъ разсужденіями, подчасъ болѣе оригинальными, чѣмъ глубокими, относительно обычаевъ и принциповъ, положенныхъ въ основу, если не всего сочиненія, то нѣкоторыхъ частей его.
   Какъ образчикъ стиля "Partidas" привожу извлеченіе изъ закона, озаглавленнаго: "Что такое тиранъ и какъ онъ пользуется своею властію въ государствѣ, которымъ овладѣлъ".
   "Тираномъ", говоритъ этотъ законъ, можетъ быть названъ жестокій человѣкъ, который либо силою, либо хитростью, либо измѣной захватилъ власть въ государствѣ или странѣ; характеръ подобныхъ людей, когда они чувствуютъ свою власть окрѣпшей, таковъ, что они всегда предпочитаютъ скорѣе преслѣдовать свой личный интересъ, хотя бы и въ ущербъ странѣ, чѣмъ заботиться объ общемъ благѣ, ибо вѣчно боятся потерять свою власть. И чтобы безпрепятственно достигнуть своей цѣли, они, по словамъ древнихъ мудрецовъ, дѣйствуютъ по отношенію къ народу троякимъ образомъ: во первыхъ они стараются о томъ, чтобы подвластные имъ народы оставались трусливыми и невѣжественными, потому что, оставаясь такими, они не окажутся достаточно смѣлыми, чтобы возстать противъ тирановъ, или противиться ихъ волѣ; во вторыхъ, они употребляютъ всѣ усилія чтобы ихъ подданные не жили бы между собой въ дружбѣ и согласіи, т. е. не довѣряли бы другъ другу, такъ какъ пока они враждуютъ между собою, они не посмѣютъ ничего замыслить противъ своего повелителя изъ боязни быть выданными своими же; и въ третьихъ, политика тирановъ состоитъ въ стремленіи раззорить своихъ подданныхъ, втягивая ихъ въ громадныя предпріятія, которыхъ они никогда не могутъ окончить, но которыя сдѣлаютъ ихъ жизнь на столько тяжелою, что имъ и въ голову не придетъ мысль возстать противъ своего властителя. Кромѣ всего этого, тираны всегда стараются обезсилить сильныхъ и уничтожить умнѣйшихъ; они запрещаютъ всякія товарищества и собранія я стремятся всегда узнать, что дѣлается и говорится въ ихъ владѣніяхъ; они охотнѣе призываютъ на совѣтъ и довѣряютъ охрану своей личности иностранцамъ, которые служатъ по свободному желанію, чѣмъ своихъ подданныхъ, которые служатъ имъ по принужденію. Но если бы даже человѣкъ сталъ во главѣ государства законнымъ путемъ, однимъ изъ тѣхъ, которые мы изложили въ предшествующихъ статьяхъ и впослѣдствіи употребилъ бы свою власть во зло способами сейчасъ нами изложенными, народъ всегда имѣетъ право считать его тираномъ, потому что власть его, бывшая законной, становится беззаконной, какъ говоритъ Аристотель въ книгѣ, гдѣ онъ разсуждаетъ объ управленіи государствами" {Partida II, Tit. I, Ley 10, акад. изд. T. 11, p. 11.}.
   Въ другихъ законахъ приводятся основанія по которымъ слѣдуетъ учить читать королей и ихъ сыновей {Partida II, Tit. VII, Ley 10 и Tit. V, Ley 18.}; а въ законѣ о наставницахъ королевскихъ дочерей говорится слѣдующее:
   "Онѣ должны стараться, на сколько это возможно, чтобы королевскія дочери были умѣренны и приличны въ ѣдѣ и питьѣ, манерахъ и одеждѣ, чтобъ у нихъ былъ хорошій характеръ, а главное чтобы онѣ не предавались гнѣву; помимо того, что это безнравственно само по себѣ, оно всего болѣе располагаетъ женщинъ ко злу. Онѣ также должны сдѣлать ихъ искусными въ работахъ, свойственныхъ благороднымъ дамамъ -- занятіе самое приличное, потому что доставляетъ спокойное и хорошее расположеніе духа, отвлекая притомъ отъ дурныхъ мыслей, которыя не приличествуетъ имъ имѣть" {Partida II, Tit. VII. Ley II.}. Многіе изъ законовъ, касающихся рыцарей, ихъ вѣрности, церемоній, употребляемыхъ при ихъ посвященіи, {Partida II, Tit. XXI, Leyes 9, 13.} равно какъ всѣ законы объ открытіи и веденіи большихъ общественныхъ школъ, которыя Альфонсъ старался поддерживать, даруя привиллегіи саламанкской высшей школѣ {Законы относительно Estudios Generales,-- названіе, которое давали въ тѣ времена учрежденіямъ соотвѣтствующимъ нашимъ университетамъ,-- наполняющіе 31 Trtulo второй Partida, замѣчательны по своей мудрости,-- (исключая Ley II, регулирующаго продажу книгъ);-въ нихъ можно отыскать слѣды организаціи, которую сохраняютъ и донынѣ многіе изъ университетовъ на континентѣ. Но въ ту эпоху въ Испаніи не существовало подобныхъ учрежде ній, за исключеніемъ высшей школы въ Саламанкѣ, основанной не задолго до Альфонсо и отличавшейся крайне несовершенной организаціей. Въ это учрежденіе Альфонсъ X сдѣлалъ первый вкладъ въ 1254. (Historia del Colegio viejo de S. Bartolomé mayor de la célébré Universidad de Salamanca por Fr. Ruiz de Vergara у Alava, corregida ec. por el Marques de Alventas, Madrid, 1766, folio. Tom. I. p. 17.)} изложены еще съ большимъ талантомъ и изяществомъ. Дѣйствительно, во всемъ что касается формы и слога, "Partidas" стоятъ не только выше всего, что предшествовало имъ, но опередили на долгое время все послѣдующее. Поэмы Берсео, предварившія ихъ не болѣе какъ на двадцать лѣтъ, кажутся принадлежащими къ другому вѣку, отражающему въ себѣ другое, болѣе грубое состояніе общества; а съ другой стороны, Марина, мнѣніе котораго въ подобныхъ вещахъ едва ли многіе станутъ оспаривать, увѣряетъ, что въ теченіи двухъ и даже трехъ послѣдующихъ столѣтій испанская проза не произвела ничего подобнаго "Partidas" по чистотѣ и возвышенности слога {Marina, in Mem. de la Acad. de Hist T. IV. Ensajo, p. 52.}.
   Во всякомъ случаѣ, несомнѣнно, что на ряду съ нѣкоторой грубостью и скучными повтореніями, свойственными эпохѣ къ которой онѣ принадлежатъ, въ "Partidas" встрѣчается богатство, точность и изящество выраженія дѣйствительно замѣчательныя. Изъ этого видно, что великія усилія ихъ автора сдѣлать кастильскій языкъ живымъ и дѣйствительно народнымъ языкомъ, введя его въ законодательство и судопроизводство, увѣнчались немедленнымъ успѣхомъ, либо во всякомъ случаѣ впослѣдствіи достигли его. Степенное и мѣрное теченіе кастильской рѣчи и ея торжественный тонъ -- качества, составляющія донынѣ характеристическія черты испанской прозы, служатъ несомнѣннымъ доказательствомъ этого успѣха. Отражая въ себѣ нравственный обликъ своего творца, его глубокій и философскій умъ, Partidas служатъ доказательствомъ того что можетъ сдѣлать при благопріятныхъ обстоятельствахъ одинъ великій умъ для окончательнаго направленія языка и литературы страны даже въ столь раннюю эпоху, какъ первое столѣтіе ихъ самостоятельнаго существованія {Чтобы дать понятіе о красотѣ первоначальнаго кастильскаго діалекта "Partidas" достаточно будетъ слѣдующей выписки изъ Part. II, Tit. V. Ley II озаглавленнымъ "Como el Key debe ser granado et franco"; "tirandeza es virtud que esta bien à todo home poderoso et senaladarnente al rey quando usa della en tiempo que comienne e como debe; et por ende dixo Aristoteles à Alexandre que èl puñasc de haber en si franqueza, ca por ella ganarie mas aina el amor et los corazones de la gente: et porque èl mejor podiese obrar desta bondal, cspaladinol que' cosa es, et dixo que franqueza es dar al que lo lia menester et al que lo meresce, segunt el poder del dador de lo suyo et non tomando de lo ageno para darlo à otro, ca cl que da mas de lo que puede non es franco, mas desgastador, et dénias haberá dor fuerza а tomar de lo ageno quando lo suyo non compliere, et si de la una parte ganare amigos por lo que les dierc, de la otra parte serlo. han enemigos aquelles а quien; lo otinanre; et otrosi dixo que el que da al que non lo ha menester non le es gradecido. et es tal corne cl que vierte agua en la mar, et el que da al que lo non meresce es como el que guisa su eneinigo que venga contra èl".}.
   

ГЛАВА IV.
Хуанъ Лоренцо Сегура.-- Смѣшеніе нравовъ древняго и новаго міра.-- Поэма объ Александрѣ В., ея исторія и литературное достоинство.-- "Votos del Pavono".-- Санчо Храбрый.-- Донъ Хуанъ Мануэль, его жизнь и сочиненія, изданныя и неизданныя.-- Его "Графъ Луканоръ".

   Что "Partidas" опередили свой вѣкъ, какъ по стилю, такъ и по языку, это очевидно не только изъ сдѣланнаго нами обзора всего имъ предшествовавшаго, но также и изъ сравненія ихъ съ поэтическими произведеніями Хуана Лоренцо Сегуры, поэта, жившаго во время ихъ составленія и немного позднѣе. Подобно Берсео, онъ принадлежалъ къ бѣлому духовенству и былъ уроженцемъ Асторги. Объ немъ извѣстно только, что онъ жилъ въ концѣ XIII столѣтія и оставилъ поэму въ 10, 000 стиховъ изъ жизни Александра Великаго. Поэма эта была составлена по источникамъ, доступнымъ въ тѣ времена испанскому священнику и написана четверостишіями, введенными въ моду Берсео {Поэма объ Александрѣ B. наполняетъ собой три тома "Poesias Anteriores" Санчеса и долгое время, неизвѣстно почему, приписывалась Альфонсу Мудрому (Nie. Antonio, "Bibliotheca Hispana Vetus", ed. Bayer, Madridi, 1787,-- in-folio, T. II, p. 79, и Мондехаръ "Memorias" p. 458, 459), несмотря на то, что въ послѣднихъ строкахъ поэмы ясно сказано, что авторомъ ея былъ Хуанъ Лоренцо Сегура.}.
   Главное, что бросается въ глаза въ этой длинной поэмѣ, это -- смѣшеніе нравовъ хорошо извѣстной эпохи греческой исторіи съ нравами современнаго поэту католичества и рыцарства. Подобному смѣшенію не чужда ни одна изъ старинныхъ литературъ новѣйшей Европы. Повсюду существовалъ періодъ, когда выдающіяся событія древней исторіи и фантастическія созданія миѳологіи, переплетаясь съ средневѣковыми преданіями, послужили матерьяломъ для поэзіи и романа. Писатели, чтобы наполнить и закончить картину, созданную ихъ воображеніемъ, злоупотребляли поверхностнымъ знаніемъ древности и неосновательно приписывали ей нравы и чувства своего времени, какъ по невѣжественному убѣжденію, что другихъ и не могло существовать, такъ и по преднамѣренной небрежности ко всему кромѣ поэтическихъ эффектовъ. Такъ было въ Италіи на самой зарѣ ея поэзіи и даже послѣ Данте, "Divina Comedia" котораго переполнена подобнаго рода несообразностями и анахронизмами. Мы видимъ тоже самое во Франціи; въ примѣръ можно привести латинскую поэму объ Александрѣ В. Готье де Шатильона и Французскую Александра де Бернэ; эти поэмы написаны почти за сто лѣтъ до Хуана Лоренцо и обѣими ими онъ пользовался {Латинская поэма Готье де Шатильона была такъ популярна, что ее изучали въ классахъ риторики предпочтительно передъ Луканомъ и Биргиліемъ. (Warion, "English Poetry", London, 1824, in-8, vol. 1, p. 167'. Французская поэма, начатая Ламберомъ li Tors или li Cors и оконченная Александромъ де Берне хотя пользовалась меньшимъ почетомъ, но тоже была сильно распространена. (Ginguené, въ "Histoire Littéraire de la France", Paris, in-4, т. XV, 1820, рр. 1О0--127) женгене всюду называетъ его Lambert li Cors, но эта ошибка исправлена при изданіи поэмы штутгардскимъ обществомъ, въ 1846 г.}. Тоже дѣлалось и въ Англіи до временъ непосредственно слѣдовавшихъ за Шекспиромъ, "Сонъ въ лѣтнюю ночь" котораго представляетъ примѣръ того, что можетъ сдѣлать геній въ оправданіе существующаго обычая. Слѣдовательно, нѣтъ ничего удивительнаго, если мы встрѣтимъ подобныя несообразности и въ испанской литературѣ, представители которой, заимствуя матеріалъ для своихъ созданій изъ такого громаднаго склада вымысловъ, какъ сочиненія Дареса Фригійскаго, Диктиса Критянина, Гвидо де Колонна и Готье де Шатильона и др., безсознательно возводили зданіе отечественной литературы на основаніяхъ чуждыхъ народному духу {Здѣсь можетъ быть будетъ кстати замѣтить, что Лоренцо Сегура на столько же злоупотреблялъ языческой миѳологіей какъ Гвидо де Колонна, Даресъ Фригійскій и другіе подобные имъ писатели, и что напротивъ тою Педро Нуньесъ Дельгадо, переводчикъ XVI столѣтія въ предисловіи къ своему переводу того же самаго Гвидо де Коллона, изданномъ подъ покровительствомъ Филиппа II, предупреждалъ своихъ читателей -- христіанъ, что всѣ эти языческія божества суть ничто иное, какъ дьяволы;-- son y seran sempre demonios;-- такъ велика была перемѣна, происшедшая въ понятіяхъ и чувствахъ испанцевъ въ промежутокъ между тринадцатымъ и шестнадцатымъ столѣтіями. Слѣдуетъ замѣтить между прочимъ, что переводъ Дельгадо, хотя и не совсѣмъ точный, написавъ на прекрасномъ старинномъ кастильскомъ діалектъ. Дельгадо умеръ въ 1535, находящееся у меня изданіе его "Crónica Troyana", помѣчено 1587; но думаю, что есть еще другое изданіе, болѣе раннее, и относящееся къ 1512 г.}.
   Въ ряду сюжетовъ, наиболѣе привлекавшихъ къ себѣ этихъ писателей, была исторія Александра Македонскаго. Востокъ, Персія, Аравія и Индія давно полны разсказами объ его подвигахъ {См. любопытную статью Сэра В. Уэслея (Ouseley) въ "Transactions of the Koyal Society of Literature" (vol. I, Part. II, стр. 5--23.) Cp. Spiegel, Die Alexander Sage bei den Orientalen" (Leipzig, 1851, in-8.)}; пришла наконецъ очередь и для Запада. И здѣсь Александръ В. какъ герой, заключающій въ себѣ болѣе рыцарскихъ чертъ, чѣмъ всѣ остальные герои древности, сдѣлался любимцемъ поэтическихъ сказаній почти всѣхъ народовъ, которые гордятся раннимъ зарожденіемъ своей литературы, такъ что монахъ "Кэнтерберійскихъ разсказовъ" Чосера былъ правъ, говоря: "Исторія Александра на столько извѣстна, что нѣтъ человѣка, сколько нибудь образованнаго, который не зналъ бы, если не всѣхъ, то хоть нѣкоторой части его приключеній".
   Хуанъ Лоренцо заимствовалъ содержаніе своей поэмы главнымъ образомъ изъ "Александреиды" Готье де Шатильона, на котораго онъ часто ссылается {Стансы 225, 1452 и 1639, въ которыхъ Сегура приводитъ три латинскихъ стиха изъ поэмы Готье.}; и затѣмъ внесъ въ нее кое-что, что нашелъ и въ другихъ источникахъ, кое-что изъ своей собственной фантазіи, что, какъ ему казалось, подходило къ его цѣли, которая отнюдь не соотвѣтствовала цѣлямъ простаго перевода. Послѣ краткаго введенія, онъ съ пятой же строфы приступаетъ къ описанію своего героя: "Я хочу разсказать вамъ исторію о благородномъ языческомъ королѣ, который обладалъ сильнымъ и мужественнымъ духомъ, завоевалъ весь міръ и держалъ его въ рукахъ -- (постараюсь исполнить это хорошо, чтобъ заслужить имя хорошаго писателя) о принцѣ Александрѣ, королѣ греческомъ, который былъ откровененъ и смѣлъ и исполненъ большой мудрости, который побѣдилъ Пора и Дарія, двухъ могущественныхъ государей.-- Никогда не было человѣка, который бы столько вытерпѣлъ сколько онъ. Инфянтъ Александръ съ дѣтства являлъ доказательства будущихъ великихъ подвиговъ: онъ никогда не хотѣлъ взять грудь женщины, если она не была благороднаго происхожденія или большой красоты. Рожденіе этого ребенка ознаменовалось великими чудесами: поднялся вихорь, солнце помрачилось, море пришло въ ярость, затряслась земля; едва не погибъ весь міръ" {Quiero leer un libre de un rey noble pagano,
   Que fue de grant esforcio, de corazon lozano,
   Conquistó todel inundo, metiol so su inano,
   Terné, se lo compriere, que soe bon escribano.
   Del Princepe Alexandre, que fue rey de Grecia,
   Que fue franc è ardit é de grant sabencia.
   Venció Poro è Dário dos Reyes de grant potencia,
   Nunca conocsiü ome su par en la sufrencia.
   El infante Alexandre luego en su ninnéz
   Comenzó à demostrar que serie de grant prez:
   Nunca quiso mamar leche de inugier rafez,
   Se non fue de linage ò de grant gentiléz,
   Grandes signes conliron quando est infant nasciò:
   El ayre fue cambiado, el soi escureciò,
   Todol mar fue irado, la tierra tremeciò,
   For poco quel mundo todo non pereciò.
   Sanchez, Т. III, p. I.}. Затѣмъ слѣдуетъ исторія Александра, переполненная баснями и несообразностями въ духѣ того времени -- скучная и тяжеловѣсная хроника, но по временамъ озаряемая проблесками поэтическаго творчества. Передъ своимъ отъѣздомъ на востокъ, Александръ посвящается въ рыцари и получаетъ заколдованную шпагу работы Донъ Вулкана, поясъ, сдѣланный Донною философіею и кольчугу, сдѣланную двумя морскими феями -- duas fadas enna mai {Строфы T8, 80, 83, 89, и проч.}. Завоеваніе Азіи не заставляетъ себя долго ждать, и епископъ Іерусалимскій, чтобы остановить побѣдоносное шествіе Александра, при приближеніи его къ Іудейской столицѣ, велитъ отслужить обѣдню {Строфы 1086--1094, и проч.}.
   Въ разсказѣ о подвигахъ и приключеніяхъ Александра поэма слѣдуетъ общепринятому порядку, но позволяетъ себѣ много фантастическихъ отступленій; при описаніи прохожденія македонскихъ войскъ черезъ равнину Трои, поэтъ не можетъ устоять противъ искушенія разсказать вкратцѣ о судьбѣ этого города, и влагаетъ свой разсказъ въ уста самаго Александра, который сообщаетъ его своей свитѣ и въ особенности двѣнадцати перамъ, сопровождавшимъ его въ этомъ походѣ {Строфы 299--716.}. Это странное повѣствованіе опирается на авторитетъ Гомера {Строфы 300 и 714.}; но о томъ, какъ мало асторгскій поэтъ придерживался Иліады и Одиссеи, можно судить изъ слѣдующаго факта: вмѣсто того чтобы послать Ахиллеса, или Дона Ахиллеса, какъ онъ его называетъ, ко двору Ликомеда, царя Скироскаго, гдѣ онъ укрывается переодѣтый въ женское платье; поэтъ, при посредствѣ чаръ его матери, переноситъ его, переодѣтаго женщиною, въ женскій монастырь, куда является, чтобы открыть обманъ, хитрый Донъ Улиссъ въ видѣ разносчика съ коробкомъ женскихъ украшеній и съ оружіемъ за спиною {Строфы 386, 392, и проч.}. Но, не смотря на всѣ свои недостатки и несообразности, поэма объ Александрѣ В. представляетъ собою любопытный и важный памятникъ старинной испанской литературы, стоящій какъ бы на рубежѣ двухъ ея эпохъ; уступая, "Partidas" Альфонса въ чистотѣ и достоинствѣ стиля, она тѣмъ не менѣе по языку и стихосложенію носитъ на себѣ вполнѣ кастильскій отпечатокъ {Соути, въ примѣчаніи къ своему "Madoc", (Part. I, Canto XI,) справедливо говоритъ "О нѣжно текущемъ языкѣ и метрѣ Лоренцо". Въ концѣ поэмы помѣщены два прозаическія письма, будто бы написанныя Александромъ своей матери; но я предпочитаю привести для образчика слога Лоренцо, слѣдующіе стансы о музыкѣ, которую македоняне слышали въ Вавилонѣ:
   
   Alli era la musica cantada per razon,
   Las dobles que refieren coitas del corazon,
   Las dolees de las baylas, el plorant semiton,
   Bien podrien toller precio à quantos no mundo son.
   Non es en el mundo ome tan sabedor,
   Que decir podiesse quai его el dolzor,
   Mientre ome viviesse en aqnella sabor
   Non avrie sede nen fame nen dolor.
   St. 1976, 1977.
   
   Las dobles на современномъ испанскомъ языкѣ означаетъ звонъ по умершему; здѣсь же, я полагаю, это слово употреблено въ смыслѣ печальнаго припѣва.--}.
   Другая поэма озаглавленная "Los Vutos del Pavon" -- "Обѣты Павлина" -- служившая продолженіемъ поэмы объ Александрѣ, не дошла до насъ. Если судить по старинной французской поэмѣ объ обѣтахъ, произнесенныхъ надъ павлиномъ, любимою птицею Александра, поданной случайно на столъ послѣ смерти героя, то нѣтъ причины особенно жалѣть объ этой утратѣ {Маркизъ де Сантильяна первый упоминаетъ о позмѣ "Los votos del Favon") Sanchez T. 1, p. LVII); а Фоше (Recueil de l'Origine de la Langue et Poésie Franèaise, Paris, 1581, in-folio, стр. 88) выражается такъ: "Le Roman du Pavon est une continuation des faits d'Alexandre". Въ "Notices et Extraits des Manuscrits de la Bibliothèque Nationale" и проч. (Paris, an VII, in-4) т. V, стр. 118 помѣщенъ отчетъ о Французской поэмѣ на тотъ же сюжетъ. Въ старину существовалъ обычай произносить обѣты надъ любимыми птицами (Barante, "Ducs de Bourgogne", подъ 1454 года, Paris, 1837, in-8, T. VII, pp. 159--164. Въ испанской поэмѣ обѣты повидимому заключали въ себѣ предсказаніе о смутахъ, имѣющихъ наступить при наслѣдникахъ Александра.--}. Равнымъ, образомъ не приходится сожалѣть о томъ, что до насъ дошло только извлеченіе изъ прозаической книги совѣтовъ, написанной Санчо, сыномъ Альфонса X, для наслѣдника своего престола, и хотя глава, въ которой онъ предупреждаетъ молодаго принца противъ глупцовъ, не лишена ни ума, ни остроумія, однако она не можетъ сравниться съ "Partidas" по точности, изяществу и достоинству слога {Извлеченія помѣщены у Кастро (T. II, рр. 725, 729), а самая книга, раздѣленная на сорокъ девять главъ, была озаглавлена "Castigos у Documentes para bien vivir, ordenados por el Rey Don Sancho el Quarto, intitulado el Brabo". Слово castigos употреблено здѣсь какъ и въ старинной французской поэмѣ "Le Castoiement d un Père à son Fils въ смыслѣ совѣта, наказаніе, а слово Documentes употреблено въ его первоначальномъ смыслѣ поученіе, инструкція. Повидимому духъ отца говоритъ устами Санчо, когда тотъ выражается о короляхъ, какъ о людяхъ "que han de governar regnos e gentes con ayuda de cientificos sabios". Уже послѣ того какъ это примѣчаніе было напечатано въ пятьдесятъ первомъ томѣ "Rlvadeneyra's Biblioteca", 1860 г., появился изданный Гайянгосомъ, полный текстъ "Castigos у Documentes", и другое сочиненіе, также приписываемое королю Санчо, "El Lucidario", содержащее въ себѣ тѣ немногія свѣдѣнія по естественнымъ наукамъ, которыми обладало то отдаленное время. По моему мнѣнію, оба эти сочиненія имѣютъ лишь значеніе, какъ образцы древней испанской прозы, хотя нельзя не замѣтить, что нравственныя убѣжденія "Documentes" нерѣдко выше тѣхъ, какія можно было бы ожидать отъ Донъ Санчо и его эпохи.}. Мы переходимъ теперь прямо къ замѣчательному писателю, жившему немного позднѣе -- къ принцу Донъ Хуану Мануэлю.--
   Лоренцо былъ духовное лице, -- bon clerigo é ondrado,-- и родомъ изъ Асторги, городка находящагося въ сѣверозападномъ уголкѣ Испаніи, на границѣ королевствъ Леонскаго и Галиційскаго; Берсео происходилъ изъ той же мѣстности, и хотя между появленіемъ того и другаго протекло около полустолѣтія, они сродни другъ другу и по духу; поэтому мы чувствуемъ не малое удовольствіе, когда слѣдующій писатель, о которомъ намъ приходится говорить -- Донъ Хуанъ Мануэль -- переноситъ насъ изъ горъ сѣвера на югъ въ страну рыцарства, въ сферу тѣхъ общественныхъ отношеній нравовъ и интересовъ, которые подарили намъ поэму о Силѣ и сводъ законовъ, извѣстный подъ именемъ "Partidas".
   Донъ Хуанъ происходилъ отъ королей Кастиліи и Леона; онъ былъ внукъ Св. Фердинанда, племянникъ Альфонса Мудраго и одинъ изъ самыхъ безпокойныхъ и опасныхъ испанскихъ бароновъ своего времени. Онъ родился въ Эскалонѣ 5-го мая, 1282 г.; отцомъ его былъ Донъ Педро Мануэль, инфантъ Испаніи {Argote de Molina, Sucesion de los Manueles, предпосланное его изданію Conde Lucanor 1575 г. До сихъ поръ время рожденія принца Хуана не было опредѣлено съ точностію, но я наши:іъ положительное указаніе на этотъ счетъ въ одномъ изъ его писемъ къ брату, архіепископу толедскому. Это письмо хранится въ мадридской національной библіотекѣ, и мы къ нему еще вернемся впослѣдствіи.}, братъ Альфонса Мудраго; братья жили вмѣстѣ, имѣя общее хозяйство и общую свиту. Донъ Хуану еще не было двухъ лѣтъ, когда умеръ его отецъ; онъ былъ воспитанъ своимъ двоюроднымъ братомъ Санчо IV, жившимъ съ нимъ на тѣхъ же условіяхъ, на какихъ его отецъ жилъ съ Альфонсомъ {Передавая свой разговоръ съ королемъ Санчо, когда этотъ монархъ лежалъ на смертномъ одрѣ, Донъ Хуанъ выражается такъ: "Король Альфонсъ съ моимъ отцомъ, а я съ королемъ Санчо во все время его жизни, всегда имѣли общее хозяйство и общую свиту". Затѣмъ онъ присовокупляетъ, что былъ воспитанъ Санчо, который далъ ему средства построить замокъ Пеньифіэль и призываетъ Бога въ свидѣтели того, что онъ всегда вѣрой и правдой служилъ Санчо, Фердинанду и Альфонсу XI, прибавляя, впрочемъ, весьма тонко относительно послѣдняго: "насколько этотъ король давалъ мнѣ случай быть ему полезнымъ". (Рукопись мадридской національной библіотеки).}. Двѣнадцати лѣтъ отъ роду онъ уже сражался противъ Мавровъ, а въ 1310, двадцати восьми лѣтъ, онъ занималъ самыя важныя государственныя должности. Когда два года спустя Фердинандъ IV умеръ, оставивши наслѣдникомъ своимъ Альфонса XI, которому было всего тринадцать мѣсяцевъ, то начались великія смуты, продолжавшіяся до 1320 г., т. е. до назначенія Донъ Хуана Мануэля соправителемъ королевства; властью сопряженною съ этимъ званіемъ онъ дѣлился только съ самыми близкими родственниками и притомъ съ тѣми, которые были вполнѣ преданы его интересамъ {"Crónica" de Alfonso XI, изд. 1551, in-folio, cap. 19--21.}.
   Хотя Донъ Хуанъ управлялъ королевствомъ повидимому съ большимъ искусствомъ и энергіей, однако молодой монархъ былъ не на столько доволенъ положеніемъ дѣлъ, чтобы оставить за своимъ двоюроднымъ дядей на будущее время какой нибудь важный Государственный постъ. Съ своей стороны Донъ Хуанъ былъ не изъ тѣхъ людей, которые могутъ перенести спокойно обиду или пренебреженіе къ себѣ {"Crónica" de Alfonso XI. Cap. 46 и 48.}. Покинувъ дворъ въ Валльядолидѣ, онъ сталъ готовиться при помощи своихъ громадныхъ средствъ къ вооруженному сопротивленію, считавшемуся по понятіямъ того беззаконнаго времени законнымъ средствомъ для возстановленія своихъ правъ. Король встревожился; "онъ зналъ, говоритъ старинный лѣтописецъ, "что Мануэль былъ самымъ могущественнымъ вельможей въ его королевствѣ, что онъ могъ затѣять настоящую войну и причинить большія бѣдствія странѣ". Поэтому онъ счелъ за лучшее войти въ переговоры съ принцемъ Хуаномъ, который, не колеблясь, покинулъ своихъ союзниковъ и призналъ себя подданнымъ короля подъ условіемъ, чтобъ послѣдній женился на его дочери Констанціи, бывшей въ то время еще ребенкомъ и назначилъ бы его правителемъ провинцій, пограничныхъ съ Маврами и главнокомандующимъ въ войнѣ противъ мусульманъ, что въ сущности поставило его снова во главѣ государства {Ibid. p. 49.}.
   Съ этого времени мы видимъ его дѣятельно запятымъ на границѣ, гдѣ онъ возводитъ цѣлый рядъ укрѣпленій; такъ проходитъ время до 1327, когда ему удалось одержать надъ Маврами славную побѣду при Гвадалхорѣ. Этотъ годъ былъ ознаменованъ кровавымъ предательствомъ короля по отношенію къ своему дядѣ принцу Хуану, который былъ измѣннически умерщвленъ въ самомъ королевскомъ дворцѣ {Mariana, Hist. Lib. XV, cap. 19.}. Исполненный негодованія на этотъ безчестный поступокъ, принцъ тотчасъ же удалился въ свои владѣнія и снова началъ собирать своихъ друзей и вассаловъ для борьбы съ королемъ, въ которую онъ ринулся съ тѣмъ большимъ ожесточеніемъ, что король отказался исполнить свое обѣщаніе жениться на его дочери Констанціи и женился на португальской принцессѣ. Возгорѣвшаяся война продолжалась съ перемѣннымъ успѣхомъ до 1335. Въ этомъ году принцъ Хуанъ былъ наконецъ побѣжденъ и, поступивъ снова на службу къ королю, вѣроятно, благодаря своему мужественному сопротивленію и замужеству своей дочери съ наслѣдникомъ португальскаго престола, занялъ прежній постъ главнокомандующаго и почти до самой своей смерти, послѣдовавшей въ 1344 г., одерживалъ побѣду за побѣдой надъ Маврами {Ibid. Lib. XVI c. 4. "Crónica" de Alfonso XI, cap. 178. Арготе де Молина, "Sucesion de les Manueles".}? Отъ принца, подобнаго Донъ Хуану, который былъ женатъ на сестрахъ двухъ королей и считалъ двухъ другихъ королей своими зятьями, отъ человѣка, проведшаго жизнь свою въ сферѣ интригъ и насилій и въ продолженіи тридцати лѣтъ волновавшаго свою страну вооруженными возстаніями -- трудно, казалось бы, ожидать солидныхъ литературныхъ трудовъ {Маріана, въ одной изъ мѣткихъ характеристикъ, которыя нерѣдко попадаются въ его, исторіи", говоритъ о Донъ Хуанѣ Мануэлѣ, что онъ былъ "de condition inquiéta у inudable, tanto que a muchos porecia nació solamente para revolver el revno". "Hist.", Lib. XV, cap. 12.}. Однако вышло иначе. Какъ намъ извѣстно, испанская поэзія расцвѣла первоначально на почвѣ смутъ и опасностей; тоже нужно сказать и объ испанской прозѣ: и она тоже, какъ мы увидимъ, возникла на подобной же почвѣ и при подобныхъ же обстоятельствахъ. До этого времени мы не встрѣтили на господствующемъ кастильскомъ нарѣчіи ни одного замѣчательнаго прозаическаго произведенія, за исключеніемъ сочиненій Альфонса X и одной или двухъ хроникъ, о которыхъ будемъ говорить позже. Но въ большинствѣ этихъ послѣднихъ пылъ, составляющій, повидимому, существенную черту стариннаго испанскаго генія, отходитъ на второй планъ, какъ несоотвѣтствующій природѣ самыхъ сюжетовъ, или въ силу обстоятельствъ, о которыхъ теперь мы не можемъ составить себѣ понятія. И только въ новыхъ литературныхъ опытахъ, возникшихъ среди войнъ и смутъ, составлявшихъ, казалось, втеченіе столѣтій жизненное начало для всего полуострова, мы открываемъ въ испанской прозѣ рѣшительное развитіе формъ, сдѣлавшихся впослѣдствіи національными и характеристическими.
   Донъ Хуанъ, которому принадлежитъ честь введенія одной изъ этихъ формъ въ литературу, оказался достойнымъ семьи, около столѣтія занимавшейся литературою. Какъ извѣстно,/онъ написалъ двѣнадцать сочиненій, полагая, какъ онъ наивно выражается въ одномъ изъ нихъ, что лучше писать книги, чѣмъ играть въ кости. Онъ до того заботился о судьбѣ своихъ произведеній, что приказалъ тщательно переписать ихъ въ одинъ громадный фоліантъ, который и завѣщалъ монастырю, основанному имъ въ Пеньяфіэлѣ и предназначенному служить мѣстомъ погребенія для него и его потомковъ {Арготе де Молина "Жизнь Донъ Хуана", предпосланная старинному изданію "Графа Луканора", 1575. Списокъ сочиненій Донъ Хуана, сообщаемый Молиной ne вполнѣ сходятся съ показаніями рукописи ихъ, хранящійся въ Мадритской національной библіотекѣ; послѣдняя впрочемъ не полна -- въ ней очевидно пропущено одно сочиненіе. У обоихъ упоминаются слѣдующія четыре. 1) "Хроника Испаніи"; 2) "Трактатъ объ охотѣ"; 3) "Сборникъ стихотвореній"; и 1) "Совѣты сыну". Кромѣ этихъ четырехъ, Арготе де Молина упоминаетъ еще о семи другихъ: 1) Libro de los Sabios, 2) Libro del Caballero; 3) Libro del Escudero; 4) Libro del Infante; 5) Libro de Caballeros; 6) Libro de los Enganos; и 7) Libro de los Exeinplos. Въ рукописи кромѣ четырехъ упомянутыхъ Молиной, приведены еще слѣдующія: 1) Письмо къ брату, содержащее въ себѣ описаніе фамильнаго герба, и проч.; 2) "Книга о сословіяхъ", или "Libro de los Estados", которая по всѣмъ вѣроятіямъ есть упоминаемая де Молиной "Libro de los Sabios 3) "Libro del Caballero" у del Escudero, которую Арготе де Молина, принялъ за два отдѣльныя сочиненія; 4) "Libro de la Caballeria", вѣроятно raate, что у Арготе де Молина значится подъ заглавіемъ "Libro de Caballeros"; 5) "La Cumplida"; 6) Libro de los Engenos", трактатъ о военныхъ машинахъ; книгу эту Арготе де Молина называетъ ошибочно Libro de los Enganos, и считаетъ ее трактатомъ о Подлогахъ; и 7) Réglas como se deve trovar. но какъ уже было замѣчено выше, въ рукописи есть пробѣлъ, и хотя въ ней говорится, что отъ Донъ Хуана осталось двѣнадцать сочиненій, приводится заглавіе только одиннадцати; слѣдовательно въ рукописи пропущенъ, графъ Луканоръ", соотвѣтствующій "Libro de los Exemplos" въ спискѣ де Молины. По хотя въ рукописи и пропущено заглавіе этого сочиненія, но за то оно приведено здѣсь цѣликомъ подъ именемъ "Libro de Patronio". Сообщенный здѣсь текстъ Conde Lucanor во многихъ частностяхъ на столько разнится отъ печатнаго текста, что желательно было бы видѣть его изданнымъ по этой рукописи. Выраженное здѣсь желаніе нынѣ исполнено изданіемъ въ свѣтъ полнаго собранія сочиненій Донъ Хуана Мануэли, (за исключеніемъ впрочемъ трактата "De la Caza", въ рукописи котораго встрѣчаются большіе пропуски) изданнаго подъ редакціей и съ превосходнымъ предисловіемъ донъ Паскуаль Гайяигоса во 2-омъ томѣ Rivadeneyr'as Biblioteca, Madrid, 1860.}. Сколько изъ этихъ сочиненій сохранилось донынѣ -- неизвѣстно. Нѣкоторыя изъ нихъ несомнѣнно хранятся на ряду съ другими литературными сокровищами въ національной Мадритской библіотекѣ, въ рукописи, которая, повидимому, представляетъ собою неполную и попорченную копію съ оригинала, отданную на храненіе въ Пеньяфіэльскій монастырь. Тамъ же находится въ отдѣльной рукописи хроника Испаніи, сокращенная Донъ Хуаномъ изъ пространной хроники Альфонса Мудраго и которую тоже слѣдовало бы издать {Puibusque, Comte Lucanor, Paris, 1854, in-8о, стр 106.}; что касается до "Трактата объ охотѣ", бывшаго въ рукахъ у Пеллисера въ концѣ XVIII столѣтія, надо полагать, что онъ еще отыщется {Примѣчанія къ Донъ Кихоту, изд. Pellicer'а, Parte, II, T. I, р. 284.}. Собраніе стихотвореній Донъ Хуана, которое Арготе де Молина намѣревался издать еще въ царствованіе Филиппа II, вѣроятно затеряно, такъ какъ неутомимый Санчесъ тщетно пытался отыскать его {"Poesias Anteriores", T. IV, p. XI.}; одинъ только "Графъ Луканоръ" не подвергался этимъ случайностямъ, благодаря тому, что былъ рано изданъ {Я знаю, что въ "Cancioneros Generales" помѣщено нѣсколько стихотвореній, написанныхъ какимъ-то Донъ Хуаномъ Мануэлемъ, которыя обыкновенно приписывали нашему Донъ Хуану Мануэлю; таковы стихотворенія находящіяся въ Антверперискомъ "Cancionero" (1578, in-8о; fol. 175, 207, 227, 267). Но они не принадлежатъ ему. Ихъ языкъ и чувства сравнительно слишкомъ новы. По всѣмъ вѣроятіямъ авторомъ ихъ былъ Донъ Хуанъ Мануэль, оберъ камергеръ короля Португальскаго Эмануэля, (умершаго въ 1524). Многіе изъ его стихотвореній, какъ на португальскомъ такъ и на испанскомъ языкахъ помѣщены у Garcia Rresende въ его "Cancionero Gerale" Lisboa, 1516, infolio), гдѣ ихъ можно найдти на листахъ 48--57, 148, 169, 212, 230 и т. д. Онъ же былъ авторомъ испанскихъ "Coplassobre loz Siete Pecados Mertales", посвященныхъ Іоанну II португальскому (умершему въ 1495). Стансы эти помѣщены въ "Floresta" Боль де Фабера (Hamburg, 1821--25, in-8о, T. I, рр. 10--15) и заимствованы этимъ послѣднимъ изъ одного экземпляра "Cancionero" Резенды, хранящагося въ лиссабонскомъ монастырѣ Necessidades, которымъ я пользовался много лѣтъ тому назадъ. "Cancionero Резенды пересталъ быть рѣдкостью со времени его перепечатки въ изданіяхъ штутгардскаго общества. Донъ Хуанъ Мануэль Португальскій пользовался въ свое время большимъ уваженіемъ; въ 1497 г. онъ заключилъ свадебный контрактъ между королемъ португальскимъ Эмануэлемъ и Изабеллою, дочерью Фердинанда и Изабеллы испанской. (Barbosa, "Biblioteca Lusitana", Lisboa, 1747, in-folio, T. II, p. 688) Впрочемъ личность его выставлена въ неблагопріятномъ свѣтѣ въ комедіи Лопе де Веги "El Principe Perfelo". гдѣ онъ является подъ именемъ Донъ Хуана де Соза. ("Comedias", T. XI. Barcelona, 1618, in-4о, р. 121.)}.
   Все, что дошло до насъ изъ сочиненій Донъ Хуана Мануэля имѣетъ важное значеніе. Неполная рукопись, находящаяся въ Мадридѣ, начинается съ объясненія причинъ, побудившихъ его заставить переписать свои сочиненія; причины эти онъ поясняетъ слѣдующимъ разсказомъ, прекрасно характеризующимъ его время.
   "Во время Іакова, I короля Маніорскаго", говоритъ онъ, "жилъ былъ рыцарь родомъ изъ Перпиньяна, великій трубадуръ, сочинявшій прелестныя пѣсни. Но одна изъ нихъ была лучше другихъ и притомъ положена на превосходную музыку. Пѣсня эта такъ нравилась народу, что долгое время никто не хотѣлъ пѣть иной, и сочинившій ее рыцарь былъ этимъ очень доволенъ. Но однажды, проѣзжая по улицѣ, онъ услыхалъ, какъ пѣлъ эту пѣсню одинъ башмачникъ, пѣлъ такъ дурно, извращая и слова и напѣвъ, что всякій, кто не слыхалъ этой пѣсни прежде, навѣрное нашелъ бы ее никуда негодною, а напѣвъ плохимъ. Слыша, какъ башмачникъ уродуетъ его прекрасное произведеніе, рыцарь преисполнился гнѣва и огорченія и, сойдя съ лошади, сѣлъ подлѣ него. Но башмачникъ не обратилъ вниманія на рыцаря и продолжалъ пѣть; и чѣмъ дальше онъ пѣлъ, тѣмъ болѣе искажалъ пѣсню, сочиненную рыцаремъ. Рыцарь, видя свое прекрасное произведеніе изуродованнымъ, благодаря глупости башмачника, спокойно взялъ лежавшія тутъ ножницы, изрѣзалъ въ куски всѣ башмаки, сдѣланные башмачникомъ, сѣлъ на лошадь и уѣхалъ. Когда же башмачникъ, взглянувши на свои башмаки, увидѣлъ, что они изрѣзаны въ куски и что такимъ образомъ всѣ труды его пропали даромъ, онъ страшно огорчился и съ громкими криками пустился въ погоню за испортившимъ ихъ рыцаремъ. Рыцарь же отвѣчалъ ему: "Другъ мой! тебѣ извѣстно, что король, нашъ повелитель, король добрый и справедливый. Обратимся къ нему и пусть онъ произнесетъ надъ нами свой праведный судъ". И они согласились идти къ королю. Тутъ башмачникъ разсказалъ королю, что всѣ его башмаки изрѣзаны въ куски и что этимъ нанесенъ ему большой убытокъ. Разгнѣванный король спросилъ рыцаря, справедливъ ли разсказъ истца? Рыцарь отвѣчалъ, что -- да и просилъ позволенія объяснить, почему онъ поступилъ такъ. И король приказалъ ему говорить. Тогда рыцарь сказалъ, что какъ королю хорошо извѣстно, онъ сочинилъ пѣсню, что пѣсня эта прекрасна какъ по словамъ, такъ и по мотиву, а башмачникъ обезобразилъ ее; въ доказательство чего онъ просилъ короля повелѣть башмачнику пропѣть эту пѣсню. Король приказалъ башмачнику пропѣть пѣсню и убѣдился, что онъ дѣйствительно исказилъ ее. "Если башмачникъ могъ испортить мое прекрасное произведеніе, стоившее мнѣ столькихъ трудовъ и усилій", сказалъ рыцарь, "то почему я не имѣю право испортить его работу?" Королю и окружающимъ это объясненіе оказалось очень забавнымъ и вызвало общій смѣхъ. Король запретилъ башмачнику пѣть эту пѣсню и искажать произведеніе рыцаря: по вмѣстѣ съ тѣмъ вознаградилъ башмачника за нанесенный убытокъ и приказалъ рыцарю не обижать его болѣе {Подобную исторію, разсказываетъ о Данте, который былъ современникомъ Донъ Хуана Мануэля, Саккетти, жившій вѣкомъ позже ихъ обоихъ. Разсказъ этотъ помѣщенъ въ его новеллѣ 114 (Milan, 1815, in-18о, T. II р.154); Разсказавъ объ одномъ важномъ дѣлѣ, по поводу котораго просили Данте ходатайствовать передъ однимъ изъ правителей города, Саккетти продолжаетъ: "Данте, пообѣдавъ, вышелъ изъ дома, чтобы идти хлопотать по упомянутому дѣлу и проходя черезъ ворота Св. Петра, услыхалъ пѣніе кузнеца, сопровождаемое ударами молотка о наковальню. То, что онъ пѣлъ было изъ Данте, но онъ передѣлалъ это въ романсъ (un cantare), перемѣшавъ, и исказивъ стихи къ великому огорченію поэта. Данте, однако, ничего не сказалъ, но войдя въ кузницу, гдѣ находилось множество кузнечныхъ инструментовъ, схватилъ сперва молотокъ, затѣмъ шипцы, потомъ вѣсы и многія другія вещи и все это выбросилъ на улицу. Кузнецъ грубо повернулся и закричалъ ему: "На кой чертъ вы это дѣлаете? Съ ума что ли сошли?" -- "Нѣтъ, лучше скажите, что вы-то дѣлаете?" сказалъ Данте.-- "Я", отвѣчалъ кузнецъ, "я дѣлаю свое дѣло, а вы портите мои вещи, бросая ихъ на улицу".-- "Но", возразилъ Данте, "если вы не хотите, чтобы я портилъ ваши вещи, такъ не портите моихъ!" -- "Какія же ваши вещи я порчу?" спросилъ кузнецъ.-- "Вы поете", отвѣчалъ Данте, "стихи изъ моей поэмы, и поете совсѣмъ не такъ, какъ я ихъ написалъ; у меня нѣтъ другаго ремесла, и вы портите мою работу". Кузнецъ, озадаченный и пристыженный, не нашелся, что отвѣтить; онъ подобралъ свои инструменты и снова принялся за работу но, съ тѣхъ поръ когда ему приходила охота пѣть, онъ пѣлъ изъ Тристана и Ланчелота, оставляя Данта въ покоѣ".
   Одинъ изъ этихъ разсказовъ, вѣроятно, заимствованъ изъ другаго; но разсказъ Донъ Хуана древнѣе, какъ по времени самого происшествія, такъ и по времени, когда онъ былъ написанъ.}.
   "Не будучи въ состояніи воспрепятствовать тому, чтобы книги, написанныя мною, не были по нѣскольку разъ переписываемы, и зная, что при перепискѣ, по невѣжеству ли переписчика, или вслѣдствіе сходства буквъ, часто одно слово ставится вмѣсто другаго, такъ что значеніе и смыслъ искажаются помимо воли автора, я, Донъ Хуанъ Мануэль, желая на сколько возможно избѣжать такихъ искаженій, приказалъ сдѣлать эту книгу, и вписать въ все всѣ мои произведенія, числомъ двѣнадцать".
   "Изъ двѣнадцати упомянутыхъ здѣсь произведеній Донъ Хуана Мануэля, рукопись Мадритской національной библіотеки содержитъ только четыре и отрывки изъ двухъ. Одно изъ этихъ произведеній -- къ брату, архіепископу толедскому и канцлеру королевства -- письмо, въ которомъ Донъ-Хуанъ сперва излагаетъ происхожденіе своего фамильнаго герба, затѣмъ причины, въ силу которыхъ онъ и его прямые наслѣдники мужескаго пола, не бывши сами рыцарями, могутъ посвящать въ рыцари другихъ, какъ онъ самъ это сдѣлалъ, не имѣя двухъ лѣтъ отъ роду и наконецъ разсказываетъ о своей торжественной бесѣдѣ съ Санчо IV, въ которой король, лежа ужъ на смертномъ одрѣ, горько жаловался на то что ему, справедливо проклятому своимъ отцомъ, Альфонсомъ Мудрымъ, за возмущеніе, не суждено дать свое благословеніе умирающаго Донъ Хуану.
   За этимъ письмомъ слѣдуетъ въ мадритской рукописи трактатъ изъ двадцати шести главъ, озаглавленный "Совѣты моему сыну Фердинанду". Книга эта представляетъ, въ сущности, руководство къ христіанскимъ и нравственнымъ обязанностямъ для того, кто по своему положенію предназначенъ къ занятію высшихъ государственныхъ должностей; въ ней иногда встрѣчаются ссылки на болѣе подробныя разсужденія о тѣхъ же предметахъ въ трактатѣ Донъ Хуана: "О различныхъ положеніяхъ и состояніяхъ человѣка",-- сочиненіи повидимому болѣе обширномъ, но до сихъ поръ не отысканнымъ. Въ послѣдней главѣ трактата говорится, что Донъ Хуанъ писалъ его, когда ему было болѣе пятидесяти лѣтъ.
   Третье и самое обширное изъ неизданныхъ сочиненій Донъ Хуана есть вмѣстѣ съ тѣмъ и самое интересное; къ сожалѣнію изъ пятидесяти одной главы утрачено тринадцать, не говоря уже о другихъ случайныхъ мелкихъ пробѣлахъ. Сочиненіе это -- "Книга о Рыцарѣ и Оруженосцѣ" написано по словамъ автора по образцу кастильскихъ "fabliella" (побасенки). Оно было отослано Донъ Хуаномъ его брату, архіепископу, съ просьбой перевести на латинскій языкъ;-- доказательство и не единственное того, какъ мало значенія придавалъ Донъ Хуанъ языку, которому онъ обязанъ всею своею славою. Книга содержитъ въ себѣ исторію молодого человѣка, который, ободряемый благосостояніемъ своей страны подъ скипетромъ государя, часто созывавшаго кортесы и даровавшаго своему народу хорошіе законы, рѣшается посвятить себя государственной службѣ. На пути въ собраніе кортесовъ, гдѣ онъ разсчитываетъ быть посвященнымъ въ рыцари, онъ встрѣчаетъ отставнаго придворнаго, живущаго на покоѣ въ уединенномъ убѣжищѣ, объясняющаго ему обязанности рыцаря и почести, сопряженныя съ этимъ достоинствомъ и подготовляющаго его такимъ образомъ къ отличіямъ, которыхъ онъ добивается. На обратномъ пути онъ вторично посѣщаетъ своего престарѣлаго пріятеля; наставленія послѣдняго -- по тому времени, замѣчательно мудрыя, гуманныя и практичныя -- приводятъ въ такой восторгъ юношу, что онъ рѣшается остаться навсегда съ отшельникомъ, ухаживаетъ за нимъ во время его болѣзни, жадно внимаетъ его мудрымъ рѣчамъ, а по смерти его возвращается въ свое помѣстье и живетъ тамъ до конца дней своихъ, окруженный всеобщимъ уваженіемъ. Эта исторія или побасенка, представляющая сама по себѣ мало интереса служитъ только связующей нитью для цѣлаго ряда поученій о нравственныхъ обязанностяхъ человѣка и свѣденій по различнымъ отраслямъ человѣческаго знанія, изложенныхъ въ духѣ того времени серьезнымъ и поучительнымъ тономъ {Благодаря любезности профессора Гайянгоса, я пользовался спискомъ съ рукописи мадридской библіотекѣ, состоящимъ изъ ста девяносто девяти сжато написанныхъ страницъ, in-folio; но въ немъ нѣтъ ни "Графа Луканора", ни двухъ отрывковъ, которые, повидимому, были не велики по объему. Одинъ изъ этихъ отрывковъ -- нѣчто въ родѣ мистическаго и нравственнаго трактата, посвященнаго Дону Ремону Малафека, а другой -- часть трактата объ охотѣ. Полный обзоръ рукописи помѣщенъ въ испанскомъ переводѣ моей книги, T. I, рр. 498--502. Повидимому она была, списана въ 1380, по крайней мѣрѣ,, графъ Луканоръ" помѣченъ этимъ годомъ, т. е. тридцать три года послѣ смерти Донъ Хуана.}.
   Графъ Луканоръ, непосредственно слѣдующій въ мадридской рукописи -- самое знаменитое изъ произведеній Донъ Хуана Мануэля -- имѣетъ нѣкоторое сходство съ книгой о "Рыцарѣ Оруженосцѣ". Это собраніе пятидесяти разсказовъ {На основаніи словъ самого Донъ Хуана Мануэля, можно предположить, что онъ первоначально намѣревался закончить двѣнадцатымъ разсказомъ. Во всѣхъ трехъ изданіяхъ, графа Луканора" на испанскомъ языкѣ содержится всего по сорока девяти разсказовъ; но въ рукописи мадридской національной библіотеки прибавлень одинъ,-- хотя не изъ лучшихъ,-- изданный въ 1854 г. во французскомъ переводѣ Графа Луканора, сдѣланнымъ Пюибюскомъ (рр. 343 съ испанскимъ оригиналомъ рр. 489), что въ общемъ и составитъ пятьдесятъ разсказовъ. Впрочемъ 28-й разсказъ вырѣзавъ изъ мадридской рукописи какимъ то слишкомъ щепетильнымъ духовнымъ, ибо онъ содержитъ въ себѣ нападки на духовенство. (См. примѣчаніе въ концѣ этой главы).}, анекдотовъ и апологовъ, чисто въ восточномъ вкусѣ; первую мысль къ составленію его вѣроятно подала "Disciplina Clericalis" Петра Альфонса,-- собраніе латинскихъ исторій, составленное въ Испаніи за два столѣтія передъ тѣмъ. Событіе, которое, какъ предполагаютъ, подало поводъ Донъ Хуану написать эти разсказы и самое содержаніе запечатлѣны чисто восточной простотою и постоянно напоминаютъ намъ сказки "Тысячи и одной Ночи" и ихъ многочисленныя подражанія {Достаточно заглянуть въ басни Бидпая, или хоть въ любое собраніе восточныхъ разсказовъ, чтобы убѣдиться въ томъ, что форма "Conde Lucanor" восточная. Подъ формою я подразумѣваю то, что всѣ отдѣльные разсказы связаны между собою одною общею цѣлью, что они сочинены ради забавы или поученія третьяго лица. Древнѣйшій образчикъ подобныхъ, сгруппированныхъ вмѣстѣ, разсказовъ въ Европѣ представляетъ собою "Disciplina Clericalis", замѣчательное сочиненіе, написанное Петромъ Альфонсомъ, евреемъ, извѣстнымъ первоначально подъ именемъ Моисея Сефарди, родившемся въ Гуесскѣ, въ Аррагоніи, въ 1062 г. и принявшемъ при крещеніи въ 1106 г. въ числѣ другихъ именъ и имя своего воспріемника Альфонса el Battalador. "Disciplina Clericalis", или "Поученіе для духовныхъ лицъ" -- это сборникъ изъ тридцати семи и разсказовъ множества апоеегмъ, которые одинъ арабъ будто-бы передалъ на смертномъ одрѣ въ поученіе своему сыну.-- Разсказы эти написаны на латинскомъ языкѣ того времени. Большая часть очевидно восточнаго происхожденія (Альфонсъ говоритъ, что онъ составилъ свою книгу partim ex proverbus et casligationibus Arabicis et fabulis et versibus, См. изд. B. Шмидта, стр. 34). Не смотря на то что нѣкоторые разсказы Disciplina Clericalis отличаются замѣчательною грубостью, она долго приводила всѣхъ въ восхищеніе и не разъ была перелагаема во Французскіе стихи, какъ это можно видѣть у Барбазана (Fabliaux, изд. Меона, Paris, 1808, in-8о T. II, pp.39--183). Весьма вѣроятно, что "Disciplina Clericalis" послужила образцомъ для "Conde Lucanor", такъ какъ въ эпоху появленія его она уже была очень популярна; планъ обѣихъ одинаковъ;въ обоихъ разсказы приводится въ подтвержденіе совѣтовъ; нерѣдко въ обоихъ сочиненіяхъ встрѣчаются однѣ и тѣже пословицы и замѣчательно сходные разсказы;такъ напримѣръ тридцать седьмой разсказъ въ "Conde Lucanor" какъ двѣ капли похожъ на первый въ Disciplina. Но въ описаніи быта и нравовъ замѣчается различіе, вполнѣ объясняемое двумя вѣками, отдѣляющими эти сочиненія одно отъ другаго. Благодаря французскимъ обработкамъ "Disciplina Clericalis" вскорѣ стала извѣстна и въ другихъ странахъ, такъ что слѣды ея вліянія можно отмѣнить въ "Gesla Roinanorum", Декамеронѣ Боккачьо, въ,Canterbury Tales" Чосера и т. п. Въ другихъ отношеніяхъ она долго оставалась книгою за семью печатями, извѣстной только антикваріямъ, пока наконецъ латинскій подлинникъ ея не былъ изданъ въ Парижѣ обществомъ библіофиловъ (Société des bibliophiles) по семи рукописямъ парижской національной библіотекѣ (Paris, 1824, въ двухъ томахъ in-12о). Въ 1827 г. Фр. Валентинъ Шмидтъ, -- ученый, много содѣйствовавшій разъясненію ранняго періода средневѣковой романической поэзіи -- выпустилъ въ свѣтъ второе изданіе "Disciplina" въ Берлинѣ, in-4о, по Бреславльской рукописи. И что весьма странно со стороны такого спеціалиста, какъ В. Шмидтъ онъ свое изданіе считаетъ первымъ, благодаря любопытнымъ примѣчаніемъ издателя. Берлинское изданіе считается лучшимъ, но текстъ парижскаго изданія предпочтительнѣе, а приложенный къ нему старофранцузскій прозаическій переводъ придаетъ ему еще болѣе цѣнности. Испанскую книгу, извѣстную вообще подъ названіемъ "Bocados de Oro", принадлежащую, какъ полагаютъ, по своему языку къ XIII или XIV столѣтію, должно поставить на ряду съ "Conde Lucanor". Ея полное заглавіе "El Libro Ilainado Bocados d'Oro, el qual hizo Boninm, Rey de Persia, Valladolid 1522; но Мендесъ (pp. 253) упоминаетъ объ изданіи 1499 г. Кромѣ него были еще и другія въ 1495, 1502 и проч. Это разсказъ о путешествіи какого то фантастическаго Bonium'а на дальній востокъ съ цѣлью изученія восточной мудрости. Я никогда не видалъ этой книги.}.
   Графъ Луканоръ,-- лице могущественное и уважаемое, предназначенное авторомъ быть представителемъ первыхъ испанскихъ христіанскихъ графовъ, которые, подобно Фернану Гонзалесу кастильскому, были въ сущности независимыми государями -- затрудняется рѣшеніемъ нѣкоторыхъ вопросовъ нравственности и политики. Вопросы эти, по мѣрѣ ихъ возникновенія, онъ передаетъ на разрѣшеніе Патроніо, своего министра или совѣтника, и Патроніо рѣшаетъ ихъ путемъ разсказа или притчи, заканчивающейся риѳмованнымъ нравоученіемъ. Характеръ этихъ разсказовъ весьма разнообразенъ {Они носятъ общее названіе "Enxiemplos", слово, означавшее въ тѣ времена исторію или апологъ, какъ можно это видѣть у пресвитера Гитскаго, станса 301 и въ "Crónica General". Старый лордъ Бернеръ, писатель начала XVI в. въ своемъ прелестномъ переводѣ Фруассара, называетъ также басню о птицѣ, украшенной чужими перьями, "an Ensainple".}. Иногда это анекдотъ, заимствованный Донъ Хуаномъ изъ испанской исторіи, какъ напримѣръ анекдотъ о трехъ рыцаряхъ его дѣда, Св. Фердинанда, участвовавшихъ въ осадѣ Севильи {Глава II.}. Чаще всего это описаніе наиболѣе характерныхъ чертъ національныхъ нравовъ; таковъ напр. разсказъ "Родригъ Прямодушный и его три вѣрные спутника" {Глава III.}, или воспроизведеніе рыцарскихъ нравовъ, какъ напримѣръ въ разсказѣ -- объ "Отшельникѣ и Ричардѣ Львиное сердце" {Глава IV.}. А иногда это нравоучительныя басни въ родѣ "Старикъ, его сынъ и оселъ", или "Лиса, убѣждающая Ворону спѣть" и имъ подобныя, вѣроятно заимствованыя авторомъ и его подражателями тѣмъ или другимъ путемъ у Эзопа {Гл. XXIV и XXVI. Послѣдователи Донъ Хуана болѣе заимствовали у него, чѣмъ у своихъ предшественниковъ. Такъ напримѣръ Даусъ (Douce) нашелъ разсказъ о Донъ Илльянѣ чернокнижникѣ (Don Ulan el Negromantico) гл. XXIII) у двухъ французскихъ и четырехъ англійскихъ писателей. (Blanco White, Variedades, Лондонъ, 1824, т. I стр. 310). Притчу, которую умирающій съ голоду Жилблазъ, разсказываетъ герцогу Лермѣ (Liv. VIII, ch. VI), и "которую по его словамъ онъ прочелъ у Видпая, или какого нибудь другаго баснописца", я безуспѣшно искалъ у Видная и совершенно нечаянно нашелъ въ XVIII главѣ Графа Луканора. Прибавлю еще, что басня "Ласточки и Ленъ(гл. XXII) лучше изложена у Донъ Хуана, чѣмъ у Лафонтена, что басня о "войнѣ воронъ и совъ" (гл. XXV), находится у Видпая и что "Conde Lucanor" Кальдерона заимствованъ имъ изъ шестой главы "Conde Lucanor" Донъ Хуана Мануэля, у котораго онъ взялъ и имя, хотя между героями того и другаго кромѣ сходства именъ нѣтъ ничего общаго.}.
   Всѣ эти разсказы крайне любопытны, но самый интересный изъ нихъ, безъ сомнѣнія, "Мавританская свадьба" отчасти потому что онъ носитъ на себѣ явные слѣды арабскаго происхожденія, и отчасти потому что содержаніе его весьма сходно съ Фабулой Шекепировой "Taming of the Shrew" {Шекспиръ, какъ извѣстно, безъ церемоніи, заимствовалъ сюжетъ своей комедіи "Укрощеніе строптивой" изъ старинной пьесы того же имени изданной въ 1594 г. Фабула эта и нѣкоторые эпизоды ея были, повидимому, очень популярны на востокѣ съ самыхъ отдаленныхъ временъ; и я думаю что, Джонъ Мальколмъ отыскалъ ее между персидскими преданіями (Sketches of Persir. London, 1827, in-8о vol. II, pp. 54). Въ Европѣ, я не знаю, можно ли ее встрѣтить гдѣ либо ранѣе, чѣмъ въ "Conde Lucanor" гл. XLV; хотя Фабльо "Male Daine" въ изданіи Барбазана (Paris 1808, T. IV, рр. 365) и имѣетъ съ нею нѣкоторое сходство и едва-ли уступаетъ въ древности. Ученіе объ безграничной покорности жены мужу, повидимому, было любимою темою Донъ Хуана Мануэля, потому что въ другой исторіи (гл. V) онъ выражается совершенно въ духѣ шутливой выходки Петручіо относительно солнца и луны "Если мужъ скажетъ, что рѣка течетъ снизу вверхъ, жена должна повѣрить ему и утверждать, что это такъ".}. Разсказъ этотъ слишкомъ длиненъ, чтобъ привести его вполнѣ, но чтобы дать нѣкоторое понятіе о слогѣ Донъ Хуана мы приведемъ изъ него двадцать вторую главу, озаглавленную "О томъ, что случилось съ графомъ Фернаномъ Гонзалесомъ и что онъ отвѣчалъ своимъ вассаламъ".
   "Однажды графъ Луканоръ возвратился съ похода страшно усталый, разбитый и сильно не въ духѣ; прежде чѣмъ онъ успѣлъ освѣжиться и отдохнуть, пришло неожиданное извѣстіе, что завязалась новая битва. Большинство его людей совѣтовало ему немного отдохнуть и затѣмъ сдѣлать то, что покажется ему въ данномъ случаѣ наиболѣе благоразумнымъ. Графъ спросилъ у Патроніо, какъ бы онъ поступилъ въ подобныхъ обстоятельствахъ, и Патроніо отвѣчалъ ему: "Государь, для того чтобы поступить наилучшимъ образомъ въ данномъ случаѣ, мнѣ хотѣлось бы чтобы вы знали отвѣтъ, какой Графъ Фернанъ Гонзалесъ далъ однажды своимъ вассаламъ.
   "Разсказъ.-- Графъ Фернанъ Гонзалесъ побѣдилъ Алманзора при Гасинасѣ {Фернанъ Гонзалесъ -- великій кастильскій герой, приключенія котораго будутъ разсказаны, когда мы дойдемъ до поэмы, повѣствующей объ нихъ. Въ сраженіи при Гасинасѣ онъ одержалъ надъ Маврами рѣшительную побѣду, прекрасно описанную въ третьей части "Crónica General".}, но множество его людей погибло въ этомъ сраженіи, а онъ и остальные, оставшіеся въ живыхъ, были тяжело ранены. И прежде чѣмъ всѣ они успѣли выздоровѣть, Гонзалесъ услышалъ, что король Наварскій вторгнулся въ его владѣнія; нимало не медля онъ отдалъ приказъ своимъ людямъ снова готовиться къ битвѣ съ Наварцами. На это всѣ его вассалы заявили, что ихъ лошади и они сами крайне утомлены, и что хотя ради этого не слѣдуетъ отказываться отъ борьбы, но, такъ какъ онъ и всѣ они еще не исцѣлились отъ прежнихъ ранъ, то слѣдуетъ подождать, пока онъ самъ и они не выздоровѣютъ. И когда графъ увидалъ, что они всѣ желаютъ избѣгнуть похода, чувство чести заставило его забыть раны и онъ сказалъ: "Друзья мои, да не послужатъ наши раны предлогомъ избѣжать битвы; новыя раны, которыя нанесутъ намъ, заставятъ насъ забыть о прежнихъ." И когда его воины увидѣли, что онъ думалъ не о себѣ, о томъ только чтобъ защитить свою страну и свою честь, они всѣ пошли за нимъ, выиграли сраженіе и все устроилось къ лучшему. И вы, господинъ мой, графъ Луканоръ, если желаете исполнить свой долгъ, если знаете что нужно дѣлать для защиты вашихъ правъ, вашего народа и вашей чести, никогда не ссылайтесь ни на утомленіе, ни на предстоящій трудъ, ни на опасность, а дѣйствуйте такъ, чтобы новая опасность, заставила васъ забыть о прошлой".
   И графу понравилась эта исторія {"Y el Conde tovo este por buen exemple" -- древній кастильскій оборотъ рѣчи (Crónica General, Part, III, с. V) Арготе де Молина говоритъ о покойныхъ оборотахъ, которымъ изобилуетъ "Conde Lucanor", что "они даютъ намъ понятіе о старинныхъ свойствахъ кастильскаго языка" и что по нимъ можно судить о чистотѣ нашего языка. Самъ Донъ Хуанъ, съ свойственной ему простотою, замѣчаетъ: "Я написалъ эту книгу лучшими словами, какія только могъ подобрать". (Изд. 1576, лист. 1. 6.) Однако, многія изъ употребленныхъ имъ словъ нуждались въ поясненіи уже въ царствованіи Филиппа II, и, вообще, языкъ "Conde Lucanor" кажется старше "Partidas", не смотря на то, что послѣднія написаны почти на цѣлое столѣтіе ранѣе. Нѣкоторыя изъ употребляемыхъ имъ устарѣлыхъ словъ чисто латинскія, какъ то eras вмѣсто mañania завтра, на лис. 83 -- слово, встрѣчающееся также въ риѳмованной хроникѣ Фернана Гонсалеса, гдѣ мы читаемъ: En el campo eras mañana scamos (Biblioteca Española, Tom 1. 1863 col. 790).} и совѣтъ, заключавшійся въ ней;онъ послѣдовалъ этому совѣту и не раскаялся въ этомъ. И Донъ Хуану также понравился этотъ разсказъ и онъ велѣлъ вписать его въ эту книгу, присоединивъ къ нему слѣдующіе стихи:
   Считайте за достовѣрное,-- такъ какъ это вполнѣ доказано,-- что честь и порокъ никогда не уживаются вмѣстѣ."
   Трудно представить себѣ что нибудь болѣе простое и мѣткое, чѣмъ эта исторія, какъ по содержанію, такъ и по слогу. Прочіе разсказы дышатъ болѣе рыцарскимъ характеромъ, а въ нѣкоторыхъ проглядываетъ галантность, какую и можно было ожидать отъ двора подобнаго двору Альфонса XI. Въ нѣкоторыхъ разсказахъ Донъ Хуанъ высказываетъ мысли, по которымъ можно заключить, что онъ стоялъ выше своего вѣка: въ одномъ разсказѣ напр. онъ осмѣиваетъ монаховъ и ихъ претензіи {Гл. XX.}; въ другомъ онъ выводитъ пилигримма въ обстановкѣ, не дѣлающей ему чести, въ третьемъ онъ осмѣивалъ глупость людей вѣрившихъ въ алхимію, считавшейся въ тѣ времена универсальной наукой {Гл. VIII. Я заключаю по "Conde Lucanor", что Донъ Хуанъ былъ плохо знакомъ съ Библіею, такъ, какъ въ гл. 4 онъ дѣлаетъ изъ нея невѣрныя цитаты; а изъ 44 главы видно, что онъ не зналъ о существованіи въ ней притчи о слѣпомъ, ведущимъ слѣпаго.--}. Почти во всѣхъ разсказахъ Донъ Хуана видна громадная опытность свѣтскаго человѣка и хладнокровная наблюдательность философа, хорошо изучившаго свѣтъ и людей и слишкомъ много выстрадавшаго отъ нихъ, чтобы сохранить на ихъ счетъ многія изъ иллюзій молодости. Отъ самого Донъ Хуана мы знаемъ что "Conde Lucanor" написанъ имъ тогда, когда онъ достигъ высокихъ почестей и власти и прошелъ цѣлый рядъ выпавшихъ на его долю жестокихъ испытаній. Къ чести Донъ Хуана нужно замѣтить, что въ его книгѣ нѣтъ ни малѣйшаго слѣда ни надменности, которую даетъ власть, ни горечи оскорбленнаго самолюбія; нѣтъ ни слова объ обидахъ, нанесенныхъ ему и ни слова о тѣхъ, которыя самъ причинилъ другимъ. Книга его, повидимому, была написана въ счастливую пору затишья и отдыха отъ лагернаго шума, правительственныхъ интригъ и преступнаго возмущенія противъ короля, когда опытъ прошлой жизни, ея приключенія и страсти были слишкомъ отдаленны, чтобы волновать личныя чувства автора, но вмѣстѣ съ тѣмъ еще на столько живы, чтобы онъ могъ передать намъ ихъ результаты съ величавой простотою въ рядѣ разсказовъ и анекдотовъ, отмѣченныхъ оригинальностью, свойственной тому вѣку, носящихъ на себѣ печать рыцарской мудрости и благородства, которыя сдѣлали бы честь эпохѣ болѣе просвѣщенной {Существуютъ два испанскія изданія "Conde Lucanor"; первое -- лучшее принадлежитъ Арготе де Молина (Sevilla, 1575, in-4о), который предпослалъ ему біографію Донъ Хуана и приложилъ въ концѣ книгѣ любопытную статью о кастильскомъ стихосложеніи. Это одна изъ самыхъ рѣдкихъ книгъ въ свѣтѣ,) Второе изданіе, не столь рѣдкое, было напечатано въ Мадридѣ, въ 1642 г. Я всюду ссылаюсь на первое изданіе. Если не ошибаюсь, оно перепечатано А. Келлеромъ, въ Штутгардтѣ, въ 1839 г. in-12о и переведено на нѣмецкій языкъ Эйхендорфомъ, въ Берлинѣ, въ 1840 г. in-12оА. Французскій переводъ съ обстоятельной біографіей Донъ Хуана Мануэля, составленной главнымъ образомъ по матерьялу, разсѣянному въ Хроникѣ Альфонса XI, и, слѣдовательно преимущественно политической, былъ сдѣланъ Адольфомъ Пюибюскомъ (Paris 1854), авторомъ прекраснаго сочиненія "Histoire comparée des littératures Espagnole et Franèaise". Слѣдуетъ замѣтить, что у Донъ Хуана встрѣчаются двѣ цитаты на арабскомъ языкѣ (гл. XI и XIV) -- случай весьма рѣдкій въ старинной испанской литературѣ. Въ примѣчаніяхъ къ испанскому переводу моей книги (т. I, стр. 502--506) упоминается объ одной рукописи, мадридской національной библіотеки (No 129. А, 4 to), озаглавленной "Libro de los Exemples и содержащей разсказы и притчи на подобіе "Conde Lucanor". Эта рукопись по всѣмъ вѣроятіямъ нестарые первой половины XV-го столѣтія.
   Ужь послѣ того какъ это примѣчаніе было написано, въ пятьдесятъ первомъ томѣ "Biblioteca" "Rivadeneyra появилось Libro de los Exemples" большая часть которой ничто иное какъ переводъ изъ упомянутой выше "Disciplina Clericalis". Въ томъ же томѣ помѣщено еще собраніе разсказовъ и 6аеенъ, озаглавленное "El Libro de los Gabos", но оно не имѣетъ большаго значенія.}.
   

ГЛАВА V.
Альфонсъ XI.-- Его трактатъ объ Охотѣ.-- Приписываемая ему риѳмованная хроника.-- Каноникъ Убедскій.-- Пресвитеръ Гитскій; его жизнь, сочиненія и характеръ.-- Раввинъ донъ Сайтовъ.-- Дидактическая поэма о Христіанской религіи.-- Откровеніе пустынника.-- Пляска мертвыхъ.-- Поэма объ Іосифѣ.-- Айяла.-- Его Rimado de Palacio.-- Отличительныя черты испанской литературы за этотъ періодъ времени.

   Царствованіе короля Альфонса было преисполнено смутами и самъ несчастный монархъ умеръ отъ чумы при осадѣ Гибралтара, въ 1350 г.; тѣмъ не менѣе образованіе продолжало развиваться въ это время, какъ это видно не только изъ разсмотрѣнныхъ нами сочиненій донъ Хуана Мануэля, но изъ многихъ другихъ литературныхъ памятниковъ, которыхъ нельзя пройти молчаніемъ.
   Первый изъ нихъ -- произаческій трактатъ объ охотѣ, въ трехъ книгахъ, составленныхъ подъ редакціей короля его оберъ-егермейстерами, игравшими тогда важную роль при дворѣ. Трактатъ почти исключительно занимается описаніемъ разныхъ породъ охотничьихъ собакъ, ихъ болѣзнями и дрессировкой; онъ содержитъ въ себѣ перечень мѣстъ, изобилующихъ дичью и пунктовъ, гдѣ должна собираться королевская охота. Хотя самъ по себѣ этотъ трактатъ не имѣетъ большой цѣны, тѣмъ не менѣе Арготе де Молина издалъ его въ царствованіе Филиппа II, присоединивъ къ тексту любопытныя добавленія, содержащія въ себѣ рядъ интересныхъ разсказовъ о львиныхъ охотахъ и о бояхъ быковъ, изложенныхъ во вкусѣ того времени.,-'Что касается слога трактата, то онъ не уступаетъ слогу другаго подобнаго сочиненія Донъ Энрике Виллены, подъ заглавіемъ "Искусство разрѣзывать дичь", -- написаннаго вѣкомъ позже и болѣе интереснаго по содержанію {Libro de la Monleria, que mando escrivir, etc., el Rey Don Alfonso de Castilla у de Leon, ultimo deste nombre acrecentado por Argote de Molina, Sevilla, 1582, in folio въ 1 листъ. Если вѣрить Пеллисеру (примѣчаніе къ Донъ Кихоту, II часть, гл. XXIV), то текстъ его не совсѣмъ исправенъ. Прибавленіе, сдѣланное Арготе де Молиною и занимающее больше 21 листа, иллюстрировано любопытными гравюрами на деревѣ; оно оканчивается описаніемъ дворца Пардо и эклогою изъ осьмистрочныхъ стансовъ, написанною Гомесомъ Тапіей Гренадскимъ по случаю рожденія инфанты Изабеллы, дочери Филиппа II.}.
   Второй памятникъ относящійся къ тому же царствованію, имѣлъ бы весьма важное значеніе, еслибы онъ дошелъ до насъ цѣликомъ. Это -- хроника, написанная въ формѣ романсовъ и содержащая въ себѣ разсказъ о событіяхъ времени Альфонса XI, именемъ котораго она обыкновенно и называется)" Ее отыскалъ въ грудѣ арабскихъ рукописей Діего де Мендоза и, недолго думая, приписалъ ее "королевскому секретарю". Первый издатель ея Арготе де Молина предполагаетъ, что она написана какимъ либо поэтомъ, современнымъ описываемымъ въ ней событіямъ. До сихъ поръ изъ этой хроники извѣстенъ только тридцать четыре строфы или станса, и хотя Санчесъ допускаетъ, что онѣ древнѣе XV вѣка, однако онъ отрицаетъ, чтобы онѣ были написаны самимъ королемъ. Въ самомъ дѣлѣ, и по стилю и по языку, онѣ кажутся менѣе древними, чѣмъ предполагаетъ Арготе де Молина {Эта старая риѳмованная хроника найдена историческимъ писателемъ Діего де Мендозой среди арабскихъ рукописей въ Гренадѣ. Онъ послалъ ее вмѣстѣ съ письмомъ отъ 1-го декабря 1573 г. къ Зуритѣ историку Аррагонскаго королевства, давая ему понять, что Арготе де Молина заинтересовался бы этой находкой. Онъ справедливо замѣчаетъ "что стоитъ прочесть ее, для того чтобы видѣть какимъ простымъ и чистымъ языкомъ старинные авторы писали свои стихотворныя исторіи". Мендоза добавляетъ, что этотъ родъ сочиненій зовется въ Испаніи gestes. Хроника ему кажется любопытной и цѣнной, потому что онъ приписываетъ ее одному изъ секретарей Альфонса XI, и потому еще, что она въ нѣкоторыхъ мѣстахъ отличается отъ другихъ разсказовъ о царствованіи этого монарха. (Dormer, Progresos de la Historia de Aragon, Zaragoza, 1680, in-fol. p. 5021. Дошедшіе до насъ тридцать четыре строфы этой хроники были впервые обнародованы Арготе де Молиной въ его любопытной книгѣ, подъ заглавіемъ "Nobleza del Andaltizia" (Sevilla, 1588, f. 198), откуда ихъ и заимствовалъ Санчесъ (Poesias Anteriores, T. I, p. 171--177). Арготе де Молива выражается о нихъ такимъ образомъ: "Я ихъ заношу сюда, какъ любопытные образчики языка и поэзіи той эпохи, и еще потому что они представляютъ собою лучшее изъ всего написаннаго въ Испаніи за долгій періодъ времени. "Дѣйствительно, эти стансы читаются такъ легко, въ нихъ такъ мало архаизмовъ, что съ трудомъ вѣрится, что они могли быть написаны раньте романсовъ XV вѣка, имѣющихъ съ ними къ тому же большое сходство. Лучшее, что есть въ нихъ -- это описаніе побѣды, которую я прежде принималъ за битву при Саладо, выигранную въ 1340 г. и описанную въ Хроникѣ Альфонса XI (изд. 1551 г. cap. 254), но которую я теперь склоненъ отнести ко времени предшествующему 1330 г:
   
   Los Moros fueron fuyendo
   Maldiziendo su ventura;
   El Maestre los siguiendo
   Por los puertos de Segura.
   E feriendo e derribando
   E prendiendo a las manos,
   E Sanctiago Hamando,
   Escudo de los Christianos.
   En alcance los llevaron
   A poder de escupo y lanèa,
   E al castillo se tornaron
   E entraron por la matanza.
   E muchos Moros l'allaron
   Espedacados jacer;
   El nombre de Dios loaron
   Que les mostrò gran plazer.
   
   "Мавры обратились въ бѣгство, и бѣжали, проклиная свою судьбу. Начальникъ ихъ преслѣдовалъ сквозь ущелья Сегуры.-- Онъ поражалъ ихъ и опрокидывалъ,-- и бралъ собственными руками, призывая св. Іакова,-- шитъ христіанъ.-- И настигли наши ихъ,-- на длину щита и копья.-- и вернулись въ замокъ,-- и вошли въ него, истребляя все.-- И много тамъ было мавровъ, изрубленныхъ въ куски.-- И восхвалили они имя Бога, за дарованную имъ помощь".
   Остается сожалѣть, что значительная часть этой поэмы не дошла до насъ. Этими словами оканчивалось примѣчаніе въ первыхъ изданіяхъ моего труда. Съ тѣхъ поръ поэма, о которой здѣсь идетъ рѣчь, была издана въ 1863 г. въ Мадридѣ иждивеніемъ правительства подъ редакціей дона Флоренсіо Ханера, въ одномъ томѣ in-octavo и озаглавлена "Роста de Alonso el Onceno". Рукопись, по которой сдѣлано это-изданіе и прибавлю единственная дошедшая до насъ, есть та самая, что принадлежала Діего де Мендозѣ въ 1573 г., какъ уже было о томъ упомянуто. Рукопись дошла до насъ въ очень печальномъ видѣ: у нея нѣтъ ни начала, ни конца. Хотя въ печатномъ изданіи и упоминается о 2456 строфахъ, но нѣкоторыхъ изъ нихъ совсѣмъ нѣтъ, а во многихъ недостаетъ по нѣскольку строкъ или словъ. Первоначально, можетъ быть, эта поэма обнимала всю жизнь Альфонса; но въ томъ видѣ, въ какомъ она дошла до насъ, она начинается неполной и испорченной строфой съ 1312 г. со вступленія Альфонса на престолъ, и оканчивается также оборванной строфой на 1344 г., когда совершилось торжественное вступленіе Альфонса въ Алджесирасъ, за шесть лѣтъ до его смерти. (Я не имѣю достаточныхъ причинъ полагать, чтобы это сочиненіе принадлежало современнику Альфонса XI, какъ то утверждаетъ издатель.) Изъ строфъ 674, 2021, 2022, 2271 и другихъ мѣстъ видно, что поэма эта или читалась, или произносилась публично на распѣвъ. Подобно поэмѣ Сида, поэмѣ Фернана Гонзалеса и другимъ gestes, она часто принимаетъ драматическую форму, какъ бы для того чтобы возбудить болѣе живой интересъ въ слушателяхъ и въ вслѣдствіе этого, подобно всѣмъ такимъ поэмамъ, она становится въ извѣстной степени поэтическимъ вымысломъ. Хотя издатель и приводитъ встрѣчающіеся въ ней многочисленные діалоги въ доказательство того, что поэма написана современникомъ, слышавшимъ ихъ,-- "conservandonos muy а nienudo las conversaciones у los secretos de Castellanos у moros" (p. 342),-- но это также вѣроятно, какъ то, что Данте нйсходилъ въ адъ, или что Вальтеръ Скоттъ присуствовалъ на совѣтахъ Ричарда ЛьвинагоСердца. Разсматриваемая какъ легкое чтеніе, частью историческое, частью вымышленное, поэма эта не имѣетъ большихъ достоинствъ^Судя по строфѣ 1841, авторъ ея былъ Діего Яньесъ а, по мнѣнію издателя, можетъ быть, тотъ самый Діего Яньесъ, о которомъ однажды и то мимоходомъ упоминается въ прозаической Хроникѣ, гл. XXI. Но кто бы онъ тамъ ни былъ, во всякомъ случаѣ онъ былъ заурядный, хотя и ловкій, риѳмоплетъ. Очевидно боги не надѣлили его поэтическимъ даромъ: его Geste, сохранившаяся въ одной эскуріальской рукописи, написана всявъ строку какъ проза, такъ-что не будетъ большою несправедливостью считать ее сочиненіемъ прозаическимъ. Она менѣе полна и достовѣрна чѣмъ Хроника, но случайно въ ней попадаются факты, о которыхъ не упоминается въ Хроникѣ.)Между этими фактами есть много любопытныхъ, какъ напримѣръ: жалоба общинъ (стан. 72, 999,) совѣтъ королевскаго наставника (стаи. III.-- 152), имѣющій нѣкоторое сходство съ совѣтомъ Карріонскаго еврея даннымъ Донъ Педро; мнимое признаніе папы въ Авиньонѣ (стан. 627, 1006, 1076, 1892, 1930 и другіе), хотя изъ станса 641 очевидно, что другой папа продолжалъ существовать въ Римѣ, затѣмъ нѣсколько замѣтокъ о герцогѣ Ланкастерскомъ, принимавшемъ въ эту эпоху дѣятельное участіе въ испанскихъ дѣлахъ и много подробностей о Донъ Хуанѣ Мануэлѣ, игравшемъ въ нихъ видную роль. Желательно было бы имѣть болѣе подробныя историческія примѣчанія, но издатель подарилъ насъ только немногими и совсѣмъ закончилъ ихъ на строфѣ или стансѣ 1173, хотя за нимъ еще слѣдуютъ почти 1300 стансовъ, содержащихъ въ себѣ разсказъ о длинной осадѣ Алджесираса (стаи. 2009--2456) Это одно изъ самыхъ важныхъ событій, которое описано въ поэмѣ съ наибольшею подробностью и въ описаніи котораго нѣсколько разъ встрѣчаются намеки на употребленіе уже въ ту пору пушекъ маврами (см. стан. 2145, 2149, 2350 и проч., и также Хроника гл. 273), намеки весьма любопытные и требующіе разъясненій.-- Относительно тридцати четырехъ стансовъ первоначально изданныхъ Арготе де Молиною, слѣдуетъ замѣтить, что они не стоятъ въ тѣсной связи другъ съ другомъ -- шесть изъ нихъ распредѣляются между стан. 28--33, а остальные между 705--731, съ небольшими разночтеніями. Сраженіе, описанное въ нихъ, есть битва при Силосѣ, происшедшая согласно Хроникѣ (глава CCI) въ 1338 г.--}. Онѣ написаны необыкновенно чистымъ кастильскимъ нарѣчіемъ и по живости тона ни мало не уступаютъ самымъ стариннымъ романсамъ.
   Существуютъ еще двѣ поэмы, сочиненныя, по словамъ ихъ автора, въ царствованіе одного изъ-двухъ Альфонсовъ, и конечномъ царствованіе Альфонса XI, послѣдняго монарха этого имѣни.
   Поэмы эти извѣстны намъ по нѣсколькимъ напечатаннымъ строфамъ и по профессіи ихъ автора, который самъ называетъ себя Beneficiado de Ubeda. Первая поэма, состоящая въ рукописи болѣе чѣмъ изъ тысячи стиховъ, написанныхъ въ духѣ манеры Берсео, содержитъ въ себѣ жизнь св. Ильдефонса; сюжетъ второй -- жизнь Маріи-Магдалины. Намъ, вѣроятно, не пришлось бы говорить о нихъ много даже и въ томъ случаѣ, если бы онѣ были изданы сполна {Небольшіе отрывки изъ поэмъ каноника Убедскаго находятся у Санчеса Poesias Anteriores, T. I, p. 116--118. Первая строфа, напоминающая собою начало многихъ стихотвореній Берсео, звучитъ такъ:
   
   Si me ayudar Christo é la Virgon sagrada,
   Querria comdoner una faccion rimada
   De un confesor que fizo vida honrada
   Que nacio en Toledo, en esa Cibdat nombrada.}. Теперь мы безъ дальнѣйшихъ отступленій перейдемъ къ Хуану Рюису, обыкновенно называемому пресвитеромъ гитскимъ,-- поэту, жившему, сколько извѣстно, въ ту же эпоху, произведенія котораго какъ по характеру такъ и объему заслуживаютъ особаго вниманія. Время ихъ происхожденія можно опредѣлить довольно точно. Въ первой изъ трехъ дошедшихъ до насъ рукописей ихъ нѣкоторыя стихотворенія помѣчены 1330 годомъ, а въ двухъ остальныхъ -- 1343 годомъ. Авторъ ихъ, по всей вѣроятности родомъ изъ Алкалы Генаресской, провелъ большую часть жизни въ Гуадалаксарѣ и Гитѣ,-- городахъ, расположенныхъ всего въ пяти миляхъ отъ Алкалы. Между 1337 и 1350 годами онъ былъ по повелѣнію архіепископа толедскаго заключенъ въ тюрьму. Всѣ эти подробности заставляютъ думать, что онъ проживалъ главнымъ образомъ въ Кастиліи, что лучшая пора его дѣятельности относится къ царствованію Альфонса XI и что онъ былъ или современникомъ Хуана Мануэля или жилъ нѣсколько позднѣе его {Свѣденія объ его жизни можно найти у Санчеса, T. I, р. 100--106; Т. IV, р. 2--6, а превосходный разборъ его сочиненій, помѣщенъ въ вѣнскомъ "Jahrbücher der Literatur", за 1832, Band LVIII, s. 220--255. Статья принадлежитъ Фердинанду Вольфу, который проводитъ въ ней смѣлую параллель между имъ и Сервантесомъ. См. также замѣчательное сочиненіе Дози "Recherches sur l'histoire el la littérature d'Espagne pendant le moyen áge". Leyde, 1849 T. I, p. 386.}.
   Произведенія его заключаютъ въ себѣ около семи тысячъ стиховъ. Хотя почти всѣ они раздѣлены на четверостишія по образцу Берсео, однако мы находимъ въ нихъ неслыханное дотолѣ въ кастильской поэзіи разнообразіе размѣра, тона и направленія. Въ нихъ встрѣчается не меньше шестнадцати различныхъ стихотворныхъ размѣровъ, изъ которыхъ нѣкоторые заимствованы изъ провансальской поэзіи {Sanchez, Tom IV. p X.}. Въ томъ видѣ, какъ онѣ дошли до насъ, поэмы гитскаго пресвитера начинаются молитвой къ Богу, сочиненной вѣроятно въ эпоху его толедскаго заключенія, такъ какъ, по свидѣтельству одной рукописи, во время этого заключенія написана большая часть его произведеній {Ibid. p. 283.}. Затѣмъ слѣдуетъ любопытный прологъ въ прозѣ, имѣющій цѣлью выяснить нравственное направленіе поэмъ, или скорѣе отвесть глаза отъ безнравственной тенденціи, проникающей собою большинство изъ нихъ. Послѣ нѣкоторыхъ предварительныхъ разсужденій, быстро слѣдуютъ одна за другой и самыя поэмы, весьма разнообразныя по содержанію, но искусно связанныя другъ съ дружкой. Все это вмѣстѣ взятое, составитъ книгу почтенныхъ размѣровъ {Безнравственное направленіе нѣкоторыхъ изъ этихъ поэмъ смущало не только издатели (см. р. XVII и примѣчанія къ стр. 76, 97, 102 и друг.), но отчасти и самого автора (см. стансъ 7, 886 и друг.) Впрочемъ, безнравственность нѣкоторыхъ поэмъ такъ очевидна, что ее не прикроешь. Издатель, чтобы отчасти помочь горю, безъ всякихъ церемоній пропускаетъ соблазнительныя мѣста. Тамъ напр. онъ совершенно выбросилъ строфы отъ 441--464 и др.}. Она состоитъ изъ ряда разсказовъ, заключающихъ въ себѣ черты изъ жизни самого автора, переплетающихся съ вымыслами и аллегоріями, которыя впрочемъ служатъ не болѣе какъ покровомъ для дѣйствительныхъ фактовъ, а по временамъ даже сбрасываютъ свой покровъ и являются просто случаями, имѣвшими мѣсто въ жизни автора {Стан. 61--68.}. На переднемъ планѣ этихъ живыхъ сценъ выступаетъ довольно двусмысленная личность его повѣренной и посредницы во всѣхъ любовныхъ интригахъ, которую онъ, безъ всякаго стѣсненія, называетъ trota-conventos (побѣгушкой по монастырямъ), такъ какъ она частенько носила любовныя записочки изъ мужскихъ монастырей въ женскіе и обратно {Личность этой посредницы недостаточно выяснена (стан. 71, 671 и другіе). Ее звали Урракой (стан. 1550) и она, очевидно, принадлежала къ классу женщинъ, извѣстныхъ подъ техническимъ прозвищемъ Alcahuetas или свахъ. Вслѣдствіе замкнутой жизни, которую вели испанскія женщины, а можетъ быть благодаря вліянію мусульманскаго общества и его нравовъ, классъ этотъ играетъ видную роль въ старинной испанской литературѣ и иногда выступаетъ и въ позднѣйшей. Въ Partidas Альфонса Мудраго (часть VII, глав. XXII) есть два закона противъ свахъ. Лучше всего этотъ типъ очерченъ въ въ трагикомедіи "Celeslina", героиня которой тоже называется однажды Trota -- convenlos (см. конецъ 11-го акта). О сильной дѣятельности этого рода женщинъ въ эпоху гитскаго пресвитера мы можемъ судить по безчисленному количеству позорныхъ и смѣшныхъ прозвищъ, которыми онъ ихъ награждаетъ въ стансахъ 898--902. Здѣсь кстати слѣдуетъ упомянуть о книгѣ "De los vicies de las malas niujeres у complisiones de los hombres", написанной въ XV столѣтіи Алонсо Мартинесомъ Толедскимъ, капелланомъ Хуана 11. Мендесъ (Typographia, р. 304--306) описалъ одно изъ изданій этой книги относящееся къ 1499 г. и указываетъ на другія, вышедшія въ свѣтъ въ 1518, 1529 и 1547. Неприличное заглавіе этой книги въ свази съ безнравственностью ея содержанія вызвало сильныя преслѣдованія ея, вотъ почему изданія ея попадаются такъ рѣдко. Въ Императорской вѣнской библіотекѣ мнѣ удалось отыскать два экземпляра ея, помѣченные 1529 и 1547 г. Хотя она и написана прозою, но по характеру отчасти схожа съ сочиненіемъ гитскаго пресвитера; впрочемъ она имѣетъ гораздо болѣе общаго съ Селестиной. Подобную характеристику ея можно найти въ Blátter für literarische Unterhaltung, 1850, No 234.}. Первая дама сердца, къ которой поэтъ отправляетъ свою повѣренную, женщина весьма образованная, mucho letrada; вслѣдствіе чего авторъ, разсказывая исторію своихъ отношеній къ ней, прибѣгаетъ къ поэтическимъ аллегоріямъ, разсказываетъ басню о больномъ львѣ, посѣщаемомъ другими животными и о горѣ, родившей мышь. Но все напрасно: дама отказывается склониться на его мольбы, и онъ по мѣрѣ силъ утѣшаетъ себя изреченіемъ Саломона: "все суета суетъ и всяческая суета" {Стан. 72 и слѣд., 88 и слѣд., 95 и слѣд.}.
   Въ слѣдующемъ приключеніи коварный пріятель его обманываетъ и увозитъ даму его сердца. Но онъ этимъ не смущается {По поводу этой исторіи онъ тонко замѣчаетъ: "El comiò la viande, é а mi fiso rumiar". (Самъ съѣлъ мясо, заставивъ меня предварительно разжевать его).}; онъ готовъ покоряться судьбѣ, какъ покоряется ей маврскій королевичъ, исторію котораго онъ при этомъ разсказываетъ; и послѣ нѣсколькихъ экскурсій въ область астрологіи заявляетъ, что родился подъ звѣздою Венеры и неизбѣжно подчиненъ ея вліянію. Когда же онъ испытываетъ новую неудачу, то самъ Амуръ лично является къ нему и даетъ ему совѣты, изложенные въ цѣломъ рядѣ остроумныхъ басенъ. Но поэтъ отвѣчаетъ ему мрачно, сердится на Амура за его лживость и обвиняетъ его въ томъ, что онъ прямо или косвенно, виновенъ во всѣхъ семи смертныхъ грѣхахъ; каждое изъ своихъ заявленій поэтъ подкрѣпляетъ приличнымъ случаю апологомъ {Стан. 119, 142 и слѣд., 171 и слѣд, 203 и слѣд. Подобныя разсужденія часто попадаются во французскихъ фабльо. Замѣчательный образчикъ ихъ можно найти у Чосера въ "Persones Tale".}.
   Затѣмъ пресвитеръ отправляется къ доннѣ Венерѣ, которую онъ, не смотря на свое знакомство съ Овидіемъ, изображаетъ супругою дона Амура; онъ совѣтуется съ богиней и начинаетъ успѣвать въ своихъ любовныхъ затѣяхъ. Исторія, которую онъ разсказываетъ, очевидно принадлежитъ къ области вымысла, хотя ее можно сблизить съ нѣкоторыми фактами изъ жизни поэта. Она заимствована изъ діалога или комедіи, написанной ранѣе 1300 года Памфиломъ Мауріанусомъ или Мауриліанусомъ и которую долго приписывали Овидію. Но кастильскій поэтъ искусно съумѣлъ придать своему заимствованію колоритъ родныхъ нравовъ и условій жизни. Вся эта часть, заключающая въ себѣ около тысячи стиховъ, написана въ нѣсколько вольномъ тонѣ; и самъ пресвитеръ, какъ бы испугавшись собственнаго легкомыслія, счелъ нужнымъ круто повернуть въ противоположную сторону и помѣстить цѣлый рядъ самыхъ строгихъ нравоученій женскому полу, которыя онъ впрочемъ вдругъ, безъ всякой видимой причины, обрываетъ и направляется къ Сеговійскимъ горамъ. Это происходитъ въ мартѣ мѣсяцѣ; время года было тогда еще суровое, и путешественникъ испытываетъ много непріятныхъ приключеній, но остается попрежнему легкомысленнымъ и неразсудительнымъ. Въ эту часть сочиненія вплетено множество живыхъ пастушескихъ пѣсенокъ, похожихъ на провансальскія, и носящихъ названіе Càntigas de Serrana, тогда какъ разсказы и басни предыдущей части называются enxiemplos или исторіями {Стан. 449 и 548, 557--559, "Pamphyles de Amore" см. Ф. А. Эберта "Bibliographisches Lexion", Лейпцигъ, 1830, in-4о, T. II, стр. 297, П. Лейзера, Hist. Poet. Medii Aevi, Halae, 1721, in-8о, стр. 2071. Санчесъ, т. IV, стр. 23, 24. Исторія Памфила въ обработка гитскаго пресвитера содержится въ стансахъ 555--865. Разсказъ же о собственномъ путешествіи пресвитера -- въ стансахъ 924--1017. Пастушескія пѣсни, находящіяся въ этой части сочиненія, написаны, по моему мнѣнію, въ подражаніе Pastoretas или Pastorelles трубадуровъ. (Raynouard, Troubadours, T. II, рр. 229 и другія.) Еслибы подобныя пѣсенки часто встрѣчались въ сѣверной французской литературѣ этой эпохи, то я предположилъ бы, что онѣ послужили образцомъ для архіепископа, такъ какъ онъ обыкновенно черпаетъ изъ этого источника. Cántiga de Serrana стан. 996, начинающаяся словами "Cerca la Tabeada" очень забавна. Это одна изъ тѣхъ пѣсенокъ, которыя Арготе де Молина ошибочно относилъ къ временамъ Св. Фердинанда. См. гл. VI, прим. 18.}.
   Въ той горной мѣстности, гдѣ путешествуетъ нашъ поэтъ, есть монастырь, усердно посѣщаемый богомольцами; поэтъ также заходитъ туда; разсказъ о своемъ путешествіи онъ иллюстрируетъ священными гимнами, подобно тому какъ раньше онъ вплеталъ апологи и пѣсенки въ исторію своихъ любовныхъ приключеній. Но близко уже время поста и нашъ путешественникъ спѣшитъ вернуться домой. Едва успѣлъ онъ прибыть, какъ получаетъ отъ дона Поста (въ подлинникѣ Doña Quaresma) формальный приказъ явиться вооруженнымъ вмѣстѣ съ другими священнослужителями и клерками подъ его знамена, чтобы начать противъ дона Карнавала и его сторонниковъ войну, подобную той, какая велась тогда противъ мавровъ. Тутъ слѣдуетъ описаніе одной изъ этихъ аллегорическихъ битвъ -- излюбленный пріемъ труверовъ и другихъ средневѣковыхъ стихотворцевъ. На войнѣ фигурируютъ Don Tocino (господинъ Окорокъ), Doña Cecina (Конченое мясо) и тому подобныя особы. Такъ какъ битвы происходятъ уже при наступленіи поста, то онѣ и кончаются пораженіемъ и взятіемъ въ плѣнъ дона Карнавала. Но едва постъ кончился, аллегорическій плѣнникъ убѣгаетъ изъ темницы, собираетъ своихъ приспѣшниковъ, въ родѣ господина Завтрака и госпожи Закуски, снова начинаетъ битву и въ свою очередь одерживаетъ побѣду {Стая. 1017--1040. Здѣсь кстати упомянуть о "Bataille des Vins" д'Андели (Barbazan, изд. Меона. T. 1, р. 152,) но "Bataille de Karesme et de Charnage" (Ibid. T. IV, p. 80) болѣе подходитъ къ данному случаю. Существуютъ и другія поэмы на подобные сюжеты. Что касается описанія "аппетитныхъ" аллегорическихъ личностей пресвитера, то о нихъ см. стан. 1080, 1169, 1170 и др.}.
   Теперь уже донъ Карнавалъ вступаетъ въ союзъ съ дономъ Амуромъ и оба они фигурируютъ въ качествѣ императоровъ. Донъ Амуръ встрѣчается народомъ особенно восторженно: клерки и свѣтскіе люди, монахини, монахи и жонглеры устраиваютъ шумную процессію для встрѣчи и привѣтствія высокаго посѣтителя {Стан. 1184 и другіе, 1199,-- 1229. Непонятно, какимъ образомъ пресвитеръ рѣшился написать вещи, встрѣчающіяся въ этомъ отдѣлѣ поэмы. Часть составляющихъ процессію поетъ самые торжественные церковные гимны, въ родѣ Benedict us qui venit, или пародіи на нихъ, обращенныя къ дону Амуру. Такое отношеніе къ священнымъ предметамъ конечно заслуніиваетъ названіе богохульства.}. Но честь принять его величество, которой добиваются всѣ и особенно монахини, выпадаетъ на долю поэта; ему донъ Амуръ разсказываетъ свои зимнія похожденія въ Севильѣ и Толедо, и затѣмъ благословляетъ его на новыя интрижки. Съ помощью своей ловкой Trota-conventos авторъ предпринимаетъ новый рядъ любовныхъ приключеній, описаніе которыхъ еще болѣе переплетено съ баснями, чѣмъ прежнія. Всѣ эти приключенія прекращаются лить со смертью донны Trota conventos, и ея эпитафіей оканчивается наиболѣе обработанная часть сочиненій гитскаго пресвитера. Впрочемъ рукопись содержитъ въ себѣ еще нѣсколько "небольшихъ поэмъ самаго разнообразнаго содержанія, каковы: "Оружіе христіанина" и, "Похвала маленькимъ женщинамъ". Нѣкоторыя изъ нихъ, хотя и стоятъ внѣ всякой связи другъ съ дружкой, имѣютъ, повидимому, нѣкоторое отношеніе къ главному произведенію разбираемаго автора {Стансы 1221, 1229--1277, 1289, 1491, 1492 и слѣд., 1550 1553--1681.}.
   Тонъ поэзіи гитскаго пресвитера чрезвычайно разнообразенъ. Сатирическій духъ въ ней преобладаетъ, хотя не безъ примѣси добродушнаго юмора.) Нерѣдко духъ сатиры проникаетъ въ самые серьезные отдѣлы поэмы, и какой смѣлости онъ достигалъ, когда поэтъ давалъ ему свободу, видно изъ одного мѣста, гдѣ говорится о вредномъ вліяніи денегъ и объ испорченности римскаго двора {Стан. 464 и слѣд. Какъ и во многихъ другихъ мѣстахъ поэмы, авторъ стоитъ здѣсь на той же почвѣ, на которой стояли сѣверные французскіе поэты. См. "Отче нашъ ростовщика" и "Вѣрую" -- въ Barbazan, Fabliaux, T. IV, рр. 99 и 106.}. Иногда, какъ напр. въ стихотвореніи "О смерти", рѣчь его полна величія и нѣжности; иногда, какъ напримѣръ въ гимнахъ Богородицѣ, стихи его вполнѣ проникнуты духомъ истинно католической набожности; словомъ, во всей испанской литературѣ трудно отыскать сочиненіе съ такимъ разнообразіемъ сюжетовъ и способовъ ихъ обработки {Стансы 1494 и слѣд., 1609 и слѣд.}.
   Болѣе всего удались нашему автору сказки и апологи, которые онъ разсыпалъ всюду съ цѣлью иллюстрировать основную тему своихъ стиховъ, какъ это сдѣлано и въ "Графѣ Луканорѣ" и въ "Кентербэрійскихъ разсказахъ". Большинство ихъ очень хорошо извѣстно намъ, потому что заимствовано изъ сборниковъ Эзопа и и Федра, или скорѣе, изъ переводовъ этихъ баснописцевъ,-- весьма нерѣдкихъ въ старинной поэзіи Французскаго сѣвера {Авторъ говоритъ, что басни о горъ, родившей мышь, была сочинена Изопетомъ. Мы знаемъ теперь, что въ XIII столѣтіи во Франціи имѣлось, по крайней мѣрѣ, два сборника басенъ, приписываемыхъ Изопету и изданныхъ Робертомъ, "Fables Inédites" (Paris. 1825, 2 ni., in-8о.) Басни эти можно съ большой вѣроятностью отнести къ 1240 г. ибо Марія Французская, жившая при дворъ Генриха III, короля англійскаго, сборномъ пунктѣ поэтовъ сѣверной Франціи, упоминаетъ о нихъ въ предисловіи къ своимъ собственнымъ. (См. Poésies de Marie de France, publ. par Rocqucfort, Paris, 1820, in-8о, T. II, p. 61, и превосходный трактатъ де ла Рю, Sur les bardes, les jongleurs et les trouvères, Caen, 1834, in-8о, T. I, pp. 198--202, и T. III, p. 47--101). У одного изъ этихъ Изопетовъ, а можетъ быть и у обоихъ архіепископъ заимствовалъ часть своихъ басенъ, а можетъ быть и всѣ. Донъ Хуанъ Мануэль, его современникъ, вѣроятно, дѣлалъ тоже самое и иногда заимствовалъ тѣ же самыя басни. (См. Conde Lucanor, гл. XXVI, XLIII, ХИХ, гдѣ встрѣчаются тѣже басни, что и у пресвитера въ стансахъ 1386, 1411 и 1428.)}. Наиболѣе удачными изъ этихъ вольныхъ подражаній являются басни о лягушкахъ, просившихъ царя у Юпитера, о собакѣ, потерявшей изъ за жадности кусокъ мяса, уже бывшій у нея въ зубахъ, и о зайцахъ, которые стали храбриться, когда убѣдились, что лягушки трусливѣе ихъ {Стансы 189, 206, 1419.}. Немногія изъ этихъ басенъ отличаются такой правдой и простотой, даже граціей, какія рѣдко встрѣчаются въ подобнаго рода произведеніяхъ. Такова напр., басня о мыши городской и мыши полевой. Прослѣдивъ исторію этой басни отъ Эзопа, до Горація и Лафонтена, мы убѣдимся, что нигдѣ она лучше не разсказана, какъ у нашего автора {Она начинается со станса 1344:
   
   Mur de Guadalaxara un Lunés niadrugaba,
   Fuese à Monferrado, à mercado andaba;
   Un mur de franca barba recibiol'en su cava,
   Convidol' à yantar e diole una faba.
   Estaba en mesa pobre buen gesto é buena cara,
   Con la роса vianda buena vonntad para,
   A los pobres manjares el plaser los repara,
   Pages del buen talante mur de Guadalaxara.
   
   и т. д. на цѣлыхъ восемь стансовъ. Кромѣ греческаго, приписываемаго Эзопу и римскаго, принадлежащаго Горацію, существуетъ болѣе двадцати переложеній ея и въ томъ числѣ два на испанскомъ языкѣ. Одно изъ нихъ принадлежитъ Леонардо де Архензола, и другое -- Саманіего, во, по моему мнѣнію, обработка гитскаго пресвитера лучшая изъ всѣхъ.}?"
   Главное, что плѣняетъ насъ въ поэзіи гитскаго пресвитера -- это естественность и живость ея тона. Въ этомъ отношеніи испанскій поэтъ сходенъ съ Чосеромъ, писавшимъ въ томъ же столѣтіи, но нѣсколько позже. Сходство этихъ двухъ поэтовъ замѣчается во многомъ. Тотъ и другой часто берутъ свои сюжеты изъ сѣверно-французской поэзіи, и у того и у другаго мы находимъ смѣшеніе набожности съ нравственной распущенностью, объясняемое духомъ той эпохи, а отчасти и ихъ личнымъ характеромъ. Оба несомнѣнно глубоко проникли въ природу человѣческую и обладали большимъ искусствомъ въ обрисовкѣ индивидуальныхъ чертъ своихъ героевъ. Природная склонность вела ихъ къ сатирѣ и юмору. Каждый изъ нихъ у себя на родинѣ явился творцемъ нѣкоторыхъ новыхъ формъ народной поэзіи, благодаря введенію новыхъ размѣровъ и комбинацій въ національное стихосложеніе, хотя грубое и неправильное, но за то сильное, звучное и всегда естественное. Правда, испанскій поэтъ не отличается ни нѣжностью, ни возвышенностью, ни силой Чосера, но въ его геніи есть извѣстная широта, въ его стихахъ есть свѣжесть и тонкость отдѣлки, роднящія его съ великимъ поэтомъ Англіи. Чтобы убѣдиться въ этомъ, достаточно прочесть ихъ поэмы съ должнымъ вниманіемъ.
   Пресвитеръ гитскій жилъ въ послѣдніе годы царствованія Альфонса XI, а можетъ быть и нѣсколько позже. Въ началѣ слѣдующаго царствованія, около 1350 года, мы встрѣчаемъ любопытную поэму одного карріонскаго еврея, написанную по случаю вступленія на престолъ Петра жестокаго. Рукопись, хранящаяся въ національной мадридской библіотекѣ, носитъ названіе "Libro del rabi de Santob" (книга раввина Сантоба) и заключаетъ въ себѣ 477 -- стансовъ {Существуетъ по крайней мѣрѣ двѣ рукописи произведеній этого еврейскаго поэта, но до сихъ поръ изъ нихъ было издано только нѣсколько небольшихъ отрывковъ. Рукопись, на которую обыкновенно ссылаются, находится въ Эскуріалѣ; ею пользовались Кастро (Biblioteca Española, T. I, pp. 198--202), и Санчесъ (T. I, pp. 179--184, и T. IV, p. 12 и слѣд.) Я пользовался рукописью мадридской національной библіотеки, подъ знакомъ В. Ѣ, 82, in-fol; въ этой рукописи поэма Сантоба находится на листахъ съ 61 по 81. Конде, арабскій историкъ, предпочитаетъ эту рукопись, эскуріальской и полагаетъ, что настоящее имя Рабби было Santob, а не Santo, какъ это значится въ эскуріальской рукописи. Невѣроятно, чтобы еврей временъ Петра жестокаго могъ носить послѣднее имя; гораздо правдоподобнѣе, что первое имя было измѣнено въ послѣднее невѣжественнымъ писцомъ -- монахомъ. Мадридская рукопись, какъ это можно видѣть у Кастро, начинается иначе, чѣмъ эскуріальская, а именно слѣдующими стихами: --
   
   Señor Rey, noble, alto,
             Oy este Sermon,
   Que vyene desyr Santob,
             Judio de Carrion.
   Comunalmente trobado
             De glosas nioralmente,
   De la Filosofia sacado,
             Segunt que va syguiente.
   
   "Владыко король, благородный, могущественный,-- выслушай эту проповѣдь,-- которую пришелъ тебѣ сказать Сантобъ,-- карріоискій еврей,-- по обычаю составленную -- изъ нравственныхъ разсужденій, -- извлеченныхъ изъ философіи,-- какъ это видно изъ слѣдующаго".
   Древнѣйшее упоминаніе о карріонскомъ евреѣ встрѣчается въ письмѣ маркиза де Сантильяна къ конетаблю португальскому, изъ котораго видно, что Рабби Сантобъ пользовался большою извѣстностью въ половинѣ XV вѣка. Дѣйствительно, евреи до ихъ изгнанія изъ Испаніи, т. е. до 1492 г. и даже позже, часто появляются въ исторіи испанской литературы, что весьма естественно, такъ какъ испанскіе евреи со времени появленія въ 962 г. четырехъ ученыхъ талмудистовъ, завезенныхъ въ Испанію пиратами, вплоть до XV столѣтія включительно, отличались болѣе высокимъ уровнемъ образованія, чѣмъ ихъ соотечественники, жившіе въ другихъ странахъ Европы. Исторія еврейской поэзіи въ Испаніи, начинающаяся съ Рабби Саломо бенъ Іуды Габироля, умершаго въ 1064, написана Саксомъ "Die religiòse Poesie der Juden in Spanien, von Dr. Michael Sachs (Берлинъ, 1845, in-8о). Ho главнымъ хранилищемъ всего, что относится до культуры испанскихъ евреевъ, служитъ библіотека Родригеца де Кастро, т. I. Слѣдуетъ еще присовокупить, что во время господства мавровъ въ Испаніи, евреи усвоили себѣ блестящую арабскую культуру. Одинъ кастильскій еврей, Іуда Га-Леви, поэмы котораго были переведены на нѣмецкій языкъ А. Гейгеромъ, (Бреславль, 1851), принялъ даже арабское прозвище Абулъ Гиссана, Іуда родился около 1080 г. и умеръ, вѣроятно, вскорѣ послѣ 1140.
   Странный, но не лишенный интереса, сборникъ произведеній испанскихъ евреевъ былъ изданъ въ Лондонѣ, въ 1851 г., подъ заглавіемъ "Treasures of Oxford; Containing Poetical Compositions of the ancient lewish Authors in Spain, and compiled from the M SS. in the Bodleian Library, Oxford, by II.Edelman and Leopold Dukes, edited and rendered in to English by М. H. Bresslau". Переводъ и примѣчанія не безъ достоинствъ, но въ цѣломъ книга еврейская изъ еврейскихъ.}. Размѣръ ихъ -- древняя семистопная redondilla, необыкновенно легкій и плавный для того времени. Цѣль поэмы -- дать новому королю мудрые нравственные совѣты, которые авторъ проситъ короля не презирать, хотя они и даются евреемъ.
   "Роза -- говоритъ онъ -- не стала хуже оттого, что родилась на терніи,-- ни хорошее вино оттого, что родилось на лозѣ. Ястребъ не стоитъ меньше оттого, что родился въ дурномъ гнѣздѣ; равнымъ образомъ хорошіе совѣты не теряютъ своего достоинства оттого, что ихъ даетъ еврей" {Por nascer en el espino.
             No val la rosa cierto
   Menos; ni el buen vino,
             Por nascer en el sarmyento.
   Non val el aèor menos,
             Por nascer de mal nido;
   Nin los exemplos buenos
             Por los decir ludio.
   
   Эти строки, повидимому, записаны лучше въ эскуріальской рукописи. Вотъ онѣ:
   
   Por nascer en el espino
             La rosa ya non siento
   Que pierde; ni el buen vino,
             Por salir del sarmiento.
   Non vale el aèor menos,
             Porque en vil nido siga,
   Nin los enxemplos buenos,
             Porque ludio los diga.
   
   Слѣдовало бы сличить между собой обѣ рукописи и сдѣлать сводное изданіе этой любопытной поэмы. См. Приложеніе II.
   
   Вслѣдъ за предисловіемъ въ прозѣ, повидимому писанномъ другою рукою, и обращеніемъ поэта къ королю, поэма продолжается такъ:
   
   Quando el Rey Don Alfonso
             Fynò, fyncò la gente,
   Como quando el pulso
             Fablesce al doliente.
   Que luego no ayudava,
             Qne tan grant mejoria
   А ellos fyncava
             Nin omen lo entendia.
   Quando la rosa seca
             En su tiempo sale,
   El agua que della fynca,
             Rosada que mas vale.
   Asi vos fyncastes del
             Para mucho tu far,
   Et facer lo que el
             Cobdiciaba librar, etc.
   
   "Когда король Альфонсъ умеръ, народъ уподобился больному, у котораго остановился пульсъ.
   "Тотъ, кто оказалъ народу столько услугъ -- не помогаетъ ему больше -- и никто этому не хочетъ вѣрить.
   "Когда приходитъ время розѣ засохнуть, послѣ нея остается вода, которая лучше самой росы;
   "Такъ и Вы остаетесь послѣ него, чтобъ совершить многое и осуществить то, что онъ хотѣлъ сдѣлать" и т. д.
   Философская мысль, заключающаяся въ слѣдующихъ стихахъ, весьма оригинальна:--
   
   Quando no es lo que quiero,
             Quiero уо lo que es;
   Si peser he primero,
             Plaser ayré despues.
   
   "Когда не дѣлается то, чего я хочу,-- я хочу того, что дѣлается.-- Если въ началѣ я испытываю огорченіе, то впослѣдствіи я испытываю удовольствіе".
   Столѣтіемъ позже мы встрѣчаемъ у маркиза де Сантильяна тотъ же оригинальный способъ выраженія въ письмѣ къ его сыну, студенту Саламанскаго университета. E pues non podemos aver aquello que queremos, queramos aqu ello que podemos, Obras ed. 1852, p. 482.
   Прибавляю отрывокъ, заимствованный мною изъ стихотворенія еще не изданнаго: --
   
   Las mys canas teñilas
             Non por las avorrescer,
   Ni por desdesyrlas
             Nin mancebo parescer.
   Mas con miedo sobejo
             De onies que bastarian (buscarian?)
   En mi seso de viejo,
             E non lo fallarian.
   
   "Я выкрасилъ мои сѣдые полосы не изъ ненависти къ нимъ, ни изъ желанія не имѣть ихъ, ни для того чтобы казаться моложе, но изъ боязни, чтобы люди, которые будутъ искать у меня умъ старика -- не ошиблись бы"!}. Послѣ неумѣренно длиннаго предисловія слѣдуютъ совѣты, начинающіеся съ пятьдесятъ третьяго станса и продолжающіеся до конца сочиненія, которое по общему тону своему ничѣмъ не отличается отъ другихъ дидактическихъ поэмъ того времени, хотя написано сравнительно живѣе и съ большимъ поэтическимъ вдохновеніемъ. Во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что въ другихъ странахъ мы найдемъ не много раввиновъ, писавшихъ такіе остроумные и граціозные стихи, какими въ нѣкоторыхъ мѣстахъ изложены любопытные совѣты карріонскаго еврея."
   Въ эскуріальской рукописи, гдѣ находится это сочиненіе, есть еще и другія поэмы, которыя одно время приписывались тому же автору, но, которыя по всей вѣроятности, принадлежатъ другимъ, неизвѣстнымъ поэтамъ {Castro, Bibl. Esp., T. I, p. 199, Sanchez, T. I, p. 182 и T. IV, p. XII. Я знаю, что Донъ Хозе Амадоръ де Лосъ Ріосъ въ своей "Estudios Històricos, Politicos у Literarios sobre los Judios de Espafia" ученой и интересной книгѣ, изданной въ Мадридъ, въ 1848, высказываетъ противоположное мнѣніе и считаетъ три поэмы, со включеніемъ "Doctrine Christiana", принадлежащими перу Дона Сантоба карріонскаго (См. рр. 304--335). Но я нахожу, что возраженія противъ этого мнѣнія имѣютъ гораздо болѣе вѣса. Возраженія эти основаны, главнымъ образомъ, на слѣдующихъ фактахъ: Донъ Сантобъ самъ называетъ себя евреемъ; обѣ рукописи "Consejos" (Совѣтовъ) называютъ его евреемъ; маркизъ де Сантильяна, единственный авторитетъ, упоминающій о немъ въ раннюю эпоху, называетъ его евреемъ; нигдѣ не говорится о томъ, чтобы онъ принялъ христіанскую вѣру -- обстоятельство которое, навѣрное было бы всѣмъ извѣстно, еслибы только оно произошло на самомъ дѣлѣ. А если онъ не былъ крещенъ, то немыслимо предположить, чтобы онъ могъ написать Danèa general, Doctrine Christiana, или Ermitano.}. Одна изъ этихъ поэмъ представляетъ собою дидактическій опытъ, подъ заглавіемъ "Doctrina Christiana". Онъ состоитъ изъ прозаическаго предисловія, въ которомъ авторъ описываетъ свое раскаяніе, изъ ста пятидесяти семи стансовъ, по четыре стиха каждый; первые три стиха состоятъ изъ осьми стопъ и рифмуютъ между собою, а четвертый четырехстопный, безъ риѳмы, -- форма, нѣсколько напоминающая саффическое и адоническое стихосложеніе. {Такъ называемая саффическая строфа состоитъ изъ четырехъ стиховъ, изъ которыхъ первые три заключаютъ въ себѣ по 11 слоговъ, а послѣдній короткій (Versus adoniacus) состоитъ изъ одного дактиля и одного трохея. Ф. Вольфъ справедливо замѣчаетъ, что тутъ не можетъ быть и рѣчи о заимствованіи и что размѣръ испанской поэмы есть одинъ изъ видовъ сильно распространеннаго въ средніе вѣка, размѣра, извѣстнаго подъ именемъ Rimes coudes. Размѣръ этотъ преимущественно употреблялся въ духовныхъ стихахъ. Примѣчаніе переводчика.} Сюжетъ поэмы состоитъ въ объясненіи "Вѣрую", десяти заповѣдей, семи духовныхъ добродѣтелей, четырнадцати подвиговъ милосердія, семи смертныхъ грѣховъ, пяти чувствъ и святыхъ таинствъ, сопровождаемомъ разсужденіями о поведеніи и характерѣ истиннаго христіанина.
   Другая поэма называется "Откровеніе". Тутъ въ двадцати пяти осьмистрочныхъ стансахъ описывается видѣніе пустынника, которому довелось будто-бы быть очевидцемъ борьбы души съ тѣломъ. Душа жалуется, что излишества тѣла навлекли на нее кару въ будущей жизни; тѣло напротивъ того возражаетъ, что оно будетъ страдать за то собственно, что душа не заботилась держать его въ должномъ повиновеніи {Castro, Bibl. Esp, T. I, р. 201. Благодаря любезности профессора Гайянгоса, я имѣю списокъ этой поэмы. Судя по первымъ ея стихамъ, она была вѣроятно, написана въ 1382: --
   
   Despues de la prima la ora passada,
   En el mes de Enero la noche primera
   En CCCC e veiynte durante la hera,
   Estando acostado alla en mi posada, etc.
   
   1-ое января 1420 испанской эры, время, когда происходитъ дѣйствіе, соотвѣтствуетъ 1382 г. христіанской эры. Печатный текстъ поэмы, изданный въ Мадридѣ въ 1848, in-12о, нѣсколько разнится отъ списка, находящагося у меня. Очевидно, поэма была напечатана со списка менѣе тщательно сдѣланнаго.
   Отрывокъ той же самой поэмы былъ напечатанъ въ Мадридѣ, въ 1856, in-18о. Не смотря на то, что онъ состоитъ всего изъ тридцати семи строкъ, онъ носитъ на себѣ слѣды такой небрежности и невѣжества, что нельзя съ какой либо точностью опредѣлить время, къ которому его слѣдуетъ отнести. Грубость языка и неправильность правописанія объясняются, вѣроятно, столько же необразованностью писателя и переписчика, сколько и грубостью эпохи, въ которой они жили. Языкъ имѣетъ въ себѣ нѣчто провансальское и во всякомъ случаѣ, а самый отрывокъ, безспорно принадлежитъ къ древнѣйшимъ стихотворнымъ опытамъ на Пиринейскомъ полуостровѣ. Издатель полагаетъ, что съ него былъ сдѣланъ Французскій переводъ, изданный Райтомъ и упоминаемый въ слѣдующемъ примѣчаніи. Но латинская редакція древнѣе испанской и Французской и вѣроятно послужила прототипомъ для обѣихъ.}. Въ общемъ это -- подражаніе многимъ современнымъ поэмамъ того же характера. Одна изъ нихъ сохранилась и на англійскомъ языкъ въ рукописи, которая по мнѣнію Уортона, относится къ 1304 году {Hist. of Eng. Poetry, отдѣлъ 24, въ концѣ. На Французскомъ языкѣ она также появилась въ весьма отдаленную эпоху и была напечатана въ 1486 подъ заглавіемъ "Le Débat du Corps et de l'Ame" (Ebert, Bib. Lexicon, N. 5671-- 5674). Источникомъ ея послужила, какъ предполагаютъ, поэма, написанная однимъ Франкскимъ монахомъ (Hagen und Büsching, Grundriss, Berlin, 1812, in-8о, s. 446); но сюжетъ ея очень древній и встрѣчается въ различныхъ обработкахъ и на различныхъ языкахъ. См. латинскія поэмы, приписываемыя Вальтеру Many и изданныя Т. Вайтомъ для Camden Society (London. 1841, in-4о, p. 95 и 321). Въ Испаніи въ формѣ баллады она была напечатана около 1764 г.}. Впрочемъ обѣ вышеупомянутыя кастильскія коэмы имѣютъ мало достоинствъ, и мы ихъ оставляемъ чтобъ перейдти къ другому, болѣе цѣнному произведенію.
   "Danza General" (Пляска Смерти) состоитъ кромѣ прозаическаго вступленія изъ семидесяти девяти правильныхъ осьмистопныхъ стансовъ, которые, повидимому, принадлежатъ разнымъ авторамъ {Castro, Bibl. Española, T. I, p. 200; Sanchez, T. I, pp. 182-185 и T. IV, P12. Я полагаю, что испанская "Пляска смерти" -- подражаніе французской, потому, что въ нѣсколькихъ старинныхъ изданіяхъ, какъ напр. въ эскуріальской рукописи, за ней непосредственно слѣдуетъ и "Débat du Corps et de l'Ame", подобно тому какъ "Обѣты надъ павлиномъ" являются на обоихъ языкахъ какъ бы продолженіемъ поэмы объ "Александрѣ В".}. Поэма эта основана на весьма распространенномъ въ средніе вѣка повѣрьи, увѣковѣченномъ и живописью и поэзіей, въ силу котораго всѣ люди безъ различія состояній должны участвовать въ пляскѣ Смерти, маскарадѣ тѣней, находившимся вѣроятно, въ связи съ чумою, прозванною черною смертью. Дирижеромъ этой пляски является сама Смерть въ видѣ скелета, и съ ней танцуютъ люди всѣхъ возрастовъ и всѣхъ классовъ общества отъ папы до ребенка включительно. Испанская обработка этого сюжета, можетъ быть, самая поразительная и живописная изъ всѣхъ. Мрачный характеръ сюжета представляетъ рѣзкій контрастъ съ живостью стихотворной формы и изложенія {Въ какое безконечное разнообразіе формъ вылился этотъ странный вымыселъ можно видѣть изъ ученаго труда Дауса, озаглавленнаго "Dance of Death". (London, 1833, in-8о, и изъ "Literatur der Todtenlánze" Массмана (Leipzig, 1840, in-8о). Къ этому слѣдуетъ присоединить свѣдѣнія, помѣщенныя въ Allgemeine Deutsche Biblioteck (Berlin, 1792, B. CVI, s. 279), и коллекцію эстамповъ, напечатанныхъ въ Любекѣ, въ 1783, in-folio, енятыхъ съ картинъ, сдѣланныхъ въ 1463 и могущихъ послужить иллюстраціей къ старинной испанской поэмѣ. Ср. также Шеллера, "Bücherkunde der Sassisch -- niederdeutschen Sprache, Braunsweig, 1826, in-8о, s. 75. Все относящееся сюда громадное собраніе, какъ рисунковъ, въ родѣ тѣхъ, которые находятся въ Базелѣ, Гамбургѣ и другихъ городахъ, такъ и старинныхъ поэмъ на всевозможныхъ языкахъ, изъ которыхъ одна принадлежитъ Ляйдгету,-- несомнѣнно имѣло цѣлью, какъ и испанская поэма, религіозное назиданіе.}, напоминающихъ намъ иногда лучшія мѣста-интересныхъ разсказовъ, вставленныхъ въ Mirror for Magistrates. {Такъ называлось собраніе поучительныхъ разсказовъ изъ англійской исторіи, написанныхъ различными авторами и изданное въ 1559 г. Планъ этого сборника былъ составленъ Томасомъ Санвилемъ, авторомъ первой англійской трагедіи, написавшимь стихотворное введеніе (Induction) къ нему. Примѣчаніе переводчика.}
   Первые семь стансовъ испанской поэмы составляютъ прологъ, въ которомъ Смерть изрекаетъ свои повелѣнія, частью отъ своего лица, частью посредствомъ одного монаха-проповѣдника, заканчивающіяся слѣдующими стихами:
   "Дѣлайте, что я вамъ говорю -- не мѣшкайте; уже Смерть отдаетъ приказъ начинать страшную пляску, которой вы не можете ни подъ какимъ предлогомъ избѣгнуть. Въ эту пляску, говоритъ она, она хочетъ насъ увлечь, насъ всѣхъ, разставивъ свои сѣти. Откройте уши и вы сейчасъ услышите печальный припѣвъ ея пѣсни".
   Затѣмъ Смерть поступаетъ такъ, какъ это изображается на старинныхъ рисункахъ и разсказывается въ старыхъ поэмахъ. Она зоветъ сначала папу, потомъ кардиналовъ, королей, епископовъ, и такъ далѣе, до простыхъ поденщиковъ; всѣ они принуждены принять участіе въ пляскѣ мертвецовъ; хотя сначала каждый изъ нихъ отказывается, выражая удивленіе, ужасъ или отвращеніе. Призывъ обращенный къ молодости и красотѣ одно изъ лучшихъ мѣстъ поэмы: --
   "Теперь я увлекаю въ мою пляску этихъ двухъ прекрасныхъ дѣвъ,-- онѣ пришли противъ воли слушать мои жалобныя пѣсни.-- Но ничто ихъ не спасетъ, ни цвѣты, ни розы, ни украшенія, которыя онѣ имѣли обыкновеніе носить.-- Какъ бы онѣ хотѣли уйти отъ меня; но это невозможно: онѣ связаны со мной брачными узами {Благодаря любезности проф. Гайянгоса, я имѣю списокъ всей этой поэмы. Привожу изъ вето, какъ образчикъ языка, стансы, переведенные въ текстѣ: --
   
   A esta mi Danza traye de presente.
   Estas dos donèellas que vedes fermosas;
   Elias vinieron de muy mala mente
   А oyr mis canciones que son dolorosas.
   Mas non les valdran flores ny rosas,
   Nin las composturas que poner solian.
   De mi si pudiesen partir se querrian,
   Mas non puede ser, que son mis esposas.
   
   Два слѣдующіе отрывка, на сколько мнѣ извѣстно, еще не были напечатаны: первый содержитъ отвѣтъ Смерти одному скрягѣ -- настоятелю, а послѣдній возраженія купца:
   

Dice la Muertе:

   Don rico avariento Dean muy ufano,
             Que vuestros dineros trocasles en oro,
   А pobres e а viudas cerrastes la mano,
             E mal despendistes el vuestro tesoro.
   Non quiero que estedes ya mas en el coro
             Salid luego fuera sin otra peresa.
   Ya vos mostraré venir à pobresa.--
             Venit, Mercadero, à la danèa del lloro.
   
   Смерть говоритъ: "Богатый скряга и гордый настоятель, ты, мѣнявшій свои деньги на золото, ничего не дававшій ни бѣднымъ, ни вдовамъ; ты, дурно распоряжавшійся своимъ богатствомъ,-- я не хочу, чтобъ ты оставался на хорахъ сойди сюда внизъ безъ замедленія; я тебя научу быть бѣднымъ. Иди, торгашъ, немедленно присоединяйся къ скорбной пляскѣ".
   

Dice el Мereader.

   А quien dexaré todas mis riquesas,
             E mercadurias, que traygo en la mar?
   Con muchos traspasos e mas sotilesas
             Gané lo que tengo en cada lugar.
             Agora la muerte vinó me llamar;
   Que sera de mi, non se que me faga.
   О muerte tu sierra а mi es gran plaga.
             Adios, Mercaderes, que voyme á finar.
   
   
   Купецъ говоритъ: "Кому я оставлю мои богатства и товары, которые находятся на морѣ на пути сюда? Цѣною многихъ испытаній и ухищреній я пріобрѣлъ все, чѣмъ владѣю. Теперь смерть призываетъ меня. Что станется со мной -- не знаю. О смерть, жестоко твое жало! Прощайте, товарищи-купцы, я умираю".}.
   Повѣрье, легшее въ основу этой поэмы, несомнѣнно ужасно, тѣмъ не менѣе однако въ теченіе столѣтій, оно было сильно распространено въ Европѣ, и большинство критиковъ согласно, что старая испанская поэма ничуть не уступаетъ другимъ произведеніямъ того же пошиба въ правдоподобіи и живости описанія.
   Въ той же рукописи, кромѣ упомянутой поэмы, есть другая, представляющая собою нѣчто въ родѣ хроники, переписанной весьма неисправно и различными почерками. Хроника относится, вѣроятно, къ той же эпохѣ и разсказываетъ на половину баснословные, на половину историческіе подвиги графа Фернана Гонзалеса, героя перваго періода борьбы христіанъ съ маврами, бывшаго для сѣвера Испаніи тѣмъ же, чѣмъ позднѣе сдѣлался Сидъ для Аррагоніи и Валенсіи. Гонзалесу приписываютъ освобожденіе большей части Кастиліи отъ магометанскаго владычества, и подвиги его, историческіе и баснословные, относятся ко времени между 934 годомъ, когда произошло сраженіе при Осмѣ и его смертью въ 970 году.
   Поэма, о которой идетъ рѣчь, почти всецѣло посвящена его прославленію {См. ученую диссертацію О. Бенито Монтехо "Начало независимости Кастиліи" въ Memoriae de la Acad. Hist. T. III. pp. 245--302. Crónica General de España, Parte III, с. XVIII--XX. Duran, Romances Caballerescos, Madrid, 1832, in-12о, T. II, pp. 27--39. Извлеченія изъ эскуріальской рукописи приведены въ испанскомъ переводъ Бутервека T. I, рр. 154--161. У меня есть списокъ первой части поэмы, сдѣланный для меня профессоромъ Гайянгосомъ. Болѣе подробныя свѣденія о немъ можно найти у Кастро, Bibl.,T. I, р. 199 и Санчеса T. I, р. 115.}. Начинается она подробностями о вторженіи Готовъ въ Испанію, доходящими до битвы при Моретѣ, въ 967 году; тутъ рукопись вдругъ обрывается и не сообщаетъ болѣе никакихъ свѣдѣній о трехъ послѣднихъ годахъ жизни героя. Слогъ сочиненія весьма прозаиченъ и однообразенъ, хотя и не совсѣмъ лишенъ свѣжести и простоты, вообще свойственной всякой первобытной поэзіи. Языкъ довольно грубъ, а размѣръ, стремящійся приблизиться къ размѣру стихотвореній Берсео и поэмы объ Аполлоніи, чаще всего представляетъ собою, вмѣсто строфъ по четыре стиха, строфы въ три, иногда въ пять, а въ одномъ мѣстѣ даже въ девять стиховъ. Подобно поэмѣ Берсео о св. Доминикѣ Силосскомъ, хроника начинается воззваніемъ къ Богу, которое, по странному совпаденію, буквально воспроизводитъ подобное же воззваніе у Берсео, начинающееся словами: "Во имя Отца, Творца всего сущаго и т. д. Слѣдующая за симъ историческая часть начинается со вторженія Готовъ и разсказываетъ событія испанской исторіи во всемъ согласно съ народными преданіями; единственное исключеніе составляетъ разсказъ о вторженіи мавровъ. Въ немъ нѣтъ ни малѣйшаго упоминанія о прекрасной Кавѣ, судьба которой дала, какъ извѣстно, матерьялъ для многихъ поэтическихъ произведеній, и въ тоже время. графъ Юліанъ представленъ человѣкомъ, предавшимъ свою родину королю марокскому, не вслѣдствіе нанесеннаго ему личнаго оскорбленія, а добровольно, человѣкомъ, который совершилъ свое предательство, убѣдивши короля Родрига въ полномъ собраніи кортесовъ передѣлать все находившееся въ странѣ оружіе и военные снаряды въ земледѣльческія орудія, такъ что, въ моментъ нападенія мавровъ, защищаться было нечѣмъ.
   Съ другой стороны, смерть графа Тулузскаго описана согласно "Всеобщей хроникѣ" Альфонса Мудраго; тоже самое нужно сказать о появленіи св. Миллана и объ единоборствѣ графа съ королями маврскимъ и наварскимъ. Многія страницы поэмы чрезвычайно похожи на соотвѣтствующія мѣста Хроники, такъ что становится очевиднымъ, что одно изъ этихъ произведеній должно было служить оригиналомъ для другаго. Но поэма скорѣе кажется поэтической обработкой Хроники, нежели Хроника -- извлеченіемъ изъ нея; вотъ почему и можно предположить, что прозаическій пересказъ относится къ болѣе древней эпохѣ и что онъ-то и послужилъ матерьяломъ для поэмы, которая, какъ это по всему видно, была предназначена для публичнаго исполненія {Crónica General, изд. 1604, часть III, in-folio, листы 55, b 60 а, 65 b. Сравн. также съ поэмою гл. XIX Хроника Альфонса и Маріана, Historia, кн. VIII, гл. VII. Что поэма была заимствована изъ Хроники, можно, по моему мнѣнію, убѣдиться, сравнивъ одно мѣсто Хроники [часть III, гл. XVIII, въ концѣ], содержащее въ себѣ описаніе пораженія и смерти графа Тулузскаго съ эпизодомъ въ поэмѣ, приводимымъ Кортиною и начинающимся слѣдующими словами: "Cavalieres Tolesanos trezienlos у prendieron"; или сравнивъ видѣніе св. Миллана [Crónica, часть III, гл. XIX] съ мѣстомъ въ поэмѣ, начинающимся такъ: "El Cryador te otorga quanto pedido le as". Слѣдующій чисто риторическій комментарій представляетъ также убѣдительное доказательство въ пользу заимствованія. Хроника гласитъ: [часть III, гл. XVIII], "Non cuentan de Alexandre los dias nin los años; nas los buenos fechos e las sus cavallerias duo fizo". Поэма повторяетъ тоже, самое и почти тѣми же словами: "Non cuentan de Alexandre las noches nin los dias; Cuentau sus buenos fechos e sus cavalleryas." Предшествующая часть примѣчанія и разсказъ въ текстѣ были уже напечатаны, когда появилась сама поэма въ Ensayo de una Biblioteca Española de Libres Rares [Madrid, 1863, T. I. pp. 763--803]. Она гораздо короче поэмы Сида, ибо заключаетъ въ себѣ всего 2900 стиховъ. Я прочелъ ее всю и не нашелъ повода измѣнить своего мнѣнія относительно ея достоинствъ,-- мнѣнія, высказаннаго мною по прочтеніи только части ея. Это плохая Geste и единственный существующій списокъ съ нея весьма неисправенъ и съ большими пропусками въ концѣ.}.
   Встрѣча Фернана Гонзалеса съ королемъ наварскимъ въ битвѣ при Вальпаре находится въ томъ и другомъ произведеніи, но въ поэмѣ она описана такимъ образомъ:--
   "Король и графъ сошлись;-- они стали другъ противъ друга,-- и въ открытомъ полѣ вступили въ борьбу.-- Нельзя было драться ни сильнѣе, ни смѣлѣе:-- Оба порѣшили побѣдить или умереть.-- И никто не дрался лучше короля.-- Воины того и другаго дѣлали все, что могли.-- Очень жаркое было дѣло, и шумъ покрывалъ все.-- Человѣкъ могъ кричать во все горло и его не услыхали бы.-- Крикъ, чтобы быть услышаннымъ, долженъ былъ походить на громовой ударъ,-- а человѣческаго голоса нельзя было разслышать.-- Удары были такъ тяжелы, что не могли быть тяжелѣе.-- Тѣ и другіе дѣлали все, что могли:-- множество падало на землю, чтобы больше никогда не вставать.-- Потоки крови орошали землю.-- Наварцы были храбрые воины,-- ихъ всюду цѣнили по достоинству.-- Но, въ битвѣ съ графомъ, они были несчастны.-- Это люди, которыми слѣдуетъ дорожить: въ груди ихъ великое сердце.-- Богу угодно 82 было даровать графу эту великую милость,-- чтобъ ни мавры, ни христіане не могли побѣдить его, и проч. {E Rey y el Conde ambos se aynntaron,
   El uno contra el otro ambos endereèaron,
   E la lid campai alii la escomenèaron.
   Non podrya mas fuerte ni mas brava ser,
   Ca alii les yva todo levantar о caer;
   El nin el Rey non podya ninguno mas facer,
   Los unes у los otros facian todo su poder.
   Muy grande fue la faèienda e mucho mas el roydo;
   Daria el ome muy grandes voces, у non séria oydo.
   El que oydo fuese séria como grande tronydo;
   Non podrya oyr voces ningun apellido.
   Grandes eran los golpes. que mayores non podian;
   Los unos у los otros todo su poder facian;
   Muchos cayan en tierra que nunca se encian;
   De sangre los arroyos mucba tierra cobryan.
   Asas eran los Navarros cavalleros esforèados
   Que en qualquier lugar seryan buenos y priados.
   Mas es contra el Conde todos desaventurados;
   Omes son de gran cuenta y de coraèon loèanos.
   Quiso Dios al buen Conde esta gracia facer,
   Que Moros ni Crystianos non le podian venèer, etc.
   Boulerweck, въ переводѣ Cortina p. 160}.
   Конечно, это поэзія не высокой пробы; въ ней мало оригинальности и поэтическихъ украшеній, но она не лишена силы; во всякомъ случаѣ мѣсто приведенное нами -- лучшее во всей поэмѣ.
   Въ національной мадридской библіотекѣ есть еще одна поэма, состоящая изъ двухсотъ двадцати стиховъ, написанныхъ размѣромъ cuaderna via (т. е. четырехстрочными строфами) весьма употребительнымъ въ первобытной литературѣ Кастиліи и отличающимся свойственными этому роду произведеній неправильностями. Сюжетъ поэмы -- исторія Іосифа, сына Іакова; но въ ней есть двѣ важныя особенности, рѣзко отличающія ее отъ другихъ поэтическихъ разсказовъ той же эпохи и придающія ей интересъ и значеніе. Первая особенность та, что, будучи сочинена на испанскомъ языкѣ, поэма эта вся написана арабскими буквами и такимъ образомъ вполнѣ имѣетъ видъ арабской рукописи.
   Самое произношеніе и размѣръ приспособлены къ свойствамъ гласныхъ арабскаго языка, такъ что, если единственная извѣстная рукопись поэмы не есть подлинникъ, мы во всякомъ случаѣ должны признать, что настоящій подлинникъ написанъ именно такимъ способомъ. Вторая особенность заключается въ томъ, что составляющая сюжетъ поэмы извѣстная исторія Іосифа и его братьевъ разсказана не такъ, какъ ее передаютъ священныя книги евреевъ, но согласно съ болѣе короткимъ и не столь поэтическимъ повѣствованіемъ одиннадцатой главы Корана, и при томъ съ такими измѣненіями и прибавками, которыя должно приписать отчасти капризу комментаторовъ Корана, отчасти собственной фантазіи автора поэмы? Всѣ эти обстоятельства, вмѣстѣ взятыя, не позволяютъ сомнѣваться, что авторъ поэмы былъ мавръ,-- одинъ изъ тѣхъ, которые остались на сѣверѣ, послѣ того, какъ его соотечественники были оттѣснены къ югу. Забывъ родной языкъ, этотъ мавръ сталъ писать на языкѣ завоевателей, но сохранилъ вѣру и культуру арабовъ {Какъ извѣстно, существуетъ не мало рукописей подобнаго рода, но я не знаю ни одной болѣе древней, или обладающей большими поэтическими достоинствами. (Ochoa, Catálago de Manuscritos Españoles. etc, pp. 6--21) Гайянгосъ, Mahommedan Dynasties in Spain, T. 1, p. 492 и 503) Что касается до орѳографіи въ "Поэмѣ объ Іосифѣ", то мы находимъ слова: semliraredes, chiriador, certero, marabella, taraydores, и проч. Во избѣжаніи hiatus'а обыкновенно ставится согласная передъ вторымъ словомъ: вмѣсто cada uno пишется cada guno. Рукопись "Поэмы объ Іосифѣ", помѣченную G. g. 101 (in-4о, 49 листовъ) я видѣлъ въ первый разъ въ мадридской публичной библіотекѣ. Мнѣ показалъ ее историкъ Конде, а полный списокъ съ нея былъ мнѣ обязательно доставленъ Гайянгосомъ, профессоромъ арабскаго языка при мадридскомъ университетѣ.}.
   "Поэма объ Іосифѣ" неполна въ концѣ и, на сколько извѣстно, существуетъ всего въ двухъ экземплярахъ, написанныхъ какъ тотъ, такъ и другой арабскимъ шрифтомъ. Повидимому, изъ нея утрачено весьма немногое. Вслѣдъ за краткимъ введеніемъ начинается разсказъ о томъ, какъ братья завидовали Іосифу по поводу его сна. Они просятъ отца отпустить Іосифа съ ними въ поле.
   "Его сыновья сказали: Отецъ не думай этого; насъ десять братьевъ, какъ тебѣ это хорошо извѣстно: чтобы мы были измѣнники,-- ты этого не можешь предположить. Впрочемъ, если это тебѣ не нравится, пусть будетъ какъ ты хочешь."
   "Но вотъ что мы думаемъ и Создатель знаетъ что мы говоримъ правду: чтобы онъ могъ пріобрѣсть больше знанія и заслужить нашу любовь,-- мы хотимъ научить его ухаживать за овцами и пасти многочисленныя стада. Впрочемъ, если тебѣ это не угодно, приказывай намъ, какъ господинъ."
   До того были сладки ихъ рѣчи, до того были благочестивы ихъ обѣщанія, что онъ довѣрилъ имъ ребенка, умоляя ихъ оберегать Іосифа отъ коварныхъ людей {Dijieron sus filhos: "Padre eso no pensedes;
   Somos diez ermanos, eso bien sabedes;
   Seriames taraidores, eso no dtibdedes;
   Mas, enipero, si no vos place, aced lo que queredes.
   "Mas, aquesto pensanios, sabelo el Criador;
   Porque supiese màs, i ganase el nuestro anior,
   Ensenarle aiemos las ohelhas, i el ganado mayor;
   Mas enpero, si no vos place, mandad como señor"
   Tanto le dijeron, de palabras ferinosas,
   Tanto le prometieron, de palabras piadosas,
   Que el les diò el ninno, dijoles las oras,
   Que lo guardasen а el de manos enganosas.
   (Изъ "Поэмы объ Іосифѣ" по рукописи, хранящейся въ королевской мадридской библіотекѣ).}.
   Отъ описанія измѣннической продажи Іосифа каравану египетскихъ купцовъ поэма переходитъ къ разсказу, заимствованному изъ Корана. Прекрасная Зюлейка или Зюлейя (жена Пентефрія по еврейскимъ книгамъ,) -- типъ, весьма распространенный въ магометанской поэзіи, занимаетъ слишкомъ большое мѣсто въ поэмѣ. Іосифъ также изображается болѣе значительнымъ лицемъ, чѣмъ въ библейскомъ разсказѣ. Онъ усыновленъ царемъ и затѣмъ самъ дѣлается владыкою государства. Сны настоящаго царя, годы обильные и голодные, путешествіе братьевъ Іосифа въ Египетъ, ихъ узнаніе Іосифомъ, посольство Іосифа къ Іакову, печаль послѣдняго по невозвратившимся Веніаминѣ (на чемъ и обрывается рукопись),-- все это разсказано съ украшеніями въ восточномъ вкусѣ и больше напоминаетъ сказки изъ "Антара" или "Тысячи и одной ночи", чѣмъ прекрасный и трогательный разсказъ, знакомый намъ съ дѣтства.
   Къ числу вставокъ, сдѣланныхъ авторомъ, нужно отнести и разговоръ Іакова съ волкомъ, котораго коварные братья привели къ отцу, увѣряя, что онъ пожралъ Іосифа {Rogo Jacob al Criador, e al lobo fue a fablar;
   Dijo el lobo: "No lo mando Allah, que a nabi fuese a matar,
   En tan eslranna tierra me fueron à cazar,
   Anme fecho pecado, i lebanme а lazrar.
   "Іаковъ помолился Творцу и началъ бесѣдовать съ волкомъ. И сказалъ ему волкъ: Аллахъ не позволилъ погубить пророка. Въ странѣ чуждой они стали гоняться за мной; они заставили меня согрѣшить и теперь разорвутъ меня".}. Другая вставка, это -- восточная легенда о мѣрѣ, которою Іосифъ раздавалъ хлѣбъ. Сдѣланная изъ золота и украшенная драгоцѣнными камнями, мѣра эта, когда Іосифъ прикладывалъ ее къ уху,-будто бы-обладала способностью сообщать ему, кто изъ присутствующихъ поступаетъ съ нимъ вѣроломно {La mesura del pan de oro era labrada,
   E de piedras preciosas era estrellada,
   I era de ver toda con guisa enclabada,
   Que fazia saber al Rey la berdad apurada.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   E firio el Rey en la mesura e fizola sonar;
   Pone la á su orelia por oir e guardar;
   Dijioles, e no quiso mas dudar,
   Seguu dize la mesura, berdad puede estar.
   "Хлѣбная мѣра была сдѣлана изъ золота и усѣяна драгоцѣнными камнями съ большимъ вкусомъ; ее стоило видѣть. Мѣра эта сообщала царю всю истину.... Когда царь ударялъ по ней -- она звучала. Онъ подносилъ ее къ уху и слушалъ. Потомъ онъ началъ говорить имъ, и я нисколько не сомнѣваюсь, что мѣра открыла ему истину".
   Подъ именемъ царя здѣсь разумѣется Іосифъ. Этотъ титулъ ему часто даютъ въ поэмѣ, и разъ даже величаютъ его императоромъ, не отрицая впрочемъ царствующаго въ ту эпоху Фараона. Драгоцѣнная мѣра, украшенная золотомъ и каменьями, соотвѣтствуетъ чашѣ библейскаго разсказа. Подобно этой послѣдней, она отыскивается въ мѣшкѣ Веніамина, куда положилъ ее Іосифъ, (открывшійся передъ тѣмъ тайно Беньямину), чтобы имѣть предлогъ задержать брата въ Египтѣ, съ его собственнаго согласія, не сообщая притомъ вѣроломнымъ братьямъ истинной причины своего поступка.}. (Слѣдующее за тѣмъ мѣсто, равно какъ и повѣствованіе о похищеніи Іосифа, дышетъ чувствомъ кроткаго снисхожденія къ братьямъ, только что продавшимъ его {Dijo lusuf: "Ermanos, pcrdoneos el Criador,
   Del tuerto que me tenedes, perdoneos el Señor,
   Que para siempre e nunca se parta el nuestro arnor"
   Abrasò а cada guno, e partiòse con dolor.
   
   "Юсуфъ сказалъ имъ: братья, Богъ проститъ васъ! Да отпуститъ вамъ Господь вину вату по отношенію ко мнѣ. Пусть между нами навсегда будетъ миръ и любовь! И онъ обнялъ каждаго изъ нихъ и удалился съ горестью".}. Эта прибавка къ темѣ Корана прекрасно характеризуетъ общій тонъ поэмы и поэтическій талантъ автора.
   Въ первую же ночь послѣ своего несчастія, Юсуфъ (такъ называется герой поэмы) идетъ въ сопровожденіи негра по кладбищу на склонѣ холма, гдѣ была погребена его мать.
   "Онъ соскочилъ съ верблюда, на которомъ ѣхалъ,-- не будучи замѣченъ конвоировавшимъ его негромъ. Онъ направился къ могилѣ своей матери, чтобы смиренно испросить у нея прощенія. Юсуфъ горько плакалъ на могилѣ. Онъ говорилъ: "Мать, да помилуетъ насъ Господь! Еслибъ ты могла меня видѣть, ты пожалѣла-бы меня: какъ рабъ, я иду за моимъ господиномъ съ веревкой на шеѣ, проданный моими братьями, какъ измѣнникъ. Они продали меня безъ всякой вины съ моей стороны; они разлучили меня съ отцемъ прежде его смерти; хитростью и обманомъ они завлекли меня; за низкую нѣну они продали меня -- вотъ что печалитъ и огорчаетъ меня". Негръ подошелъ къ верблюду отыскивая Юсуфа и не видя его на верблюдѣ, отправился по дорогѣ, настороживъ ухо; онъ нашелъ Іосифа во рву, плачущимъ невыразимо горько. И негръ приблизился и увидалъ его, удрученнаго горемъ, и вскорѣ, тутъ же, онъ упалъ безъ чувствъ. Негръ ему сказалъ: "ты злодѣй, закоренѣлый мошенникъ;-- такъ намъ и говорили про тебя твои хозяева." Я не злодѣй и не мошенникъ, отвѣчалъ ему Юсуфъ, -- но здѣсь покоится прахъ моей матери, и я пришелъ испросить у нея прощенія.-- Я молю Аллаха и прошу его, что если я невиненъ, то пусть онъ снизошлетъ на тебя свое проклятіе". Они шли всю эту ночь вплоть до слѣдующаго утра,-- небо заволокло мракомъ, поднялся сильный вѣтеръ, въ полдень солнце затмилось, и они сбились съ пути съ своими товарами" {Dio salto del camello, donde iba cabalgando;
   No lo sintio el negro, que lo iba guardando;
   Fuese а la fuesa oe su madré, a pedirla perdon doblando,
   Iusuf a la fuesa tan apriesa Uorando Disiendo:
   "Madre, sennora, perdoneos el Senor;
   Madre, si me bidieses, de ini abriais dolor;
   Boi con cadenas al cuello, catibo con sennor,
   Bendido de mis ernianos, como si fuera traidor.
   "Elios me han bendido, no teniendoles tuerto;
   Partieronme de mi padre, ante que fuese muerto;
   Con arte, con faisia, elles me obeiron buelto;
   Por mal precio me han bendido, por do boi ajado e cucito".
   Е bolbiose el negro ante la camélia.
   Requiriendo à lusuf, e no lao bido en ella;
   E bolbiose por el camino aduda su orella,
   Bidolo en el fosal Iborando, que es marabella.
   E fuese alla el negro, e obolo mol ferido,
   El luego en aquella ora caio amortesido;
   Dijo, "Tu eres malo, e ladron conpilido;
   Ansi nos lo dijeron lus señores, que te hubeiron bendido".
   Dijo lusuf: "No soi malo, ni ladron,
   Mas, aqui iaz mi madre, e bengola а dar perdon;
   Ruego ad Allah i а el fago loaièon,
   Que, si colpa no te tengo, te enbie su maldicion."
   Andaron aquella noehe fasto otro dia,
   Entorbioseles el mundo, gran bento corria,
   Afallezioseles el sol al ora de mediodia,
   No vedian por do ir con la mercaderi.}.
   О времени и мѣстѣ происхожденія этой замѣчательной поэмы можно судить только по ея внутреннему характеру, и надо полагать, что поэма писана въ Аррагоніи, такъ какъ она заключаетъ въ себѣ слова и обороты, употребительные именно въ этой странѣ, сосѣдней съ Провансомъ {Это очевидно также изъ прибавленія гласныхъ о или а къ словамъ, оканчивающимся согласною, какъ напр. mercadero вмѣсто mercader.}?" Что до времени ея происхожденія, то ее слѣдуетъ отнести ко второй половинѣ XIV вѣка, во первыхъ потому, что риѳмованные четырехстрочные стансы позже почти не встрѣчаются, и вовторыхъ потому, что если-бы она была написана въ Кастиліи, то по грубости языка ее можно-бы отнести къ болѣе ранней эпохѣ. Но къ какому бы времени мы ни относили ее, она во всякомъ случаѣ остается произведеніемъ любопытнымъ и оргинальнымъ. Отъ нея вѣетъ первобытной естественностью и простотой, соединенной подчасъ съ нѣжностью тона, представляющей рѣдкое явленіевъ тѣ смутныя времена, а ея пасторальный колоритъ съ примѣсью восточныхъ нравовъ прекрасно гармонируетъ съ арабскимъ духомъ, которымъ проникнута вся поэма. Что касается до общаго характера ея и" нравственнаго направленія, то въ немъ оказалось смѣшеніе двухъ религій и двухъ цивилизацій, господствовавшихъ тогда въ Испаніи, смѣшеніе, впослѣдствіи сообщившее своеобразный отпечатокъ всей испанской поэзіи {Такъ напримѣръ, купецъ, покупающій Іосифа, говоритъ о Палестинѣ, какъ о святой землѣ, а Фараонъ обѣщаетъ сдѣлать Іосифа графомъ. Но общій тонъ поэмы восточный.}.
   Послѣдній памятникъ старо-кастильской литературы это -- "Rima" do de Palacio", поэма, заключающая въ себѣ разсужденіе объ обязанностяхъ королей и вельможъ въ дѣлѣ управленія государствомъ,-- вмѣстѣ съ набросками современныхъ нравовъ и пороковъ, искорененіе которыхъ, по мнѣнію автора, лежитъ на обязанности правительства. Поэма написана четырехстрочными стансами, по обычной манерѣ того времени. Она начинается исповѣдью автора въ своихъ собственныхъ прегрѣшеніяхъ; затѣмъ идутъ разсужденія о десяти заповѣдяхъ, семи смертныхъ грѣхахъ, семи подвигахъ милосердія и другихъ религіозныхъ предметахъ. Далѣе авторъ толкуетъ объ управленіи государствомъ, о совѣтникахъ королевскихъ, купцахъ, ученыхъ, сборщикахъ податей и другихъ классахъ общества, и кончаетъ, какъ и началъ, благочестивыми размышленіями. Поэма принадлежитъ Дону Педро Лопецу де Айяла, лѣтописцу, о которомъ достаточно сказать, что онъ былъ однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ людей своего времени, послѣдовательно занималъ самыя высшія должности при короляхъ Петрѣ жестокомъ, Генрихѣ II, Іоаннѣ I и Генрихѣ III. Умеръ въ 1407 году, 75 лѣтъ отъ роду {"Rimado de Palacia", см. Бутервека въ Испанскомъ переводъ Кортина T. 1, рр. 138--154 и Revista Española, декабрь 1832 г. Вся поэма состоитъ изъ тысячи шестисотъ девятнадцати стансовъ. Подробности объ Айалѣ см. во гл. IX. Канцлера Айялу считаютъ также авторомъ стихотворнаго перевода нѣкоторыхъ притчей Соломона и весьма вѣроятно, что хранящаяся въ библіотекѣ мадридской исторической академіи рукописная "Книга объ охотъ" есть именно та, которую Гернанъ Пересъ де Пульгаръ въ своей Generaciones y Semblanzas (Cap. VII) приписываетъ Айялъ (См. испанскій переводъ моей книги, T. I, 1851, рр. 506--508.)}.
   Поэма "Rimado del Palacio" (Придворныя риѳмы) была написана Айялой въ разныя эпохи его жизни. Благодаря тому, что онъ самъ дважды упоминаетъ о годѣ, въ которомъ онъ трудился надъ своимъ произведеніемъ, мы можемъ заключить, что одна часть поэмы была составлена въ промежутокъ между 1398--1404 годами, а другая, вѣроятно, написана имъ въ тюрьмѣ, въ Англіи, куда онъ былъ заключенъ послѣ побѣды герцога Ланкастерскаго надъ Генрихомъ Транстамаре въ 1367 году. Словомъ, "Rimado" нужно отнести къ концу XIV вѣка; страданія же автора въ англійской тюрьмѣ невольно приводятъ на память страданія герцога Орлеанскаго и Іакова V Шотландскаго, которые въ ту же эпоху и при подобныхъ же обстоятельствахъ выказали поэтическій талантъ, во многомъ напоминающій талантъ великаго канцлера Кастиліи.
   Въ нѣкоторыхъ своихъ отдѣлахъ, и особенно въ мѣстахъ лирическихъ "Rimado" представляетъ сходство съ игривыми произведеніями гитскаго пресвитера; въ другихъ оно отличается спокойствіемъ и серьезностью, какъ бы отражая на себѣ тѣ глубокія думы, которыя должны были занимать автора въ періодъ его заключенія. Вообще говоря, поэма написана въ спокойномъ дидактическомъ тонѣ вполнѣ соотвѣтствующемъ сюжету и времени его поэтической обработки. Впрочемъ, иногда у автора пробивается сатирическая жилка, особенно тамъ, гдѣ онъ, въ качествѣ опытнаго государственнаго человѣка, говоритъ о возмущающихъ его нравственное чувство порокахъ. Описывая Letrados или адвокатовъ, онъ выражается такъ {Слово Letrado употребляется до сихъ поръ въ испанскомъ языкъ для обозначенія адвоката, подобно тому какъ на англійскомъ языкъ словомъ clerk обозначается писецъ, несмотря на то, что первоначальное значеніе обоихъ словъ совершенно иное. Санчо, отправляясь на свой островъ, называетъ себя, "parte de letrado, parte de Capitan;" а Гилльенъ де Кастро въ своей комедіи "Mal Cazados de Valencia", актъ III, говоритъ объ извѣстномъ мошенникѣ, что онъ: "engaño como letrado" (надуваетъ, какъ адвокатъ). Описаніе Letrados, достойное Тацита по глубинѣ и силѣ сатиры, можно найти въ первой книгѣ "Guerra de Grenada" Мендозы.}:
   "Если вы желаете получить отъ нихъ совѣтъ относительно процесса,-- они принимаютъ торжественную позу, нахмуриваютъ брови и говорятъ: "Это очень важное дѣло, требующее большаго, чрезмѣрнаго труда; процессъ затянется долго; надо будетъ обращаться въ совѣтъ. Впрочемъ, я полагаю, что могу вамъ тутъ немного помочь, занявшись усердно изученіемъ моихъ книгъ: но я долженъ для этого покинуть всѣ мои занятія и посвятить себя исключительно вашему процессу" {Мѣсто напечатано въ примѣчаніяхъ къ испанскому переводу книги Бутервека:
   Si quisiers sobre un pleyto d'ellos aver consejo,
   Ponense solemnmente, luego abaxan el cejo:
   Dis: "Grant question es esta, grant trabajo sobejo:
   El pleyto sera luengo, ca atane a to el consejo.
   "Yo pienso que podria aqui olgo ayudar,
   Tomando grant trabajo mis libres estudiar;
   Mas todos mis negocios me conviene à dexar,
   E solamente en aqueste vuestro pleyto estudiar".}.
   Нѣсколько далѣе, говоря объ отправленіи правосудія, которое вслѣдствіе непрерывныхъ междоусобныхъ войнъ, находилось въ самомъ жалкомъ положеніи, поэтъ принимаетъ болѣе серьезный тонъ и выражается съ неожиданными въ немъ достоинствомъ и изяществомъ: "Правосудіе -- это добродѣтель столь благородная и столь похвальная, наказующая злыхъ и населяющая землю.-- Цари должны ее держаться, а между тѣмъ они забыли ее, составляющую драгоцѣннѣйшій алмазъ въ ихъ почетной коронѣ. Многіе изъ нихъ принимаютъ жестокость за правосудіе, но они въ своей ярости ошибаются, потому что правосудіе должно отправляться съ искреннимъ состраданіемъ и полнымъ знаніемъ истины. Наказуя виновнаго, слѣдуетъ всегда скорбѣть" {Привожу это мѣсто въ подлинникѣ.

Aqui fаbla de la Justicia.

   Justicia que es virtud alan noble e loada.
   Que castiga los malos e ha la tierra poblada,
   Devenla guardar Reyes é la tien olvidada,
   Siendo piedra preciosa de su corona onrrada.
   Muchos ha que por cruesa cuydan justicia fer;
   Mas pecan en la mafia, ca justicia ha de ser
   Con toda piedat, e la verdat bien saber:
   Al fer la execucion siempre se ban de doler.
   Донъ Хозе Амадоръ де Лосъ Ріосъ приводитъ еще нѣсколько отрывковъ изъ "Rimado de Palacio" въ прелестной статьѣ, помѣщенной въ Semanario Bintoresco, Madrid, 1847, p. 411.}.
   Какъ и слѣдовало ожидать, значительная часть "Rimado de Palacio" обличаетъ въ авторѣ государственнаго человѣка; таковы напримѣръ мѣста, относящіяся къ любимцамъ короля, къ войнѣ, къ придворнымъ нравамъ. Но общій тонъ поэмы, или вѣрнѣе этого сборника маленькихъ поэмъ, именно таковъ, какимъ онъ представляется въ сдѣланныхъ нами выдержкахъ. Онъ серьезенъ, изященъ и поучителенъ, а мѣстами стихи дышатъ простотой и поэтическимъ чувствомъ, повидимому, столько же принадлежащими эпохѣ, сколько и самому автору поэмы.
   Мы сдѣлали обзоръ значительной части первобытной кастильской литературы и вполнѣ закончили разслѣдованіе того ея отдѣла, который вначалѣ имѣлъ эпическій, а позднѣе дидактическій характеръ, и писался неправильными четырехстрочными риѳмованными стихами. Разсмотрѣнные нами памятники представляютъ интересъ во многихъ отношеніяхъ. Если ко всему перечисленному присоединить еще романсы и хроники, рыцарскіе романы и драматическія произведенія, то въ цѣломъ получится та широкая основа, на которой съ тѣхъ поръ неизмѣнно воздвигается величественное зданіе національной испанской литературы.
   Но прежде чѣмъ идти далѣе, остановимся на мгновеніе на нѣкоторыхъ особенностяхъ только что разсмотрѣннаго періода. Онъ начинается незадолго до 1200 года и окончивается 1400 годомъ; и прозаическіе и стихотворные памятники его носятъ на себѣ отличительныя черты, которыя нельзя оставить безъ вниманія. Черты эти отчасти національныя, отчасти болѣе общаго характера. Въ это время въ Провансѣ, бывшемъ долгое время соединеннымъ съ Аррагоніей и вліявшимъ на весь Пиринейскій полуостровъ, народная поэзія, вслѣдствіе своего веселаго характера, получила прозвище "Веселой Науки" (Gaya Sciencia). Игривый тонъ этой поэзіи существенно отличается отъ серьезнаго и сдержаннаго тона, господствовавшаго по ту сторону Пиринеевъ въ Испаніи. Въ сѣверныхъ мѣстностяхъ Франціи поэзія приняла повѣствовательное и болтливое направленіе; въ Италіи появились одинъ за другимъ Данте, Петрарка и Боккачьо, писатели, далеко оставившіе за собой и своихъ предшественниковъ и современниковъ./Съ другой стороны главнѣйшія отличительныя черты первобытной испанской поэзіи, именно историческій и поучительный характеръ большей части ея длинныхъ поэмъ, ихъ длинный неправильный стихъ съ двойной риѳмой, были одинаково общи и стариннымъ испанскимъ поэтамъ и бардамъ названныхъ выше странъ, гдѣ въ ту же эпоху поэтическій духъ стремится пробить себѣ дорогу и занять подобающее мѣсто среди другихъ элементовъ еще не установившейся цивилизаціи.
   Первобытная испанская литература обладаетъ двумя оригинальными чертами, которыя необходимо отмѣтить прежде всего -- религіознымъ духомъ и рыцарскою вѣрностью, качествами столь же ярко выступающими въ "Partidas" Альфонса Мудраго, въ разсказахъ Дона Хуана Мануэля, въ легкомысленныхъ произведеніяхъ пресвитера гитскаго и въ проникнутыхъ свѣтской мудростью разсужденьяхъ канцлера Айялы, сколько и въ благочестивыхъ поэмахъ Берсео, и чисто рыцарскихъ хроникахъ Сида и Фернана Гонзалеса. Таковы двѣ характерныя черты древнѣйшаго періода испанской поэзіи, представляющія собой важнѣйшія изъ особенностей испанской литературы вообще.
   .И въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Національный характеръ испанцевъ, съ эпохи своего первоначальнаго развитія вплоть до нашихъ дней, образовался главнымъ образомъ въ періодѣ той великой борьбы, которая началась съ момента высадки мавровъ близь утесовъ Гибралтара и кончилась только въ царствованіе Филиппа III, когда послѣдніе остатки этого несчастнаго народа были жестоко оттѣснены отъ береговъ, которыми ихъ предки девять столѣтій назадъ овладѣли такъ несправедливо. Въ теченіе этой борьбы, и особенно въ тѣ два или три темныя столѣтія, которыя ознаменовались зарожденіемъ испанской поэзіи, ничто другое кромѣ непобѣдимаго религіознаго энтузіазма и ле менѣе неодолимой преданности къ государямъ не могло поддерживать испанцевъ -- христіанъ въ ихъ отчаянной борьбѣ съ ихъ невѣрными угнетателями. Стало быть въ силу самой суровой необходимости эти два указанныя нами высокія чувства сдѣлались основными элементами испанскаго національнаго характера, вся энергія котораго въ продолженіи многихъ вѣковъ была посвящена одному великому предмету ихъ молитвъ, какъ христіанъ, и надеждъ, какъ патріотовъ -- изгнанію ненавистныхъ завоевателей.
   Кастильская поэзія съ самаго начала была необыкновенно яркимъ и полнымъ выраженіемъ духа и характера народа. Вотъ почему религіозный энтузіазмъ и рыцарская вѣрность королю, чувства родственныя между собою по происхожденію и взаимно поддерживавшія другъ друга въ годину испытаній, являются ея первоначальными своеобразными свойствами. Мы не должны поэтому удивляться, когда увидимъ впослѣдствіи, что подчиненіе церкви и вѣрность королю неизмѣнно господствуютъ на всемъ протяженіи испанской литературы и даютъ свой колоритъ каждой изъ ея отраслей. Конечно, при этомъ не обходится безъ измѣненій въ формѣ выраженія того и другаго чувства, стоящей въ зависимости отъ состоянія страны въ различные вѣка, но сущность остается все та же, и литература Испаніи показываетъ, что чувства эти пережили всѣ государственные перевороты и не переставали развиваться неуклонно въ силу разъ полученнаго импульса. Словомъ, раннее появленіе этихъ чувствъ въ литературѣ не оставляетъ никакого сомнѣнія въ ихъ національности и эта же самая національность помогла имъ сохраниться до послѣдняго времени.
   

ГЛАВА VI.

Четыре класса народныхъ произведеній старинной испанской литературы.-- Первый классъ: романсы -- древнѣйшая форма кастильской поэзіи.-- Различныя теоріи относительно ихъ происхожденія.-- Ихъ родина -- не Аравія.-- Ихъ размѣръ.-- Redondillas.-- Ассонансы.-- Ихъ національное происхожденіе.-- Распространеніе формы романсовъ.-- Объясненіе ихъ названія.-- Древнѣйшія извѣстія о романсахъ.-- Романсы XVI вѣка и позднѣйшихъ столѣтій.-- Романсы не записывались, а сохранялись путемъ преданія.-- Появленіе ихъ сначала въ Cancioneros, потомъ въ Romanceros.-- Древніе сборники ихъ -- самые лучшіе.

   Въ описываемый нами періодъ, повсюду въ Европѣ дворы государей были главными средоточіями утонченныхъ наслажденій и цивилизаціи. Благодаря случайнымъ обстоятельствамъ, такимъ средоточіемъ являлся въ особенности испанскій дворъ въ XIII и XIV вѣкахъ. На тронѣ Кастиліи или подъ его сѣнью, не говоря уже о Св. Фердинандѣ, который, можетъ быть, далъ первый рѣшительный толчекъ развитію литературы на сѣверѣ и въ центрѣ Испаніи {Альфонсъ Мудрый такъ говоритъ о своемъ отцѣ Св. Фердинандѣ: "И онъ также любилъ окружать себя людьми, умѣвшими сочинить стихи (trobar) и пѣть, и жонглерами, умѣвшими играть на разныхъ инструментахъ. Онъ находилъ въ этомъ большое удовольствіе и умѣлъ отличить искуснаго исполнителя отъ плоxaro" (Setanario, Paleographia рр. 80--83 и р. 76) См. также, что сказано ниже въ гл. XVI о Провансальской литературѣ въ Испаніи.}, мы видимъ цѣлый рядъ поэтовъ и прозаиковъ, каковы напр. Альфонсъ Мудрый, его сынъ Санчо, племянникъ Донъ Хуанъ Мануэль и канцлеръ Айяла.
   Но эта литература, зародившаяся и развитая усиліями упомянутыхъ лицъ и другихъ вельможъ и высшаго духовенства, стоявшихъ у кормила правленія, разумѣется, не была единственною на Пиринейскомъ полуостровѣ. Напротивъ того поэтическій духъ былъ необычайно распространенъ на всемъ остальномъ полуостровѣ и въ отвоеванныхъ у мавровъ мѣстностяхъ. Онъ одушевлялъ и облагороживалъ всѣ классы христіанскаго населенія Испаніи. Ея собственная фантастическая исторія, крупныя событія которой были главнымъ образомъ результатомъ народныхъ движеній и носятъ на себѣ глубоко народный отпечатокъ, и воспитала въ испанцахъ этотъ поэтическій духъ, который, начинаясь со временъ Пелайо {Пелайо былъ испанскій народный вождь, подъ предводительствомъ котораго христіане, послѣ нѣсколькихъ неудачныхъ попытокъ отразить маврское нашествіе, удалились въ горный мѣстности Сѣверо-Западной Испаніи и тамъ сохранили свою самостоятельность. Примѣч. Переводчика.} развивается далѣе въ силу появленія отъ времени до времени такихъ героическихъ личностей, какъ Фернанъ Гонзалесъ, Бернардо дель Карпіо и Сидъ. Поэтому въ разсматриваемую нами эпоху на почвѣ энтузіазма, одушевлявшаго столь долгое время испанскій народъ, естественнымъ образомъ выростаетъ народная литература и мало по малу завоевываетъ себѣ мѣсто, которое она съ тѣхъ поръ счастливо удержала за собою по крайней мѣрѣ въ нѣкоторыхъ своихъ отрасляхъ.
   Но тутъ является вопросъ: какія же черты въ этой литературѣ нужно считать дѣйствительно народными? Какая именно часть ея развилась безъ участія высшихъ классовъ общества, смотрѣвшихъ на нее съ пренебреженіемъ? Трудно дать на это опредѣленный отвѣтъ съ точными цифрами годовъ и другими доказательствами, которыя возможны для эпохъ, когда національная литература, съ первыхъ своихъ шаговъ попадаетъ подъ покровительство высшихъ классовъ общества.;'Хотя мы не можемъ дать ни точной классификаціи, ни подробной исторіи народныхъ произведеній, которыя въ силу своей свободной природы съ трудомъ поддаются опредѣленію, все-таки есть возможность раздѣлить ихъ на четыре класса и на основаніи имѣющихся матерьяловъ прослѣдить ихъ постепенное развитіе и опредѣлить особенности каждаго изъ нихъ.
   Вотъ эти четыре класса: 1) Романсы, повѣствовательнаго и лирическаго характера, представляющій собой древнѣйшую поэзію испанскихъ простолюдиновъ; 2) Хроники, или полу-достовѣрные, полу-баснословные разсказы о великихъ событіяхъ и герояхъ національной исторіи, первоначально начатые по приказанію королей, но тѣмъ не менѣе всегда носящіе на себѣ глубокіе слѣды народнаго характера и чувства; 3) Рыцарскіе романы, тѣсно связанные съ двумя предыдущими родами поэзіи и, спустя нѣкоторое время, сдѣлавшіеся любимымъ чтеніемъ народа и,4) Драма, которая по происхожденію своему всегда была въ Испаніи такимъ же народно-религіознымъ развлеченіемъ какъ въ Греціи и во Франціи.
   Таковы четыре класса, обнимающіе собой всѣ наиболѣе цѣнныя произведенія испанской литературы, съ конца XII, въ теченіе XV и до половины XVI вѣка. Всѣ они глубоко коренятся въ національномъ характерѣ и, слѣдовательно, по натурѣ своей противоположны произведеніямъ школъ провансальской, итальянской и придворной, которыя процвѣтали въ ту же эпоху и о которыхъ мы будемъ говорить впослѣдствіи.
   Романсы. Мы начнемъ съ романсовъ, ибо нельзя сомнѣваться, что поэзія на нынѣшнемъ испанскомъ языкѣ, явилась первоначально въ формѣ романса. Первый вопросъ, который тутъ представляется -- чѣмъ объяснить подобный фактъ? Отвѣтъ, какъ и слѣдовало ожидать состоитъ въ томъ, что вѣроятно въ Испаніи было предрасположеніе къ этой формѣ народнаго творчества гораздо раньше, нежели образовался теперешній испанскій языкъ {Талантливое изложеніе этой теоріи содержится въ статьѣ Форда о романсахъ Локхарта въ Edinburgh Review, No 146.}; весьма возможно, что начало этой склонности нужно отнести къ временамъ тѣхъ туземныхъ пѣвцовъ, о которыхъ уже во времена Страбона сохранилось лишь смутное преданіе {Мѣсто Страбона, на которое я здѣсь ссылаюсь, находится въ книгѣ III, стр. 139 (по изд. Казобона in-fol., 1620); и его надо читать въ связи съ мѣстомъ (на стр. 151 того же изданія) гдѣ Страбонъ говоритъ, что не только ихъ произведенія, но и самый языкъ, на которомъ они писали, уже не существовалъ въ его время.}; что она проявляется еще въ леонинскихъ и другихъ риѳмованныхъ латинскихъ стихахъ готской эпохи {Въ подтвержденіе этого можно привести мнѣніе Арготе де Молины (см. Discurso de la Poesia Castellana, предпосланное его изданію Conde Lucanor, Madrid. 1575 fol. 93 а.). Люди, раздѣляющіе это мнѣніе, могутъ сослаться также на "Crónica General" (изд. 1604, часть. II, лист. 265), которая, оплакивая паденіе готскаго царства, восклицаетъ: "Забыты его пѣсни (cantares)", и проч.}, или въ болѣе древней и темной поэзіи басковъ, сохранившіеся остатки которой повидимому оправдываютъ подобную догадку {Вильгельмъ Гумбольдтъ, Beriehtungen und Zusátze zu Adelung und Vater Mithridates (Berlin, 1817, in-8о В. V. 354) и Арготе де Молина (ut supra fol. 93). Но баскіе стихи, приводимые этимъ послѣднимъ не древнѣе 1322 г., поэтому они столь же легко могли быть подражаніемъ испанскимъ романсамъ, сколько и сами служить предметомъ подражанія для испанцевъ.}." Но всѣ эти выводы находятъ такъ мало подтвержденій въ памятникахъ письменности, что на нихъ особенно настаивать нельзя. Одно изъ наиболѣе распространенныхъ мнѣній, состоитъ въ томъ, что испанскіе романсы, въ томъ видѣ, въ какомъ они дошли до насъ, суть подражаніе повѣствовательной и лирической поэзіи Арабовъ, которая, въ теченіе многихъ вѣковъ, господствовала на всемъ югѣ Испаніи и что самая форма испанскихъ романсовъ -- арабскаго происхожденія и существовала на востокѣ въ Аравіи въ эпоху, предшествовавшую не только вторженію Мавровъ въ Испанію, но и появленію Магомета. Такова теорія Конде {"Dominacion de los Arabos"TomI, Pròlogo. pp. XVIII--XIX, и p. 169 и другія. Но въ рукописномъ предисловіи къ сборнику, озаглавленому "Poesias Orientales traducidas por Jos. Ant. Conde", до сихъ поръ неизданному, онъ выражается еще положительнѣе: "Стихосложеніе нашихъ кастильскихъ романсовъ и seguidillas есть точный сколокъ съ арабскаго стихосложеніи. Далѣе онъ прибавляетъ: "Съ самого дѣтства нашей поэзіи.... мы слагали стихи размѣромъ бывшимъ въ употребленіи у арабовъ еще во времена предшествовавшія Корану" "Desde la infancia de nuestra poesia, desde los tienipos en que solo sabian escribir los monges у los obispos, tenemos versos rimados segun las réglas metricas usadas por las Arabes desde tiempos anteriores al Alcoran". Я дѣлаю эту выписку съ копіи рукописнаго предисловія къ сборнику поэмъ, сообщенной мнѣ самимъ Конде въ 1818 г. Мнѣ кажется, что Бланко Уайтъ въ своихъ Variedades, T. II, р. 45, 46,) намокаетъ именно на это сочиненіе. Теорію Конде раздѣлаютъ многіе. См. Retrospective Review T. IV, p. 31 и испанскій переводъ Бутервека, T. I, р. 164. и слѣд.}.
   Хотя историческія основы этой теоріи отчасти говорятъ въ ея пользу, но есть весьма вѣскія причины не соглашаться съ нею? Въ самомъ дѣлѣ древнѣйшіе романсы Испаніи (объ нихъ то именно и должна идти рѣчь) не носятъ на себѣ никакихъ признаковъ подражательной литературы. Ни для одного изъ нихъ, не былъ найденъ до сихъ поръ арабскій подлинникъ; ни въ одномъ изъ нихъ мы не находимъ ни цѣльнаго пассажа, ни какой либо цѣльной фразы, заимствованной у арабскихъ писателей. Напротивъ свобода, энергія, христіанскій духъ и рыцарская вѣрность, которыми они проникнуты, обнаруживаютъ такую оригинальность и самостоятельность, что съ трудомъ вѣрится, будто бы они могли быть чѣмъ либо обязаны блестящей, но изнѣженной литературѣ народа, съ которымъ Испанцы враждовали неутомимо съ самаго появленія его въ Европѣ и въ продолженіи многихъ вѣковъ. Такимъ образомъ, въ силу собственной своей природы романсы эти должны быть на столько оригинальны, на сколько оригинальна и всякая другая поэзія новыхъ временъ; въ самихъ себѣ они заключаютъ доказательства того, что они родились въ Испаніи и отмѣчены всѣми особенностями родной почвы. Долго спустя послѣ перваго своего появленія они упорно сохраняютъ въ себѣ все тѣ же національные элементы, такъ что почти до самаго паденія Гренады, мы не находимъ ни въ одномъ изъ нихъ ни маврскаго тона, ни маврскаго содержанія, ни маврскихъ приключеній, -- словомъ, ничего, что оправдывало бы гипотезу, будто эти романсы больше обязаны арабской цивилизаціи, чѣмъ какой либо другой отдѣлъ испанской литературы.-- г-нъ самомъ дѣлѣ, нѣтъ основаній искать на Востокѣ или еще гдѣ-нибудь, формыиспанскихъ романсовъ. Ихъ метрическое строеніе до того просто, что мы безъ труда можемъ повѣрить, что оно явилось само собой, лишь только потребность въ стихотворной рѣчи была почувствована народомъ.), они состоятъ изъ восьми сложныхъ стиховъ, также легко слагаемыхъ на кастильскомъ какъ и на другихъ нарѣчіяхъ; для старыхъ романсовъ эта форма еще легче, потому что въ нихъ не очень строго соблюдается число стопъ въ каждомъ стихѣ {Арготе де Молина (Duscurso sobre la Poesia Casteliana, въ Conde Lucanor, 1575, 92 fol.)пытается доказать, что стихосложеніе испанскихъ романсовъ тоже самое, что и осьмистопный размѣръ свойственный греческой, латинской, итальянской" Французской поэзли. "Но, тѣмъ не менѣе, прибавляетъ онъ, оночисто испанское и въ испанскомъ языкѣ оно встрѣчается ранѣе, чѣмъ въ какомъ либо другомъ изъ новѣйшихъ языковъ и только въ латинскомъ оно обладаетъ граціею, легкостью и живостью, составляющими характеристическую особенность испанскаго генія". Единственный примѣръ, который онъ приводитъ въ доказательство своего положенія это оды Ронсара -- "превосходнаго Ронсара", какъ онъ величаетъ его,-- стоявшаго въ то время во Франціи на вершинѣ своей эвфуистической славы. Но оды Ронсара не имѣютъ ничего общаго съ дышущими свободой и энергіей испанскими романсами. (См. Odes de Ronsard, Paris, 1573, in, 18о, T. II, pp. 62, 139). Стихосложеніе, наиболѣе приближающееся въ размѣру древнихъ испанскихъ романсовъ, безъ малѣйшаго желанія подражать ему, встрѣчается въ небольшомъ числѣ старинныхъ французскихъ фабльо, въ "Храмѣ Славы" Чосера и въ нѣкоторыхъ стихотвореніяхъ Вальтеръ-Скотта. Яковъ Гриммъ въ своей "Silva de Romances Viejos" (Wien, 1815, in-18), заимствованной главнымъ образомъ изъ сборника 1555 года, напечаталъ приводимые имъ романсы стихами въ четырнадцать и шестнадцать слоговъ, такъ что одинъ стихъ у него равняется двумъ стихамъ старинныхъ Romanceros. Онъ сдѣлалъ это на томъ основаніи, что эпическому характеру и содержанію романсовъ болѣе соотвѣтствуетъ длинный стихъ, который, у него совершенно схожъ со стихомъ старинной "Поэмы о Сидѣ". Но эта теорія, далеко не всѣми принятая, была окончательно опровергнута В. А. Губеромъ, въ его превосходномъ трактатѣ, "De Primitiva Cantilenarum Popularitim Epicarum (vulgo Romances) apud Hispanos Forma" (Berolini, 1844, in-4о) и въ предисловіи къ его изданію "Chronica del Cid", 1844.}. Иногда, хотя рѣдко, романсы эти дѣлятся на стансы или строфы въ четыре строки, называемыя redondillas, въ которыхъ, какъ и въ стансахъ новѣйшей поэзіи, второй стихъ риѳмуется съ четвертымъ и первый съ четвертымъ въ каждой строфѣ {Ошибка Сарміенто относительно Redondillas исправлена Алкалой Галіано въ его изданіи Деппингова Romancero Castellano (Leipzig, 1844, T. I. pp. LXIX). Но и онъ въ свою очередь, не вполнѣ правъ, и я поэтому держусь опредѣленія обширнаго лексикона Испанской Академіи,-- опредѣленія, подтверждаемаго новѣйшими изданіями его въ сокращенномъ видѣ. См. также Renjifo, "Arte Poetica", изд. 1727, p. 15. и слѣд.}. Ихъ характерную особенность, единственную, которую они передали большинству произведеній испанской поэзіи, и которой мы не находимъ ни въ какой другой литературѣ, можно считать чисто національной и, слѣдовательно, она должна имѣть особое значеніе въ исторіи поэтическаго развитія испанской литературы {Единственное извѣстное мнѣ опроверженіе этой теоріи находится въ Répertorie Americano (Лондонъ, 1827, т. 11, стр. 21и друг.,) гдѣ авторъ, Донъ Андресъ Белло, какъ я думаю, старается вывести происхожденіе ассонанса изъ "Vita Mathildis", латинской поэмы XII вѣка, перепечатанной Мураторк (Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani 1725, in-folio, T. V, pp. 335 и проч.), и изъ рукописной англонорманской поэмы, того же столѣтія о баснословномъ походѣ Карла Великаго въ Іерусалимъ; но латинская поэма, стоящая въ этомъ отношеніи совершеннымъ особнякомъ, конечно, не была извѣстна въ Испаніи, англонорманская же, изданная впослѣдствіи Мишелемъ, (Лондонъ, 1836, in-12о) съ любопытными примѣчаніями, писана настоящими риѳмованными стихами, хотя риѳма не всегда выдержана и правильна. Ренуаръ, въ Journal des Savants (февраль, 1833, стр. 70), впадаетъ въ ту же ошибку, что и авторъ статьи въ Répertorie, вѣроятно изъ желанія подражать ему. Неполная риѳма древнихъ кельтскихъ поэмъ, повидимому рѣзко отличается отъ испанскаго ассонанса и, во всякомъ случаѣ, не могла имѣть съ нимъ ничего общаго (Logan, Scottish Gael,) London, 1831, t -- 8о, vol. II, p. 241).}.
   Особенность, о которой мы говоримъ, это ассонансъ (однозвучіе,) родъ неполной риѳмы, которая ограничивается гласными буквами и начинается съ того слога, который имѣетъ на себѣ въ стихѣ послѣднее удареніе. Такимъ образомъ риѳма этого рода иногда и ограничивается послѣднимъ слогомъ, а иногда встрѣчается въ предпослѣднемъ и даже третьемъ отъ конца. Она отличается отъ consonante или полной риѳмы, которая состоитъ изъ одинаковыхъ гласныхъ и согласныхъ въ послѣднемъ слогѣ или слогахъ стиха {Сервантесъ въ своей "Amante Liberal" называетъ полныя риѳмы consonancias и consonantes dificultosos. Несомнѣнно, что вслѣдствіе трудности подысканія ихъ, онѣ ртже встрѣчаются, чѣмъ ассонансы. Хуанъ де ла Энцина въ своемъ небольшомъ сочиненіи о "Кастильскомъ стихосложеніи" (гл. VII), написанномъ еще въ 1500 г., объясняетъ эти двѣ рода риѳмъ, замѣчая при этомъ, что старые романсы "no van verdaderos consonantes не суть вполнѣ риѳмованные. Любопытныя примѣчанія относительно ассонансовъ можно найти у Renjifo,"Arle Poetica Española",Salamanca, 1592 in-4о, гл. 34.) изъ дополненіяхъ къ изданію, 1727,(in-4о, р. 418). Къ нимъ можно присоединить философскія разсужденія Мартинеса де ла Розы "Obras" Paris 1827, in-12, Т.І, рр. 202--204. Дицъ въ своемъ цѣнномъ сочиненіи Altromanische Sprachdekmále (in-8, Bonn, 1846, pp. 83), высказываетъ мысль, что въ поэмѣ о Боэціи и въ нѣкоторыхъ другихъ памятникахъ старинной провансальской поэзіи можно найти слѣды ассонансовъ. Когда въ первомъ изданіи моей книги я писалъ предыдущую замѣтку, мнѣ не были извѣстны факты, сообщаемые Дицомъ, впрочемъ они нисколько не опровергаютъ сказаннаго мною въ текстѣ. Ассонансы не преобладали ни въ одной литературѣ, за исключеніемъ испанской. Я все таки держусь того мнѣнія, что рѣдкіе случаи, когда они встрѣчаются въ поэзіи другихъ народовъ, объясняются либо сознательнымъ подражаніемъ испанскимъ образцамъ, какъ это было въ Германіи, либо являются случайно, подобно слу чайнымъ риѳмамъ у Виргилія и у другихъ классическихъ поэтовъ древности; или по чисто индивидуальному капризу автора, какъ напр. въ "Vita Mathildis"; или наконецъ вслѣдствіе неудачной погони за полною риѳмою, какъ это мы видимъ въ поэмѣ о Карлѣ Великомъ. Впрочемъ самъ Дицъ дѣлаетъ подобное же предположеніе относительно автора поэмы о Боэціи: "es ist leicht zu bemerken, говоритъ онъ -- das der Dichter nach dem vollen Reim estrebt". Что до меня, то я вообще смотрю на подобные примѣры скорѣе какъ на неудавшіяся риѳмы, чѣмъ на сознательные ассонансы. См. 15 и 16 прим.
   Уже послѣ того предшествующая часть этой замѣтки, была напечатана, въ 1849 и 1863, Бушери въ небольшомъ сочиненіи, изданномъ въ Монпелье, въ 1867, и озаглавленномъ "Cinq Formules rhythmées et assonancées du Vil siècle" снова поднялъ вопросъ о раннемъ появленіи ассонансовъ. Извлеченія изъ этихъ formules, встрѣчающіяся у Dom Bouquet (vol. IV) и у другихъ, въ видѣ обыкновенныхъ прозаическихъ отрывковъ, раздѣлены Бушери насгрофы и напечатаны по формѣ стиховъ ассонансами. Но они такъ неправильны, что ихъ можно развѣ сравнить съ asonantes, отысканными Сарміенто въ старинной испанской прозѣ и встрѣчающихся со временъ Альфонса Мудраго повсюду. Цѣнность гипотезы Бушери значительно уменьшается вслѣдствіе его увѣренности въ томъ, что ему удалось отыскать сознательныя риѳмы у Гомера и умышленные ассонансы у Мольера, (стр. 7). Нельзя, однако отрицать, что имъ сдѣланъ любопытный подборъ образцовъ риѳмъ и ассонансовъ изъ прозы стиховъ писателей, у которыхъ, я полагаю, и тѣ и другіе были ничѣмъ инымъ, какъ случайнымъ совпаденіемъ созвучій. Это замѣчаніе, я думаю, примѣнимо въ особенности къ примѣрамъ, приводимымъ Бушери (р. 42, 43) изъ Floridas Апулея (Ed. Oudendorpii, in-4 to, 1823, T. 11). Онъ говоритъ, что Шухардъ, нѣмецкій ученый, въ своемъ сочиненіи "Vocalismus des Vulgárlateins" пришелъ одновременно съ нимъ къ тому же заключенію и часто на основаніи однихъ и тѣхъ же примѣровъ; но, къ сожалѣнію, я никогда не видалъ этого сочиненія. Во всякомъ случаѣ, гдѣ бы въ старину ни встрѣчалась воображаемая полу-риѳма, она не была преобладающей ни въ одной поэзіи, за исключеніемъ испанской, въ которой число ассонансовъ, безгранично.}. Такимъ образомъ слова feròzn furòr, càsa и abárca, infàmia и contraria представляютъ собою хорошія asonantes въ первомъ и третьемъ романсахъ о Силѣ; точно также mal и desleàl, voláre и caèàre, встрѣчающіяся въ старомъ романсѣ маркиза мантуйскаго, приводимомъ Кихотомъ, хорошія consonantes. Ассонансы суть нѣчто среднее между нашими бѣлыми и риѳмованными стихами; искусство употреблять ихъ легко дается въ языкѣ, подобнымъ кастильскому, изобилующемъ гласными, всегда имѣющими неизмѣнное произношеніе {Вскорѣ въ употребленіе ассонансовъ вкралась большая поэтическая вольность, въ родѣ той, которую мы встрѣчаемъ въ древности при употребленіи метра греческаго и латинскаго, вслѣдствіе чего, но мѣткому выраженію Клемансена, сфера asonante сдѣлалась чрезмѣрно обширною. Такъ напр. u и o принимались за ассонансы въ словахъ Vénus и Minos; і и е въ словахъ Paris и males; дифтонгъ ассонансировалъ съ гласной, какъ напр. въ словахъ gracia и almа, cuitas и burlas; подобныя сочетаніи, во времена Лопе де Веги и Гонгоры разнообразились до безконечности, вслѣдствіе чего сложеніе стиховъ съ ассонансами облегчилось до нельзя, (Don Quixote ed. Clemencin, T. III pp. 271--282, примѣчаніе).}. Въ старыхъ романсахъ ассонансы встрѣчаются почти всегда черезъ каждые два стиха; а легкость подыскивать ихъ доходитъ до того, что часто одинъ и тотъ же ассонансъ проходитъ черезъ всю поэму, какъ бы длинна она ни была. Но даже съ соблюденіемъ этой особенности постройка стариннаго романса такъ проста, что Сарміенто взялся даже показать, какимъ образомъ испанская проза въ эпоху до XII вѣка часто писалась, конечно безъ умысла со стороны авторовъ, осьмисложными ассонансами {Poesia Española, Madrid, 1775, in-4 to, sec. 422--430.}, а Сепульведа, въ XVI вѣкѣ, изложилъ значительные отрывки хроникъ размѣромъ романсовъ, съ незначительнымъ измѣненіемъ фразеологіи подлинниковъ {Легко было бы привести нѣсколько образцовъ романсовъ, переложенныхъ изъ старинныхъ хроникъ; но для нашей цѣли достаточно будетъ привести нѣсколько строкъ изъ "Crónica General" (Parte III, fol. 77, а, изд. 1604). Веласкесъ, уговаривая своихъ племянниковъ, инфантовъ Лары, идти противъ мавровъ, не смотря на нѣкоторыя дурныя предзнаменованія, выражается такъ: Sobrinos estes agueros que oysles mucho son buenos; cа nоs dan а entender, que ganaremos muy gran algo de lo ageno, e delo nuestronon perderemos; e fizо I muy mal Dоn Nuñо Salido en non venir combusco, e mande Bios que se arrepienta, и проч. У Сепульведы (Romances, Антверпенъ, 1551, in-18, лист. 11) въ романсѣ, начинающемся "Llegados son los Infantes", проза хроника превращена въ слѣдующіе стихи:
   
   Sobrinos es os agueros
   Para nos gran bien serian,
   Porque nos dan а entender
   Que bien nos sucediera.
   Ganaremos grande victoria,
   Nada no se per diera,
   Don Nuno lo hizo mal
   Que convuseo non venia
   Mande Dios que se arrepienta, etc.}. Эти два факта неоспоримо доказываютъ, какъ невелико разстояніе между обычнымъ строеніемъ испанской прозы и первоначальной формой испанскаго стиха) Если ко всему этому мы добавимъ еще національный речитативъ, которымъ пѣлись романсы до вашихъ дней и національные танцы, ихъ сопровождавшіе {Duran, "Romances Caballarescos" (Madrid 1632. in-12, Prologo T. I. pp. XVI, XVII и XXXV, примѣч. 14). Cp. нѣмецкій переводъ моей книги, сдѣланный Юліусомъ. В. II, s. 504, 505.}, то вѣроятно убѣдимся, что не только форма и ассонансы испанскихъ романсовъ вполнѣ національны по происхожденію, но что форма эта кромѣ того какъ нельзя болѣе соотвѣтствуетъ ихъ содержанію и цѣлямъ и что на практикѣ она удобнѣе всякой другой формы народной поэзіи древнихъ и новыхъ временъ { Особенности этого въ высшей степени національнаго размѣра могутъ быть поняты, я полагаю, только на примѣрѣ. Потому привожу здѣсь въ испанскомъ оригиналѣ нѣсколько строфъ изъ извѣстнаго энергическаго романса Гонгоры, избраннаго мною потому, что онъ переведенъ Англійскими ассонансами однимъ писателемъ въ Retrospective Review, ни помѣщаю его ниже, такъ какъ онъ можетъ послужить къ болѣе полному разъясненію метра. Вотъ оригиналъ:--
   
   Aquel rayo de la guerra
   Аlferez mayor del réyno,
   Tan galan como valiente,
   Y tan noble como fièro.
   De los inozos embidiado,
   Y admirado de los viéjos,
   Y de los niños у el vulgo
   Señalado con el dèdo,
   El querido de las damas,
   Por conlesano y discrèto,
   Hijo hasta alli regalado
   De la fortuna y el tiempo, etc.
   Obras, Madrid, 1654, in-4, fol 83.
   
   Здѣсь риѳма вполнѣ замѣтна для слуха, привыкшаго къ испанской поэзіи, и нельзя не согласиться, я полагаю, что когда она ограничивается, какъ въ этомъ романсѣ, двумя послѣдними гласными каждой строфы и проходитъ черезъ всю поэму, то производитъ даже на иностранца, впечатлѣніе граціознаго украшенія и нравится, не утомляя. Но на англійскомъ языкѣ, гдѣ произношеніе гласныхъ такъ разнообразно и гдѣ преобладаютъ согласныя, впечатлѣніе получается совершенно иное. Это вполнѣ очевидно изъ перевода предшествующихъ строфъ, перевода энергическаго и точнаго, но далеко не достигающаго звучности испанскаго оригинала. Здѣсь ассонансы замѣтны лишь для зрѣнія, хотя метръ и размѣръ стиха соблюдены въ точности:--
   
   "Не the thunderbolt of battle,
   He the first Alferez titled,
   Who as courteous is as valiant;
   And the noblest as the fiercest;
   He who by our youth is envied,
   Honored by our gravest ancients,
   By our youth in crowds distinguished
   By a thousand pointed fingers;
   He beloved by fairest damsels,
   For discretion and politeness,
   Cherished son of time and fortune,
   Bearing all their gifts divinest", etc.
   Rertospective Review, T. IV, p. 35.
   
   Другой образчикъ англійскаго ассонанса встрѣчается у Боуринга въ его "Ancient Poetry of Spain" (London, 1824, in-12, p..107). Но результатъ въ сущности тотъ же и всегда будетъ таковъ вслѣдствіе различія между двумя языками.
   Въ Германіи болѣе чѣмъ гдѣ либо дѣлались попытки ввести испанскіе ассонансы. Первая попытка въ этомъ родѣ была сдѣлана, сколько мнѣ помнится, Фридрихомъ Шлегелемъ въ его "Conde Alarcos",1802;-- трагедіи, основанной на прекрасномъ романсѣ, носящемъ то же названіе. Хотя въ ней и встрѣчаются мѣста, достойныя этого прекраснаго сюжета, но она имѣла незначительный успѣхъ. Его братъ, Августъ Вильгельмъ Шлегель въ своемъ переводъ Кальдерона, изданномъ въ слѣдующемъ году, съ точностью передавалъ ассонансы всюду, гдѣ встрѣчалъ ихъ въ испанскомъ оригиналѣ, метръ и форму котораго онъ строго сохранялъ и такъ удачно, что его переводъ "Principe Constante" сталъ одной изъ любимыхъ пьесъ нѣмецкаго театра. (См. дальше, періодъ II, гл. XXII и гл. XXIII, примѣчаніе). Съ этого времени ассонансы получили всеобщее признаніе и прочно утвердились въ германской литературѣ, по крайней мѣрѣ въ переводахъ съ испанскаго языка. Такъ, напримѣръ, Грисъ въ своихъ замѣчательныхъ переводахъ изъ Кальдерона постоянно соблюдалъ асонансы; удачный образчикъ того, какъ онъ съ ними справляется, можно видѣть въ началѣ его "Dame Kobold" ("Dame Duende") B. V, 1822. Тоже самое мы находимъ и у Адольфа Мартина, другаго переводчика Кальдерона (1844, 3, Bande in-12, гдѣ первая сцена въ "Toda es Verdad y toda mentira" B. I, s. 95) вполнѣ удалась ему. Мальсбургъ и другіе шли по проложенному пути съ меньшимъ или большимъ успѣхомъ; но, можетъ быть, никто не писалъ лучшихъ ассонансовъ какъ кардиналъ фонъ Дипенброкъ въ его переводѣ "La Vida es sueno" 1852. Не смотря на все это, я нахожу, что нѣмецкій ассонансъ почти также безслѣдно проходитъ для слуха, какъ и англійскій. Таково по крайней мѣрѣ мое мнѣніе. См. Часъ II, примѣчаніе въ концѣ гл. XXIV о нѣмецкихъ переводчикахъ Кальдерона, державшихся испанскаго метра съ строгостью, свойственной только нѣмцамъ.}.
   Такая естественная и чистая метрическая форма сразу сдѣлалась любимой формой и долго удержала за собой общую симпатію. Изъ романса она перешла въ другія отрасли народной поэзіи и особенно въ поэзію лирическую. Въ позднѣйшую эпоху она употреблялась въ большей части произведеній истинно-національной испанской драмы, а передъ концемъ XVII столѣтія размѣромъ романсовъ было написано вѣроятно больше стиховъ, чѣмъ всѣми другими размѣрами вмѣстѣ. Лопе де Вега утверждаетъ, что эта форма стиха годится для всякаго рода произведеній, не исключая и самыхъ серьезныхъ. Мнѣніе это, раздѣлямое современниками Лопе, оправдывалось и впослѣдствіи, когда упомянутая нами форма стихосложенія стала употребляться и въ длинныхъ эпическихъ поэмахъ {Говоря о стихотворной формѣ романсовъ, Лопе де Вега выражается такъ (Prólogo à las Rimas Humanas, Obres Suellas, T. 10, Мадридъ, 1776, in-4 to, p. 176): "Я смотрю на нее какъ на пригодную, не только для передачи всякой мысли съ легкостью и граціей, но и для описанія какого бы то ни было великаго событія." Предсказаніе это было осуществлено еще при жизни Лопе поэтомъ Вера и Фигероа въ его длинной и скучной эпической поэмѣ "Fernando", изданной въ 1632 г.; а въ наше время Дономъ Анжело де Сааведра, герцогомъ Ривасомъ въ его привлекательномъ эпическомъ повѣствованіи, озаглавленномъ "Еl Moro Exposito", которое вышло въ 1834 г. въ двухъ томахъ. Примѣръ Лопе де Веги, въ концѣ XVI и въ началѣ ХVIІ вѣковъ не мало способствовалъ къ распространенію ассонансовъ, которые съ этого времени стали чаще употребляться, чѣмъ прежде. Мнѣніе Лопе де Веги раздѣляетъ и Мелендесъ Валдесъ; послѣдній въ предисловіи къ своимъ сочиненіямъ (1820, p. VIII) выражается относительно этого вопроса весьма рѣшительно: "Porque по aplicarda a lodos los asuntos, aun los de nias aliento y osadia?" Vargas у Ponce (Declamation, 1793, p. 64), no моему мнѣнію, вѣрно называетъ ассонансы "preciosa y unica propiedad de la Poesia Española". См. также мнѣніе Люсана въ его Poetica, кн. II, гл. III, изд. in-8; въ изданіи in-folio оно не находится, такъ какъ Люсалъ измѣнилъ свой взглядъ на значеніе ассонансовъ, когда впослѣдствіи понялъ вполнѣ ихъ важность. Заслуживаютъ особеннаго вниманіи ассонансы, весьма эффектно проведенные черезъ послѣдовательную серію девяноста девяти романсовъ въ народномъ стилѣ, озаглавленныхъ "Cantos" и описывающихъ Страсти Господни, начиная съ Тайной Вечери и кончая плачемъ Мадонны у подножія креста. Романсы эти были изданы въ Малагѣ безъ означенія года, но по всей вѣроятности въ концѣ прошлаго столѣтіи Франциско Мартинесомъ де Агиларомъ, безъ имени автора въ рядѣ брошюръ, но три и болѣе въ каждой брошюрѣ, in-4-to. Слогъ ихъ проще, чѣмъ можно было бы ожидать, и я полагаю, что они были составлены по прозаическимъ разсказамъ о жизни Спасителя, написаннымъ въ. цвѣтущія времена испанской литературы. Въ нихъ нѣтъ поэзіи, но они любопытны, какъ образчикъ того, какъ романсы могутъ служить для цѣлей историческаго повѣствованія, насколько они пригодны въ длинныхъ поэмахъ для дѣйствія на народную массу.}. Такимъ образонъ осьмисложный ассонансъ можно считать извѣстнымъ и употребительнымъ во всѣхъ родахъ испанской поэзіи, и такъ какъ эта риѳма съ первыхъ же временъ является существеннымъ элементомъ испанской поэзіи, то мы и вправѣ предполагать, что она уцѣлѣетъ до тѣхъ поръ, пока будутъ развиваться наиболѣе самобытныя свойства испанскаго народнаго духа?"
   Нѣкоторые изъ романсовъ, написанные этимъ чисто кастильскимъ метромъ, безъ сомнѣнія должны быть очень древни. Существованіе ихъ въ древнія времена явствуетъ для насъ уже изъ самаго наименованія ихъ романсами,-- названіе, дающее поводъ предполагать, что въ извѣстную эпоху эта форма была единственной поэтической формой, существовавшей въ романскомъ языкѣ Испаніи, а эпоха эта конечно, непосредственно слѣдовала за образованіемъ самаго языка. Народная поэзія, воспѣвавшая подвиги Сида уже около 1147 года, имѣла, по всей вѣроятности, форму романсовъ {См. поэму на варварскомъ латинскомъ языкѣ, напечатанную Сандовалемъ въ концѣ его "Historia de lo Reyes de Castilla" и проч. (Pamplona, 1615, fol, 193). Поэма разсказываетъ о взятіи Альмеріи въ 1147 г. и, по всему видно, сочинена или очевидцемъ или по крайней мѣрѣ написана со словъ лицъ, присутствовавшихъ при осадѣ.}. Вѣкомъ позже передъ появленіемъ Fuero luzgo, св. Фердинандъ, послѣ взятія Севильи въ 1248 году, жалуетъ земли или геpartimentos, двумъ поэтамъ, сопровождавшимъ его во время осады, Николаю de los Romances и Доминго Абаду de los Romances, изъ которыхъ первый впослѣдствіи жилъ нѣкоторое время въ отвоеванномъ городѣ, предаваясь своему поэтическому призванію {Какъ ни страненъ самъ по себѣ фактъ, что автору даютъ прозвище по роду его поэтическихъ произведеній, но подтвержденіе его мы находимъ у Діэго Ортиса де Цуньиги, въ его "Anales Ecclesiasticos у Seglares de Sevilla" (Sevilla, 1677, in-fol. pp. 14, 90. 815 и т. д.). По его словамъ онъ отыскалъ этотъ фактъ въ оригинальныхъ документахъ о repartimentos, которые онъ описываетъ съ величайшими подробностями, такъ какъ ими пользовался Арготе де Молина (предис. и стр. 815 и дал.). Онъ нашелъ то же самое и въ документахъ каѳедральнаго архива. Repartimento или раздѣлъ земель и имущества города, изъ котораго, по разсказу Маріаны, сто тысячъ мавровъ бѣжали или были изгнаны, былъ важнымъ событіемъ, и документы, относящіеся къ нему, по всѣмъ вѣроятіямъ должны были быть достовѣрны и многочисленны (Zuniga, предис. и стр. 31, 62, 66 и дал.). Смыслъ слова романсъ въ этомъ мѣстѣ представляется болѣе сомнительнымъ.Впрочемъ, если этимъ именемъ обозначался одинъ изъ родовъ народной поэзіи, то къ какому же роду оно могло всего естественнѣе прилагаться, въ ту отдаленную эпоху, какъ не къ народной балладѣ? Во всякомъ случаѣ, стихи, которые Ортисъ де Цуньига приписываетъ (стр. 815) со словъ Арготе де Молина, Доминго Абаду de los Romances, принадлежатъ не ему, а гитскому пресвитеру. (См. Sanchez, T. IV, р. 166).}. Въ слѣдующемъ царствованіи, между 1252 и 1280 годами, мы встрѣчаемъ имена еще нѣсколькихъ поэтовъ того же класса. Въ поэмѣ объ Аполлоніи, сочиненной, какъ полагаютъ, вскорѣ послѣ 1250 года, появляется принцесса, переодѣтая junglares'ой или женщиной-исполнительницей романсовъ {Стансы 426, 427, 483--495, парижское изданіе, 1844, in-8о.}; въ законахъ Альфонса X, составленныхъ въ 1260 году, добрымъ рыцарямъ рекомендуется не слушать поэтическіе разсказы пѣвцовъ романсовъ, если только пѣсни ихъ не прославляютъ воинскихъ подвиговъ {Partida II, VII. XXI, Leyes 20 и 21. "Никогда не позволяйте пѣвцамъ (juglares) пѣть въ присутствіи рыцарей никакихъ друіихъ пѣсенъ (cantares) кромѣ военныхъ gestes, или относящихся до военныхъ подвиговъ". Juglares -- отъ латинскаго jocularis -- были странствующіе пѣвцы, потомъ превратившіеся въ шутовъ. См. любопытное примѣчаніе Клемансена къ "Донъ Кихоту", ч. II, гл. XXXI). О жонглерахъ также упоминается въ Хроникѣ Сида, с. 228. Что первоначально пѣвцы романсовъ сами ихъ сочиняли, это не подлежитъ сомнѣнію, но съ теченіемъ времени этого перестали строго держаться (Pidal, cancionera de Baena, Madrid,1851, in-8, рр. XVII, XVIII, XXI).}. Въ "Общей Хроникѣ"составленной позже тѣмъ же государемъ, не разъ упоминается о поэмахъ или стихотворныхъ разсказахъ, о томъ, что "жонглеры поютъ въ своихъ пѣсняхъ или повѣствуютъ въ своихъ разсказахъ". Всѣ эти выраженія заставляютъ думать что подвиги Бернардо дель Карпіо и Карла Великаго, безъ сомнѣнія тутъ подразумѣваемые, были настолько же достояніемъ народной поэзіи, послужившей основою для этой прекрасной хроники, насколько они потомъ сдѣлались достояніемъ всего испанскаго народа, благодаря прелестнымъ романсамъ, дошедшимъ и до насъ {"Crónica General, Valladolid, 1604, Р. III, fol. 30, 33, 55. Галиндесъ де Карвахаль -- весьма вліятельный государственный человѣкъ временъ Фердинанда и Изабеллы и Карла V, первый издатель Хроники Іоанна II -- считаетъ романсы существенно цѣннымъ матерьяломъ для испанской исторіи; -- de gran fè para la verdad de las Historias de España (Luis de Cabrera, De Historia, 1611. f. 106). Мнѣніе это имѣетъ значеніе въ виду того, кѣмъ оновысказано и эпохи, когда жилъ Галиндесъ.}.
   Вслѣдствіе этого, трудно не согласиться съ выводомъ, сдѣланнымъ лѣтъ триста назадъ Арготе де Молиною, наиболѣе прозорливымъ изъ всѣхъ старинныхъ испанскихъ критиковъ, что эти старые романсы дѣйствительно сохранили память о прошломъ и послужили основой для большей части древнихъ кастильскихъ разсказовъ, которыми пользовался король Альфонсъ въ своей исторіи {El Conde Lucanor, 1575. Discurso de la Poesia Castellana por Argote de Molina, fol. 93 а.}. Къ такому выводу мы и теперь можемъ прійти послѣ внимательнаго чтенія многочисленныхъ отрывковъ самой "Хроники" {Конецъ втораго тома "Всеобщей Хроники" и большая часть третьяго, посвященная великимъ дѣятелемъ первоначальной исторіи Леона и Кастиліи, по моему мнѣнію, непремѣнно заимствованы изъ старыхъ стихотворныхъ произведеній.}.
   Въ заключеніе приведемъ еще фактъ изъ старинной исторіи романсовъ. Фактъ состоитъ въ томъ, что въ сборникѣ произведеній Донъ Хуана Мануэля, племянника Альфонса X, приготовленномъ къ изданію Арготе де Молиной и нынѣ утраченномъ, въ числѣ другихъ стихотвореній были также и романсы {Discurso, Conde Lucanor, изд. 1575 г. листъ 92, a, 93, b. Стихотворенія, помѣщенный въ Concioneros Generales отъ 1511--1573 гг., съ именемъ Дона Хуана Мануэля, принадлежатъ, какъ было уже объяснено выше, Хуану Мануэлю португальскому, умершему въ 1524 году.}. Таковы немногочисленныя данныя, которыя мы могли собрать относительно нашего предмета до смерти Донъ Хуана Мануэля въ 1347 году. Въ эту эпоху, совпадающую съ временемъ процвѣтанія пресвитера гитскаго, мы теряемъ изъ виду не только романсы, но и всю чисто-народную испанскую поэзію, звуки которой едва слышатся вовремя ужасовъ царствованія Петра жестокаго, споровъ о наслѣдствѣ Генриха Транстамаре и войнъ съ Іоанномъ I, королемъ португальскимъ. Когда же наконецъ тихіе отголоски этой поэзіи достигаютъ до насъ во время слабаго правленія Іоанна II,-- правленія, продолжающагося вплоть до половины XV вѣка, то въ нихъ замѣтны лишь немногія черты древняго народнаго духа {Маркизъ де Сантильяна въ своемъ знаменитомъ письмѣ (Sanchez, T. I) говоритъ только мимоходомъ о Romances e Cantares.}. Въ это время поэзія становится придворнымъ искусствомъ. Положимъ, старинные энергическіе романсы могли при этомъ не терять народныхъ симпатій, могли сохраниться силою преданія, но мы не находимъ опредѣленныхъ на нихъ указаній вплоть до конца XV и начала XVI вѣка, когда народъ, чувства котораго они выражали, пріобрѣтаетъ наконецъ важное значеніе въ государствѣ, въ силу чего и народная поэзія занимаетъ наконецъ высокое мѣсто, которое по праву принадлежитъ ей, которое она съ тѣхъ поръ и оставила за собою. Это случилось въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы и Карла V.
   Приведенныя нами историческія свѣденія о романсахъ, за исключеніемъ того, что относится собственно къ ихъ происхожденію, слишкомъ скудны и отрывочны, чтобы имѣть большое значеніе.-- Дѣйствительно, трудно ранѣе половины XVI вѣка найти романсы, принадлежащіе какимъ-либо извѣстнымъ авторамъ, такъ что, говоря о старинныхъ испанскихъ романсахъ мы имѣемъ въ виду не тѣ немногіе изъ нихъ, эпоха происхожденія которыхъ можетъ быть опредѣлена съ извѣстною точностію, но всю громадную массу ихъ, попавшую въ Romanceros generales и другіе сборники, которыхъ авторы равно какъ и время сочиненія одинаково неизвѣстны. Эта масса состоитъ изъ тысячи слишкомъ поэмъ, неодинаковаго размѣра и еще болѣе различнаго достоинства, сочиненныхъ въ промежутокъ времени отъ перваго появленія стихотворной формы въ Испаніи и до той поры, когда стихи народныхъ романсовъ были признаны достойными занесенія на бумагу, въ сборники, которые сдѣлались отраженіемъ общей умственной физіономіи испанскаго народа съ его чувствами, страстями и характеромъ, на подобіе того, какъ отдѣльный романсъ носилъ на себѣ отпечатокъ личности автора его произведшаго.
   Долгое время эти первобытныя народныя баллады сохранялись лишь въ памяти народа, въ нѣдрахъ котораго они зародились и были обязаны своимъ сохраненіемъ въ теченіе многихъ вѣковъ интересамъ и чувствамъ первоначально породившимъ ихъ. Поэтому, мы не имѣетъ никакого разумнаго основанія утверждать, чтобы хоть одна изъ этихъ балладъ дошла до насъ въ своемъ первоначальномъ видѣ, какъ не можемъ съ другой стороны опредѣлить съ достаточной степенью вѣроятности время сочиненія тѣхъ или другихъ изъ нихъ.
   Нѣтъ однако сомнѣнія, что мы обладаемъ извѣстнымъ количествомъ народныхъ романсовъ, которые съ легкимъ измѣненіемъ въ простотѣ мысли и мелодіи, должны быть причислены къ первоначальнѣйшимъ проявленіямъ того народнаго энтузіазма, который съ XII по XV вѣкъ поддерживалъ испанцевъ въ ихъ борьбѣ за освобожденіе родины. Романсы эти пѣлись въ долинахъ Сіерры-Морены или на берегахъ Туріи и Гвадалквивира, на томъ языкѣ, который впослѣдствіи сдѣлался господствующимъ на всемъ полуостровѣ. Но праздный менестрель искавшій въ тѣ смутныя времена ненадежнаго куска хлѣба, переходя изъ одной хижины въ другую или беззаботный солдатъ, воспѣвавшій, послѣ битвы, свои подвиги, подъ звуки гитары у своей палатки, конечно не могли думать о будущемъ, такъ что если ихъ безъискуственныя стихотворенія дошли до насъ, то только благодаря людямъ, запомнившимъ эти старыя пѣсни и пѣвшимъ ихъ на память, мѣняя ихъ тонъ и языкъ, сообразно съ измѣнившимися взглядами на событія, о которыхъ говорилось въ пѣсняхъ. Такимъ образомъ, все, что принадлежитъ къ этой первоначальной эпохѣ, принадлежитъ въ то же время и самой, не попавшей въ лѣтописи, жизни народной и характеру народа, создавшаго старинныя пѣсни; если иные изъ происшедшихъ такимъ образомъ романсовъ и дошли до насъ, то нѣтъ сомнѣнія, что большая часть погибла вмѣстѣ съ поэтическими сердцами, которыя ихъ произвели.
   "Въ этомъ и заключается главная трудность изслѣдованій старинныхъ испанскихъ романсовъ. То возбужденіе народнаго духа, которое породило ихъ, было результатомъ эпохи насилій и смутъ, а съ прекращеніемъ его исчезло желаніе имѣть ихъ сохраненными на письмѣ; Поэмы, посвященныя воспѣванію одной личности, какъ напр. "Поэма о Силѣ", и произведенія индивидуальнаго творчества, каковы напр. стихотворенія пресвитера гитскаго или Донъ Хуанъ Мануэля, болѣе заслуживали сохраненія и были вѣроятно, отъ времени до времени переписываемы. Но народная поэзія находилась въ полномъ небреженіи. Даже и впослѣдствіи, при королѣ Іоаннѣ II, когда стали входить въ моду такъ называемыя Concioneros, спеціальные сборники стихотвореній, содержаніе и характеръ которыхъ вполнѣ зависѣли отъ вкуса и усмотрѣнія собирателей, {Словами Cancion, Canzone, Chansos, на романскомъ языкѣ первоначально обозначались вуѣ роды поэтическихъ произведеній, ибо всякое стихотвореніе или почти всякое обыкновенно пѣлось (Giovanni Galvani, Poesia del Trovalori, Modena, 1829, in-8, p. 29). Точно также, на испанскомъ языкѣ Cancionero долго служило для обозначенія сборника стихотвореній -- одного автора или нѣсколькихъ безразлично. Донъ П. Гайянгосъ говоритъ въ переводѣ моей книги vol. I 1851, р. 509), что онъ нашелъ въ одномъ рукописномъ Cancionero романсъ, озаглавленный Stuñigas или Estuñigas и три или четыре романса въ Cancionero Мартинеса дэ Бургосъ. Можетъ быть попадаются также романсы и въ другихъ рукописныхъ Cancionero, но не думаю, чтобы ихъ было много.} даже въ то время искаженный современный вкусъ до того пренебрежительно относился къ старинной народной литературѣ, что мы во всѣхъ этихъ сборникахъ не находимъ ни одного романса {Замѣчательно, что ни въ одной старинной рукописи не встрѣчается ничего похожаго на собраніе романсовъ. Они были записаны, сочинены или обработаны позже; словомъ, съ ними поступали такимъ же образомъ, какъ Перси и Вальтеръ Скоттъ обращались впослѣдствіи съ англійскими и шотландскими романсами.}.
   И такъ приходится обратиться къ романсамъ, впервые напечатаннымъ въ первомъ изданіи Cancionero General, составленнымъ Фернандо дель Кастильо и изданномъ въ Валенсіи, въ 1511 году. Число ихъ, вмѣстѣ съ отрывками и подражаніями, доходитъ до тридцати семи; {Слѣдуетъ замѣтить, что около двадцати ихъ находится также въ Cancionero Константина о которомъ будетъ говорено впослѣдствіи (гл. XXIII), а этотъ Cancionero, не помѣченный годомъ, былъ по всей вѣроятности изданъ нѣсколькими годами ранѣе Cancionero General. Но во всякомъ случаѣ мы не имѣемъ романсовъ, напечатанныхъ ранѣе 1511 г.} девятнадцать изъ нихъ принадлежатъ авторамъ, имена которыхъ намъ извѣстны и которые, какъ напр., Донъ Хуанъ Мануэль португальскій, Алонзо изъ Картагены, Хуанъ дель Ензина и Діего Санъ-Педро, прославились въ эпоху между 1450 и 1500 годами; иные какъ напр. Лопе де Соза, появляются такъ часто въ сборникахъ XVI столѣтія, что, безъ сомнѣнія они сами въ немъ жили. Изъ остальныхъ романсовъ нѣкоторые кажутся гораздо болѣе древними и потому представляютъ для насъ болѣе интереса и значенія.
   Первый изъ нихъ, романсъ о графѣ Кляросѣ (Romance del Conde Claros,) есть отрывокъ другаго болѣе дрелняго романса, который впослѣдствіи былъ изданъ вполнѣ. Онъ попалъ въ Cancionero во первыхъ, благодаря глоссѣ, старательно написанной на провансальскій манеръ Франциско де Леономъ, во вторыхъ благодаря тому, что ему подражалъ Лопе де Соза и наконецъ благодаря объясненіямъ на это подражаніе, принадлежащимъ перу Соріа. Всѣ эти произведенія слѣдуютъ другъ за другомъ, не оставляя никакого сомнѣнія въ томъ, что самый романсъ пользовался большой популярностью и почетомъ. Отрывокъ его, любопытный самъ по себѣ, состоитъ изъ разговора графа Кляроса и его дяди архіепископа; содержаніе и тонъ этого разговора сдѣлали изъ графа Кляроса типъ вѣрнаго любовника. "Я скорблю о васъ, графъ -- потому что васъ хотятъ предать смерти, -- между чѣмъ какъ проступокъ, совершенный вами, -- не есть большое преступленіе.-- Любовные проступки достойны прощенія.-- Я умолялъ короля за васъ,-- чтобы онъ приказалъ освободить васъ,-- но король, очень раздосадованный,-- не захотѣлъ меня выслушать и т. д." {Весь этотъ романсъ съ различными варіантами переведеннаго мѣста находятся въ Cancionero de Romances, Saragossa 1550, in-12, Parte II. fol.188). Онъ начинается такъ "Vledia noche era por hilo". Приключенія графа Кляроси, какъ и многія другія, разсказанныя въ старыхъ романсахъ, совершенно не попадаются ни въ одной изъ хроникъ. Отрывокъ, переведенный мною и помѣщенный въ Cancionero General (1535, листъ 106 а), читается такъ:
   
   Pesame de vos el Conde,
   Porque assi os quieren matar
   Porque el yerro que hezistes
   No fue mucho de culpar;
   Que los yerros por amores
   Dignos son de perdonar.
   Supliqne por vos al Rey,
   Cos mandasse de librar;
   Mas el Rey, con gran enojo
   No me quisiera escuchar, etc.
   
   По начальному стиху этого романса ("Media noche его por hilo") видно, что онъ былъ сочиненъ еще до изобрѣтенія часовъ.}
   Слѣдующее стихотвореніе также отрывокъ. Въ немъ съ крайнею простотой разсказанъ случай, характеризующій положеніе дѣлъ въ Испаніи, въ XIII--XIV вѣкахъ, когда обѣ расы слились вмѣстѣ и тѣмъ не мен^е вѣчно враждовали между собою. "Я, Морайма, молодая мавританка, -- мавританка съ чуднымъ взглядомъ;-- христіанинъ постучался въ мою дверь, -- чтобы обмануть меня, несчастную.-- Онъ мнѣ сказалъ по арабски,-- какъ человѣкъ хорошо знающій нашъ языкъ:-- Отвори мнѣ дверь, мавританка.-- Да хранитъ тебя Аллахъ отъ всякаго зла.-- Какъ отворить тебѣ, презрѣнный, не зная, кто ты?-- "Я -- мавръ Масотъ,-- братъ твоей матери,-- который поразилъ христіанина на смерть;-- за мною идетъ алькадъ.-- Если ты, жизнь моя, не отворишь мнѣ,-- ты увидишь, какъ меня убьютъ." -- Слыша эти слова, взволнованная, -- я встала съ постели; -- я надѣла мою тунику,-- не найдя моего шелковаго платья,-- я подошла къ двери -- и широко раскрыла ее" {Встрѣчающаяся въ первыхъ строкахъ форсированная аллитерація равно какъ и слогъ всего отрывка свидѣтельствуютъ о грубости первобытнаго кастильскаго языка:
   
   Yo mera mora Morayta,
   Morilla d'un bel calar;
   Christiano vino a mi puerta,
   Cuytada, por me enganar.
   Hablome en algaravia;
   Como ayuel que la bien sabe;
   "Abras me las puertas, Mora,
   Si Ala te guarde de mal!"
   ...Como te abrire, mezquina,
   Que no se qmen tu seras?"
   Yo soy el Moro Maèote,
   Hermano de la tu madre,
   Que un Christiano dejo muerto;
   Tras mi venia el alcalde.
   Sino me abres tu, mi vida,
   Aqui me veras matar".
   Quando esto oy, cuytada.
   Comenceme a levantar;
   Vistierame vn almexia,
   No hallando mi brial;
   Fuerame para la puerta.
   Y abrila de par en par.
   Cancionero General, 1535, fol. III. а.}.
   Слѣдующее за симъ стихотвореніе представляется вещью цѣльною и, судя по сопровождающимъ его глоссамъ и подражаніямъ, его нужно отнести къ весьма древнимъ. Оно начинается слрвами. "Fonte frida. fonte frida," и есть по всей вѣроятности подражаніе романсу "Rosa fresca, rosa fresca", -- одному изъ граціознѣйшихъ и любимѣйшихъ старинныхъ романсовъ:
   "Свѣжій источникъ, свѣжій источникъ,-- свѣжій источникъ, источникъ любви,-- куда всѣ молодыя птицы -- летятъ искать утѣшенія,-- исключая голубки,-- которая овдовѣла и печальна.-- Туда прилеталъ измѣнникъ-соловей;-- слова его были полны предательства: -- "Если бы ты захотѣла, сеньора,-- я былъ-бы твоимъ рабомъ".-- "Ступай отсюда, недругъ, -- злой, коварный, обманщикъ, -- не отдыхающій ни на зеленой вѣткѣ,-- ни на цвѣтущемъ лугу;-- 4сли найдетъ воду чистою,-- я буду пить ее мутною;-- я не хочу имѣть мужа,-- чтобы не имѣть дѣтей;-- я не ищу радости отъ нихъ,-- еще меньше утѣшенія.-- Оставь же меня, печальный врагъ,-- злой, обманщикъ, предатель,-- я не хочу быть твоей подругой,-- ни вѣнчаться съ тобой, нѣтъ".
   Соотвѣтствующій этому романсъ "Rosa fresca, rosa fresca" отличается не меньшею простотой и характерностью. Роза,-- это имя дамы сердца.
   "Свѣжая роза, свѣжая роза,-- прелестная роза, полная любви,-- когда я держалъ васъ въ своихъ рукахъ,-- я не умѣлъ ухаживать за вами, нѣтъ,-- а теперь, когда я ухаживалъ бы за вами,-- я не могу имѣть васъ, нѣтъ.-- "Это была ваша вина, другъ,-- это была ваша вина, не моя, нѣтъ.-- Вы послали мнѣ извѣстіе -- съ однимъ изъ вашихъ служителей -- и вмѣсто того, чтобы исполнить хорошо порученіе,-- онъ сказалъ совсѣмъ другое:-- что вы уже женились, другъ, -- тамъ въ Леонѣ,-- что у васъ красивая жена -- и дѣти похожіе на цвѣты." -- "Тотъ, кто сказалъ вамъ это, сеньора,-- не сказалъ вамъ правды, нѣтъ.-- Никогда я не бывалъ въ Кастиліи,-- ни здѣсь, ни въ Леонѣ,-- развѣ только совсѣмъ ребенкомъ,-- когда я ничего не зналъ о любви {Эти два романса напечатаны въ изданіи 1535 г., листы 107 и 108, они принадлежатъ въ числу древнѣйшихъ, что доказывается словомъ carta, употребленнымъ для обозначенія словеснаго порученія. Въ виду поэтической прелести романсовъ привожу ихъ оба въ подлинникѣ. Вотъ первый:
   
   Fonte frida, fonte frida,
   Fonte frida, y con amor,
   Do todas las avezicas
   Van tomar consolacion,
   Sino es la tortolica,
   Que esta biuda y con dolor.
   Por ay fue а passar
   El traydor del ruyseñor;
   Las palabras que el dezia
   Llenas son de traicion:
   "Si tu quisiesses, Señora,
   Yo séria tu seruidor".
   "Vete de ay, enemigo,
   Malo falso, enganador,
   Que ni peso en ramo verde
   Ni en prado que tenga flor;
   Que si hallo el agua clara,
   Turbia la bebia yo;
   Que no quiero aver marido,
   Porque hijos no haya, no;
   No quiero plazer con ellos,
   Ni menos consolacion.
   Dejame triste enemigo,
   Malo, falso, mal traidor,
   Que no quiero ser tu ainiga
   Ni casar contigo, no".
   
   Вотъ второй:--
   "Rosa fresca, Rosa fresca,
   Tan garrida y con amor;
   Quando yos tuve en mis brazos,
   No vos supe servir, no!
   Y agora quos serviria,
   No vos puedo aver, no!"
   "Vuestra fue la culpa, amigo,
   Vuestra fue, que mia, no!
   Embiastes me una carta,
   Con un vuestro servidor,
   Y en lugar de recandar,
   El dixerа otra razon:
   Querades casado, amigo,
   Alla en tierras de Leon;
   Que teneis muger hermosa,
   Y hijos como una flor".
   "Quien os lo dixo, Señora,
   No vos dixo, verdad, no!
   Que yo nunca entre en Castilla,
   Ni alla en tierras de Leon,
   Si no quando его pequeno
   Que no sabia de amor."
   
   Въ риѳмованной Хроникѣ Фернана Гонзалеса (col. 795) писанныя письма или порученія для отличія называются "Cartas por a. b. c." Слово carta въ романсахъ всегда означаетъ словесное порученіе.}.
   Нѣкоторые изъ остальныхъ анонимныхъ романсовъ этого маленькаго сборника столь же любопытны сколько и древни. Между ними можно отмѣтить слѣдующіе: "Decidme vos pensamiento," "-- Que por Mayo era por Mayo," -- и Durandarte, Durandarte,-- а также отрывки изъ двухъ, начинающихся словами: Triste estaba el са ballero", и "Amara yo una Señora" {Эти романсы встрѣчаются въ изданіи 1535, на лист. 109, 111 и 113.}. Большинство остальныхъ и всѣ, авторы которыхъ извѣстны, не имѣютъ особой цѣнности и относятся къ болѣе позднѣйшему времени.--
   Cancionero Фернандо Кастильи увеличивался въ объемѣ и подвергался измѣненіямъ въ послѣдовательныхъ осьми изданіяхъ, послѣднее изъ которыхъ вышло въ свѣтъ въ 1573 г. Но во всѣхъ этихъ изданіяхъ маленькій сборникъ романсовъ сохранился въ своемъ первоначальномъ видѣ безъ всякихъ измѣненій, хотя въ позднѣйшихъ изданіяхъ къ нему и присоединены нѣкоторые, болѣе новые, романсы {Такъ напр. въ изданіи 1573 помѣщенъ между прочимъ граціозный и нѣжный романсъ, начинающійся такимъ образомъ (листъ 373):
   
   Ay Dios de mi tierra,
             Saqueis me de aqui!
   Ay, que Yngalaterra
             Ya no es parami
   
   Ахъ, Богъ моей родины,-- вынеси меня отсюда!-- Ахъ, Англія -- не для меня создана!
   Вѣроятно, онъ былъ сочиненъ однимъ изъ придворныхъ Филиппа II, сопровождавшимъ короля въ Англію и тамъ встосковавшемся по родинѣ.}. Вслѣдствіе этого весьма сомнительно, чтобы Cancionero Generales способствовали популярности произведеній старинной народной поэзіи, особенно если мы примемъ въ соображеніе, что они наполнены стихотвореніями манерной поэтической школы того времени и по всей вѣроятности были мало извѣстны обществу, за исключеніемъ развѣ придворныхъ, которые не были въ состояніи оцѣнить по достоинству древніе и національные элементы испанской поэзіи {Salva. (Catalogue London, 1826 in-8, No 60) насчитываетъ до девяти Cancioneros Generales; впослѣдствіи мы познакомимся съ главнымъ изъ нихъ. Я думаю, что ихъ по крайней мѣрѣ десять.}. Но въ эпоху появленія Cancioneros сдѣлана была единичная, разумная попытка сберечь старые романсы, и она увѣнчалась успѣхомъ. Въ Антверпенѣ и Сарагоссѣ между 1546 и 1550 г. Мартинъ Нусіо и Стефанъ де Нахера издали въ двухъ частяхъ книгу, которую они назвали первоначально "Cancionero de Romances", а впослѣдствіи "Libro de Romances". Подъ какимъ изъ этихъ названій книга появилась впервые -- вопросъ спорный, но болѣе вѣрояно, что она сначала была издана въ Антверпенѣ, а затѣмъ уже въ Сарагоссѣ.
   Въ предисловіи къ обоимъ изданіямъ, издатель извиняется въ ошибкахъ, въ которыя онъ могъ впасть, такъ какъ нѣкоторые романсы записаны имъ изъ устъ людей, которымъ память стала ужъ измѣнять {О древнѣйшихъ Romances. См. приложеніе В.}.
   Антверпенскій сборникъ должно считать древнѣйшимъ изъ Romanceros и первымъ, составленнымъ на основаніи народныхъ преданій. Это-то обстоятельство и придаетъ ему сравнительно съ другими чрезвычайный интересъ и важность. Значительное число вошедшихъ въ него маленькихъ поэмъ нужно разсматривать какъ отрывки уже затерянныхъ народныхъ романсовъ; напротивъ того романсъ о графѣ Кларосѣ здѣсь помѣщенъ вполнѣ, тогда какъ Cancionero, изданное 30 лѣтъ назадъ, заключаетъ въ себѣ лишь тѣ незначительные его отрывки, которые только могъ собрать издатель. Эти два важные факта двумя противоположными путями приводятъ ихъ къ заключенію, что романсы этого сборника дѣйствительно, какъ сказано въ предисловіи, составлены по народнымъ воспоминаніямъ.
   Въ силу своего народнаго происхожденія романсы антверпенскаго сборника отличаются чрезвычайнымъ разнообразіемъ характера и тона. Одни изъ нихъ имѣютъ отношеніе къ рыцарскимъ временамъ и къ исторіи Карла Великаго; замѣчательнѣйшіе изъ этихъ послѣднихъ суть романсы о Гайферосѣ и Мелизендрѣ, о маркизѣ Мантуанскомъ и о графѣ Ирлосѣ {Романсы, въ которыхъ воспѣвается Гайферосъ, начинаются слѣдующими словами: "Estabase la Condessa", "Vanionos, dixo mi tio", и "Assentado esta Gayferos". Два, болѣе длинные о маркизѣ мантуанскомъ и графѣ Ирносѣ, начинаются такъ: "De Mantua solid el Marqués" и "Estabase el Conde d'lrlos".}. Другіе, какъ напр. романсы о чудесномъ крестѣ, сдѣланномъ для Альфонса Цѣломудреннаго и о паденіи Валенсіи, относятся къ первобытной исторіи Испаніи {Сравн. исторію о переодѣтыхъ ангелахъ, сдѣлавшихъ крестъ для короля Альфонса, въ 794, какъ она разсказана въ романсѣ "Reynando el Rey Alfonso," напечатанномъ въ Romancero 1550 года съ разсказомъ во "Всеобщей Хроникѣ" (1604, Parte III. fol. 29). Сравн. также романсъ "Apretada està Valencia* (Romencero, 1550 г.) съ Хроникой о Силѣ, 1593, с. CLXXXIII, р. 154.} и къ тому классу старинныхъ кастильскихъ романсовъ, которые, по мнѣнію Арготе де Молина, дали матерьялъ для Crónica General. Наконецъ, здѣсь мы находимъ печальную семейную трагедію графа Аларкоса, переносящую насъ въ такую отдаленную эпоху народной исторіи и преданій, отъ которой до насъ не дошло никакихъ современныхъ извѣстій {Она начинается такъ "Retrayida està la Infanta" (Romancero, 1550). Это одна изъ самыхъ трогательныхъ и прелестныхъ бы..имъ, какія только существуютъ на любомъ языкѣ. По мнѣнію Брюно, она была впервые издана около 1520 на одномъ листѣ, и въ этомъ изданіи, какъ и въ упоминаемомъ Вольфомъ (Uber eine Sammlung Spanischer Romanzen. Wien, 1850, p. 99) приписывается Педро де Ріаньо, о которомъ я не имѣю никакихъ другихъ свѣдѣній. Существуютъ переводы этого романса, на англійскій языкъ, сдѣланные Воурингомъ (р. 51) и Локхартомъ (Spanish Ballads, London, 1823, in-4, p. 202) и на нѣмецкій Пандиномъ Борегаромъ, въ небольшомъ томикѣ, озаглавленномъ Spanische Romanzen (Berlin, 1823. in-12). Онъ былъ покрайней мѣрѣ четыре раза обработанъ въ драматической формѣ: Лопе де Вегою, въ его "Fuerza Lastimosa", Гильеномъ де Кастро, Мира де Мескуа и Хозе Миланесомъ, поэтомъ Гаванны, гдѣ его произведенія были напечатаны въ 1846 (три тома, in-8). Три послѣдніе автора дали своимъ пьесамъ названіе романса: Графа Аларкоса. По нашему мнѣнію, лучшая изъ нихъ -- принадлежитъ Мирѣ де Мескуа; она напечатана въ V томѣ его Comedies "Escogidas" (1653, in-4) Въ драмѣ Милансса впрочемъ есть мѣста полныя истинной и страстной поэзіи.}. Во всемъ сборникѣ романсовъ, не смотря даже на ихъ краткость и несовершенства, не много такихъ, которые совсѣмъ не представляли бы для насъ интереса; таковъ напр. очевидно весьма древній романсъ, гдѣ донъ Виргилій подвергается наказанію за обольщеніе королевской дочери {"Mandó el Rey pronder Virgilios" (Romancero, 1550). Этотъ романсъ, одинъ изъ самыхъ древнихъ, носить свойственный тому времени отпечатокъ вассальной вѣрности. Извѣстно, что въ средніе вѣка Виргилій изображался, то рыцаремъ, то чародѣемъ.--}. Для знакомства съ національнымъ духомъ, проникающимъ весь сборникъ, всего лучше обратиться къ романсамъ о пораженіи Родрига въ осьмой день гвадалетской битвы, послѣдствіемъ которой было подчиненіе Испаніи маврамъ {Сравн. романсы "Las Huestes de Don Rodrigo" и "Despues que el Rey Don Rodrigo" съ Crónica del Rey Don Rodrigo у la Destruycion de España" (Alcala, 1587, in-f., cap. 238, 254). Превосходный переводъ перваго изъ этихъ романсовъ можно найти у Локхарта въ его "Ancient Spanish Ballads" London, 1823, in-4-to, p. 5),-- книгѣ замѣчательной, превосходящей всѣ сочиненія подобнаго рода на другихъ языкахъ. Въ превосходствѣ Локхарта можно всего лучше убѣдиться, сравнивъ его переводъ этого романса съ итальянскимъ переводомъ Піетро Монти въ его "Romanze Storiehe e Moresche, etc. Seconda Edizione, Milano, 1855, p. 163). Тѣмъ удобнѣе сравнивать переводы этихъ двухъ писателей, что въ ихъ изданія вошли не одни романсы, но и другія произведенія испанской народной поэзіи. Отдавая должное многимъ почтеннымъ качествамъ труда Монти, нельзя не сознаться, что переводы его въ блескѣ и энергіи далеко уступаютъ переводамъ Локхарта.}, или къ романсу о Гарей Пересѣ де Варгасѣ, заимствованномъ вѣроятно изъ Crónica General и основанномъ на событіи столь важномъ, что о немъ упоминаютъ Маріана и Сервантесъ {Ортисъ де Цуньига (Anales de Sevilla, 1677, Приложеніе, p. 811) приводитъ этотъ романсъ съ замѣчаніемъ, что онъ уже былъ напечатанъ двумя столѣтіями раньше. Если такъ, то этотъ романсъ, конечно, самый древній изъ напечатанныхъ на кастильскомъ языкѣ. Но Ортисъ де Цуньига, подобно большинству своихъ соотечественниковъ, не отличается критической разборчивостью въ подобныхъ вопросахъ. Исторію Гарей Переса де Варгаса можно прочесть въ Crónica General, часть IV, въ Crónica de Fernando Ш, гл. 48, и друг., и у Маріаны, Historia, кн. XIII, гл. VII.}. Разсмотрѣнный нами, составленный изъ народныхъ балладъ, Romancero имѣлъ такой успѣхъ, что менѣе чѣмъ въ десять лѣтъ, онъ выдержалъ три изданія съ исправленіями; изданіе 1555 года, обыкновенно называемое антверпенскимъ Cancionero, было послѣднимъ, самымъ полнымъ и самымъ извѣстнымъ изъ всѣхъ. За этимъ Romancero послѣдовали другіе подобные же сборники, и въ числѣ ихъ одинъ въ пяти частяхъ, изданныхъ отдѣльно, съ 1593 по 1597 годъ, въ Валенсіи, Бургосѣ, Толедо, Алкалѣ и Мадридѣ; разнообразіе мѣстъ изданія соотвѣтствуетъ разнообразію источниковъ, которымъ мы, конечно, обязаны не только сохраненіемъ такого громаднаго количества старинныхъ романсовъ, но также и богатствомъ, и разнообразіемъ сюжетовъ ихъ. Всѣ крупнѣйшія провинціи королевства, за исключеніемъ юго-западныхъ, послали свои вѣками накопленныя сокровища въ этотъ первый громадный складъ національной поэзіи. Сборникъ этотъ подобно своему скромному предшественнику имѣлъ большой успѣхъ. Объемистый уже въ первомъ, онъ разростался все болѣе и болѣе въ слѣдующихъ четырехъ изданіяхъ, появившихся въ теченіе пятнадцати лѣтъ. Послѣднее изъ нихъ въ трехъ частяхъ (1605--1614 гг.), представляетъ собою громадную сокровищницу, извѣстную подъ именемъ Romancero General. Отсюда и изъ другихъ менѣе значительныхъ сборниковъ мы до сихъ извлекаемъ почти все, что только есть интереснаго и цѣннаго въ старинной народной поэзіи Испаніи; общее количество романсовъ, помѣщенныхъ во всѣхъ этихъ сборникахъ, превышаетъ, тысячу {Romanceros см. Приложеніе В.}.
   Уже болѣе 200 лѣтъ прошло со времени появленія этихъ сборниковъ, и съ тѣхъ поръ мало сдѣлано для пополненія сокровищницы древнихъ испанскихъ романсовъ. Правда, небольшіе Romancero, посвященные подвигамъ Двѣнадцати пэровъ или Сида, были давно извлекаемы изъ сборниковъ болѣе обширныхъ и издаваемые отдѣльно, часто привлекали къ себѣ общее вниманіе и интересъ, но они то и доказываютъ, что съ половины или конца XVII вѣка настоящіе народные романсы, истинныя произведенія духа народнаго, не пользовались особымъ расположеніемъ и до послѣдняго времени не поднимались выше той скромной среды, въ которой они произошли. Но за то тамъ, на родной почвѣ ихъ любили и ими занимались не меньше, чѣмъ въ эпоху ихъ зарожденія; тамъ-то и сохранялись старинные Romanceros до тѣхъ поръ, пока они не были изданы въ свѣтъ трудами Квинтана, Гримма, Деппинга, Вольфа и Дюрана, отразившихъ въ своей дѣятельности тотъ живой интересъ къ народной поэзіи, который характеризуетъ наше время.--
   Во всякомъ случаѣ, старинные сборники XVI вѣка до сихъ поръ остаются единственно надежными источниками, въ которыхъ можно найти настоящіе народные романсы.^Сборникъ, изданный въ 1593--1597 гг., имѣетъ особую цѣнность въ виду того обстоятельства, что, какъ мы уже сказали, матеріалы для него собраны въ различныхъ мѣстностяхъ Испаніи; такъ, что если къ его богатому содержанію прибавить Cancionero 1511 и Romancero 1550 года, то мы получимъ громадный сборникъ старыхъ безыменныхъ испанскихъ романсовъ, наиболѣе близко стоящій къ народному преданію, единственному источнику всего цѣннаго въ нихъ, всего того, что помимо ихъ не сохранилось нигдѣ.) Но, откуда бы мы ни заимствовали эти романсы, мы должны отказаться отъ всякой надежды привести въ ихъ хронологическій порядокъ. Напечатанныя сначала маленькими книжками или отдѣльными листками, смотря по обстоятельствамъ и времени открытія ихъ, народныя баллады, записанныя у слѣпыхъ уличныхъ пѣвцовъ, становились рядомъ съ тѣми, которыя были извлечены изъ сочиненій Лопе де Веги и Гонгоры. И тѣмъ же способомъ, какимъ онѣ попали въ первые сборники, онѣ потомъ собраны были въ сборники общіе, безъ именъ авторовъ, группируемыя обыкновенно по сюжетамъ, безъ всякой попытки отдѣлить романсы старинные отъ болѣе новыхъ. Повидимому, онѣ были изданы съ единственною цѣлью служить забавою для менѣе образованныхъ классовъ общества или усладить досуги побѣдоносныхъ воиновъ, дравшихся подъ знаменами Карла V и Филиппа II въ Италіи, Германіи и Фландріи; такъ, что методическая ихъ группировка, по какому бы то ни было способу, представлялась для ихъ издателей дѣломъ не важнымъ. Поэтому и намъ не остается ничего болѣе, какъ распредѣлить ихъ по сюжетамъ. Въ виду этого наиболѣе правильнымъ распредѣленіемъ является слѣдующее: 1J романсы, находящіеся въ связи съ рыцарскими сказаніями; сюда въ особенности относятся романсы о Карлѣ Великомъ и его пэрахъ: 2) романсы, относящіеся до испанской исторіи и испанскихъ преданій, съ нѣсколькими написанными на сюжеты, заимствованные изъ классической древности; 3) маврскіе романсы, въ которыхъ говорится о приключеніяхъ мавровъ; и 4) романсы, касающіеся частной жизни и нравовъ самихъ испанцевъ. Тѣ изъ нихъ, которые не подходятъ по существу ни подъ одно изъ этихъ подраздѣленій, не принадлежатъ, по всѣмъ вѣроятіямъ, къ древнимъ романсамъ; а если и принадлежатъ, то не имѣютъ на столько значенія, чтобы стоило отдѣльно говорить о нихъ {Вольфъ полагаетъ, что путемъ тщательнаго изслѣдованія не только внѣшней формы романсовъ, но ихъ тона, колорита и существеннаго характера, ихъ можно раздѣлить на нѣсколько группъ согласно времени ихъ появленія. Эта мысль, какъ онъ вѣрно замѣчаетъ, была впервые высказана Губеромъ въ предисловіи къ его Хроникѣ Сида, а самъ Вольфъ имѣлъ намѣреніе, какъ я думаю, осуществить ее въ своемъ превосходномъ сочиненіи "Primavera y Flor de Romances" (Berlin, 1856 r. въ 2 хъ томахъ, in-8), на которое позже будетъ обращено должное вниманіе. Но я нахожу, что на принятомъ Вольфомъ основаніи трудно рѣшить, почему онъ включилъ многіе романсы въ свой списокъ, и еще труднѣе объяснить, почему онъ многіе оттуда исключилъ. Въ сущности, подобное критическое изслѣдованіе -- отчасти метафизическое, отчасти психологическое, отчасти опирающееся на тонкія филологическія соображенія -- слишкомъ неопредѣленно по своему характеру и по входящимъ въ него элементамъ, чтобы можно было на основаніи его сдѣлать вѣрную хронологическую классификацію массы старинныхъ романсовъ. Поэтому даже Вольфъ предпочель группировать избранные имъ романсы по ихъ сюжетамъ, не пытаясь опредѣлить сравнительную ихъ древность. Вслѣдствіе этого, я предпочитаю держаться Romancero Дюрана, не потому только, что онъ самый пространный, но и потому, что отдѣлы его полнѣе и удовлетворительнѣе. Такъ напр., Дюранъ не довольствуется сообщеніемъ нѣсколькихъ прекрасныхъ романсовъ о Силѣ и Бернардо дель Карпіо, а старается въ то же время дать намъ понятіе о жизни и приключеніяхъ этихъ героевъ. Тѣмъ не менѣе я рекомендую моимъ читателямъ статью Вольта. Она помѣщена въ нѣмецкомъ переводѣ моей книги, т. II, стр. 479, и слѣд.}.
   

ГЛАВА VII.

Романсы, имѣющіе отношеніе къ рыцарству.-- Романсы на сюжеты изъ испанской исторіи.-- Бернардо дель Карпіо.-- Фернанъ Гонзалесъ.-- Инфанты Лары.-- Сидъ.-- Романсы на сюжеты изъ древней исторіи и миѳологіи.-- Маврскіе романсы.-- Различные романсы любовные, комическіе, сатирическіе и проч.-- Характеръ старинныхъ испанскихъ романсовъ.

   Рыцарскіе романсы.-- Первое, что поражаетъ насъ, когда мы раскроемъ любой сборникъ старинныхъ испанскихъ романсовъ это -- общій имъ всѣмъ національный духъ и тонъ. Но напрасно стали бы мы искать въ нихъ тѣхъ поэтическихъ вымысловъ, которыми въ эту же эпоху изобилуетъ народная поэзія другихъ странъ и которые можно было бы ожидать встрѣтить здѣсь. Даже рыцарство, столь свойственное характеру и положенію Испаніи въ эпоху появленія романсовъ, отсутствуетъ со всею свитою своихъ обычныхъ героевъ. Старинные романсы ничего не говорятъ ни объ Артурѣ и его Кругломъ Столѣ, ни о чудесахъ Грааля, ни о Персевалѣ, ни о Палмеринахъ, ни о многихъ другихъ хорошо извѣстныхъ и знаменитыхъ герояхъ фантастической страны рыцарства. Впослѣдствіи, дѣйствительно, нѣкоторыя изъ этихъ личностей играютъ видную роль въ испанскихъ прозаическихъ романахъ. Но долгое время сама испанская исторія доставляетъ достаточно матерьяла для наиболѣе популярныхъ произведеній поэзіяы и если впослѣдствіи Амадисъ, Ланцелотъ, Тристанъ и ихъ сотоварищи появляются иногда и въ романсахъ, то только послѣ того какъ прозаическіе романы, наполненные ихъ приключеніями, сдѣлали ихъ популярными. Но и въ этомъ случаѣ они вводились какъ-то неловко, мимоходомъ и ни одинъ изъ нихъ никогда не занималъ твердо-опредѣленнаго положенія. Это происходило отъ того, что исторія Сида и Бернардо дель Карпіо были гораздо ближе къ сердцу испанскаго народа и оставляли мало мѣста для вымысловъ сравнительно болѣе холодныхъ и менѣе существенныхъ.
   Единственное важное исключеніе въ этомъ смыслѣ составляютъ разсказы, касающіеся Карла Великаго и его пэровъ. Этотъ великій монархъ -- оживившій народы въ мрачную эпоху, наступившую для Европы послѣ паденія римской республики, не одною славою своихъ блестящихъ завоеваній, но и величіемъ своихъ гражданскихъ учрежденій -- перешелъ въ концѣ 8-го столѣтія, по просьбѣ одного изъ своихъ маврскихъ союзниковъ Пиринеи, опустошилъ испанскія пограничныя провинціи до самаго Эбро и взялъ Пампелуну и Сарагоссу. Онъ произвелъ здѣсь такое же впечатлѣніе, какое производилъ повсюду. И съ этого времени блескъ его великаго имени и его дѣяній смѣшался въ воображеніи испанскаго народа съ фантастическими представленіями о своихъ собственныхъ великихъ подвигахъ и породилъ рядъ вымысловъ, содержащихся въ исторіи Бернардо дель Карпіо и оканчивающихся великимъ пораженіемъ французовъ, когда по убѣжденію народнаго тщеславія,
   "Карлъ Великій и его пэры -- пали при Фонтараббіа".
   Въ старинныхъ испанскихъ романсахъ описываются весьма подробно эти романтическія, не имѣющія ничего общаго съ исторіей {Сисмонди, Hist. des Franèais, Paris, 1821, in-8. T. II, pp. 257--260. Однако, какъ это обыкновенно бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, и здѣсь имѣлось нѣкоторое историческое основаніе для вымысла: аррьергардъ войска Карла Великаго, на возвратномъ пути изъ Испаніи, былъ разбитъ Наварцами въ Ронсевальскомъ ущельѣ и багажъ его разграбленъ. Aschbach, Geschichte der Omniaijaden in Spanien, in-8, 1829, В. I, s. 171--178.}, приключенія, въ которыхъ французскіе паладины фигурируютъ въ сообществѣ баснословныхъ испанскихъ героевъ въ родѣ, Монтезиноса, Дурандарте {Монтезиносъ и Дурандарте играютъ такую выдающуюся роль въ посѣщеніи Донъ Кихотомъ погреба Монтезино, что все относящееся до нихъ можно найдти въ примѣчаніяхъ Пелиссера и Клемансена къ XXIII главѣ второй части исторіи сумасброднаго рыцаря.} и однажды въ сообществѣ благороднаго мавританскаго витязя Каляйноса. Наибольшее число романсовъ, самыхъ обширныхъ къ объему и лучшихъ по поэтическимъ достоинствамъ, содержится въ сборникѣ романсовъ за 1550--1555. Къ нимъ можно еще прибавить нѣкоторые изъ сборника за 1593--1597, что въ общемъ итогѣ составитъ болѣе пятидесяти романсовъ, изъ которыхъ только двадцать встрѣчаются въ сборникѣ, исключительно посвященномъ двѣнадцати пэрамъ и первоначально изданномъ въ 1608. Нѣкоторые изъ нихъ очевидно очень древни, какъ напримѣръ романсъ о графѣ д'Ирлосѣ, о маркизѣ Мантуанскомъ, два романса о графѣ Кляросѣ де Монтальванѣ и два отрывка о Дурандарте, изъ которыхъ первый напечатанъ въ Cancionero 1511 года {Эти романсы начинаются такъ: "Estabase el Conde d'Irlos", это длиннѣйшій изъ извѣстныхъ мнѣ; "Assentado esta Gayferos", одинъ изъ лучшихъ и на который не разъ ссылается Сервантесъ; "Media noche его por hilo", доказательствомъ древности котораго служитъ находящееся въ немъ описаніе опредѣленія времени посредствомъ паденія водяныхъ капель; "Acaèa va el Emperador", о которомъ также часто упоминаетъ Сервантесъ; "О Belerma, о Belerma", переведенный на англійскій языкъ Льюисомъ; и ко всѣмъ этимъ романсамъ можно присовокупить еще "Durandarte, Durandarte", впервые напечатанный въ антверпенскомъ сборникѣ и перешедшій оттуда въ старинные Cancioneros Generales.}. Лучшій изъ нихъ -- это романсъ подъ заглавіемъ: "Сонъ графини Альды", проникнутый духомъ эпохи рыцарства и простымъ трогательнымъ паѳосомъ, принадлежащимъ всѣмъ вѣкамъ и всѣмъ странамъ. Онъ помѣшенъ въ сборникѣ романсовъ за 1550 г. "Въ Парижѣ сидитъ графиня Альда, нареченная невѣста Роланда, окруженная тремя стами дѣвушекъ, ея служанокъ; -- у всѣхъ ихъ одинакія платья, сандаліи, и ленты въ волосахъ, и всѣ онѣ раздѣляютъ одну трапезу въ палатахъ графини. Вотъ онѣ засѣдаютъ вокругъ ея параднаго кресла: сто ткутъ шелковыя ткани, сто прядутъ золотыя нити, сто играютъ на сладкозвучныхъ лютняхъ, чтобы утишить страданія графини -- думающей о томъ, кто теперь далеко съ войсками Карла Великаго.-- Убаюканная звуками, Альда засыпаетъ, но вскорѣ просыпается съ крикомъ;-- дѣвушки собираются вокругъ нея, и она разсказываетъ имъ свой сонъ:-- "Я сидѣла на пустынномъ берегу и мнѣ казалось, что съ ближайшей горы сталъ спускаться прямо ни меня прекрасный соколъ, но внезапно налетѣлъ орелъ, ударилъ сокола и когтями и клювомъ разорвалъ птицу, которая искала спасенія въ моихъ колѣняхъ.
   Старшая изъ ея прислужницъ улыбнулась на этотъ разсказъ и сказала: "По моему -- графиня Альда невѣрно толкуетъ значеніе своего сна.-- Ты сама соколъ, а твой рыцарь гордый орелъ, возвращающійся съ войны побѣдителемъ и заключающій въ объятія свою невѣсту". Дѣвушки разсмѣялись, но Альда вздохнула и печально покачала головою.-- "Богатѣйшая", сказала она, "будетъ тебѣ награда, если только ты предсказала правду".--
   Наступило утро: письмо, пропитанное кровью, повѣдало всю истину, что графъ Роландъ, преслѣдуя непріятеля, погибъ въ битвѣ при Ронсевалѣ" {Этотъ романсъ встрѣчается въ большинствѣ хорошихъ новѣйшихъ испанскихъ сборниковъ, какъ напримѣръ въ Silva Якова Гримма, 1815, стр. 118, и въ Primavera Вольфа, 1856. Т. II, стр. 314. Въ оригиналѣ онъ начинается такъ: "En Paris esta Doña Alda, la esposa de Don Roldan".}.
   Нѣкоторые изъ романсовъ этого класса очень длинны и по характеру своему приближаются къ стариннымъ Французскимъ и англійскимъ риѳмованнымъ романсамъ; романсъ "Графъ д'Ирлосъ" напр. заключаетъ въ себѣ около 1300 стиховъ. Длиннѣйшіе романсы въ большинствѣ случаевъ наилучшіе; а тѣ изъ нихъ, черезъ которые почти отъ начала до конца проходитъ одинъ и тотъ же ассонансъ, а иногда даже одна и таже полная риѳма, образуютъ благодаря своему медленному и плавному размѣру, торжественную гармонію, производящую такое же впечатлѣніе на слухъ, какъ пѣніе богатаго и хорошо выдержаннаго речитатива.
   Разсматриваемые въ совокупности, они отличаются серьезнымъ и важнымъ тономъ, который сочетаваясь съ энергіей живописнаго разсказа, представляетъ собою рѣзкій контрастъ съ безпорядочнымъ и фантастическимъ характеромъ, приданнымъ впослѣдствіи тому же разряду вымысловъ въ Италіи, и даже отличается отъ тѣхъ немногихъ испанскихъ романсовъ, которые въ позднѣйшій періодъ были составлены изъ фантастическаго матерьяла, заимствованнаго изъ поэмъ Боярдо и Аріоста. Но во всѣ эпохи и во всѣхъ видахъ романсы были любимыми поэтическими произведеніями испанскаго народа. О нихъ упоминается почти пятьсотъ лѣтъ тому назадъ въ древнѣйшихъ національныхъ хроникахъ; а въ концѣ прошлаго столѣтія Сарміенто, говоря о сборникѣ романсовъ о Двѣнадцати пэрахъ, замѣчаетъ, что крестьянскія дѣти въ Испаніи знаютъ этотъ сборникъ наизусть {Memorias para la Poesia Española, Sect. 528.}.
   Историческіе романсы.-- Тѣмъ не менѣе, самый важный и обширный отдѣлъ испанскихъ романсовъ это -- историческій. И не удивительно. Первые герои испанской исторіи были столь непосредственнымъ продуктомъ народнаго характера, а первые подвиги испанскаго оружія такъ близко касались личнаго положенія каждаго христіанина на Полуостровѣ, что тѣ и другіе естественно послужили первымъ и главнымъ сюжетомъ для поэзіи, которая всегда была замѣчательно яркимъ выраженіемъ народныхъ чувствъ и страстей. Поэтому, легко было бы составить коллекцію романсовъ -- небольшую для эпохъ готской и римской, но обширную отъ временъ Родрига; маврскаго завоеванія до момента освобожденія Испаніи,, блистательно завершившагося паденіемъ Гренады, -- коллекцію, которая составила бы такую поэтическую иллюстрацію къ исторіи Испаніи, какой нельзя подыскать въ помощь исторіи никакой иной страны. Но для нашей цѣли достаточно будетъ привести нѣсколько отрывковъ изъ замѣчательныхъ романсовъ, посвященныхъ наиболѣе великимъ героямъ -- личностямъ полу-фантастическимъ, полуисторическимъ,-- которые съ конца VIII столѣтія и до начала XII, играютъ видную роль въ старинныхъ преданіяхъ, служатъ къ разъясненію первобытнаго народнаго испанскаго духа и поэзіи, имъ порожденной. Древнѣйшимъ изъ этихъ героевъ былъ Бернадмодель-Карпіо, воспѣтый въ пятидесяти романсахъ, которые вмѣстѣ съ разсказами въ Хроникѣ Альфонса Мудраго доставили матерьялъ для многочисленныхъ драмъ и романовъ и по крайней мѣрѣ для трехъ длинныхъ героическихъ поэмъ. Судя по этимъ стариннымъ повѣствованіямъ, Бернардо жилъ около 800 года и былъ плодомъ тайнаго брака или связи графа Салданьи съ сестрою Альфонса Цѣломудреннаго. Это супружество такъ жестоко оскорбило короля, что онъ обрекъ графа на вѣчное заточеніе, а инфанту заключилъ въ монастырь. Бернардо онъ воспиталъ какъ своего собственнаго сына, скрывши отъ него тайну его рожденія. Подвиги Бернардо, оканчивающіеся его побѣдою при Ронсеваллѣ, его усилія освободить отца, когда онъ узнаетъ, кто его отецъ; вѣроломство короля, который обѣщалъ нѣсколько разъ освободить графа и всякій разъ нарушалъ свое слово; отчаяніе Бернардо и его открытое возстаніе противъ короля по смерти графа въ темницѣ -- всѣ эти факты, изложенные съ одинаковыми подробностями и въ романсахъ и въ хроникахъ, составляютъ самую романическую и интересную часть какъ тѣхъ, такъ и другихъ {Исторія Бернардо находится въ "Crónica General" въ III части, начиная съ 30 листа по изд. 1604 г; но она почти вся баснословна.}.
   Изъ всѣхъ романсовъ, разсказывающихъ эту исторію и относящихъ ее къ одному царствованію, тогда какъ Хроника распространяетъ ее на цѣлыхъ три, самый лучшій, безспорно, тотъ, въ которомъ графъ Салданья, сидя въ своемъ уединенномъ заключеніи, изливается въ жалобахъ на сына, который, какъ онъ думаетъ, долженъ же знать о своемъ происхожденіи и на свою жену инфанту, которая по его мнѣнію, дѣйствуетъ заодно съ своимъ царственнымъ братомъ.
   Описавъ замокъ,-- мѣсто своего заключенія, графъ говоритъ:
   "О времени моего заключенія, столь ненавистномъ и столь долгомъ, мнѣ иногда напоминаютъ мои печальные сѣдые волосы.-- Когда я вошелъ въ этотъ замокъ, борода едва пробивалась у меня.-- А теперь за мои грѣхи, она сдѣлалась густа и побѣлѣла.-- Сынъ мой, что значитъ это забвеніе?-- Неужели кровь, которую ты унаслѣдовалъ отъ меня, не взываетъ къ тебѣ громко и не требуетъ, чтобы ты оказалъ помощь тамъ, гдѣ въ ней нуждаются? Конечно, тебя удерживаетъ кровь, которую дала тебѣ мать -- потому что это кровь короля. Ты съ нимъ за одно.-- Всѣ вы трое -- мои враги.-- Несчастному недостаточно имѣть враговъ; нужно, чтобы эти враги были плоть отъ плоти его.-- Тюремщики мои разсказываютъ мнѣ о твоихъ подвигахъ; -- если ты не вступаешься за отца, скажи, для кого ты бережешь себя?-- Я изнываю здѣсь въ цѣпяхъ,-- и если ты не являешься освободить меня, то или я дурной отецъ -- или ты дурной сынъ, потому что покидаешь меня. Прости, если оскорбляю тебя, я отвожу душу словами.-- Я плачу, какъ старикъ, а ты, ты молчишь, какъ отсутствующій {Los tiempos de mi prision
   Tan aborrecida y larga,
   Por momentos me lo dizen
   Aqueslas mis tristes canas.
   Quando entre en este castillo,
   Apenas entre con barbas,
   Y agora por mis pecados
   Las veo crecidas y blancas
   Que descuydo es este, hijo?
   Como a vozes no te llama
   La sangre que tienes mia,
   A socorrer donde falla?
   Sin duda que te deliene
   La que de tu madre alcanèas.
   Que por ser de la del Rey
   Juzgaras qual el mi causa.
   Todos tres sois mis contraries;
   Que а un desdichdo no basta
   Que sus contrarios lo sean,
   Sino sus propias entrañas
   Todos los que aqui me tienen
   Me cuentan de tus hazañas:
   Si para tu padre no
   Dime para quien las guardas?
   Aqui estoy en estros hierros,
   Y pues dellos no me sacas.
   Mal padre deuo de ser,
   O mal hijo pues me faltas
   Perdoname, si te elende
   Que descanso en las palabras,
   Que yo como viejo lloro
   Y tu como ausente callas.
   Romancero General, 1602, л. 46.
   Этотъ романсъ былъ напечатанъ уже въ такую раннюю эпоху, какъ 1593 г.}.
   Старинные испанскіе романсы часто схожи между собою по тону и способу выраженія; по временамъ нѣкоторые изъ нихъ кажутся подражаніемъ одному общему оригиналу. Такъ напримѣръ, въ одномъ изъ романсовъ, описывающимъ заточеніе графа Салданьи, опредѣленіе времени его заключенія и мысль о своей крови подтверждаются слѣдующими словами, только не самого графа, а Бернардо обращеннымъ къ королю:
   "Уже стѣны устали беречь такъ долго человѣка, котораго онѣ видѣли молодымъ и котораго онѣ видятъ теперь сѣдымъ и дряхлымъ. Если его вины должны были быть искуплены кровью,-- то его крови пролито достаточно,-- и пролита она на вашей службѣ" {Романсъ этотъ, очевидно, одинъ изъ самыхъ древнихъ. Сколько мнѣ извѣстно, онъ былъ напечатанъ впервые въ "Flor de Romances". Novena Parte (Madrid, 1597. in-18, p. 45). Приведенный мною отрывокъ весьма характеренъ въ оригиналѣ:
   
   Cansadas ya las paredes
   De guardar en tanto tiempo
   A un hombre, que vieren moèo
   Y ya ven cano y viejo.
   Y ya sus culpas merecen,
   Que sangre sea en su descuento,
   Harta suya he derramado,
   Y toda en servicio vuestro.
   
   Дюранъ приводитъ его въ нѣсколько измѣненномъ видѣ.}.
   Читая романсы о Бернардо дель Карпіо, невольно поражаешься ихъ сходствомъ съ соотвѣтствующими мѣстами въ "Общей Хрони къ". Несомнѣнно, что нѣкоторые изъ нихъ просто заимствованы изъ нея; другіе же въ болѣе древней формѣ были, вѣроятно, отысканы въ томъ поэтическомъ матерьялѣ, изъ котораго, какъ мы знаемъ, была частью составлена "Хроника" {Романсъ, начинающійся словами "En Corte del casto Alfonso" и помѣщенный въ сборникѣ 1555, г. взятъ изъ "Crónica General" (Р. III, fol. 32--33 ed. 1604); это видно изъ слѣдующаго отрывка, гдѣ говорится о томъ какъ Бернардо впервые узналъ, что отецъ его гратъ Салданья:
   
   Quando Bernaldo lо suро
   Pesolе a gran demasia,
   Tanto que dentroen elcuerpo
   La sangre se le volvia.
   Yendo para su posada
   Muy grande liante hacia
   Vistióse pаnоs de luto,
   Y delante el Rey se iba,
   El Rey quando asile vio
   Desta suerte le decia:
   "Bernaldo, por aventura
   Cobdicias la muerte miа?"
   
   "Когда Бернардо узналъ объ этомъ, его охватила такая сильная скорбь, что кровь кипѣла во всемъ его тѣлъ. Придя въ свое жилище, онъ испускалъ страшные стоны; потомъ одѣлся въ траурное платье и пошелъ къ королю Когда король увидалъ его въ такомъ видѣ, то сказалъ ему Бернардо, ты чего добраго, не желаешь-ли моей смерти?"
   Въ Хроникѣ мы читаемъ: "Е el (Bernardo) quandol supо, que su padre его preso, pesо1 mucho de coraèon, e bolbiоsele la sangre en el cuerpo, e fuesse para su posada, faziendo el mayor duelo del mundo; e vistiòse panos de duelo, e fuesse para el Rey Don Alfonso; e el Rey quando lo vido, dixol: "Bernaldo, cobdiciades la muerte miа?" Очевидно, что въ данномъ случаѣ Хроника послужила оригиналомъ для романса. Но весьма трудно, если невозможно, опредѣлять, какой именно романсъ легъ въ основу самого разсказа Хроники, такъ какъ несомнѣнно, что до насъ не дошелъ ни одинъ романсѣдревней формаціи, современной Хроникѣ, составленной, какъ извѣстно, въ половинѣ Х1И в. и слѣдовательно, безполезно было бы искать выраженій, соотвѣтствующихъ только что приведеннымъ нами. Однако, нѣтъ ничего удивительнаго, что нѣкоторые изъ романсовъ о Бернардо. находящіеся въ VI части,Flor de Romances". (Toledo, 1594, in-18), и записанные Педро Флоресомъ съ народныхъ устъ, были извѣстны во времена Альфонса Мудраго и принадлежали къ числу тѣхъ Cantares de Gestа, о которыхъ упоминаетъ Педро Флоресъ. Я склоненъ утверждать это относительно трекъ, начинающихся словами: "Contandole estaba un dia", "Antes que barbas tuviesse" и "Mal mis servicios pagaste. Хотя по языку эти романсы несомнѣнно должны быть отнесены ко временамъ Карла V и Филиппа II, но мысли и чувства ихъ значительно древнѣе.}. Лучшіе изъ нихъ тѣ, которые менѣе строго придерживаются исторіи; но всѣ, взятые вмѣстѣ, составляютъ любопытный и интересный отдѣлъ испанской народной поэзіи, прекрасно знакомящій насъ съ нравами и чувствами народа какъ въ тѣ варварскія времена, о которыхъ въ нихъ говорится, такъ и во времена позднѣйшія, когда многіе изъ нихъ были написаны.
   Слѣдующая серія романсовъ посвящена Фернану Гонзалесу, народному вождю, о которомъ мы уже упоминали, говоря объ его риѳмованной хроникѣ. Это онъ въ половинѣ Х-го столѣтія отвоевалъ Кастилію у мавровъ и первый сталъ ея владѣтельнымъ графомъ. Число романсовъ, относящихся къ нему, весьма немногочисленно -- всего около двадцати. Самые поэтическіе изъ нихъ тѣ, гдѣ описывается, какимъ образомъ онъ былъ два раза освобожденъ изъ тюрьмы своею мужественною супругою и тѣ, гдѣ говорится объ его борьбѣ съ королемъ Санчо, борьбѣ, въ которой онъ вполнѣ выказалъ буйство и хитрость средневѣковаго феодала -- хищника. Почти всѣ факты, разсказанные въ этихъ романсахъ, встрѣчаются въ третьей части "Общей Хроники", и хотя, повидимому, только небольшое число ихъ столь же несомнѣнно заимствовано изъ нея какъ многіе изъ романсовъ о Бернардо дель Карпіо, но по крайней мѣрѣ въ двухъ или трехъ сюжетъ и выраженія несомнѣнно заимствованы изъ той же Хроники, между тѣмъ какъ другіе въ болѣе грубой формѣ, по всѣмъ вѣроятіямъ, ей предшествовали и даже послужили ей самой матерьяломъ {Въ числѣ романсовъ, заимствованныхъ изъ Crónica General, есть одинъ, помѣщенный въ сборникѣ 1555 г., и начинающійся такъ: "Preso esta Fernan Gonzalez", хотя тутъ есть разнорѣчіе. Хроника говоритъ (Р. III, fol. 62 ed:1604), что нормандскій графъ подкупилъ кастеляна замка, а въ романсѣ, равно какъ и въ старинной поэмѣ о Фернанѣ Гонзалесѣ, онъ называется ломбардцемъ. Третій романсъ, написанный также живо, какъ и два предыдущіе, находится въ Flor de Romances, въ Vil части (Alcalà, 1597 in18, f. 65), и начинается такъ: "El Conde Fernan Gonzalez" и содержитъ разсказъ о побѣдѣ Ф. Гонзалеса надъ Алманзоромъ, описаніе которой нигдѣ болѣе не встрѣчается и поэтому особенно любопытно.}.
   Слѣдующую группу естественно составляютъ романсы, гдѣ говорится о Семи Инфантахъ Лары, жившихъ во времена Гарсіи Фернандеса, сына Фернана Гонзалеса. Нѣкоторые изъ нихъ прекрасны, а легенда, лежащая въ основѣ ихъ -- одна изъ самыхъ романическихъ въ испанской исторіи Семеро дѣтей Лары, вслѣдствіе домашней распри, преданы своимъ дядею въ руки мавровъ, которые ихъ и умерщвляютъ, въ то время какъ отецъ ихъ вслѣдствіе низкой измѣны попадаетъ въ маврскую тюрьму, гдѣ отъ одной благородной маврской дѣвушки у него родится восьмой сынъ знаменитый Мудерра, который въ концѣ концовъ отомщаетъ за все зло, причиненное его семьѣ. На этотъ сюжетъ существуетъ до тридцати романсовъ; нѣкоторые изъ нихъ очень древни и передаютъ вымыслы и преданія, нигдѣ болѣе не встрѣчающіеся, между тѣмъ какъ другіе видимо заимствованы изъ "Общей Хроники". Слѣдующій отрывокъ взятъ изъ одного изъ этихъ послѣднихъ и даетъ прекрасное понятіе о всей группѣ {Исторія "Инфантовъ Лары" помѣщена въ Crónica General, часть III и въ изданіи 1604 начинается съ листа 74. У меня находится любопытная книга съ сорока гравюрами, содержащими ихъ похожденія, работы Оттона Ваеніуса, учителя Рубенса, ученаго и художника, умершаго въ 1634 г. Заглавіе книги этой "Historia Septem Infantium de Lara" (Antverpiae, 1612, in-f.); вѣроятно, неполный экземпляръ этой книги Соути расхваливаетъ въ своихъ примѣчаніяхъ къ "Хроникѣ Сида" (р. 410). У Сепулведы (1552--84) есть не мало романсовъ на этотъ сюжетъ; изъ которыхъ одинъ, приведенный въ текстѣ, начинается такъ:
   
   Quien es aquel caballero
   Que tan gran traycion hacia?
   Ruy Velasquez es de Lara,
   Que à sus sobrinos vendia.
   
   Соотвѣтствующее мѣсто въ Хроникѣ находится на листѣ 78, изд. 1604.
   Замѣчательные романсы объ Инфантахъ Лары приведены въ книжкѣ Фердинанда Вольфа, Uber eine Sammlung Spanischer Romanzen, Wien. 1850.}.
   "Кто рыцарь, совершившій такую страшную измѣну?-- Это Рюи Веласкесъ де Лара, который продалъ своихъ племянниковъ.-- Въ равнинѣ Алменара онъ говорилъ инфантамъ, чтобы они напали на мавровъ, что онъ самъ пойдетъ вмѣстѣ съ ними, -- что они отнимутъ у мавровъ громадную добычу и уведутъ многочисленныхъ плѣнниковъ.-- что затѣявши такое предпріятіе, они покажутъ себя героями.-- Мавровъ болѣе десяти тысячъ; они идутъ съ развернутыми знаменами.-- Инфэнты его спрашиваютъ:-- "что эта за толпа приближается?-- "Не бойтесь, мои племянники", отвѣчаетъ Рюи Веласкесъ,-- "это все негодные мавры, мавры ничего не стоющіе, которые при вашемъ приближеніи, тотчасъ же обратятся въ бѣгство; если же они будутъ ожидать вашего нападенія, я самъ приду къ вамъ на помощь.-- Я не разъ уже нападалъ на нихъ, и ни одинъ изъ нихъ не защищался.-- Атакуйте-же ихъ, мои племянники,-- не будьте трусами"'.-- Лживыя слова, полныя гнуснаго коварства! Инфанты, какъ храбрые люди, вступаютъ въ бой съ маврами;-- свиту ихъ составляютъ всего двѣсти всадниковъ. А онъ между тѣмъ тайно отъ христіанъ отправляется къ маврамъ и говоритъ имъ, что ни одинъ изъ его племянниковъ, не долженъ остаться въ живыхъ.-- "Отрубите имъ головы, я не буду защищать ихъ.-- Двѣсти человѣкъ не болѣе -- сопровождаютъ ихъ".
   Но, какъ и слѣдовало, ожидать, Сидъ даже болѣе, чѣмъ Бернардо или Фернанъ Гонзалесъ считался въ эпоху образованія языка предметомъ воспѣванія народной поэзіи и о немъ сложено романсовъ болѣе, чѣмъ о какомъ либо изъ героевъ настоящей или баснословной исторіи Испаніи {Въ поэмѣ о Силѣ, написанной на варварскомъ латинскомъ языкѣ, изданной съ большимъ тщаніемъ Сандовалемъ (Reyes de Castilla, Pamplona, 1615, fol. 189, etc.) и очевидно сочиненной, какъ я уже замѣтилъ, однимъ изъ очевидцевъ осады Алмеріи въ 1147 г., мы читаемъ слѣдующія строки:
   Ipse Roderiues, Міо Cid semper vocatus.
   
   De quo cantatur, quod al hostibus haud superatus,
   Qui doinuit Moros, comités quoque domuit nostros, etc.
   
   Судя по фразѣ Mio Cid поэма эта первоначально должна была быть написана на испанскомъ языкѣ, и въ этомъ случаѣ она представляетъ собою ничто иное какъ сборникъ романсовъ.}.
   Появленіе перваго отдѣльнаго сборника романсовъ о Силѣ относится къ 1612 году, и съ тѣхъ поръ его продолжали перепечатывать какъ въ Испаніи, такъ и за-границей, вплоть до нашего времени {Ник. Антоніо (Biblioth. Nova, T. 1, p. 681) относитъ самый старинный изъ Romancero del Cid къ 1612 г. Древнѣйшее изъ имѣющихся у меня изданій напечатано въ Пампелунѣ (1706, in-8). Но мадридское изданіе (1818, in-8), франкфуртское (1827, in-12) и сборникъ Дюрана (Caballerescos, Madrid, 1832, in-12, T. II, pp. 43--191), полнѣе другихъ. Самое полное изданіе сдѣлано Келлеромъ (Stuttgard, 1840, in-12). Оно содержитъ въ себѣ 154 романса, хотя въ Romancero General Дюрана (Madrid, 1849 г. T. I), число ихъ доходитъ до 182. Впрочемъ и къ этой почтенной цифрѣ можно еще прибавить семь романсовъ изъ Sammlung Вольфа, 1850 г. Семьдесятъ восемь романсовъ о Силѣ переведены на нѣмецкій языкъ размѣромъ подлинника и съ соблюденіемъ ассонансовъ Дуттенгоферомъ въ его Cid, ein Romanzen Kranz, von F. M. Duttenhofer. Второе изданіе этого перевода вышло въ Штутгартѣ въ 1837 г.}. Число романсовъ о Силѣ легко можетъ быть доведено до двухъ сотъ: нѣкоторые изъ нихъ весьма древни; нѣкоторые поэтичны; большинство же прозаичны и ничтожны. По всему видно, что составители ихъ мало пользовались хрониками {Романсы, начинающіеся словами "Guarte, guarte, Rey don Sancho", и "De Zamora sale Dolfos" заимствованы изъ "Хроники Сида" (1593, гл. LX,LXII). Другіе романсы, преимущественно изъ вошедшихъ въ коллекцію Сепульведы, извлечены повидимому изъ другихъ частей той же Хроники или изъ 4-й части Crónica General. Но въ цѣломъ заимствованныхъ мѣстъ въ романсахъ Сида сравнительно немного.}.
   Обстоятельства исторіи Сида, какъ истинныя, такъ и баснословныя, слишкомъ крѣпко укоренились въ народномъ вѣрованіи и слишкомъ хорошо были извѣстны испанскимъ христіанамъ, чтобы нужно было прибѣгать къ подобнымъ источникамъ. Поэтому ни одинъ изъ сборниковъ старинныхъ романсовъ не носитъ на себѣ такого сильнаго отпечатка своего вѣка и своей страны и ни одинъ не представляетъ собою такого полнаго цикла. Романсы о Силѣ сообщаютъ намъ полную исторію Сида съ подробностями, не встрѣчающимися нигдѣ: ни въ древней поэмѣ, которая впрочемъ и не имѣетъ претензіи быть жизнеописаніемъ героя, ни въ прозаической хроникѣ, не заключающей въ себѣ начала его исторіи, ни въ латинской поэмѣ, слишкомъ краткой и сжатой. Въ самомъ началѣ мы находимъ слѣдующее подробное и живое описаніе скорби и страданій Діего Лайнеза, Сидова отца, вслѣдствіе оскорбленія, нанесенному ему графомъ Лозано и за которое онъ, по преклонности лѣтъ, не чъ силахъ отомстить: "Діего Лайнезъ стоя на стражѣ, чести своего дома, благороднаго, богатаго, стариннаго,-- старѣйшаго, чѣмъ домъ Нуньу и Абарка,-- и видя, что ему не достаетъ силъ для мести,-- потому что его престарѣлые годы -- не позволяютъ ему постоять за себя;-- видя, что Лозано Оргазъ безпрепятственно разгуливаетъ по улицамъ -- спокойный и свободный,-- упоенный радостью и славою;-- не можетъ спать ночей, ни прикоснуться къ мясу, ни поднять очи, опущенныя долу, -- онъ не смѣетъ выйдти изъ своего дома, ни бесѣдовать съ друзьями.-- Напротивъ, онъ отказывается говорить съ ними изъ страха оскорбить ихъ -- дуновеніемъ своего безчестія" {Древнѣйшій сборникъ, гдѣ встрѣчается этотъ романсъ,-- очевидно весьма древній, судя по содержанію -- это "Flor de Romances", часть IX, 1597, листъ 133.
   
   Cuydando Diego Laynez
   En la rnengua de su casa,
   Fidalga, rica y antigua,
   Antes de Nuno y Abarca;
   Y viendo que la fallecen
   Fuerèas para la venganèa,
   Porque por sus luengos años,
   Por si no puede tomaila,
   Y que el de Orgaz se passée
   Seguro y libre en la plaèa,
   Sinque nadie se lo impida,
   Loèano en nombre y en gala,
   Non puede dormir de noche,
   Nin gustar de las viandas,
   Nin alèar del suelo lus ojos,
   Nin osa salir de su casa.
   Nin fablar con sus amigos,
   Antes les niega la fabla,
   Temiendo no les ofenda
   El aliento de su infamia.
   
   Игра словъ, къ которой даетъ поводъ имя графа Лозано (высокомѣрный или гордый), конечно, не переводима. Слѣдуетъ замѣтить, что здѣсь вовсе не упохавается о пощечинѣ, полученной отцемъ Сида, оскорбленіи, приписываемомъ графу Лозано Гильеномъ де Кастро и Корнелемъ. Но сколько мнѣ извѣстно, о пощечинѣ не говорится ни въ одномъ изъ старинныхъ романсовъ или хроникъ.}. Видя тяжелое положеніе отца, Родриго, едва вышедшій изъ отрочества, рѣшается отомстить за обиду и вызываетъ графа Лозано, самаго опаснаго рыцаря того времени и перваго дворянина въ королевствѣ. Поединокъ окончивается смертью гордаго и дерзкаго врага. Дочь убитаго графа, прекрасная Химена, требуетъ у короля мщенія, но по тогдашнимъ обычаямъ все улаживается бракомъ между враждующими сторонами, бракомъ, который, естественно, полагаетъ конецъ распрѣ.
   До сихъ поръ романсы касаются только ранней юности Сида, протекшей во время царствованія Фердинанда Великаго. Они составляютъ отдѣльную группу романсовъ, доставившую Гильену де Кастро и затѣмъ Корнелю лучшій матеріалъ для ихъ трагедій изъ этой части исторіи Сида. Но по смерти Фердинанда королевство его было раздѣлено, согласно его желанію, между четырьмя его дѣтьми. Войны, бывшія почти неизбѣжнымъ слѣдствіемъ этого раздѣла, и участіе принимаемое Сидомъ въ осадѣ Заморы, доставшейся въ удѣлъ королевѣ Урракѣ, осаждаемой братомъ своимъ, Санчо Храбрымъ, составляютъ содержаніе новой серіи романсовъ. Въ одномъ изъ нихъ Сидъ, посланный Санчо требовать сдачи города, выслушиваетъ упреки и насмѣшки отъ Урраки, которая изображается стоящею на одной изъ башенъ и оттуда отвѣчающею Сиду:
   "Прочь отсюда, прочь отсюда, Родриго, -- гордый кастильянецъ.-- Ты долженъ бы былъ еще помнить-о временахъ прошлыхъ,-- когда ты былъ посвященъ въ рыцари -- на алтарѣ Сантъ Яго;-- когда король былъ воспріемникомъ,-- тебя, Родриго, своего любимца.-- Мой отецъ далъ тебѣ оружіе,-- моя мать дала тебѣ коня,-- я надѣла на тебя шпоры.-- Чтобы еще болѣе возвысить тебя, -- я мнила соединиться съ тобою.-- Судьба моя была противъ этого: -- ты женился на Хименѣ Гомесъ,-- дочери графа Лозано.-- За нею ты получилъ деньги,-- со мною ты имѣлъ бы положеніе.-- Если ты и хорошо женился, Родриго,-- ты могъ бы жениться гораздо лучше; -- ты пренебрегъ дочерью короля, -- чтобы взять дочь вассала" {Это одинъ изъ самыхъ старинныхъ и характерныхъ романсовъ. Онъ былъ въ первый разъ напечатанъ въ 1555; романсъ "Durandarte, Durandarte", появившійся въ 1511 г., есть очевидно, подражаніе нашему романсу въ это время уже пользовавшемуся большою извѣстностью. Я привожу его по одной изъ самыхъ старинныхъ рукописей, (впослѣдствіи онъ подвергся измѣненіямъ) опуская лишь послѣднія строки, которыя, повидимому, составляютъ позднѣйшую приписку.
   
   А fuera, а fuera, Hodrigo,
   El soberbio Castellano!
   Acordarte te debria
   De aquel tiempo ya passado,
   Quando fuiste caballero
   En el altar de Santiago;
   Quando el Rey fue tu padrino,
   Tu Rodrigo el ahijado.
   Mi padre te dio las armas,
   Mi madré te dio el caballo,
   Io te ealze las espuelas,
   Porque fuesses mas honrado,
   Que pensé casar contigo.
   No lo quiso mi pecado;
   Casasle con Ximena Gomez,
   Nija del Conde Loèano.
   Con ella uviste dineros;
   Conmigo uvieras estado.
   Bien cusaste, Rodrigo,
   Muy inejor fueras casado;
   Dexaste hija de Rey,
   Por tomar la de su vasallo".
   
   Это былъ одинъ изъ наиболѣе популярныхъ старинныхъ романсовъ и на него часто ссылаются писатели лучшей эпохи испанской литературы, какъ напримѣръ, Сервантесъ въ "Persiles у Sigismunda" (Lib III, с. XXI), а Рильенъ де Кастро пользовался имъ въ своей трагедіи, "Mocedades del Cid".}.
   "Альфонсъ VI вступилъ на престолъ по смерти Санчо, погибшаго позорнымъ образомъ вслѣдствіе измѣны передъ стѣнами Заморы. Сидъ поссорился съ своимъ новымъ владыкою и былъ изгнанъ. Съ этого момента начинается уже упомянутая старинная поэма; но какъ объ этихъ событіяхъ его жизни, такъ и о послѣдующихъ романсы даютъ самый полный и послѣдовательный отчетъ, изображая намъ часто съ мельчайшими подробностями завоеваніе Сидомъ Валенсіи, возвращеніе ему королевскихъ милостей, его торжество надъ графами Карріонскими, его старость, смерть и погребеніе. Романсы эти, взятые въ совокупности, представляютъ намъ картину, которую историкъ Мюллеръ и философъ Гердеръ считаютъ въ основныхъ чертахъ достовѣрной исторіей и которая есть ничто иное какъ простое поэтическое изложеніе преданій, ходившихъ въ народѣ въ различныя эпохи, когда были написаны ея различныя части.
   Дѣйствительно, въ ранній періодъ той эпохи, когда были написаны историческіе романсы, сюжетомъ для нихъ служили преимущественно подвиги легендарныхъ народныхъ героевъ, а не извѣстныя, засвидѣтельствованныя лѣтописью, историческія событія. Конечно, легковѣрный патріотизмъ примѣшивалъ много вымысловъ къ тому, что передавалось о подобныхъ герояхъ; въ глазахъ современнаго человѣка большая часть этихъ романсовъ лишена всякаго правдоподобія, такъ что мы не можемъ не согласиться съ полнымъ здраваго смысла замѣчаніемъ каноника въ домъ Кихотѣ: "Несомнѣнно, что подобные люди, какъ Сидъ и Бернардо дель Карпіо, существовали, но весьма сомнительно, чтобы они совершили приписываемые имъ подвиги" {"En lo que bubo Cid, no hay duda, ni menos Bernardo del Carpio; pero de que hicieron las hazanas que dicen, creo que hay muy grande". (Часть 1, гл. XL1X). Этотъ взглядъ на предметъ, относительно котораго суждеіне Сервантеса почти всегда вѣрно, вполнѣ раціоналенъ и составляетъ разительную противоположность съ одной стороны съ страннымъ легковѣріемъ людей, которые подобно Мюллеру и Гердеру, расположены считать романсы за достовѣрные историческіе документы, а съ другой стороны съ упорнымъ невѣріемъ Масдеу, отрицающаго самое существованіе Сида. Въ "Romancero" Эскобара есть романсъ, начинающійся словами "Quantos dicen mal del Cid"; которымъ подтверждается подлинность Сидовыхъ приключеній. Романсъ этотъ, по моему мнѣнію, позднѣе Донъ Кихота.}. Хотя, въ тоже время, мы и не можемъ отказать въ извѣстной долѣ правды остроумному изреченію Санчо: "чтобы тамъ ни говорили, старинные романсы слишкомъ стары, чтобы говорить ложь". тѣмъ не менѣе нѣкоторые изъ нихъ грѣшны въ этомъ.--
   Въ позднѣйшій періодъ романсы пишутся на всякаго рода сюжеты, какъ древніе, такъ и современные, какъ духовные, такъ и свѣтскіе. Даже съ легендъ Греція и Рима была собрана дань, какъ будто онѣ на самомъ дѣлѣ имѣли историческое основаніе. Но во всякомъ случаѣ наибольшее число романсовъ имѣетъ отношеніе къ испанской исторіи болѣе, чѣмъ къ какой либо другой, и испанскіе романсы, вообще, наилучшіе. Самая поразительная особенность всей массы романсовъ, взятой въ цѣломъ, это, можетъ быть, та сила, съ которою они выражаютъ національный характеръ. Вѣрность королю есть неизмѣнно преобладающая въ нихъ черта. Владѣтель Бюитраго жертвуетъ жизнью для спасенія жизни своего государя {См. прекрасный романсъ, начинающійся "Si el cavallo vos han muerto", впервые напечатанный въ "Flor de Romances", Parle VIII (Alcalà, 1597, f. 129). Существуетъ прекрасный переводъ его, сдѣланный Локхартомъ. Битва, о которой въ немъ говорится, происходила при Азхубаротѣ, въ 1385 г.}. Сидъ по завоеваніи Валенсіи посылаетъ богатую добычу неблагодарному королю, его изгнавшему {О фактѣ этомъ упоминается въ романсѣ, находящемся въ "Romancero del Cid" и начинающемся словами "Llego Alvar Fanez а Burgos" и въ сопровождающей его letrilla: "El vasallo desleade". Эта черта въ характерѣ Сида замѣчена уже Діего Химинесъ Айллономъ въ поэмѣ, посвященной герою, 1579 г. гдѣ упомянувъ о жестокости, съ какою король обошелся съ нимъ -- "Tratado de su Rey con aspereza" -- поэтъ прибавляетъ:
   
   Jamas le dio lugar su virtud alta
   Que en su lealtad viniese alguna faltas. Canto I.
   
   "Хотя король и поступилъ съ Сидомъ сурово, но тотъ, въ силу своей высокой добродѣтели, ничѣмъ не запятналъ свою вѣрность къ нему".}. Бернардо дель Карпіо остается покорнымъ своему дядѣ, низко и грубо оскорбляющему его сыновнія чувства; {Въ одномъ изъ подобныхъ случаевъ, когда король обошелся съ Бернардо дель Карпіо самымъ постыднымъ и оскорбительнымъ образомъ, послѣдній отвѣчалъ ему;
   
   Señor. Rey sois, y haredes
   A vuestro querer y guisa.
   
   "Государь, вы король; и вольны поступать по вашему усмотрѣнію, согласно вашей волѣ".
   Въ другомъ романсѣ, при подобныхъ же обстоятельствахъ, онъ сказалъ королю:
   
   De servir no os dejard
   Mientras que tengo la vida.
   
   Служить вамъ я не перестану,-- пока буду живъ".} и когда, доведенный до отчаянья, онъ возстаетъ противъ дяди, романсы и хроники рѣшительно покидаютъ его. Однимъ словомъ, эта и другія ярко выдающіяся черты національнаго характера постоянно проявляются въ старинныхъ историческихъ романсахъ и придаютъ имъ главнымъ образомъ ту особую прелесть, которой они отличаются.
   Романсы на маврскіе сюжеты. Маврскіе романсы составляютъ сами по себѣ многочисленную и блестящую группу, но не одинъ изъ нихъ не можетъ поспорить въ древности съ ранними историческими романсами. Дѣйствительно, самые сюжеты ихъ указываютъ на позднѣйшее происхожденіе.) Немногіе изъ нихъ касаются лицъ или событій эпохи, непосредственно предшествовавшей паденію Гренады. Даже въ этихъ немногихъ встрѣчается много указаній характера болѣе новѣйшаго и христіанскаго. Достовѣрно, повидимому, то, что по окончательномъ паденіи маврскаго могущества и по вступленіи побѣдителями въ полное обладаніе тѣмъ, что было самого роскошнаго въ цивилизаціи ихъ враговъ, народная поэзія испанцевъ не могла устоять отъ увлеченія чуждыми ей сюжетами. Роскошный югъ съ его блестящей и изнѣженной утонченностью; чужестранные, но не совсѣмъ чуждые, нравы его жителей; великолѣпная и фантастическая архитектура; разсказы о воинственныхъ подвигахъ и пораженіяхъ при Базѣ, Рондѣ и Альгамѣ, переплетенные романическими приключеніями и кровавыми распрями Цегрисовъ, Абенсераговъ. Гомеловъ и Аліатаровъ,-- все это сильно овладѣло воображеніемъ испанцевъ и превратило Гренаду, ея роскошную долину и увѣнчанныя снѣгами горы, въ ту волшебную страну, которой не могла создать древнѣйшая и болѣе суровая поэзія сѣверныхъ романсовъ. Съ этого времени образуется новый классъ сюжетовъ, какъ-то: любовныя похожденія Газуля и Абиндарраеса, увеселенія и турниры въ Биваррамблѣ и разсказы изъ арабскихъ ночей въ Геяералифѣ; однимъ словомъ въ испанскіе романсы вошло все, что касается маврскихъ преданій или нравовъ, или можетъ быть приписано имъ народнымъ воображеніемъ. Злоупотребленіе этими сюжетами доходитъ даже до смѣшнаго и сами романсы подсмѣиваются другъ надъ другомъ за отступничество отъ собственныхъ сюжетовъ и, такъ сказать, за отщепенство отъ національности и патріотизма {Въ шутливомъ романсѣ "Tanta Zayda y Adalifa", напечатанномъ впервые въ "Flor de Romances" (Parte V, Burgos, 1594, in-8, f. 158) читаемъ слѣдующее:
   
   Renegaron de su ley
   Los Romancistas de España,
   Y ofrecieronle a Mahoma
   Las primicias de sus galas.
   Dexaron los graves hechos
   De su vencedora patria.
   Y mendigan de la agena
   Invenciones у parta lias.
   
   "Они отреклись отъ своего закона,-- писатели испанскихъ романсовъ,-- и поднесли Магомету -- плоды своихъ талантовъ.-- Они пренебрегли важными дѣяніями -- своего побѣдоноснаго отечества и отправились выпрашивать у сосѣдняго народа -- вымысловъ и высокихъ подвиговъ".
   Гонгора также нападаетъ на этихъ отщепенцевъ въ своемъ прелестномъ романсѣ "A mis Senores poetas", а въ другомъ романсѣ, начинающемся словами "I'orque, Senores poetas" старается защитить ихъ.-- Я не хочу этимъ сказать, чтобы большинство романсовъ на маврскіе сюжеты и въ особенности романсы на взятіе Гренады, не были бы народными произведеніями и въ нѣкоторыхъ случаяхъ почти современными описываемымъ въ нихъ событіямъ. Безъ сомнѣнія они удовлетворяютъ обоимъ требованіямъ. Къ этому же отдѣлу должны быть отнесены романсы, воспѣвающіе возстаніе мавровъ во времена Филиппа II и жестокое изгнаніе ихъ въ царствованіе Филиппа III. Романсы эти можно найти въ обширномъ собраніи романсовъ Дюрана, T. II, 1851, рр. 103--142 и 162--192 Многіе изъ нихъ принадлежатъ извѣстнымъ авторамъ. Наиболѣе народные изъ нихъ помѣщены въ Primevera Вольфа, 1856, T. I, 234--325. Впрочемъ и тутъ есть исключенія. Но, гдѣ бы они ни встрѣчались, лучшіе изъ нихъ, за весьма немногими исключеніями, заимствованы изъ сочиненіи Хиты "Guerras de Granada".}.
   Эпоха, когда этотъ родъ поэтическихъ произведеній былъ въ модѣ, это -- столѣтіе, непосредственно слѣдовавшее за паденіемъ Гренады, столѣтіе, втеченіе котораго всѣ роды романсовъ были въ первый разъ записаны и изданы."Неоспоримымъ доказательствомъ этого служатъ первые сборники ихъ. Въ сборникахъ 1511 и 1550 г. содержится лишь нѣсколько маврскихъ романсовъ, между тѣмъ какъ въ сборникѣ 1593 ихъ болѣе двухъ сотъ. Но хотя въ содержаніе ихъ входятъ извѣстныя событія, ихъ, въ сущности, нельзя признать за историческіе. Такъ, напримѣръ, въ извѣстномъ романсѣ о турнирѣ въ Толедо, имѣвшемъ мѣсто, какъ полагаютъ, до 1085, упоминается о лицахъ, жившихъ въ эпоху, непосредственно предшествовавшую паденію Гренады; въ романсѣ же о королѣ Бельхитѣ, какъ и во многихъ другихъ, сюжетъ чисто вымышленный. Дѣйствительно, романическій колоритъ преобладаетъ въ романсахъ этого отдѣла и составляетъ главную ихъ прелесть?) Этотъ фактъ подтверждается словами -- "Восходитъ звѣзда Венеры" -- составляющими начало одного изъ самыхъ лучшихъ и наиболѣе послѣдовательныхъ романсовъ въ "Romancero General",-- романса, который своимъ упоминаніемъ Венеры и Родамонта и ошибочнымъ предположеніемъ, что мавръ былъ алкадомъ Севильи столѣтіе спустя послѣ того, какъ Севилья стала христіанскимъ городомъ, заставляетъ думать, что онъ обязанъ своимъ происхожденіемъ не серьезной мысли, но разсчету на поэтическій эффектъ {"Ocho á ocho "diez à diez", и Sale la cstrella de Venus", оба романса упоминаемые здѣсь, помѣщены въ "Romancero" 1593, а хорошій переводъ послѣдняго изъ нихъ можно найти въ прекрасной статьѣ объ испанской поэзіи, помѣщенной въ Edinburgh Review, т. XXXIX, стр. 419.}.
   Эти романсы и нѣсколько другихъ о знаменитомъ Газулѣ, встрѣчающихся въ народной исторіи "Гренадскихъ воинъ", (Historia de los Vandos de los Zegries y Abencerrages, Cavalleros moros de Grenada) гдѣ они признаются современными описываемымъ въ нихъ событіямъ, представляютъ собою прекрасные образцы поэзіи, въ которую фантазія испанцевъ любила облекать главнѣйшее событіе своей національной исторіи {Лучшіе романсы о Газули начинаются словами: "Рог la plaza de San Juan" и "Estando toda la corte".}. Другіе романсы подобнаго же содержанія сообщаютъ разсказы, отчасти или вполнѣ баснословные, о Мусѣ, Харифе, Лизаро и Тарфе; затѣмъ большее число романсовъ наполнено описаніемъ измѣнъ, соперничества, заговоровъ и приключеній знаменитѣйшихъ изъ Цегріевъ и Абенсераговъ. Изъ фактовъ, приводимыхъ въ этихъ романсахъ, явствуетъ, что внутреннія распри не менѣе внѣшнихъ пораженій способствовали окончательному низложенію мусульманскаго могущества. Нѣкоторые изъ этихъ романсовъ были, вѣроятно, сложены во времена Фердинанда и Изабеллы; многіе во времена Карла V, самые же блестящіе по формѣ, хотя и не лучшіе, нѣсколько позднѣе.
   Романсы, характеризующіе нравы и частную жизнь. Испанскіе романсы не ограничиваются героическими сюжетами, заимствованными изъ области вымысла или исторіи, или имѣющими отношеніе къ маврскимъ преданіямъ и нравамъ, вслѣдствіе этого кромѣ трехъ обширныхъ отдѣловъ, на которые они подраздѣляются, существуетъ еще и четвертый, который можно назвать смѣшаннымъ и значеніе котораго не маловажно. Поэтическое чувство даже низшихъ классовъ испанскаго народа обнимало большее число сюжетовъ, чѣмъ можно было бы предположить, и народный геній отъ природы свободный, какъ вѣтеръ, оставилъ безчисленное множество воспоминаній, доказывающихъ по меньшей мѣрѣ разнообразіе народныхъ ощущеній, живость и нѣжность народной отзывчивости., Множество по большой части смѣшанныхъ романсовъ суть ничто иное какъ любовныя изліянія, но между ними много есть пастушесскихъ, комическихъ, сатирическихъ и такъ называемыхъ picaresque. Нѣкоторые носятъ названіе Letras или Letrillas и суть ничто иное, какъ небольшія поэмы, предназначенныя для пѣнія; нѣкоторые лирическіе по тону, если не по формѣ; нѣкоторые описываютъ народные увеселенія и нравы. Но всѣ они имѣютъ одну общую характеристическую черту -- всѣ они вѣрно отражаютъ въ себѣ испанскую жизнь. Мы уже упоминали о нѣкоторыхъ изъ нихъ, изданныхъ весьма рано; но существуетъ значительный отдѣлъ испанскихъ романсовъ, отличающійся очаровательною простотою мысли и выраженія, -- простотою, соединенной съ шаловливымъ лукавствомъ и потому заслуживающій особаго вниманія. Подобной народной поэзіи не существуетъ ни на какомъ другомъ языкѣ. Большое число романсовъ этого рода находится въ особенно цѣнномъ сборникѣ, озаглавленномъ "Шестая часть Романсеро", появившимся въ 1594 г. и записанномъ Педро Флоресомъ, покрайней мѣрѣ, отчасти со словъ простаго народа {Таковы напримѣръ романсы: "Que es de mi conlentoi, "Plega à Dios que si yo creo", "Aquella morena",. "Madre, un cavalero", "Mal ayan mis ojos", "Nina, quevi ves" и проч.}, Они нерѣдко напоминаютъ собою легкія и граціозныя произведенія гитскаго пресвитера, жившаго въ половинѣ XIV столѣтія, а по тону и по духу могутъ быть отнесены даже къ болѣе раннему періоду. Въ ряду старинныхъ испанскихъ романсовъ они безспорно самые прелестные и самые характеристичные; при этомъ многіе изъ нихъ дышатъ простотою, лукавствомъ и юморомъ; таковъ, напримѣръ, романсъ, гдѣ старшая сестра, подмѣтивъ въ младшей первые признаки зародившейся любви, читаетъ ей нравоученіе:
   "Съ Хуанильей ссорится -- ея сестра Мигуэла,-- и ей говоритъ слова, -- сильно ее огорчающія.-- "Вчера въ мантильѣ ты выходила, крошка, -- сегодня ты наряжена -- лучше другихъ молодыхъ дѣвушекъ.-- Твои радости -- вздохи, -- твои пѣсни элегіи -- ты встаешь съ зарею,-- ты ложишься очень поздно,-- когда же ты за работой,-- я не знаю о чемъ, ты думаешь,-- ты смотришь на канву -- и пропускаешь стежки.-- Мнѣ говорятъ, что ты подаешь любовные знаки;-- если наша мать узнаетъ про это,-- намъ сильно достанется.-- Она заставитъ окна рѣшетками -- запретъ двери; -- на танцы -- она не дастъ намъ позволенія; -- она велитъ теткѣ -- сопровождать насъ въ церковь, -- чтобы не говорили съ нами -- наши подруги.-- Когда она пойдетъ со двора,-- она прикажетъ дуэньѣ -- за нами глазами -- слѣдить внимательно.-- Чтобы она глядѣла на того, кто проходитъ -- смотритъ ли онъ на балконъ,-- и которая изъ нисъ -- поворачиваетъ голову.-- Благодаря твоимъ вольностямъ,-- я стану рабою -- и праведные поплатятся -- за грѣхи злыхъ".-- "Ахъ! Мигуэла, моя сестра,-- какія ужасныя подозрѣнія!-- Ты предугадываешь мои несчастія,-- а не знаешь ихъ.-- Къ сыну Хуана, Педро,-- который уѣхалъ на войну,-- я имѣла привязанность,-- слушала его жалобы,-- но видя, что онъ перемѣнился,-- такъ какъ онъ отсутствуетъ -- о его мнимой вѣрности,-- я уже не помню.-- Мнимой я ее называю,-- потому, что тотъ, кто уѣзжаетъ,-- добровольно и съ удовольствіемъ, -- не заслуживаетъ, чтобы я его любила".-- "Сама проси Бога,-- чтобы Педро не возвращался",-- отвѣчала съ насмѣшкою -- ея сестра Мигуэла.-- Любовь, купленная -- такою дорогою цѣною,-- покинетъ душу -- только вмѣстѣ съ нею.-- Прибавится тебѣ лѣтъ,-- увеличатся и твои страданіями если ты этого не знаешь,-- такъ выслушай эту мысль: -- Если будучи молодой, ты испытываешь любовь,-- что же будетъ, когда ты станешь старше?" {Древнѣйшая видѣнная мною рукопись этого романса или letra находится въ "Flor de Romances", (Parle VI, 1594, fol. 27). Нердо Флоресъ заимствовалъ этотъ романсъ изъ народныхъ преданій, и менѣе полный списокъ его, по недосмотру, помѣщенъ въ IX части того же сборника романсовъ л. 116, изданіе 1597. Вотъ подлинникъ романса; заключительныхъ строкъ я не привожу совсѣмъ, талъ какъ считаю ихъ жалкой пародіей, написанной къ тому же позднѣйшею рукою и другимъ размѣромъ:
   
   Rino con Juanilla
   Su hermana Miguela;
   Palabras le dize,
   Que mucho le duelan:
   "Ayer en mantillas
   Andauas pequena,
   Oy andas galana
   Mas que otras donzellas.
   Tu gozo es suspiros,
             Tu cantar endechas;
   Al alua madrugas,
             Muy tarde te acuestas;
   Quando estas labrando
             No se en que te piensas,
   Al dechado miras,
             Y les puntos yerras.
   Dizenme que hazes
             Amorosas señas:
   Si madre lo sabe,
             Aura cosas nueuas:
   Clauara ventanas,
             Cerrara las puertas;
   Para que baylemos,
             No dara licencia;
   Mandera que tia
             Nos lleue a la Yglesia,
   Porque no nos hablen
             Las amigas nuestras.
   Quando fuera salga,
             Dirale a la duena,
   Que con nuestros ojos
             Tenga mucha cuenta;
   Que mire quien passa.
             Si miro a la reja,
   Y quai de nosotras
             Boluio la cabeèa.
   Por tus libertades
             Sere yo sugeta;
   Pagaremos justes
             Lo que malos pecan."
   "Ау! Miguela hermana,
             Que mal que sospechas!
   Mis males presumes,
             Y no los aciertas.
   А Pedro, el de Juan
             Que se fue а la guerra,
   Aficion le tuue,
             Y escuche sus quexas;
   Mas visto que es vario
             Midianle el ausencia,
   De su fe fingida
             Ya no se me acuerda.
   Fingida la llamo,
             Porque, quien se ausenta,
   Sin fuerèa y con gusto,
             No es bien que le quiera."
   "Ruegale tu а Dios
             Vue Pedro no buelua,"
   Respondio burlando
             Su hermana Miguela;
   "Que el amor comprado
             Con tan rieas prendas
   No saldra del aima
             Sin salir con ella.
   Creciendo tus años,
             Creceran tus penas;
   Y si no lo sabes,
             Escucha esta lelra:
   Si eres nina у has amor,
             Que haras quando mayor?"
   Flor, de Romances, Parte VI, Toledo, 1594, in 8, f. 27.}.
   Но одинъ образчикъ, какъ бы онъ ни былъ прекрасенъ, не можетъ дать понятія ни о безконечномъ разнообразіи этого отдѣла романсовъ, ни объ ихъ поэтической красотѣ. Чтобы оцѣнить ихъ по достоинству слѣдуетъ прочесть большое ихъ количество и притомъ въ подлинникѣ, ибо только въ подлинникѣ они сохраняютъ очаровательную свѣжесть, свойственную стариннымъ Romanceros,-- свѣжесть, которая исчезаетъ въ переводахъ, какъ вольныхъ, такъ и близкихъ.-- Замѣчаніе это распространяется какъ на историческій, такъ и на смѣшанный отдѣлы въ старинныхъ сборникахъ романсовъ, на которые, не смотря на ихъ древность, (ибо одни изъ нихъ написаны около трехъ столѣтій тому назадъ, а другіе и ранѣе того) было обращено менѣе вниманія, чѣмъ они этого заслуживаютъ.
   Несомнѣнно, что мало найдется отраслей въ литературѣ другихъ странъ, которыя могли бы больше вознаградить усилія и пытливый духъ изслѣдователя чѣмъ старинные испанскіе романсы во всѣхъ своихъ формахъ. Они стоятъ совершеннымъ особнякомъ въ ряду эпическихъ произведеній другихъ странъ Европы; въ нѣкоторыхъ же отношеніяхъ они безспорно выше этихъ послѣднихъ. Англійскія и шотландскія баллады, съ которыми всего ихъ естественнѣе сравнивать, отражаютъ въ себѣ болѣе грубое состояніе общества, гдѣ царствовали суровость, произволъ и насиліе. Правда, такое состояніе тѣмъ не менѣе породило поэзію полную энергіи, а иногда и нѣжности, но поэзія эта въ силу необходимости была лишена достоинства и возвышенности, соотвѣтствующихъ характеру, если не положенію, народа, который подобно Испанскому, втеченіе столѣтій, велъ борьбу, облагороженную чувствомъ преданости къ религіи и царствующему дому, борьбу способную по временамъ поднимать духъ и сердце своихъ подвижниковъ до высоты, недоступной участникамъ кровавыхъ распрей бароновъ другъ съ другомъ или героямъ дикихъ, опустошительныхъ пограничныхъ набѣговъ. Въ справедливости этого легко убѣдиться, если мы сравнимъ замѣчательную серію романсовъ о Робинѣ Гудѣ съ романами о Силѣ и Бернардо дель Карпіо, или мрачную трагедію "Эдомъ о Гордонъ" съ трагедіею "Графъ Аларкосъ" или еще лучше, если подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ "Reliques" Перси или "Minstrlsy" Вальтеръ Скотта, мы обратимся къ "Romancero General", и его поэтическому смѣшенію маврскаго великолѣпія и христіанской вѣрности {Если бы мы пожелали расширить кругъ сравненія и сопоставить болтливость старинныхъ Фабльо или изысканную утонченность трубадуровъ и минезингеровъ съ первобытными испанскими романсами, то превосходство было бы во всякомъ случай еще болѣе на сторонѣ этихъ послѣднихъ, воплотившихъ въ себѣ возбужденное поэтическое чувство, которымъ былъ преисполненъ весь испанскій народъ въ теченіи того періода, когда маврское могущество стало ослабѣвать мало но малу въ борьбѣ съ энтузіазмомъ, ставшимъ въ концѣ неодолимымъ, такъ какъ въ основѣ его съ самаго начала лежалъ религіозный принципъ и вѣрноподданническое чувство.}.
   Но, хотя испанскіе романсы рѣзко отличаются отъ народной поэзіи остальной Европы, они проникнуты больше чѣмъ пѣсни другихъ народовъ національнымъ духомъ, составляющимъ повсюду существенный элементъ этого рода поэтическихъ произведеній. Дѣйствительно, при чтеніи, они не представляютъ, повидимому, ничего иного кромѣ великихъ чертъ стариннаго испанскаго характера, воспроизведенныхъ силою поэтическаго энтузіазма; отымите у нихъ національный духъ, и они перестанутъ существовать. Духъ этотъ въ свою очередь сохранилъ ихъ до нашихъ дней и благодаря ему они сохранятся въ будущемъ. Великіе кастильскіе герои, какъ то Сидъ, Бернардо дель Карпіо и Пелайо, составляютъ до нынѣ существенный элементъ вѣры и поэзіи простаго испанскаго народа, который чтитъ ихъ память почти также, какъ она чтилась во времена Гонзальво Кордуанскаго, или еще ранѣе, во времена св. Фердинанда. Романсы о приключеніяхъ Гуариноса и о пораженіи при Ронсеваллѣ, распѣваются и теперь погонщиками муловъ также, какъ они распѣвались, когда Донъ Кихотъ слышалъ ихъ во время своего путешествія въ Тобозо; а на улицахъ Севильи, на театрѣ маріонетокъ до сихъ поръ разыгрываются приключенія Гайфероса и Мелизендра, подобно тому какъ они нѣкогда разыгрывались въ уединенной гостинницѣ Монтезино въ присутствіи Донъ Кихота. Однимъ словомъ, старинные испанскіе романсы до такой степени проникнуты національнымъ духомъ, что вполнѣ слились съ характеромъ народа, породившаго ихъ и, благодаря этому качеству, будутъ несомнѣнно существовать до тѣхъ поръ, пока испанскій народъ сохранитъ свое отдѣльное независимое существованіе {См. въ прибавленіи Б.}.
   

ГЛАВА VIII.

Второй Отдѣлъ.-- Хроники.-- Ихъ происхожденіе -- Королевскія хроники.-- Всеобщая хроника Альфонса X.--Ея раздѣленіе и содержаніе. Ея наиболѣе поэтическія мѣста.-- Ея характеръ.-- Хроника Сида.-- Ея происхожденіе, содержаніе и характеръ.

   Хроники.-- Въ старину поэзія романсовъ служила несомнѣнно удовольствіемъ и утѣшеніемъ для всей массы испанскаго народа. Дѣйствительно, втеченіе долгаго періода своей первоначальной исторіи испанскій народъ не дѣлился на рѣзко обозначенные классы; нравы, культура и вкусъ отдѣльныхъ сословій мало разнились между собою. Войны, продолжавшіяся съ неослабѣвавшимъ ожесточеніемъ цѣлыя столѣтія, хотя по своему характеру и имѣли облагороживающее и поэтическое вліяніе на весь народъ, но страданія, неизбѣжно сопровождавшія ихъ, тѣмъ не менѣе ложились на него тяжелымъ бременемъ. Благодаря имъ, общее состояніе испанскаго народа держалось почти на одномъ уровнѣ столь долгій періодъ времени, какъ это едва-ли было въ какой либо другой христіанской странѣ. Когда же жестокія войны съ маврами были перенесены на югъ, въ королевствахъ Леонскомъ и Кастильскомъ и на всемъ сѣверѣ Испаніи стало сравнительно тише и спокойнѣе. Богатства начали накопляться въ монастыряхъ и слѣдствіемъ ихъ явился досугъ. Замки, въ прежнее время вѣчно занятые приготовленіемъ къ защитѣ противъ общаго врага, превратились въ центры грубаго, но радушнаго гостепріимства; а общественныя различія, происходящія отъ различныхъ степеней власти, богатства и образованія, стали все явственнѣе и явственнѣе обозначаться. Съ этого времени и романсы, не впадая въ совершенное небреженіе, сдѣлались мало по малу достояніемъ низшихъ классовъ общества, гдѣ они и оставались долгое время; между тѣмъ какъ классы болѣе развитые и образованные усвоили или создали себѣ формы литературы, болѣе подходящія въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ къ ихъ новому положенію и свидѣтельствующія въ то же время о большемъ досугѣ, образованіи и болѣе установившейся системѣ общественной жизни.
   Древнѣйшею изъ этихъ формъ въ Испаніи была форма прозаическихъ хроникъ, которыя будучи вызваны къ жизни измѣненіемъ въ положеніи самаго общества, были въ то же время естественными преемниками монастырскихъ латинскихъ хроникъ и легендъ. Эти хроники и легенды давно уже были извѣстны на полуостровѣ и по своимъ существеннымъ свойствамъ должны были пріобрѣсти расположеніе людей, ежедневно совершавшихъ подвиги, подобные тѣмъ, какіе были постоянно прославляемы въ нихъ и которые расположены были смотрѣть на весь этотъ классъ произведеній, какъ на залогъ и ручательство своей собственной будущей славы. Поэтому хроники были не только естественнымъ продуктомъ эпохи, но и пользовались покровительствомъ и расположеніемъ людей, дававшимъ ей тонъ и направленіе {Въ "Partidas" (около 1260 г.) добрымъ рыцарямъ предписывается выслушивать за трапезой чтеніе "las hestorias de los grandes fechos de armas que los olros fecieran". т. e. разсказовъ о великихъ подвигахъ, совершенныхъ другими. (Parle II, Titulo XXI, Ley 20). Не многіе рыцари того времени знали латинскій языкъ, и "hestorias" на испанскомъ языкъ были, по всей вѣроятности, тѣ самыя хроники, о которыхъ мы говоримъ, или романсы и gestes отчасти, послужившіе для нихъ матеріаломъ.}.
   1) Общія хроники и королевскія хроники. Въ силу выше означенныхъ обстоятельствъ можно заранѣе предвидѣть, что настоящій стиль испанской хроники впервые возникнетъ при дворѣ или по сосѣдству съ королевскимъ престоломъ, потому что при дворѣ господствовалъ духъ и существовали матеріалы наиболѣе пригодные для его зарожденія. Фактъ также достойный вниманія, что хроника первая по времени и первая по достоинству, прямо вышла изъ подъ королевскаго пера. Въ печатныхъ изданіяхъ она озаглавлена "Хроника Испаніи", или "Всеобщая Хроника Испаніи", и несомнѣнно, есть то самое сочиненіе, которое извѣстно въ рукописи подъ заглавіемъ "Исторія Испаніи" {Мондехаръ думаетъ, что первоначальное заглавіе "Crónica de España" было "Estoria de España" (Memories de Alfonso el Sabio, p. 464.)}. Въ характеристическомъ предисловіи, послѣ торжественнаго перечисленія причинъ, послужившихъ мотивомъ къ составленію подобнаго сочиненія, говорится: "И, поэтому мы, Донъ Альфонсъ.... сынъ высокоблагороднаго короля Донъ Фердинанда и королевы Доньи Беатрисы, приказали собрать всѣ, какія могли, историческія сочиненія, относящіяся до прежнихъ событій въ Испаніи, взяли хронику архіепископа Донъ Родриго... и отца Луки, епископа Туи... и составили эту книгу.--" Слова удостовѣряющія насъ въ томъ, что Альфонсъ Мудрый самъ составилъ эту хронику {Различіе, которое Альфонсъ дѣлаетъ между, даннымъ приказаніемъ о собраніи матерьяловъ (inandainor ayuntar) и личнымъ составленіемъ Хроники (coniposiinor este libre) повидимому служить яснымъ доказательствомъ того, что онъ былъ ея авторомъ или составителемъ и желалъ, чтобы его считали таковымъ. Впрочемъ на этотъ счетъ существуютъ два различныя мнѣнія. Флоріанъ де Окампо, историкъ, выпустившій въ свѣтъ въ 1541, in-folio, въ Замцрѣ, первое изданіе Хроники, говоритъ, въ своихъ примѣчаніяхъ къ третьей и четвертой части, что "по мнѣнію нѣкоторыхъ лицъ только первыя три части были написаны Альфонсомъ, а четвертая была составлена позже". Самъ онъ очевидно склоняется къ послѣднему мнѣнію, хотя и заявляетъ, что ничего не утверждаетъ и не отрицаетъ относительно этого предмета. Другіе шли дальше и предполагали, что книга была составлена нѣсколькими лицами. Но на все это можно возразить: во 1) что Хроника вся сплошь составлена болѣе или менѣе хорошо, соотвѣтственно матеріалу, послужившему для нея источникомъ; что замѣчанія касательно несвязности и не доконченности четвертой части съ полнымъ правомъ могутъ быть отнесены и къ третьей, что такой взглядъ гораздо болѣе имѣетъ за себя, нежели догадки Флоріана де Окампо, считающаго достовѣрнымъ (sabemos por cierto), что первыя три части Хроники сочинены Альфонсомъ, во 2) Альфонсъ не разъ заявляетъ въ предисловіи, подлинность котораго поставлена Мондехаромъ на основаніи четырехъ лучшихъ рукописей выше всякихъ сомнѣній, что его Исторія доведена до его времени ("fasta el nuestro tienipro), а описаніе его времени находится лишь въ концѣ четвертой части, не говоря уже о томъ, что въ предисловіи онъ вездѣ говоритъ о всемъ сочиненіи, какъ о своемъ собственномъ, въ 3) есть внутреннее основаніе, что Альфонсъ самъ написалъ послѣднюю часть Хроники, заключающую въ себѣ царствованіе его отца. Доказательствомъ тому могутъ служить: прекрасный разсказъ объ отношеніяхъ между св. Фердинандомъ и его матерью, Веренхуэлою (изд. 1541, стр. 404), торжественная картина смерти св. Фердинанда въ самомъ концѣ книги и другія мѣста на листахъ 402--426; въ 4) племянникъ Альфонса Донъ Хуанъ Мануэль, издавшій Хронику Испаніи въ сокращеніи, говоритъ о своемъ дядѣ, какъ о всѣми признанномъ ея авторѣ. Дози въ своемъ ученомъ и остроумномъ сочиненіи "Recherches sur l'Histoire politique el littéraire de l'Espagne pendant le moyen áge" (Leyde, 1849, in-8, T. 1, pp. 388--389), выражаетъ полную увѣренность въ томъ, что всѣ четыре части Crónica de España были произведеніемъ Альфонса X и приводитъ въ подтвержденіе этого вѣскіе доводы. Слѣдуетъ также принять въ соображеніе, что Мондехаръ находитъ изданіе Хроники, сдѣланное Флоріаномъ де Окампо, крайне невѣрнымъ и неполнымъ, такъ какъ въ немъ иногда пропускаются цѣлыя царствованія, а приводимыя изъ старинныхъ рукописей параллельныя мѣста, подтверждаютъ его слова. (Memorias, Lib. VII, Cap. XV, XVI). Другое Валльадолидское изданіе этой Хроники (in-folio, 1604) еще хуже. По количеству заключающихся въ ней грубыхъ ошибокъ -- это одна изъ самыхъ неисправныхъ книгъ, которыми я когда либо пользовался.}, и, вѣроятно, довелъ ее до эпохи, предшествовавшей 1284 году его кончины. По внутреннему содержанію, однако, можно предположить, что она была написана въ первую часть его царствованія, т. е. около 1252 г., и что ему при ея составленіи помогали лица, знакомыя не только съ арабскою литературой, но и со всѣмъ, что было замѣчательнаго въ ту эпоху по всѣмъ отраслямъ знанія {Свидѣтельство самой Хроники, что она была написана четыреста лѣтъ послѣ смерти Карла Великаго, конечно, не точно, такъ какъ въ 1210 г. Альфонса еще не было на свѣтѣ. Но я не думаю, чтобы онъ могъ сказать: "съ тѣхъ поръ прошло четыреста лѣтъ" (изд. 1541, стр. 228), еслибы на самомъ дѣлѣ прошло четыреста пятьдесятъ. Изъ этого можно заключить, что Хроника была составлена до 1260 г. Другія мѣста приводятъ къ тому же выводу. Конде въ предисловіи къ "Arabes en Espaiia" замѣчаетъ, что Хроника проникнута арабскимъ духомъ, но, по моему мнѣнію, духъ проникающій ее, былъ въ данную эпоху преобладающимъ настроеніемъ во всей Европѣ.}.
   Хроника Альфонса Мудраго раздѣлена, можетъ быть не самимъ авторомъ, на четыре части. Въ первой части, начинающейся съ сотворенія міра, пространно изложена Римская исторія, всѣ остальныя событія, до занятія Испаніи Вестготами, переданы поверхностно; вторая содержитъ въ себѣ описаніе владычества Готовъ на полуостровѣ и покореніе Испаніи Маврами; третья доводитъ событія до царствованія Фердинанда Великаго, т. д. до начала ХІ-го столѣтія; и четвертая заканчивается 1252, годомъ смерти св. Фердинанда, завоевателя Андалузіи и отца самого Альфонса.
   Первыя части наименѣе интересны. Онѣ содержатъ въ себѣ свѣденія и подробности о древности и въ особенности о Римской имперіи, какія можно встрѣтить у всѣхъ средневѣковыхъ писателей, хотя иногда, какъ напримѣръ въ исторіи Дидоны, -- память которой самые популярные испанскіе лѣтописцы и поэты всегда отстаивали отъ нападокъ Виргилія {Исторію Дидоны стоитъ прочесть въ изложеніи испанскихъ поэтовъ Ерсилы и Лопе де Веги. Разсказъ этихъ послѣднихъ будетъ совершенно непонятенъ дли лицъ, знакомыхъ съ личностью Дидоны лишь по Виргинію. Исторія Дидоны изложена въ Crónica de España (Parte I, Cap. 51--57), она оканчивается въ высокой степени героическимъ посланіемъ королевы къ Энею. Испанское повѣствованіе о Дидони въ главныхъ чертахъ сходно съ краткимъ изложеніемъ Юстина въ его "Всемірной Исторіи" (кн. XVIII, глав. IV--VI).} -- мы встрѣчаемъ проблески чувствъ и мнѣній, носящихъ на себѣ болѣе или менѣе національный отпечатокъ. Подобныя мѣста естественно чаще встрѣчаются во второй части, повѣствующей о владычествѣ Вестготовъ въ Испаніи. Здѣсь, вслѣдствіе того, что духовные писатели были единственнымъ источникомъ составителя хроники, свойственный имъ тонъ является преобладающимъ. Третья часть вполнѣ самобытна по духу, вполнѣ испанская; она знакомитъ насъ съ старинными народными преданіями о первомъ сошествіи Пелайо съ горъ {Crónica de España, Parte III, Cap. 1--2.}, она сообщаетъ намъ на ряду съ исторіею Бернардо дель Карпіо {Ibid., Cap. 10 и 13.}, исторію Фернанда Гонзалеса {Ibid., Cap. 18, etc.}, Семи Инфантовъ Лары {Ibid., Cap. 20.}, живые очерки изъ жизни Карла Великаго {Ibid., Cap. 10.}, разсказы о чудесахъ, напр. разсказъ о чудесномъ крестѣ, сдѣланномъ ангелами для Альфонса Цѣломудреннаго {Ibid., Cap. 10 и заимствованный изъ нея романсъ, начинающійся словами: "Reynando el Rey Alfonso".}, или о св. Іаковѣ, сражавшимся противъ невѣрныхъ въ знаменитыхъ битвахъ при Клавихо и Хацинасѣ {Crónica de España, Parte III, Cap.lt и 19. Драма Родриго де Херреры, озаглавленная "Voto de Santiago y Batalla de Clavijo" (Comedias Escogidas, T. XXXIII, 1670, in-4), основана на первомъ изъ этихъ мѣстъ, хотя авторъ къ сожалѣнію не съумѣлъ воспользоваться какъ слѣдуетъ находившимся въ его распоряженіи богатымъ матеріаломъ.}.
   Послѣдняя часть, хотя менѣе тщательно обработанная, написана въ томъ же общемъ тонѣ. Она начинается съ извѣстной исторіи Сида {Собственно исторія Сида начинается съ первой страницы IV части, стр. 279, и оканчивается на стр. 346, изд. 1541 г.}, которому, какъ любимому народному герою, отведено несоразмѣрно много мѣста. Затѣмъ пройдя полтораста лѣтъ, предшествовавшія времени, когда жилъ самъ авторъ, мы, естественно, входимъ въ область исторіи болѣе достовѣрной, которая въ царствованіи отца Альфонса, св. Фердинанда, окончательно устанавливается на вѣрныхъ и прочныхъ основаніяхъ.
   Характерная особенность этой замѣчательной хроники состоитъ въ томъ, что преимущественно третья часть ея и нѣкоторыя мѣста четвертой представляютъ переложеніе, если можно такъ выразиться, старинныхъ поэтическихъ преданій въ простую, но живописную прозу, имѣющую притязаніе на историческую точность. Каковы были источники этихъ чисто національныхъ сказаній и какова степень ихъ достовѣрности,-- этотъ вопросъ останется навсегда неразрѣшимымъ. Нѣкоторые разсказы, какъ напримѣръ исторія Бернардо дель Карпіо и Карла Великаго, очевидно заимствованы изъ старинныхъ романсовъ и gestes {Объ этихъ Cantares или Cantares de Gesta упоминается въ III части въ глав. X и XIII. Маркизъ Пидаль утверждаетъ (Baena, Cancionero 1851 стр. XIV--XV, примѣч. 4), что онъ случайно отыскалъ отрывки этихъ старинныхъ поэмъ въ Хроникѣ Сида.}. Для другихъ, какъ напримѣръ, для исторіи Инфантовъ Лары источникомъ могла послужить старинная латинская хроника, или какая нибудь, поэтическая легенда, самый слѣдъ которой нынѣ утраченъ {При чтеніи прекраснаго разсказа объ Инфантахъ Лары въ томъ видѣ, въ какомъ онъ переданъ въ III части Crónica de España, начиная со стр. 261, изданія 1541, у меня невольно возникаетъ предположеніе, что онъ былъ заимствованъ изъ болѣе древней и самостоятельной хроники, или же что въ основѣ ея лежитъ старинная монастырская латинская легенда. Но я не могъ отыскать слѣдовъ его болѣе отдаленныхъ, чѣмъ это мѣсто въ Crónica de España, -- мѣсто, на которомъ основано все, что разсказывается объ Инфантахъ Лары въ народной испанской поэзіи, Форіэль (Histoire de la Poésie Provenèale, 1846 T. III, p. 465) говоритъ, что "Испанская Хроника" воспользовалась провансальскимъ разсказомъ "Karies le niainet", или Карлъ Малый. Я полагаю, что онъ здѣсь намекаетъ на исторію Галіана, часть III, глав. V, изд. 1604, стр. 21; но, можетъ быть, вѣрнѣе будетъ допустить обратное предположеніе, именно, что разсказъ о Карлѣ, носящій на себѣ очевидныя доказательства испанскаго происхожденія и относящійся къ испанской исторіи, былъ заимствованъ провансальскимъ поэтомъ изъ Crónica de España, или изъ какого либо другаго испанскаго источника, общаго для обоихъ авторовъ.}. Наконецъ -- и это не единственный примѣръ,-- случается, что цѣльный и самостоятельный разсказъ, какъ напр. исторія Сида, включенъ въ хронику, не будучи вполнѣ приспособленъ къ занимаемому имъ мѣстуtВо всѣхъ поименованныхъ исторіяхъ поэтическій элементъ преобладаетъ гораздо больше, чѣмъ въ остальныхъ. Дѣйствительно, первыя части хроники, посвященныя древнѣйшему періоду исторіи, изложены сухимъ и точнымъ слогомъ; послѣдняя же часть отличается замѣчательной простотою, а трогательныя подробности, попадающіяся въ разсказѣ о смерти св. Фердинанда заставляютъ думать, что онъ писанъ рукой искренне-преданнаго и растроганнаго до глубины души очевидца.
   Къ числу наиболѣе поэтическихъ мѣстъ хроники, нужно отнести дна разсказа, находящіеся въ концѣ второй части, противоположные другъ другу по тону, но замѣчательные по отдѣлкѣ и художественности разсказа, такъ рѣдкой въ этихъ старыхъ простодушныхъ хроникахъ. Они оба относятся къ эпохѣ маврскаго завоеванія, долго называвшейся "Разореніемъ Испаніи" {"La Pérdida de España" названіе, которое старинные писатели давали обыкновенно маврскому завоеванію.} и состоятъ изъ двухъ живописныхъ описаній положенія Испаніи до и послѣ событія, на которое испанцы, повидимому, долгое время смотрѣли, какъ на раздѣляющее исторію міра на двѣ великія эпохи. Въ первомъ изъ этихъ разсказовъ, озаглавленнымъ "О благахъ, составляющихъ достояніе Испаніи" {"Los Bienes que tiene España" (изд. 1541, стр. 202), а на оборотной сторонѣ листа слѣдующее мѣсто, озаглавленное "El Liante de España" (Плачъ Испаніи).}, послѣ нѣсколькихъ общихъ замѣчаній престарѣлый лѣтописецъ, страстный патріотъ, выражается такъ: "Страна, называемая нами Испаніей, похожа на Божій рай; она орошается пятью благородными рѣками: Дуэро, Миньо, Тахо, Гвадалквивиромъ, и Гвадіаной; рѣки эти отдѣляются другъ отъ друга высокими горами и сплошными возвышенностями {Въ обоихъ печатныхъ изданіяхъ читается tierrras, между тѣмъ какъ очевидно, что sierras гораздо болѣе соотвѣтствуетъ смыслу текста. Упоминаю объ этомъ, какъ объ образчикѣ тысячи грубыхъ типографскихъ ошибокъ, обезображивающихъ оба изданія.}; долины и равнины Испаніи пространны и широки и, благодаря плодородію земли, орошаемой рѣками, даютъ множество плодовъ и цвѣтутъ изобиліемъ. Сверхъ всего этого Испанія искусна въ веденіи войны, страшна и полна мужества въ битвѣ; весела сердцемъ, вѣрна своему королю, прилежна къ ученію, вѣжлива въ обращеніи, совершенна во всемъ хорошемъ. Нѣтъ страны въ мірѣ подобной ей по своему плодородію, ни одна не можетъ сравниться съ нею въ могуществѣ, и мало странъ въ мірѣ равныхъ ей по величинѣ. Испанія выше всѣхъ по своей роскоши и славнѣе всѣхъ по своей вѣрности. О Испанія! никто не въ силахъ перечислить всѣ твои достоинства!"
   Теперь посмотримъ обратную сторону медали, взглянемъ на другую картину съ надписью "Плачъ Испаніи". Картина эта относится къ тому времени, когда послѣ завоеванія Испаніи маврами, по словамъ лѣтописца, "вся страна осталась безъ населенія, утопающею въ слезахъ, сдѣлалась притчей во языцѣхъ, добычей чужеземцевъ, страною покинутою своими жителями, оставленною своими собственными сыновьями, смѣшавшимися съ варварами, изнемогающею отъ слезъ и ранъ, обезсиленною, ослабѣвшею, безпомощною, отчужденною отъ всего роднаго... Забыты ея пѣсни, самый языкъ ея сталъ ей чуждымъ и странны казались ей самой звуки родной рѣчи".
   Впрочемъ самыя увлекательныя страницы хроники это -- ея длинныя повѣствованія. Они до того проникнуты поэтическимъ духомъ, что достаточно было небольшихъ измѣненій въ выраженіяхъ, чтобы значительную часть ихъ впослѣдствіи передѣлать въ народные романсы; {Это замѣчаніе примѣнимо ко множеству мѣстъ Ш части "Испанской Хроники", но болѣе всего относится къ исторіямъ о Бернардо дель Карпіо и Инфантахъ Лары, значительная часть которыхъ встрѣчается почти слово въ слово въ романсахъ. На первый разъ я ограничусь слѣдующими романсами: во 1) относящимися къ Бернардо дель Карпіо и начинающимися словами: "El Conde Don Sancho Diaz," "En corte del Casto Alfonso," "Estando en paz у sosiego," "Andados treinta у seis afios" и "En gran pesar у tristeza," и во 2) относящимися къ Инфантамъ Лары и начинающимися словами "А Calatrava la Vieja", (романсъ очевидно приспособленный для исполненія на театрѣ маріонетокъ или для какого либо другаго представленія) "Llegados son los Infantes," "Quien es abuel caballero" и "Ruy Velascbez el de Lara." Всѣ эти романсы помѣщены въ старинномъ сборникѣ романсовъ, т. е. сборникѣ, напечатанномъ до 1560. и что особенно замѣчательно, такъ это то, что сама Всеобщая Хроника спеціально упоминаетъ о пѣсняхъ, воспѣвавшихъ подвиги (Cantares de Gesta) Бернардо дель Карпіо, которые уже были популярны въ эпоху, когда, она была составлена, т. е, въ XIII вѣкѣ.} тогда какъ въ основѣ остальной части, мало уступающей первой по объему, лежатъ народныя пѣсни, болѣе древнія, но теперь или совершенно утраченныя, или на столько измѣнившіяся путемъ долгой устной передачи, что потеряли родство съ разсказами хроники, для которой послужили источникомъ. Въ ряду послѣднихъ одно изъ первыхъ мѣстъ принадлежитъ исторіи о Бернардо дель Карпіо, заимствованной изъ романсовъ, болѣе древнихъ чѣмъ сама хроника; между тѣмъ какъ сама исторія, взятая въ цѣломъ, въ свою очередь, послужила источникомъ для романсовъ позднѣйшаго происхожденія. Основная идея этой исторіи -- поэтическая борьба между вѣрностью Бернардо къ королю съ одной стороны и его привязанностью къ своему заключенному отцу, съ другой. Бернардо былъ, какъ мы это уже знаемъ изъ старинныхъ романсовъ и преданій, плодъ тайнаго брака сестры короля съ графомъ Сандіасомъ де Салданья. Бракъ этотъ такъ сильно раздражилъ короля, что онъ немедленно заключилъ графа въ тюрьму, скрылъ все, что касалось до рожденія Бернардо и воспиталъ его, какъ своего собственнаго сына. Возмужавъ, Бернардо сдѣлался великимъ героемъ своего вѣка и оказалъ важныя военныя услуги своему королю и отечеству. "Но однако", согласно замѣчательно энергическому выраженію старой хроники, {См. Crónica General de España, Ed. 1541, f. 227. а.} "когда онъ узналъ обо всемъ и о томъ, что его отецъ томится въ тюрьмѣ, онъ огорчился до глубины души, и кровь застыла у него въ жилахъ; онъ вернулся домой, испуская самые жалобные стоны, потомъ онъ облекся въ трауръ и отправился къ королю Донъ Альфонсу. И король, увидавъ его въ такомъ видѣ, сказалъ ему: "Что съ тобой, Бернардо? не желаешь ты моей смерти?", ибо Бернардо до сихъ поръ считалъ себя сыномъ короля Донъ Альфонса. И Бернардо отвѣчалъ ему: "Государь, я не желаю вашей смерти, но я очень огорченъ тѣмъ, что мой отецъ, графъ Сандіасъ, содержится въ тюрьмѣ, и я умоляю васъ приказать отдать мнѣ его". И король Донъ Альфонсъ, выслушавъ эти слова, возразилъ: "Бернардо, удались отсюда и не смѣй никогда болѣе упоминать мнѣ объ этомъ, такъ какъ я клянусь тебѣ, что пока я живъ, твой отецъ не выйдетъ изъ тюрьмы". И Бернардо сказалъ ему: "Государь, вы король, и можете дѣлать все, что вамъ заблагоразсудится, но я молю Бога вложить въ ваше сердце желаніе выпустить моего отца изъ тюрьмы. Что до меня касается, государь, я не перестану служить Вамъ всѣмъ чѣмъ могу".
   Не смотря на этотъ отказъ всякій разъ, какъ въ эти смутныя времена нуждались въ великихъ услугахъ Бернардо, ему обѣщали въ награду освободить его отца. Но эти обитанія постоянно нарушались, такъ что Бернардо наконецъ возмутился и объявилъ войну своему коварному дядѣ и одному изъ его наслѣдниковъ, Альфонсу Великому {Crónica General, Еd. 1541. f 237. а. Читая мѣста, подобныя приведеннымъ здѣсь, я готовъ сказать съ Дози (Recherches, etc. 1849, T. I, p. 384). La Crónica aurait droit à toute notre estime móme si elle n'avait qu'un seul mérite (quelle partage du reste avec le Code que composa Alfonse, les Siete Partidas) celui d'avoir créé la prose Castillane;-- non pas cette pále prose d'aujourd'hui, qui manque de caractère d'individualité, qui trop souvent n'est que du Franèais traduit mot à mot,-- mais la vraie prose Castillane, celle du bon vieux temps; cette prose qui exprime si fidèlement le caractère Espagnole; cette prose vigoureuse, large,riche, grave, noble, et naive tout à la fois;-- et cela dans un temps où les autres peuples de l'Europe sans en excepter les Italiens étaient bien loin encore d'avoir produit un ouvrage en prose qui se recommendál par le style.}. Въ концѣ концовъ Бернардо удалось довести королевскую власть до того, что король снова обѣщалъ, и самымъ торжественнымъ образомъ, выдать плѣнника, если Бернардо съ своей стороны, уступитъ ему свой укрѣпленный замокъ Карпіо, обладаніе которымъ дѣлало его дѣйствительно грознымъ. Преданный сынъ не колебался ни минуты, но когда король послалъ за графомъ, его нашли умерщвленнымъ, вѣроятно, по королевскому же распоряженію. Смерть графа, однако, не помѣшала низкому монарху овладѣть замкомъ, бывшимъ условленною платою за выкупъ плѣнника. Онъ приказалъ посадить мертваго верхомъ какъ бы живаго, и въ сопровожденіи Бернардо, не имѣвшаго ни малѣйшаго подозрѣнія о жестокой насмѣшкѣ, выѣхалъ на встрѣчу графу.
   "И когда они должны были съѣхаться, гласитъ старая хроника," Бернардо сталъ громко кричать отъ радости и сказалъ: "Неужели это дѣйствительно, графъ Донъ Сандіасъ де Салданья?" А король Донъ Альфонсъ въ отвѣтъ ему: "Смотри, вотъ онъ подъѣзжаетъ. Иди же поздороваться съ тѣмъ, кого ты такъ желалъ видѣть". И Бернардо приблизился къ графу и поцѣловалъ его руку;но рука графа была холодна; взглянувъ на лицо отца, Бернардо увидалъ, что оно почернѣло какъ лицо мертвеца; тутъ онъ догадался, что графъ умеръ. Пораженный горемъ, Бернардо громко и жалобно застоналъ, и сказалъ: "Увы! графъ Сандіасъ, въ злосчастный день я родился! никто никогда не былъ въ такомъ отчаянномъ положеніи, какъ я теперь, черезъ васъ; вы умерли, я потерялъ замокъ и не знаю что мнѣ теперь дѣлать". Въ нѣкоторыхъ романсахъ (canta res de gesta) говорится, что король сказалъ на это: "Бернардо, теперь не время много разговаривать, я приказываю вамъ немедленно покинуть мои владѣнія, и проч."
   Этотъ эпизодъ -- одинъ изъ наиболѣе интересныхъ въ старинной Всеобщей хроникѣ, которая въ цѣломъ любопытна, а мѣстами отличается живымъ и живописнымъ разсказомъ. Впрочемъ слогъ ея менѣе тщательно обработанъ, чѣмъ слогъ остальныхъ сочиненій ея царственнаго автора. Этимъ недостаткомъ, незамѣтнымъ въ первыхъ двухъ частяхъ, страдаетъ послѣдняя и отчасти третья часть хроники. Но вся она проникнута духомъ своего вѣка и, взятая въ цѣломъ, представляетъ не только самую интересную изъ испанскихъ, но и самую интересную изъ всѣхъ хроникъ, отмѣчающихъ въ другихъ странахъ переходъ отъ поэтическихъ и романтическихъ преданій къ строгой точности историческаго изложенія.
   Слѣдующая старинная хроника, которая останавливаетъ на себѣ наше вниманіе, озаглавлена съ первобытною простотою, хроникою Сида, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ она на столько же интересна, какъ и только что разсмотрѣнная нами, въ иныхъ же стоитъ ниже ея. Первое, что поражаетъ насъ, лишь только мы открываемъ ее, это-то, что хотя она съ перваго взгляда и представляется отдѣльнымъ и самостоятельнымъ сочиненіемъ, но. въ сущности она тождественна съ двумя стами восьмидесятью страницами, составляющими первую часть четвертой книги Всеобщей Хроники Испаніи, такъ что несомнѣнно, что либо одна изъ нихъ послужила источникомъ для другой, либо обѣ онѣ заимствованы изъ одного общаго источника. Послѣднее предположеніе, повидимому, самое естественное и оно высказывалось нѣкоторыми писателями, {Таково, напр., мнѣніе Соути въ предисловіи къ его "Chronicle of the Cid", одной изъ самыхъ занимательныхъ и поучительныхъ книгъ на англійскомъ языкъ, трактующихъ о средневѣковыхъ нравахъ и обычаяхъ, хотя заявленіе автора, что его книга представляетъ собою точный переводъ съ трехъ испанскихъ источниковъ -- нч совсѣмъ точно. Мнѣніе Губера по этому вопросу сходно съ мнѣніемъ Соути.} но болѣе тщательное изслѣдованіе этого вопроса приводитъ къ предположенію, что Хроника о Силѣ составлена на основаніи хроники Альфонса Мудраго, а не заимствована изъ какого либо другаго древнѣйшаго и общаго имъ обѣимъ источника. Употребленіе однихъ и тѣхъ же словъ обѣими хрониками, правда, прежде всего наводитъ на мысль, что обѣ черпали изъ одного общаго источника, но когда это сходство распространяется на цѣлыя страницы, то это можно объяснить только тѣмъ, что одна списана съ другой. Во вторыхъ, Хроника Сида въ нѣкоторыхъ мѣстахъ исправляетъ ошибки Всеобщей Хроники, а въ одномъ мѣстѣ, покрайней мѣрѣ, она дѣлаетъ вставку, относящуюся къ времени болѣе позднему, чѣмъ сама Всеобщая Хроника {Обѣ хроники опираются на авторитетъ пресвитера Родриго Толедскаго и епископа Луки Тюи Галиційскаго (Cid. Cap. 293 Crónica Generated. 1604, p. fol. 313 b. и въ другихъ мѣстахъ), и говорятъ о нихъ обоихъ какъ объ умершихъ. Между тѣмъ какъ первый изъ нихъ умеръ въ 1247, а второй въ 1250. Такъ какъ Всеобщая Хроника Альфонса X была несомнѣнно написана между 1252 и 1282 и, вѣроятно, немного спустя послѣ 1252, слѣдовательно нельзя предположить, чтобы существовала Хроника Сида или какая либо хроника на испанскомъ языкѣ, которою она могла бы воспользоваться. Притомъ же въ самой Хроникѣ Сида есть мѣста, несомнѣнно доказывающія, что она появилась послѣ Всеобщей Хроники. Такъ напримѣръ въ глазахъ 294, 295 и 296 Хроники Сида исправлена ошибка на два года въ хронологіи Всеобщей Хроники. Далѣе во Всеобщей Хроникѣ (Ed. 1604. fab. 313 b) за описаніемъ погребенія Сида, положеннаго въ склепѣ и одѣтаго въ свои доспѣхи ("veslido con sus panos") читаемъ: Онъ былъ положенъ тамъ, гдѣ покоится до сихь поръ" ("Е assj. yaze ay do agora yaze"). Въ Хроникъ Сида послѣднія слова зачеркнуты и замѣнены слѣдующими: "И здѣсь онъ покоился до вступленіи на престолъ короля Альфонса" ("Е hy estudo muy grand tienipo, fasta que vino el Rey Don Alfonso а reynar"). Далѣе слѣдуетъ повѣствованіе о перенесеніи останковъ Сида въ другую гробницу Альфонсомъ Мудрымъ, сыномъ Фердинанда. Но кромѣ при веденной фразы, очевидно прибавленной во время, позднѣйшее того, къ которому относится разсказъ о погребеніи Сида въ Всеобщей Хроникѣ, въ Хроникѣ Сида встрѣчается весьма курьезная неточность. Говора о св. Фердинандѣ въ обычныхъ выраженіяхъ какъ о завоевателѣ Андалузіи, Хаены, и множество другихъ городовъ и замковъ", авторъ прибавляетъ "какъ вамъ разскажетъ объ этомъ дальнѣйшая исторія ("Segun que adelanle vos lo contarà la historia"). Исторія же Сида не имѣетъ ничего общаго съ исторіею св. Фердинанда, жившаго сто лѣтъ послѣ Сида и о которомъ болѣе не упоминается въ Хроникѣ. Слѣдуетъ предполагать, что извѣстіе о перенесеніи останковъ Сида въ другую гробницу, въ XIII столѣтіи было, вѣроятно, заимствовіна изъ другой хроники, содержащей какъ исторію Фердинанда, такъ и исторію Сида (глав. 291). Любопытенъ фактъ, хоти и не имѣющій прямаго отношенія къ занимающему насъ вопросу, что останки Сида, кромѣ перенесенія ихъ Альфонсомъ Мудрымъ въ 1272, были еще не разъ переносимы съ мѣста на мѣсто въ 1447, въ 1541, въ началъ XVIII вѣка, и по взбалмошной фантазіи французскаго генерала Тибо въ 1809 или 1810. Только, въ 1824 они были окончательно водворены на мѣстѣ ихъ первоначальнаго погребенія въ Санъ Педро де Карденасъ (Seminario Pintoresco, 1838, p. 648).}. Но не будемъ входить въ подробности этого темнаго, хотя и не лишеннаго значенія, вопроса; для нашей цѣли достаточно знать, что Хроника Сида по содержанію тождественна съ исторіею о Силѣ во Всеобщей Хроникѣ и вѣроятно была заимствована изъ нея.
   Когда же она была составлена въ своей настоящей формѣ и кѣмъ именно, мы не имѣемъ извѣстія {Если бы меня спросили, какіе были источники, изъ которыхъ часть Всебщей Хроники, относящаяся къ Сиду, заимствовала свой матеріалъ, я отвѣтилъ бы: 1) Источники, упоминаемые самимъ Альфонсомъ въ предисловіи къ своему труду; на нѣкоторые изъ нихъ онъ даже ссылается, говоря о Силѣ. Важнѣйшій изъ нихъ это -- книга архіепископа Родриго "Historia Golhica" (См. Nie. Anlonii, Bibliotheca Vetus, Lib. VIII, cap. II, § 28). 2) По всѣмъ вѣроятіямъ существовали арабскіе разсказы о Силѣ, ибо въ Хроникѣ о Силѣ cap. 278 и въ Crónica General 1541, fol. 359 в. упоминается о жизнеописаніи Сида, или части его біографіи, написанной племянникомъ Альфаксати или Альфаракси, перекрещеннымъ мавромъ. Но въ Хроникѣ нѣтъ ни малѣйшихъ слѣдовъ арабскаго духа, за исключеніемъ развѣ разсказа объ осадѣ Валенсіи. или нѣкоторыхъ частей этого разсказа, въ особенности "Плача о паденіи Валенсіи'" начинающагося "Маіепсіо, Valencia, vinieron sobre ti niuchos quebrantos" (Валенсія, Валенсія, много бѣдствій обрушилось на тебя!) на листѣ 329 а, и повтореннаго съ незначительными добавленіями на листѣ 329 в. Это мѣсто было переложено въ прекрасный романсъ "Apretada esta Valencia", древность котораго можно возвести до сборника романсовъ Мартина Пуціо, изданнаго въ 1550 г. въ Антверпенѣ, но не далѣе. Если что нибудь и заимствовано въ Хроникѣ Сида изъ документовъ на арабскомъ языкѣ, то документы эти написаны христіанами, или сообщаемые ими факты проникнуты христіанскимъ духомъ. {Когда уже примѣчаніе это было написано, я узналъ, что у моего друга Д. Паскуаля Гюнангоса, находится арабская хроника, проливающая болѣе яркій свѣтъ на эту испанскую хронику и на жизнь Сида.} 3) Испанскіе переводчики Бутервека (стр. 255) впервые высказали мысль, что все существенное въ испанской хроникѣ о Силѣ заимствовано изъ "Historia Roderici Didaсъ" напечатанной Риско въ ею "La Castilla у el mas Famoso Castellano" (1792, App. pp. XVI -- 1 x). Но эта латинская исторія, хотя любопытная и цѣнная, не болѣе какъ сухое извлеченіе, въ сравненіи съ испанской хроникой, особая прелесть которой заключается въ массѣ вставленныхъ въ нееразсказовъ и приключеній, которымъ въ многихъ случаяхъ латинская исторія противорѣчитъ. 4) Несомнѣнно, что лѣтописецъ, кто бы онъ тамъ ни былъ, много пользовался старинною "Поэмою о Силѣ" хотя онъ и не упоминаетъ нигдѣ объ этомъ. Это давно уже намѣтилъ Sanchez (T. I. рр. 226--228) и я еще возвращусь къ этому вопросу въ примѣчаніи 28; когда мнѣ придется приводить извлеченіе изъ "Поэмы". Здѣсь я пока ограничусь примѣчаніемъ, что "Поэма" очевидно послужила матерьяломъ для Хроники, а не наоборотъ.}. Но извѣстно, что въ томъ видѣ, въ какомъ мы теперь читаемъ ее, она была найдена въ Карденасѣ, въ томъ самомъ монастырѣ, гдѣ погребенъ Сидъ. Тамъ ее видѣлъ, еще бывши юношею, Фердинандъ, правнукъ Фердинанда и Изабеллы, который возведенный впослѣдствіи въ санъ германскаго императора, приказалъ аббату монастыря издать ее {Probemio. Почтенный аббатъ полагаетъ, что Хроника была написана при жизни Сида, т. е. до 1100 года, упустивъ изъ виду, что въ ней говорится объ архіепископѣ толедскомъ и епископѣ де Тюи, жившихъ въ XIII столѣтіи. Кромѣ того онъ упоминаетъ о просвѣщенномъ участіи, принимаемомъ принцемъ Фердинандомъ въ этой книгѣ; но Овіедо, въ своемъ "Діалогѣ о кардиналѣ Хименесѣ", говоритъ, что принцу было всего восемь лѣтъ и нѣсколько мѣсяцевъ, когда онъ отдалъ свой приказъ издать ее. (Quinquagenas, М S.).}. Приказаніе его было исполнено въ 1512; затѣмъ это изданіе было повторено дважды въ 1552 и 1593 г. и наконецъ въ послѣднее время перепечатано Губеромъ въ 1844, въ Марбургѣ, въ Германіи, съ превосходнымъ критическимъ введеніемъ на испанскомъ языкѣ.
   Разсматриваемая какъ часть Всеобщей Испанской Хроники {Упоминая преждевременно о нѣкоторыхъ эпизодахъ исторіи Сида, Всеобщая Хроника при этомъ всегда прибавляетъ: "Какъ это мы разскажемъ впослѣдствіи"; изъ чего слѣдуетъ, что на исторію Сида смотрѣли первоначально какъ на необходимую часть Всеобщей Хроники. (Crónica General, Ed. 1604, Parte III, q. 92 b.) Дойдя до IV части, къ которой дѣйствительно относится исторія Сида, мы встрѣчаемъ прежде всего главу о восшествіи на престолъ Фердинанда Великаго и затѣмъ исторію Сида въ связи съ исторіею царствованія Фердинанда, Санчо II и Альфонса VI. Все это представляетъ нѣчто цѣльное, а не отдѣльную хронику Сида, такъ что когда понадобилось выдѣлить ее въ видѣ самостоятельнаго сочиненія, то пришлось взять три царствованія вышеупомянутыхъ государей, предпослать имъ главу, описывающую событія, совершившіяся за десять лѣтъ дорожденія Сида и закричні ь пятью главами, заключающими въ себѣ описаніе событій, совершившихся въ первые десять лѣтъ, послѣдовавшихъ за его смертію; на послѣдней же страницѣ авторъ извиняется въ томъ (Crónica del Cid", Burgos, 1593, nfolio, fol. 277), что это дѣйствительно скорѣе хроника трехъ королей, чѣмъ хроника Сида. На основаніи этихъ фактовъ и характерическаго различія, существующаго, какъ было уже упомянуто, между той и другою, я пришелъ къ убѣжденію, что хроника Сида есть извлеченіе изъ Всеобщей Хроники.
   Дози, съ учеными розысканіями котораго, Recherches sur l'Espagne, ect., 1849, я познакомился уже тогда, когда послѣднее мое мнѣніе было напечатано, приходитъ -- съ удовольствіемъ отмѣчаю это -- къ тому же заключенію. T. I, р. 406 и другія.}, Хроника Сида -- мы должны въ этомъ сознаться -- менѣе интересна, чѣмъ многіе разсказы, непосредственно ей предшествующіе. Но мы не должны забывать, что хроника эта во всякомъ случаѣ есть великое народное сказаніе о подвигахъ великаго народнаго героя, освободившаго четвертую часть е оей родины отъ ненавистнаго маврскаго ига и имя котораго до сихъ поръ связано съ славнѣйшими воспоминаніями Испаніи. Она начинается описаніемъ первыхъ побѣдъ Сида при Фердинандѣ Великомъ и касается весьма поверхностно его ранней юности и необыкновенныхъ обстоятельствъ, упоминаемыхъ въ романсахъ и старинной пьесѣ, послужившей Корнелю источникомъ для его трагедіи. Затѣмъ она сообщаетъ нерѣдко съ мельчайшими подробностями почти всѣ приключенія, приписываемыя ему старинными преданіями, вплоть до его смерти, въ 1099 г. или скорѣе до смерти Альфонса VI, послѣдовавшей десять лѣтъ спустя.
   Большая часть ея также баснословна {Масдеу (Historia Critica de l'España, Madrid, 1783--1805, in-4, T. XX) хочетъ насъ увѣрить, что все это, взятое въ цѣломъ, вымыселъ, но нужно быть слишкомъ легковѣрнымъ, чтобы повѣрить такому мнѣнію. Вопросъ этотъ обсуждался съ рѣдкой ученостью и остроуміемъ Іосифомъ Ашбахомъ въ его Де "Cidi Historiae Fontibus, Dissertatio" (Bonnae in-4, 1843, 54). Что касается до подробностей личной исторіи Сида, то лишь немногое въ ней можетъ быть принято за достовѣрное. См. выше глав. II, примѣчаніе 4.}, какъ баснословны напримѣръ разсказы о Бернардо дель Карпіо или объ Инфантахъ Лары, хотя вымыселъ преобладаетъ въ ней менѣе, чѣмъ можно было бы ожидать отъ сочиненія, возникшаго въ такую отдаленную эпоху и проникнутаго такой тенденціей. Слогъ ея также соотвѣтствуетъ ея романическому характеру; онъ болѣе размашистъ и серьезенъ, чѣмъ слогъ лучшихъ повѣствованій Всеобщей Хроники, Съ другой же стороны Хроника Сида проникнута вполнѣ духомъ своего времени, и представляетъ намъ вѣрную картину, какъ великодушныхъ добродѣтелей той эпохи, такъ и свойственнаго ей грубаго насилія, такъ что ее, по всей справедливости, можно считать одною изъ лучшихъ книгъ, необходимыхъ для ознакомленія съ дѣйствительнымъ характеромъ и нравами рыцарскихъ вѣковъ. Въ ней встрѣчаются не мало мѣстъ подобныхъ слѣдующему прекрасному описанію чувствъ и поведенія Сида, когда онъ оставляетъ свой добрый замокъ Биваръ, чтобы отправиться въ изгнаніе по несправедливому и жестокому приговору короля. Вымышленный или нѣтъ, но этотъ разсказъ, на столько полно и ярко отражаетъ духъ эпохи, что мельчайшія подробности его носятъ на себѣ печать достовѣрности.
   "И когда онъ увидалъ свои дворцы опустѣлыми и покинутыми, нашести безъ соколовъ, входныя ворота безъ судейской скамьи, онъ обратился къ востоку, преклонилъ колѣна и сказалъ; "Святая Марія, мать наша, и вы, всѣ святые, молите Бога, чтобы онъ даровалъ мнѣ силу уничтожить всѣхъ язычниковъ и захватить добычу, достаточную, чтобы одарить моихъ друзей и всѣхъ, сопровождающихъ и помогающихъ мнѣ". Затѣмъ онъ приблизился, подозвалъ Алвара Фанеза, и сказалъ ему: "Двоюродный братъ, неужели бѣдные должны отвѣчать за то зло, которое намъ сдѣлалъ король? Предупредите же нашихъ людей, чтобы они не трогали никого, гдѣ бы мы ни были". И онъ потребовалъ свою верховую лошадь. Тогда заговорила старуха, стоявшая у дверей, и сказала: "Уѣзжайте съ добрымъ счастьемъ и все, что вы ни найдете и чего ни пожелаете, будетъ ваше"'. И Сидъ, услыхавъ это предсказаніе, пришпорилъ коня и не хотѣлъ болѣе медлить. И выѣхавъ изъ Бивара, сказалъ: "Теперь, друзья, я хочу, чтобы вы знали волю Божью, что мы вернемся въ Кастилію съ большими почестями и большою добычею" {Мѣсто въ Хроникъ Сида, изъ котораго я сдѣлалъ приведенное извлеченіе, одно изъ наименѣе сходныхъ съ соотвѣтствующими ему мѣстами во Всеобщей Хроникъ; оно находится во главѣ 91. Встрѣчаются также мѣста въ глазахъ отъ 88 до 93, не имѣющія себѣ соотвѣтствующихъ во Всеобщей Хроникѣ (1604. in folio, стр. 224 и слѣд.), хотя за то сходный мѣста выражены нерѣдко одними и тѣми же словами. Приведенный мною отрывокъ былъ, по моему мнѣнію, навѣявъ первыми дошедшими до насъ, стихами изъ "Поэмы о Силѣ". Еслибы мы имѣли послѣдующіе стихи, то вѣроятно, были бы въ состояніи указать на большее число добавленій къ Хроникъ, сдѣланныхъ изъ того же источника.
   Вотъ соотвѣтствующіе стихи изъ поэмы:
   
   De los sos oios tan fuertes mientre lorando
   Tornaba la cabeza, e estabalos catando.
   Vio puertas abiertas e nzos sin canados,
   Alcàndaras vacias, sin pielies e sin mantos,
   E sin falcones e sin adtores mudados
   Sospirò mio Cid, ca mucho avie grandes cuidados.
   
   "Горько плача своими глазами, онъ повернулъ голову и сталъ смотрѣть. Онъ увидалъ отпертыя ворота и кладовыя безъ замковъ.-- Онъ увидалъ вѣшалки пустыя, безъ шубъ и платья и нашести безъ соколовъ и ястребовъ.-- И вздохнулъ мой Сидъ, ибо у него было много великихъ заботъ."
   Другія мѣста съ такою же очевидностью заимствованы изъ поэмы.}.
   Нѣкоторыя черты нравовъ въ этомъ небольшомъ отрывкѣ, какъ напримѣръ упоминаніе о сѣдалищахъ, устроенныхъ у воротъ замка, гдѣ Сидъ въ патріархальной простотѣ чинилъ судъ надъ своими вассалами и пророчество, усмотрѣнное имъ въ простомъ пожеланіи старухи, повидимому, одушевившемъ Сида болѣе, чѣмъ только что произнесенная имъ молитва, или наконецъ смѣлыя надежды, влекущія его къ маврскимъ границамъ,-- такія черты придаютъ старой хроникѣ жизнь и истину, переносятъ насъ въ эпоху Сида и какъ бы заставляютъ переживать пережитыя имъ ощущенія.-- Если мы къ этимъ драгоцѣннымъ чертамъ присоединимъ разсказы содержащіеся въ прочихъ частяхъ Всеобщей Хроники, то у насъ составится обширное собраніе поэтическихъ разсказовъ и романическихъ приключеній, принадлежащихъ ко временамъ первоначальной исторіи Испаніи. Въ то же время мы получаемъ ясное представленіе о состояніи нравовъ въ ту темную эпоху, когда сословные элементы новѣйшаго общественнаго строя только что начинали выдѣляться изъ хаоса, гдѣ они долго, переработывались и, вышедши изъ котораго, они въ теченіе вѣковъ постепенно преображались въ политическія формы, которыя нынѣ служатъ залогомъ прочности правительствъ и мирнаго общенія людей.
   

ГЛАВА IX.

Вліяніе примѣра Альфонса X.-- Хроника его царствованія и царствованій Санчо Храбраго и Фердинанда IV.-- Хроника Альфонса XI, написанная Виллезаномъ.-- Хроники Петра жестокаго, Генриха II, Хуана I и Генриха III, написанныя Айялою. Хроника Хуаня II.-- Двѣ хроники Генриха IV и двѣ описывающія царствованіе Фердинанда и Изабеллы.

   Простая и благородная мысль Альфонса Мудраго, выраженная въ началѣ его Хроники, что онъ желаетъ оставить потомству лѣтопись о томъ, чѣмъ была Испанія и какіе подвиги она совершила въ старину, {Мысль эта представляетъ много сходства съ предисловіемъ "Partidas" начинающимся такъ: "Los sabios antiguos que fueron en los tiempos primeros, у fallaron los saberes у las otras cosas, to vieron que menguarien en sus fechos у en su lealtad, si tambien no lo quisiessen para los otros que avien de venir como para si mesmos O por los otros que eran en sn tiempo", etc. "Древніе мудрецы, жившіе въ первобытныя времена и обладавшіе извѣстными знаніями, думали, что поступятъ не честно, если не передадутъ своихъ свѣдѣній будущему поколѣнію" и т. д. Впрочемъ подобнаго рода введенія встрѣчаются нерѣдко въ другихъ раннихъ хроникахъ и во многихъ старинныхъ испанскихъ книгахъ.} осталась не безъ вліянія на народъ, даже въ томъ состояніи, въ которомъ онъ тогда находился, -- состояніи, продолжавшемся около столѣтія. Что до другой мысли этого великаго короля объ однообразномъ отправленіи правосудія на основаніи одного общаго свода законовъ, то эта мысль слишкомъ опережала свое время, чтобы непосредственно увѣнчаться успѣхомъ. Впрочемъ разъ принятая, она не замедлила принести обильные плоды. Слѣдующіе два короля, Санчо Храбрый и Фердинандъ IV, не позаботились, на сколько намъ извѣстно, о составленіи исторіи своихъ царствованій. Но Альфонсъ XI, тотъ самый монархъ въ царствованіе котораго (этого не нужно забывать) "Partidas" стали дѣйствующимъ закономъ королевства, послѣдовалъ примѣру своего мудраго предшественника и приказалъ продолжать лѣтописи королевства съ того момента, гдѣ онѣ останавливались въ Общей Хроникѣ и довести до своего времени. Лѣтописи эти, естественно, должны были обнять царствованія Альфонса Мудраго, Санчо Храбраго и Фердинанда IV или періодъ между 1252 и 1312 г. {Chrònica del muy Esclaricido Principe у Rey D. Alfonso, el que fue par de Êmperador, у hizo el Libro de las Siete Partidas, у ansimismo al fin deste Libro va encerporada la Crónica del Rey 1). Sancho el Bravo, и проч. Valladolid, 1554, folio; но къ ней надо присоединить еще "Crónica del muy Valeroso Rey D. Fernando, Yisnieto del Santo Rey Fernando", и проч., Valladolid, 1554, folio.} Должно полагать, что къ этой эпохѣ относится созданіе должности королевскаго исторіографа, весьма важной для исторіи страны. Должности этой, не смотря на небреженіе, въ которомъ она находилась въ послѣдующія времена, мы обязаны сохраненіемъ важныхъ документовъ для исторіи Испаніи вплоть до царствованія Карла V; она существовала для проформы до учрежденія Исторической Академіи въ началъ XVIII вѣка. {Forner, Obras, ed. Villanueva. Madrid, 1843, 8 vo, Tom. I, pp. 29, 30, 120.}
   Кто первый занималъ эту должность неизвѣстно; но сама Хроника, повидимому, была составлена около 1320 г. Первоначально ее приписывали Фернану Санчесу де Товаръ, но Фернанъ Санчесъ былъ государственный человѣкъ, высоко поставленный, вліятельный, опытный въ государственныхъ дѣлахъ и близко знакомый съ ихъ исторіею, такъ что едва ли можно рѣшиться приписать ему ошибки, которыми изобилуетъ Хроника, преимущественно въ той ея части, которая касается царствованія Альфонса Мудраго. {Подробный обзоръ этой хроники помѣщенъ "Memories de Alfonso el Sabio" Маркиза де Мондехара, рр. 569--635 Не смотря на это, Ктемансенъ продолжаетъ приписывать се Фернану Санчесу де Товаръ, Mem. de la Acad. de Historia, Tom. VI, p. 451.} Но кто бы ни былъ ея авторъ, Хроника ясно дѣлится на три царствованія, такъ что скорѣе составляетъ три хроники, чѣмъ одну; въ литературномъ отношеніи она имѣетъ мало достоинствъ. Изложеніе ея отличается сухимъ и грубымъ формализмомъ, и возбуждаемый ею интересъ всецѣло зависитъ не отъ слога ея или изложенія, а отъ характера описываемыхъ событій, принадлежащихъ къ болѣе древнимъ временамъ и, подобно имъ, полнымъ жизни и движенія.
   Примѣру Альфонса XI, твердо установившемуся при кастильскомъ дворѣ, послѣдовалъ Генрихъ II, отдавшій приказъ своему канцлеру и верховному судьѣ Хуану Нуньесу Виллейзаву составить, какъ сказано въ предисловіи, по примѣру древнихъ, исторію царствованія его отца, Такимъ образомъ составилась послѣдовательная серія хроникъ, и мы имѣемъ "Хронику Альфонса XI" {Существуетъ изданіе этой хроники (Вальядолидъ, 1551, in-folio) лучшее, чѣмъ обыкновенно бываютъ старинныя изданія этого рода испанскихъ книгъ; но самое лучшее изданіе ея вышло въ Мадридъ, 1787, in-4-е подъ редакціей Серда -- и -- Рико на средства Испанской Исторической Академіи.}, начинающуюся съ его рожденія и воспитанія, о которомъ впрочемъ упоминается вскользь, и содержащую въ себѣ подробное описаніе событій отъ восшествія его на престолъ, въ 1312 г. до его смерти, въ 1350. Какая именно доля участія въ составленіи ея принадлежала королевскому канцлеру, нельзя опредѣлить съ точностью. {Въ предисловіи читаемъ: "Mandò à Juan Nufiez de Villaizan, Alguacil de la su Casa, que la ficiese trasladar eu l'ergaminos, e fizola trasladar, et escribióla Ruy Martinez de Médina de Rioseco", и т. e. "онъ (король) повелѣлъ Хуану Нуньесу де Виллезану, альгвазилу его дома, переписать ее на пергаментъ; послѣдній исполнилъ это, а переписывалъ ее Рюи и Мартинесъ-де Медини де Ріосеко и проч.} Изъ множества мѣстъ ея видно, что составители ея свободно пользовались болѣе древними хрониками; {Глава 340 и другія.} такъ что въ цѣломъ, по всей вѣроятности, ее надо разсматривать, какъ компиляцію, сдѣланную подъ отвѣтственностью одного изъ самыхъ важныхъ сановниковъ въ королевствѣ. Съ самаго вступленія она принимаетъ серьезный и ровный тонъ я претендуетъ на точность въ обозначенія чиселъ и событій:
   "Богъ есть начало, середина и конецъ всѣхъ вещей; безъ Него онѣ не могутъ существовать, такъ какъ сотворены Его силою, управляются Его мудростью и сохраняются Его благостью. Онъ есть Господь, всемогущій во всѣхъ вещахъ и побѣдитель во всѣхъ битвахъ. Слѣдовательно, всякій начинающій какое бы то ни было доброе дѣло долженъ прежде всего призвать имя Божіе и поставить его во главѣ всего, прося милости и умоляя дать ему и знаніе, и волю, и силу довести начатое дѣло до желаемаго конца. Послѣ этого наша благочестивая хроника можетъ приступить къ повѣствованію о дѣяніяхъ благороднаго Дона Альфонса, короля Кастиліи и Леона, о выигранныхъ имъ сраженіяхъ, о совершенныхъ имъ завоеваніяхъ и объ одержанныхъ имъ побѣдахъ надъ маврами и христіанами. И начинается она съ пятнадцатаго года царствованія благороднаго короля Дона Фердинанда, его отца." {Изданіе 1787 г., стр. 3.}
   Однако, царствованіе его отца занимаетъ всего три короткихъ главы; затѣмъ, остальная часть Хроники, заключающая въ себѣ триста сорокъ двѣ главы, доведена до смерти Альфонса, погибшаго отъ чумы передъ Гибралтаромъ и обрывается на этомъ событіи. Общій тонъ ея серьезенъ и важенъ, какъ тонъ вліятельнаго лица съ достоинствомъ трактующаго о важныхъ предметахъ. И только изрѣдка встрѣчаются въ ней картинки нравовъ, подобныя разсказу о юномъ королѣ, когда онъ достигъ четырнадцати или пятнадцатилѣтняго возраста:
   "И пока онъ оставался въ городѣ Валльядолидѣ, при немъ находились рыцари, оруженосцы, его наставникъ, Мартинъ Фернандесъ Толедскій, воспитавшій его и бывшій при немъ съ давнихъ поръ, еще при жизни королевы, и другіе люди, имѣвшіе доступъ во дворецъ и ко двору королей; и всѣ они служили ему добрымъ примѣромъ. Съ нимъ воспитывались также дѣти знатныхъ людей и благородныхъ рыцарей. Но король самъ, по своей природѣ, былъ воздерженъ въ пищѣ и пилъ мало. Онъ одѣвался соотвѣтственно своему положенію и всѣ его привычки были безукоризненны. Онъ говорилъ на чисто кастильскомъ языкѣ и не затруднялся въ выраженіяхъ. Во все время своего пребыванія въ Валльядолидѣ, онъ три дня въ недѣлю давалъ аудіенціи просителямъ и выслушивалъ "съ жалобы и челобитья; онъ былъ проницателенъ въ оцѣнкѣ фактовъ; въ дѣлахъ требующихъ тайны онъ былъ очень остороженъ; каждаго изъ служившихъ у него онъ цѣнилъ по заслугамъ, и довѣрялся безотчетно, вполнѣ тѣмъ, кому долженъ былъ довѣрять. Кромѣ того онъ любилъ верховую ѣзду и воинскія упражненія и находилъ удовольствіе имѣть при себѣ людей сильныхъ, смѣлыхъ и хорошихъ нравовъ. И онъ очень любилъ весь свой народъ и живо принималъ къ сердцу великое зло и великія бѣдствія, происходившія въ странѣ вслѣдствіе недостатка правосудія, и былъ исполненъ негодованія противъ зловредныхъ людей." {Изданіе 1787 г., стр. 80.}
   Хотя въ Хроникѣ Альфонса XI встрѣчается мало очерковъ, подобныхъ вышеприведенному, но въ цѣломъ она представляетъ хорошо составленный отчетъ о событіяхъ, совершившихся въ долгое и плодотворное царствованіе этого монарха, отчетъ, написанный съ такой наивностью и искренностью, что не смотря на сухость и формализмъ изложенія, онъ почти всегда занимателенъ, а по временамъ даже и забавенъ.
   Слѣдовавшіе за этою Хроникою опыты историческаго изложенія походятъ отчасти на настоящую исторію. Это рядъ хроникъ, описывающихъ событія бурныхъ царствованій Петра жестокаго, Генриха II, до временъ почти столь-же смутныхъ Хуана I и до царствованія болѣе мирнаго и счастливаго Генриха III. Хроники эти были написаны Педро Лопецомъ де Ай я дою, котораго можно назвать въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ первымъ испанцемъ своего вѣка..Мы знаемъ уже, что онъ занималъ почетное мѣсто среди поэтовъ конца XIV столѣтія; теперь мы будемъ говорить о немъ, какъ о лучшемъ прозаикѣ того же времени^ Онъ родился въ 1332 г. {См. біографію Айялы у Nie. Antonio, Bibliotheca Vetus, Lib. X с. I.}, стало быть ему было восьмнадцать лѣтъ, когда Петръ вступилъ на престолъ. Проницательный монархъ сразу угадалъ его способности и взялъ къ себѣ на службу. Когда возникли смуты въ королевствѣ, Айяла покинулъ тирана, оказавшагося способнымъ на всевозможныя преступленія и соединилъ свою судьбу съ судьбою Генриха Трастамарскаго, незаконнаго брата короля, не имѣвшаго, естественно, другихъ правъ на престолъ, кромѣ тѣхъ, какія давали ему преступленія короля и доброжелательство изстрадавшихся дворянства и народа.
   На первыхъ порахъ дѣла Генриха шли успѣшно. Но Петръ обратился за помощью къ Эдуарду, Черному Принцу, проживавшему тогда въ своемъ Аквитанскомъ герцогствѣ. Фруассаръ разсказываетъ, что послѣдній, полагая, что успѣхъ узурпатора нанесетъ сильный ударъ идеѣ королевской власти, {Стоитъ прочесть весь разсказъ Фруассара, особеняо въ англійскомъ переводѣ Лорда Бернера (Лондонъ, 1812, in-4о, т. I, г. 231 и друг.) Этотъ разсказъ можетъ служить комментаріемъ къ біографіи Айялы.} вторгнулся въ Испанію во главѣ отборнаго войска и возстановилъ на престолѣ низвергнутаго монарха. Въ битвѣ при Наксерѣ, имѣвшей рѣшительное вліяніе на исходъ этой междоусобной войны и закончившей ее, въ 1367 г., Айяла, несшій знамя своего принца, былъ взятъ въ плѣнъ {См. описаніе этой битвы у Маріаны (Historia, Lib. XVII с. 10).} и отвезенъ въ Англію, гдѣ онъ написалъ по крайней мѣрѣ часть своей поэмы о придворной жизни. Вскорѣ Петръ, не поддерживаемый больше Чернымъ Принцемъ, былъ низложенъ; тогда Айяла, освободившись изъ скучнаго плѣна, возвратился на родину. Впослѣдствіи онъ былъ великимъ канцлеромъ при Генрихѣ II, на службѣ котораго онъ пріобрѣлъ такое громадное значеніе и вліяніе, что въ царствованіе Хуана I и большую часть царствованія Генриха III сохранялъ, какъ бы по традиціи, свою должность перваго министра. Иногда, подобно другимъ важнымъ сановникамъ, духовнымъ и свѣтскимъ, онъ являлся въ роли полководца, и однажды въ кровопролитномъ сраженіи при Альхубарротѣ, въ 1385 г., былъ взятъ въ плѣнъ. Но его португальское плѣненіе не было ни такъ продолжительно, ни такъ жестоко, какъ плѣнъ въ Англіи. Послѣдніе же годы своей жизни онъ провелъ спокойно въ Испаніи и умеръ въ Калахоррѣ, въ 1407 г., семидесяти пяти лѣтъ отъ роду.
   "Это былъ", говоритъ его племянникъ, благородный Фернанъ Пересъ де-Гузманъ въ своей замѣчательной галлереѣ историческихъ портретовъ, {Generaciones у Semhlsnzas, Cap, 7, Madrid., 1775, что, p. 222.} -- человѣкъ кроткаго нрава, пріятный въ обращеніи, крайне совѣстливый и исполненный страха Божія. Онъ любилъ науку и зачитывался книгъ и исторій; и хотя онъ былъ такимъ же хорошимъ рыцаремъ, какъ и другіе и обладалъ великимъ искусствомъ въ веденіи мірскихъ дѣлъ, но по природѣ имѣлъ склонность къ наукѣ и проводилъ большую часть времени въ чтеніи и изученіи не законовъ, а философіи и исторіи. Это онъ познакомилъ Кастилію со многими сочиненіями, до того времени ей неизвѣстными, какъ-то съ Титомъ Ливіемъ, самымъ замѣчательнымъ изъ римскихъ историковъ; съ книгой Боккачьо "De Casibus Principum"; съ "Этикою" св. Григорія; съ "De Summo Bono" Исидора; съ Боэціемъ и съ "Троянской войной". Онъ привелъ въ порядокъ исторію Кастиліи отъ временъ короля Дона Педро до короля Генриха III, написалъ хорошую книгу объ Охотѣ, бывшей его любимой забавой и кромѣ того поэму, озаглавленную "Rimado de Palacio" (Придворныя риѳмы).
   Въ настоящее время, можетъ быть, мы не стали бы прославлять канцлера Айялу подобно его родственнику, ради того интереса, какой онъ принималъ въ книгахъ такой сомнительной цѣнности, какъ "Троянская Война" Гвидо де Колонны или "De Casibus Principum" Боккачьо; но переводомъ Тита Ливія, {Всѣ эти книги были, вѣроятно, переведены или самимъ Аналою или по его приказанію. Таково было, по крайней мѣрѣ, господствовавшее мнѣніе. Упоминаніе Исидора Севильскаго въ числѣ авторовъ, "сдѣлавшихся извѣстными", подтверждаетъ это. Какъ испанецъ, пользовавшійся большою славою, св. Исидоръ долженъ былъ быть всегда извѣстными въ Испаніи, но тѣмъ не менѣе сочиненіи его не были переведены на испанскій языкъ. См. также предисловіе къ изданію Боккачьо, Caida de Principes, 1495, у Fr. Mendez, Typografia Española, Madrid, 1796, 4-to, p. 202.} онъ несомнѣнно оказалъ важную услугу своему отечеству и не менѣе важную самому себѣ. Благодаря знакомству съ Титомъ Ливіемъ, онъ былъ въ состояніи исполнить предпринятую имъ задачу -- составить Хронику, являющуюся теперь его главнымъ правомъ на извѣстность. {Первое изданіе Хроники Айялы появилось въ Севилльѣ, 1495, in-folio, но повидимому оно было напечатано съ рукописи, не заключавшей въ себѣ всей серіи хроникъ. Лучшее изданіе ея сдѣлано секретаремъ Исторической Академіи, Евгеніемъ Лагуно Амирола, (Мадридъ, 1779, 2 т., in-4о). Что Айяла былъ оффиціальнымъ исторіографомъ Кастиліи, это не только очевидно изъ всего тона его книги, но и прямо заявлено въ старинной рукописи, содержащей часть его Хроники, часть, на которую ссылается Байеръ въ своихъ примѣчаніяхъ къ Bibl. Vetus, Nie. Antonio, Lib. X, cap. I, num 10, n. I.} Она начинается съ 1350 г., съ момента, когда оканчивается Хроника Альфонса XI, и доходитъ до шестаго года царствованія Генриха III, т. е. до 1396 г. Она обнимаетъ часть собственной жизни автора, отъ восьмнадцати до шестидесяти четырехъ лѣтъ и представляетъ собою первый достовѣрный очеркъ исторіи его родины.
   Айяла находился въ положеніи самомъ удобнымъ для выполненія подобнаго предпріятія. Въ то время испанская проза достигла уже значительной степени совершенства, такъ какъ Донъ Хуанъ Мануэль, послѣдній представитель старой хорошей школы писателей, умеръ, когда Айялѣ было пятнадцать лѣтъ. Притомъ, какъ намъ извѣстно, Айяла былъ человѣкъ ученый для своего вѣка, даже замѣчательный ученый, а что еще важнѣе такъ "это то, что онъ лично руководилъ общественными дѣлами втеченіе сорока шести лѣтъ, описанныхъ въ его Хроникѣ. Слѣды его житейской опытности видны повсюду въ его сочиненіи. Слогъ его не похожъ на живой, образный и размашистый слогъ старинныхъ хроникеровъ; онъ отличается простотой, дѣловитостью и не страдаетъ отъ излишней изысканности. Чтобы придать своему изложенію болѣе серьезный, или скорѣе болѣе достовѣрный характеръ, Айяла въ подражаніе Ливію, вводитъ въ свой разсказъ рѣчи и письма, которыя, по его мысли, должны были выражать чувства и мнѣнія главныхъ дѣйствующихъ лицъ полнѣе, чѣмъ это достигалось простымъ изложеніемъ фактовъ. Хроникѣ Айялы въ сравненіи съ Хроникой Альфонса Мудраго, предшествовавшей ей почти на цѣлое столѣтіе, не достаетъ прелести поэтическаго легковѣрія, предпочитавшаго полудостовѣрныя преданія славной старины достовѣрнымъ фактамъ, часто менѣе лестнымъ, какъ для національной репутаціи, такъ и для чести всего человѣчества. Сравнительно съ современной ей хроникою Фруассара, ей недостаетъ искренняго энтузіазма, созерцающаго съ наивнымъ удивленіемъ и неподдѣльнымъ восторгомъ всѣ пышныя фантасмагоріи рыцарства. Вмѣсто этого мы встрѣчаемъ въ ней дальновидность и проницательность государственнаго человѣка, взирающаго спокойнымъ окомъ на людскія дѣла и полагающаго, подобно Комину, что не слѣдуетъ скрывать великихъ преступленій, бывшихъ тогда столь обычными, если можно извлечь изъ нихъ удачное поученіе для настоящаго. Поэтому, читая Хронику Айялы, мы приходимъ къ убѣжденію, что она представляетъ собою важный шагъ впередъ въ сферѣ историческаго изложенія и что сдѣлавъ съ ней этотъ шагъ, мы приближаемся къ той эпохѣ, когда исторія будетъ давать намъ еще съ болѣе строгою точностью уроки, почерпнутые ею изъ тяжелаго опыта прошлаго.
   Въ числѣ любопытныхъ и сенсаціонныхъ разсказовъ Хроники Айялы, самымъ интереснымъ, можетъ быть, слѣдуетъ считать разсказъ о несчастной Бланкѣ Бурбонской, юной и прекрасной супруги Петра жестокаго, который изъ любви къ Маріи Падилла, покинулъ ее черезъ два дня послѣ супружества, и, проморивъ долгое время въ заточеніи, принесъ наконецъ въ жертву своей низкой страсти къ любовницѣ. Событіе это вызвало, если вѣрить Фруассару, взрывъ негодованія не только въ Испаніи, но и во всей Европѣ, и стало заманчивымъ сюжетомъ для старинныхъ національныхъ романсовъ, изъ которыхъ нѣсколько посвящено этому событію. {Можно насчитать до двѣнадцати романсовъ, сюжетомъ которыхъ служитъ Донъ Педро; лучшіе изъ нихъ, по моему мнѣнію, начинаются слѣдующими словами: "Doiia Blanca esta en Sidonia", "En un retrete en que apenas" "No contento el Rey B. Pedro" и "Doña Maria de Padilla" Послѣдній изъ этихъ романсовъ помѣшенъ въ Сарагосскомъ Cancionero, 1550, часть II, стр. 46, "Ob immanitateni dejectus" -- вотъ фраза, которую Маріана вполнѣ справедливо примѣняетъ къ Дону Педро въ своемъ трактатѣ de Rege, 1599, стр. 44.} Но сомнительно, чтобы даже въ лучшихъ изъ нихъ мы могли найдти описаніе болѣе живое и трогательное ея жестокихъ страданій, чѣмъ у Айялы, который шагъ за шагомъ, съ невозмутимымъ хладнокровіемъ, описываетъ сначала торжественное вѣнчаніе королевы въ Толедской церкви, затѣмъ ея томительное заключеніе въ тюрьмѣ Медины Сидоніи; недовольство дворянства и негодованіе собственной матери короля и его семейства. Онъ проводитъ насъ съ мучительной обстоятельностью черезъ цѣлый рядъ убійствъ и преступленій, вплоть до послѣдняго преступленія, совершить которое король колеблется въ продолженіи восьми лѣтъ. Дѣйствительно, рядъ сценъ, воспроизведенныхъ авторомъ съ мельчайшими подробностями, дѣйствуетъ сильнѣе всякихъ общихъ разсужденій и лучше знакомитъ насъ съ жестокимъ характеромъ монарха, чѣмъ это могли бы сдѣлать поэтическое творчество или самое пламенное краснорѣчіе. {См. Crónica de Don Pedro, Ann. 1353, Capp. 4, 5, 11, 12, 14, 21; Ann. 1354, Capp. 19, 21; Ann. 1358, Capp. 2 и 3; и Ann. 1361, Cap. 3. Едва ли не самая потрясающая изъ всѣхъ этихъ сценъ та, гдѣ королева-мать, стоя надъ трупами рыцарей, убитыхъ Донъ Педро, проклинаетъ своего сына. Ann., 1356, с. 2.} Безстрастный и обильный подробностями разсказъ хроникера-очевидца придаетъ особый характеръ повѣствованію Айялы о четырехъ смутныхъ царствованіяхъ, втеченіе которыхъ ему пришлось жить, -- царствованіяхъ, описанныхъ имъ слогомъ, можетъ быть, менѣе оживленнымъ и энергическимъ, чѣмъ слогъ старинныхъ хроникъ монархіи, но несомнѣнно болѣе простымъ, болѣе спокойнымъ и болѣе соотвѣтствующимъ истиннымъ цѣлямъ историческаго изложенія {Безпристрастіе Айялы относительно Донъ Педро было подвергнуто сомнѣнію и естественно могло внушать подозрѣніе вслѣдствіе личныхъ отношеній автора къ этому монарху. Маріана касается этого вопроса (Historia, Lib. XVII, с. 10), не разрѣшая его. Но вопросъ этотъ не лишенъ нѣкотораго значенія въ исторіи испанской литературы, ибо характеръ Донъ Педро быль нерѣдко предметомъ художественнаго воспроизведенія въ поэзіи и особенно въ драмѣ. Первый, заподозрѣвшій Айялу, былъ, сколько мнѣ извѣстно, Педро Граціа Дей, придворный временъ Фердинанда и Изабеллы и Карла V. Онъ былъ предсѣдательствующимъ въ орденскихъ капитулахъ и оффиціальнымъ исторіографомъ католическихъ государей. Я имѣю въ рукописи его профессіональныя строфы (copias), посвященные родословнымъ и семейнымъ гербамъ главныхъ испанскихъ фамилій и обшей исторіи страны. Это небольшія, лишенныя всякихъ поэтическихъ достоинствъ, поэмы, осмѣяны Арготою де Молина въ его предисловіи къ "Nobleza del Andaluzia" (1588) за невѣжество автора въ предметѣ, о которомъ онъ трактуетъ. Защита Донъ Педро, принадлежащая перу Грація Деи, не лучше его поэмъ. Она помѣщена въ Setninario Erudilo (Madrid, 1790. Tom. XXVIII и XXIX) съ прибавленіями, относящимися къ позднѣйшему времени и вѣроятно вышедшими изъ подъ пера Діего кастильскаго, толедскаго декана и какъ я догадываюсь, одного изъ потомковъ Донъ Педро. Защита написана дурно и бездоказательно, ибо авторитеты, на которые она ссылается, недостаточны для подтвержденія мнѣній автора о событіяхъ, случившихся полутора столѣтіями ранѣе, и обсуждать которыя нельзя, основываясь на однихъ преданіяхъ. Франциско Кастильскій, въ жилахъ котораго, несомнѣнно, текла кровь Дона Педро, идетъ по тому же пути и выражается слѣдующимъ образомъ въ своей "Practica de Jas Virtudes" (Caragoèa, 1552, 4-to, fol. 28), о монархѣ и Айялѣ: El gran rey Don Pedro, quel vulgo reprueva por selle enemigo, quien hizo su historia, etc, т. e. великій король Донъ Педро, порицаемый толпой, потому что имѣлъ своимъ историкомъ личнаго врага и проч. Все это не имѣло большаго значенія и не произвело большаго эффекта. Но съ теченіемъ времени во взглядахъ на Д. Педро произошла перемѣна. Филиппъ II, далъ ему титулъ Justiciero, т. е. "строго справедливаго" (Cabrera, de Historia, 1611, f. 59). Немного позже, Салазаръ де Мендоза, писавшій около 1601 г., выступилъ съ правильною защитою Дона Педро въ своей Monarquia de España (Lib. П. Capp. 19, 20) и наконецъ Вера-и-Фигероа, въ сущности дипломатъ весьма сомнительной репутаціи, написалъ цѣлую книгу, озаглавленную "El Rey Don Pedro defendido" (Madrid, 1648, 4 to). Co временъ Филиппа III и театръ сталъ раздѣлять благосклонный взглядъ Веры-и-Фигероа на характеръ Педро, какъ это видно изъ "Rey Don Pedro en Madrid" Лопе, "Medico de su Houra" Кальдерона, "Valiente Justiciero" Морето, и изъ другихъ произведеній, появлявшихся отъ времени до времени вплоть до "El Zapatero у el Rey" Зорилльи. Романсы иногда представляютъ его въ томъ же свѣтѣ, въ особенности одинъ прелестный романсъ, начинающійся словами "A los pies de Don Enrique", который можно отнести къ 1594 г.; но большинство романсовъ держится взгляда Айялы.)Чосеръ въ "The Monkes Tale" становится на сторону защитниковъ Педро; но это не имѣетъ значенія, такъ какъ онъ состоялъ въ свитѣ Герцога Ланкастерскаго, остаивавшаго права Педро. Въ 1777, одинъ юристъ изъ Валенсіи докторъ Д. Іосифъ Берни-и-Катали, издалъ небольшое разсужденіе въ защиту Донъ Педро, появившееся 26-го мая, 1778 г., въ "Gaceta de Madrid". Это снова возбудило вопросъ о характерѣ короля. Въ томъ же году, 21 іюня, ученый Санчесъ, подъ псевдонимомъ Педро Фернанда написалъ письмо, подъ заглавіемъ "Carta familiar" (18-mo, Madrid, рр. 101), въ которомъ побѣдоносно опровергъ нелѣпыя положенія и доводы Верни, что имъ не помѣшало появиться снова въ книгѣ капуцина Франциско де Лосъ Аркосъ "Conversaciones instructives", въ свою очередь вызвавшей ѣдкій отвѣть баснописца Иріарте въ его брошюрѣ "Carta escrita por Don Juan Vicente al R. Padre F. de Arcos (1786, 18-mo, pp. 28), которую онъ впослѣдствіи включилъ въ шестой томъ своихъ сочиненій. Съ тѣхъ поръ вопросъ этотъ снова не разъ поднимался и былъ, какъ я полагаю, окончательно рѣшенъ не въ пользу Дона Педро въ "Examen historiencritico del Reynado de Don Pedro de Castilla, su autor Don Antonio Ferrer del Rio" (Madrid, 1851, 8-vo), заслужившемъ, 2 марта 1851 по единодушному признанію, премію, предложенную королевской Исторической Академіею.}.
   Послѣдняя королевская Хроника, съ которой необходимо покороче познакомиться, это Хроника Хуана III, начинающаяся со смерти Генриха III и доводящая событія до смерти самаго Хуана въ 1454 г. {Первое изданіе "Crónica del señor Rey D. Juan, segundo de este Nombre" было напечатано въ Логроньо (1517, in-folio); это одно изъ. самыхъ тщательныхъ старинныхъ изданій, мнѣ извѣстныхъ. Лучшемъ же изданіемъ считается вышедшее въ Валенсіи подъ редакціей Монфора, въ 1779 г., in-folio; къ нему слѣдуетъ присоединить приложеніе, сдѣланное Лициньано Саезомъ, Мадридъ, 1786, in-f.} Она была дѣломъ многихъ рукъ и внутреннее содержаніе ея свидѣтельствуетъ о томъ, что она была написана въ различныя эпохи. Альвару Гарсіа де Санта Марія, несомнѣнно принадлежитъ разсказъ о первыхъ четырнадцати годахъ, т. е. до 1420 г., что составляетъ почти треть всего сочиненія {См. его Pròlogo къ изданію 1779 г., р. 19, и Galindez de Carvajal, Prefacion, p. 19.}. Затѣмъ, вслѣдствіе, можетъ быть, своей привязанности къ инфанту Фердинанду, бывшему регентомъ во время малолѣтства короля, заслужившаго впослѣдствіи его ненависть, онъ прекратилъ свою работу {Онъ жилъ до 1444 г., такъ какъ въ этомъ году не разъ упоминается о немъ въ Хроникѣ. (См. Ann. 1444, Capp. 14, 15).}. Кто написалъ слѣдующую часть неизвѣстно {Prefacion de Carvajal.}; но, съ 1429 по 1445 г... Хуанъ де Мена, поэтъ, назначенъ былъ королевскимъ исторіографомъ. Если вѣрить письмамъ одного изъ его друзей, то онъ, повидимому съ большимъ тщаніемъ собиралъ матерьялъ для своей хроники, хотя и не выказалъ большой энергіи при составленіи ея {Фернанъ Гомесъ де Сибдареаль, докторъ Хуана II, въ своемъ "Centon Epistolario", Мадридъ, 1775, in-4о, epist. 23 и 74; впрочемъ подлинность этого сочиненія я буду принужденъ впослѣдствіи оспаривать.}. Другія ея части приписываются Хуану Родригесу дель Падрону, поэту, и Діего де Валера, {Prefacion de Carvajal. Стихотворенія Родригеца дель Падрона можно найти въ Concioneros Generales. Изъ сочиненій Діего де Валеры существуетъ "La Crónica de España abreviada por mandado de la muy poderosa Señora Doña Isabel, Reyna de Castilla", написанное въ 1481, когда его автору было 69 лѣтъ, и напечатанное въ 1482, 1493. 1495, и друг. Хроника эта заслуживаетъ вниманія по своему слогу и, хотя она въ сущности не болѣе какъ извлеченіе, она имѣетъ значеніе по оригинальнымъ документамъ, помѣщеннымъ (въ концѣ ея, а именно по двумъ краснорѣчивымъ и смѣлымъ письмамъ самого Валеры къ Хуану II, касающимся смутъ того времени, и содержащихъ въ себѣ разсказъ о томъ, чему онъ самъ былъ очевидцемъ въ послѣдніе дни Великаго Коннетабля (Parte IV, с. 125) -- послѣдняя и самая важная глава во всей книгѣ. (Mendez, р. 137. Capmany, Eloquencia Española. Madrid, 1786, 8-vo, Tom. I, p. 180). Она дѣлится ни четыре части, изъ которыхъ первыя три состоятъ изъ чистыхъ вымысловъ -- и вымысловъ часто весьма нелѣпыхъ -- начинающихся описаніемъ земнаго pua и доходящихъ до временъ Пелайо. Слѣдуетъ добавить, что издатель Хроники Хуана II (1779) думаетъ, что окончательная редакція Хроники принадлежитъ Валерѣ; но я считаю мнѣніе Карвахаля болѣе вѣроятнымъ. Конечно, Валера не могъ принимать участія въ похвалахъ, расточаемыхъ ему въ превосходномъ разсказѣ Хроники (Ann. 1437, Cap. 3), гдѣ говорится о томъ, какъ онъ, въ Прагѣ, въ присутствіи короля Богемскаго, защищалъ честь своего законнаго государя, короля Кастильскаго. Трактатъ въ нѣсколько страницъ о Провидѣніи, написанный Діего Валерою, помѣщенный въ изданіи "Vision Deleytable, 1489, и перепечатанный почти цѣликомъ въ первомъ томѣ Кампави "Éloqueneia Española. заслуживаетъ вниманіе, какъ образчикъ серьезной дидактической пробы XV вѣка. Хроника о Фердинандѣ и Изабеллѣ самое значительное изъ сочиненій Валеры.-- никогда не была напечатана. (Gerónimo Gudiel, Compendio de algnnas Histories de España, Alcalá, 1577, fol. 101. b.) Можетъ быть это та самая хроника, которая озаглавлена "Memorial de diversas Ilazanas" (состоящая изъ двухъ сотъ тридцати пяти главъ) и которую Гаянгосъ (см. испанскій переводъ моей книги, т. I, стр 517) считаетъ лучшимъ сочиненіемъ Валеры и жалѣетъ, что оно до сихъ поръ не издана. Но Гудіэль ошибается въ одномъ: "Memorial" повѣствуетъ о царствованіи Генриха IV 1454--1474, а не о царствованіи Фердинанда и Изабеллы. См. также статью Гаянгоса о жизни и сочиненіяхъ Валеры, въ Kevisla Española de Ambos Mundos, T. III, 1855, p. 294--312. Валера родился въ Кюенкѣ (Cuenca), въ 1412 и былъ живъ еще въ 1483.} рыцарю и дворянину, имя котораго чисто упоминается въ самой Хроникѣ, и который впослѣдствіи состоялъ хроникеромъ при королевѣ Изабеллѣ. Но, кто бы первоначально ни участвовалъ въ ней, окончательный пересмотръ всего сочиненіи былъ порученъ Фернану Пересу де Гузману, ученому, придворному, и тонкому наблюдателю нравовъ, пережившему Хуана II, и вѣроятно исправившему и дополнившему хронику царствованія своего государя, въ томъ видѣ, въ какомъ она была напечатана по приказанію императора Карла V {Изъ словъ Карвахаля (р. 20) можно заключить, что Фернанъ Пересъ де Гузманъ отвѣтственъ главнымъ образомъ за слогъ и общій характеръ Хроники. "Cogiò de cada uno lo que le parecio mas probable, y abreviò algnnas cosas, tomando la sustancia délias; porque asi crey creyo que convenia", т. е. "онъ взялъ у каждаго все, что ему казалось наиболѣе вѣроятнымъ; нѣкоторыя вещи посократилъ, взявши изъ нихъ сущность, потому что считалъ это нужнымъ." Карвахаль прибавляетъ, что эта хроника была высоко цѣнима Изабеллою, дочерью Хуана II.}. Впрочемъ нѣсколько разсказовъ было прибавлено къ ней позже, въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы, о которыхъ не разъ упоминается, какъ о царствующихъ государяхъ {1451 г., гл. II и 1453 г. гл. II. См. также нѣсколько примѣчаній объ авторѣ этой Хроники, сдѣланныхъ издателемъ Crónica de Alvaro de Luna" (Madrid, 1784, in-4о), Pròlogo. p. 35--38.}. Подобно Хроникѣ Айялы, естественно послужившей ей образцомъ, она дѣлится на отдѣлы, соотвѣтствующіе годамъ царствованія короля, а каждый годъ въ свою очередь подраздѣляется на главы. Она содержитъ множество важныхъ подлинныхъ писемъ и другихъ любопытныхъ современныхъ документовъ {Напр. 1406, Cup. 6 и проч.; 1430, Cap 2; 1441, Cap. 30; 1453. Cap. 3.}. Это обстоятельство, а равно также и тщательная редакція ея, побуждали ученыхъ считать ее самою достовѣрною изъ всѣхъ предшествовавшихъ кастильскихъ хроникъ {"Es sin duda la mas puntual i la mas segura de quantas se conservan an tiguas". Mondejar, Noticia у Juicio de los mas Principales Historiadores de España, Madrid, 1746, fol., p. 112.}.
   Взятая въ цѣломъ, она заключаетъ въ себѣ множество интересныхъ подробностей о нравахъ эпохи, какъ то: описанія придворныхъ церемоній, празднествъ и турнировъ, столь любимыхъ Хуаномъ. Ея простой безъискусственный слогъ не лишенъ ни разнообразія, ни живости, а иногда даже величія. Въ одномъ мѣстѣ, по случаю паденія и позорной смерти великаго коннетабля Альваро де Луна, гордый и самовластный духъ котораго, въ продолженіе многихъ лѣтъ, тяготѣлъ надъ государственными дѣлами, почтенный хроникеръ, хотя мало расположенный къ этому высокомѣрному министру, не будучи, повидимому, въ состояніи совладать съ своими чувствами, и припоминая трактатъ "О паденіи Государей", съ которымъ Айяла впервые познакомилъ Испанію, разражается слѣдующими восклицаніями: "О Джіованни Боккачьо! если бы ты былъ еще живъ, я увѣренъ, твое перо не преминуло бы присовокупить паденіе этого человѣка столь могущественнаго и столь смѣлаго къ числу описанныхъ тобою паденій самыхъ могущественныхъ государей! Въ какомъ государствѣ найдется болѣе великій примѣръ, болѣе великое предостереженіе? Какое великое поученіе для познанія перемѣнчивости обманчивой и непостоянной фортуны! О ослѣпленіе всего рода человѣческаго! О неожиданныя событія въ міровомъ ходѣ вещей!" И въ такомъ родѣ цѣлая глава, довольно длинная {Anno 1452, Cap. 4.}, хотя прибавимъ и единственная въ Хроникѣ, общій тонъ которой, напротивъ, свидѣтельствуетъ о томъ, что историческій родъ литературы въ Испаніи готовился подвергнуться радикальному измѣненію. Дѣйствительно, съ самаго начала мы встрѣчаемъ правильныя рѣчи, влагаемыя въ уста главныхъ дѣйствующихъ лицъ {Anno 1406, Capp. 2, 3, 4, 5, 6 и 15; Anno 1407, Capp. 6, 7, 8 и проч.}, по примѣру поданному Айялою, и хотя въ цѣломъ хорошо расположенный документальный разсказъ и носитъ на себѣ, несомнѣнно, окраску предразсудковъ и страстей того смутнаго времени, къ которому относится Хроника, тѣмъ не менѣе онъ обнаруживаетъ притязаніе на лѣтописную точность и пытается усвоить себѣ серьезный и величавый тонъ, соотвѣтствующій возвышеннымъ цѣлямъ исторіи {Разсматриваемая нами Хроника представляетъ въ одномъ мѣстѣ, уже указанномъ мною -- вѣроятно не единственномъ -- любопытный примѣръ того, какимъ образомъ цѣлый классъ испанскихъ хроникъ служилъ часто источникомъ для старинныхъ романсовъ, которыми мы такъ восхищаемся. Примѣръ этотъ находится въ разсказѣ о главномъ событіи того времени, о насильственной смерти великаго коннетабля Альваро де Луна; прекрасный романсъ о немъ начинающійся "Un Miercoles de manana" цѣликомъ заимствованъ изъ Хроники Хуана II. Стоитъ лишь сличить Хронику съ романсомъ, что бы тождественность вполнѣ обнаружилась. Въ доказательство приводимъ небольшія выдержки.
   Въ Хроникѣ (Anno 1453, Cap. 2) читаемъ: "Е vidó а Barrasa, Caballerizo del Principe e llaniòle dixòle: "Ven аса, Barrasa, tu estas aqui inirando la muerte que me dan. Yo te ruego, que digas al Principe mi Senor, que dé mejor gualardon a sus criados, quel Rey mi Señor mando dar à mi.", т. е.: Онъ увидѣлъ Барассу, оруженосца принца и сказалъ ему: "Подойди ко мнѣ, Барасса; тебѣ довелось быть свидѣтелемъ моей смерти: скажи-же принцу, чтобы онъ лучше наградилъ своихъ слугъ, чѣмъ меня награждаетъ мой повелитель, король.
   Романсъ, приводимый Дюраномъ, безъ означенія имени автора, включенъ въ число романсовъ Сепульведы въ изданіи 1584 г. л. 204 (въ изданіи 1551 г. его нѣтъ) и передаетъ тоже ужасное и трогательное событіе, нѣсколько разукрашивая его въ слѣдующихъ стихахъ:
   
   Y vido estar a Barrasa,
   Quel ai Principe le servia,
   De ser su cavallerizo,
   Y vino а ver aquel dia
   A executar la justicia.
   Quel el rnaestre recebia:
   "Ven аса herniano Bairasa,
   Di al Principe por tu vida,
   Que de inejor galardon
   А quien sirve a su señoria,
   Que no el, que el Rey mi Señor
   Me ha mandado dar este dia."
   
   "Нерѣдко случается и обратное явленіе -- не хроника даетъ матеріалъ для романсовъ, а они сами цѣликомъ переносятся въ хронику.), Я думаю, впрочемъ, что это замѣчаніе менѣе всего примѣнимо къ хроникѣ Хуана II. Однако, въ нѣкоторыхъ старинныхъ романсахъ мы встрѣчаемъ иногда любопытный подробности о Донъ Альварѣ, напр. въ сборникѣ, изданномъ для народа въ 1628--1632 г. въ четырехъ частяхъ.}.
   О бурномъ царствованіи развратнаго Генриха IV, низвергнутаго на нѣкоторое время съ престола своимъ младшимъ братомъ, Альфонсомъ, повѣствуютъ двѣ хроники; первая принадлежитъ Діего Энрике де Кастильо, занимавшему должность капеллана и исторіографа при особѣ своего законнаго государя; вторая -- Алонзо де Паленсіа, хроникеру несчастнаго претендента, права котораго признавались всего три года. Обѣ онѣ впрочемъ обнимаютъ весь періодъ царствованія законнаго монарха съ 1454 до 1474 г. Онѣ столь же рѣзко отличаются одна отъ другой по слогу, сколько была различна судьба государей, о которыхъ онѣ повѣствуютъ. Хроника Кастильо написана въ высшей степени безъискусственнымъ слогомъ и за исключеніемъ нѣсколькихъ размышленій главнымъ образомъ въ началѣ и въ концѣ, повидимому, ставитъ выше всего простоту и даже сухость изложенія; {Когда появилось первое изданіе хроники Кастильо, мнѣ неизвѣстно. Мондехаръ, въ 1746 г. (Advertencias, р. 112); Байеръ въ своихъ примѣчаніяхъ къ книгѣ Ник. Антоніо (Biblioth. Vetus, vol. II, p 349), хотя и написанной немного ранѣе, по изданной въ 1788 г.; и Очоа въ примѣчаніяхъ къ неизданнымъ поэмамъ маркиза Сантильяна (Paris, 1844, in-8о, p. 397) и въ своихъ Manuscrites Españoles (1844, p. 92 и проч.) говорятъ о ней, какъ о рукописи. Однако, на заглавномъ листѣ прекраснаго изданія ея, сдѣланнаго Іосифомъ Мигуелемъ Флоресомъ и напечатаннаго въ Мадридѣ, (1787, in-4о), обозначено, что это изданіе второе. Весьма странно было-бы предположить, что всѣ ученые заблуждались относительно этого пункта.} напротивъ того Хроника Паленсіи, воспитывавшагося въ Италіи подъ руководствомъ грековъ, только что прибывшихъ туда по разгромѣ Византіи, написана слогомъ неправильнымъ и тяжелымъ; одинъ періодъ часто вытягивается въ цѣлую главу, и общій тонъ сочиненія свидѣтельствуетъ о томъ, что Паленсіа не почерпнулъ ничего изъ уроковъ Іоанна Ласкариса и Георгія Требизондскаго, кромѣ аффектаціи и безвкусія. {Находящимся у меня спискамъ Хроники Паленсіи я обязанъ моему другу Прескотту, который ею пользовался дли своей исторіи "Фердинанда и Изабеллы" (Vol. I, р. 136, амер. изд.). Полную біографію Паленсіи можно найти у Хуана Пелиссера въ Bib. de Traductores (Madrid 1778, 4, Parte II, pp. 7--12.) Д-ръ Голландъ, изъ Тюбингена, напечаталъ въ 1850 г. въ ста экземплярахъ брошюру, заключавшую въ себѣ предложеніе издать Хронику Паленсіи. Къ брошюръ приложены извлеченія, (между прочимъ разсказъ о низложеніи Генриха IV, въ 1465, и его смерти въ 1474 г.), выбранныя весьма тщательно. Желательно было-бы, чтобы этотъ замѣчательный трудъ не остался въ неизвѣстности. Списокъ перевода жизнеописаній Плутарха, сдѣланнаго Паленсіей, замѣчательный какъ по своему древнекастильскому слогу -- такъ и потому что переводчикъ прибавить къ нему нѣсколько жизнеописаній не принадлежащихъ Плутарху, находится въ числѣ рукописныхъ сокровищъ Вѣнской Императорской Библіотеки. Онъ состоитъ изъ двухъ томовъ,-- первый томъ безъ означеніи года, второй помѣченъ 1491 г.} Какъ та, такъ и другая хроника представляютъ собою въ строгомъ смыслѣ слова, ничто иное какъ лѣтопись, и заслуживаютъ вниманія только ради заключающихся въ нихъ фактовъ. {Въ связи съ этими королевскими хрониками XV вѣка, я долженъ упомянуть о хроникѣ, заключающей исторію Наварры. "Crónica de los Beys de Navarra", написанную принцемъ Дочъ Карлосомъ де Віана, одинаково замѣчательнымъ какъ по своему высокому умственному развитію, такъ и по своей несчастной судьбѣ. (См. его біографію у Квинтаны, Españoles célébrés, T. I, 1807, in-12"). Повидимому онъ окончилъ свою хронику въ 1454 и умеръ семь лѣтъ спустя, въ 1461, сорока лѣтъ отъ роду. Его переводъ Этики Аристотеля былъ напечатанъ въ Сарагоссѣ въ 1509 (Mendez, Typographic, 1796, p. 193), но хроника была впервый разъ издана въ Пампелунѣ, въ 1843, in-4о, Дономъ Хозе Янгуасомъ--и--Мирандою, предварительно тщательно провѣрившимъ ее по четыремъ рукописямъ. Она заключаетъ въ себѣ исторію Наварры съ древнѣйшихъ временъ до восшествія на престолъ Карла 111, въ 1390 г., и упоминаетъ о нѣкоторыхъ событіяхъ, относящихся къ началу слѣдующаго столѣтія. Помимо біографіи автора, она содержитъ двѣсти страницъ, написанныхъ безискуственнымъ, простымъ и отчасти сухимъ слогомъ много проигрывающимъ при сопоставленіи ея съ нѣкоторыми изъ современныхъ кастильскихъ хроникъ. Хроника сохранила нѣсколько старинныхъ преданій о небольшомъ горномъ королевствѣ; нѣкоторыя изъ нихъ переданы въ томъ видѣ, въ какомъ они внесены въ Всеобщую Хронику Испаніи, нѣкоторыя же съ прибавленіями и измѣненіями. Наибольшее сходство между двумя хрониками я нашелъ при сопоставленіи IX и XIV первой книги Хроники принца Віаны съ концемъ третьей части Всеобщей Хроники. Иногда принцъ ошибается въ общепризнанныхъ фактахъ; такъ напримѣръ онъ называетъ Каву, женою графа Юліана, вмѣсто того чтобы назвать ее дочерью, но въ цѣломъ, хроника его не противорѣчитъ народнымъ преданіямъ и историческимъ извѣстіямъ о періодѣ, къ которому она относится.} Подобныя замѣчанія можно распространить и на хроники царствованія Фердинанда и Изабеллы, обнимающія эпоху между 1474 и 1504--16 г. Хроникъ этихъ нѣсколько, но только двѣ изъ нихъ заслуживаютъ вниманія. Одна изъ нихъ написана Андреемъ Бернальдезомъ, болѣе извѣстнымъ подъ прозвищемъ "El Cura de los Palacios", потому что онъ былъ священникомъ въ городкѣ этого имени. Но матеріалъ для его хроники былъ имъ несомнѣнно главнымъ образомъ почерпнутъ въ сосѣдней съ его городкомъ великолѣпной столицѣ Андалузіи, Севильѣ, при архіепископѣ которой онъ состоялъ въ качествѣ капеллана. Хроника эта, повидимому написанная авторомъ по собственному почину для удовлетворенія своихъ личныхъ вкусовъ, простирается до 1488 по 1513 г. Это правдивый, искренній разсказъ, вѣрно отражающій характеръ эпохи, съ ея легковѣріемъ, ханжествомъ и любовью къ блеску. Это исторія прошлыхъ событій, разсказанная такъ, какъ ее долженъ былъ разсказать любознательный наблюдатель, непричастный къ нимъ, но случайно ознакомившійся съ дѣятельностью передовыхъ умовъ своего времени и своей страны. {За доставленіе копіи съ этой рукописи я также обязанъ благодарностью моему другу Прескотту. Она состоитъ изъ двухсотъ сорока четырехъ главъ; о легковѣріи и суевѣріи ея автора, равно какъ и о лучшихъ его качествахъ, можно судить по его описанію Сицилійской Вечерни (гл. 192), Канарскихъ острововъ (гл. 61), землетрясенія въ 1504 (гл. 199), и избранія Льва X (гл. 239). О пристрастіи и предразсудкахъ его можно составить себѣ понятіе изъ сопоставленія его разсказа о смѣломъ посѣщеніи Изабеллы великимъ маркизомъ Кадикса (гл. 29) съ разсказомъ объ этомъ событіи у Прескотта (часть I, гл. 6); нетерпимость же его по отношенію къ евреямъ (гл. 110--114) достигаетъ размѣровъ, какихъ трудно было ожидать даже отъ его времени. Въ Bib. Nov. Ник. Антоніо помѣщены отрывочныя свѣдѣнія о Бернальдезѣ, но лучшимъ матерьяломъ для его біографіи служитъ его собственная хроника, въ которой онъ безпрестанно говоритъ о себѣ самомъ. Когда предшествующее примѣчаніе было уже напечатано, въ Гренадѣ появилось новое изданіе хроники Бернальдеза (1856, 2 т., in-8). Въ этомъ изданіи раздѣленіе на главы иное, чѣмъ въ рукописи, находящейся у Прескотта.} Самая цѣнная и интересная часть Хроники это -- исторія Колумба, которому посвящено цѣлыхъ тридцать главъ. Для исторіи Колумба авторъ имѣлъ подъ рукой превосходные матеріалы, такъ какъ Деса архіепископъ, на службѣ котораго онъ находился, былъ однимъ изъ его друзей и покровителей Колумба, и кромѣ того, самъ Колумбъ, въ 14.96 г., гостилъ у Бернальдеза и довѣрилъ ему рукопись, которой, по его словамъ, онъ и воспользовался для своего разсказа. Вслѣдствіе чего мы и ставимъ эту Хронику въ число документовъ одинаково важныхъ какъ для исторіи Америки, такъ и для исторіи Испаніи {Главы о Колумбѣ отъ 118--131. Разсказъ о посѣщеніи автора Колумбомъ содержится во главѣ 131, а о рукописи, довѣренной ему, въ гл. 123. Онъ между прочимъ сообщаетъ, что, Колумбъ, въ 1496, явился ко двору въ одеждѣ Францисканскаго монаха и съ веревкою на шеѣ роr devocion. Онъ упоминаетъ о "Путешествіяхъ" сэра Джона Мандевилля и повидимому читалъ ихъ (гл. 123); фактъ, имѣющій значеніе, если мы припомнимъ, что авторъ былъ лично знакомъ съ Колумбомъ. Хотя Бернальдезъ и имѣлъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ вѣрное понятіе о характерѣ Колумба, онъ тѣмъ не менѣе, представляетъ этого необыкновеннаго человѣка чѣмъ то въ родѣ m ereader de estampas.}.
   Другая Хроника временъ Фердинанда и Изабеллы принадлежитъ Фернандо дель Пульгаръ, ихъ совѣтнику, секретарю и оффиціяльному хроникеру, лицу пользовавшемуся въ свое время большимъ значеніемъ, хотя теперь неизвѣстенъ ни годъ его рожденія, ни годъ его смерти. {Замѣтка о немъ предпослана изданію его "Claros Varones" (Madrid, 1775, in-4o); но замѣтка эта незначительна. Отъ него самого мы знаемъ, что въ 1490 г. онъ былъ уже старикомъ.} Что онъ былъ человѣкъ умный, образованный и тонкій наблюдатель жизни, это видно по его замѣткамъ о "Знаменитыхъ людяхъ Кастиліи" (Claros Varones de Castilla), по его комментаріямъ къ "Copias Mingo Revulgo" и по нѣсколькимъ дошедшимъ до насъ остроумнымъ и забавнымъ письмамъ, адресованнымъ имъ къ друзьямъ. Но заслуги его какъ историка, незначительны. {Первое изданіе его Хроники, принятое, случайно за произведеніе знаменитаго Антоніо де Дебриха. появилось въ 1565, въ Вальядолидѣ. Но ошибка вскорѣ обнаружилась и оно было перепечатано въ Сарагоссѣ, въ 1567, подъ настоящимъ именемъ автора. Слѣдующее затѣмъ изданіе и наилучшее изъ трехъ, это -- прекрасное изданіе, вышедшее въ Валенсіи, 1780. in-f. См. предисловіе къ этому изданію, гдѣ разсказана исторія ошибки, вслѣдствіе которой Хроника Пулгара была приписана Лебрихѣ.} Первая часть его сочиненія не достовѣрна, а послѣдняя, начинающаяся съ 1482 г. и оканчивающаяся 1490 г., представляетъ сжатый и утомительный по своей напыщенности разсказъ. Лучшее въ этой Хроникѣ это -- ея слогъ, нерѣдко достигающій истиннаго величія; но это скорѣе слогъ исторіи, чѣмъ хроники. Формальное же раздѣленіе сочиненія на три части, сообразно ихъ содержанію, и пестрящія разсказъ философскія размышленія служатъ доказательствомъ того, что авторъ изучалъ древнихъ и желалъ подражать имъ {Прочтите, напримѣръ, длинную рѣчь Гомеса Маприка къ жителямъ Толедо (Parte II, с. 79). Это одна изъ лучшихъ рѣчей встрѣчающихся въ хроникѣ и какъ произведеніе ораторскаго искусства имѣетъ свои достоинтва. но ея римскій топъ совершенно неумѣстенъ. Послѣдній издатель ея ошибается предполагая, что Пулгаръ первый ввелъ въ употребленіе въ Испаніи эти оффиціальныя рѣчи. Мы встрѣчаемъ ихъ, какъ уже было замѣчено, въ хроникахъ Аналы, восемьдесятъ или девяносто лѣтъ раньше.}. Почему онъ закончилъ свою хронику 1490 г., неизвѣстно. Думали, что онъ умеръ въ этомъ году, {"Indicio liarto probable de que falleciò antes de la toma de Granada, т. e. весьма вѣроятное указаніе, что онъ умеръ до взятія Гренады, говоритъ Мартинесъ де ла Роза, "Hernan Perez del Pulgar, el de las Hazunas". Madrid, 1834, 8 vo, p. 229.} но предположеніе это ошибочно, такъ какъ сохранился превосходный, добросовѣстно составленный имъ для королевы, очеркъ исторіи гренадскихъ мавровъ, и въ этотъ очеркъ включено взятіе Гренады въ 1492 г. {Этотъ важный документъ, дѣлающій честь Нулгару, какъ государственному человѣку, приведенъ вполнѣ въ Seininario Erudite, Madrid, 1788, Tom XII, pp. 57-144.}
   Хроника Фердинанда и Изабеллы Пулгара представляетъ собой послѣдній интересный образчикъ стариннаго типа хроникъ. Хотя, какъ мы уже замѣтили, долго еще находили необходимымъ для достоинства монархіи сохранять величественную форму оффиціальныхъ лѣтописей, свободный и оригинальный духъ ихъ породившій, болѣе уже не оживлялъ ихъ. Оффиціальными хроникерами состояли Флоріанъ де Окампо, Мехіа и другіе, но истинный типъ старинной хроники былъ утраченъ и утраченъ безвозвратно.
   

ГЛАВА X.

Хроники частныхъ событій. Passo Honroso. Тордесильское перемиріе. Хроники замѣчательныхъ личностей. Перо Ниньо. Альваро де Луна. Гонзальвъ Кордуанскій. Хроники путешествій. Клавихо, Колумбъ, Бальбоа и др. Романтическія Хроники. Родерикъ и разрушеніе Испаніи. Общія замѣчанія объ Испанскихъ Хроникахъ.

   Хроники частныхъ событій. Не нужно упускать изъ виду, что до сихъ поръ мы разсматривали только рядъ хроникъ, которыя можно назвать Общими Испанскими Хрониками. Хроники эти, будучи начертаны либо королевскими руками, либо по непосредственному внушенію королей, излагали исторію всего Пиренейскаго полуострова. Онѣ начинали обыкновенно съ баснословныхъ преданій, описывали потомъ междоусобныя войны, раздиравшія страну и доводили свой разсказъ до той поры, когда Испанія, окончательно свергнувъ съ себя владычество Мавровъ, наслаждалась спокойствіемъ и самостоятельностью подъ сѣнью королевской власти. По своему сюжету и характеру хроники эти безспорно самыя важныя и интересныя. Но именно вслѣдствіе своего вліянія и популярности, которой онѣ пользовались, онѣ должны были вызывать частыя подражанія. Много хроникъ было написано въ Испаніи на разные сюжеты, не мало было и произведеній, изложенныхъ лѣтописнымъ слогомъ и не носившихъ названія хроникъ. Большинство произведеній этого рода не имѣютъ никакой цѣнности. Но къ нѣкоторымъ изъ нихъ, заслуживающимъ вниманіе по слогу или способу изложенія, мы теперь и обратимся и начнемъ съ тѣхъ, которыя посвящены описанію частныхъ событій.--
   Двѣ изъ нихъ описываютъ событія царствованія Хуана II и не только интересны по своему стилю, но и по свѣту, который онѣ проливаютъ на нравы того времени. Первая изъ нихъ по порядку событій носитъ названіе Passo Honroso (Путь Чести). Это точный разсказъ о турнирѣ, происходившемъ въ 1434 г. на мосту въ Орбиго, близь Леона. Турниръ этотъ продолжался ровно тридцать дней и въ такое время года, когда дорога была переполнена рыцарями, ѣхавшими на поклоненіе гробу Св. Іакова. Героемъ турнира былъ рыцарь знатнаго происхожденія Суэро де Квиньонесъ, который, стоя на мосту, вызывалъ на поединокъ всякаго проѣзжавшаго рыцаря, думая этимъ подвигомъ освободиться отъ обѣта, добровольно наложеннаго имъ на себя въ честь какой-то дамы и состоявшаго въ томъ, что онъ каждый четвергъ долженъ былъ носить на своей шеѣ желѣзную цѣпь. Приготовленія къ этому невѣроятному турниру происходили по приказанію самого короля. Хроника говоритъ, что Квиньонеса сопровождали девять сподвижниковъ (mantenedores) и что въ продолженіе тридцати дней 68 рыцарей приняли вызовъ Квиньонеса. Всѣхъ стычекъ было 627, на которыхъ было поломано шестьдесятъ семь копій. Изъ участвующихъ въ турнирѣ одинъ аррагонскій рыцарь былъ убитъ и многіе ранены; въ числѣ послѣднихъ находились самъ Квиньонесъ и восьмеро изъ его товарищей. {Нѣкоторыя свѣденія о Passo Honroso можно найти въ Хроникѣ Хуана II (подъ 1433 г., гл. V) и въ Anales de Aragon Зуриты (Sib. XIV, Cap. 22). Самая книга "El Passo Honroso" была составлена на мѣстѣ сраженія въ Орбиго Деленой, однимъ изъ секретарей Хуана II, сокращена Фр. Хуаномъ де Пинеда и напечатана сперва въ Саламанкѣ въ 1588 г., а затѣмъ въ Мадритѣ на средства Исторической Академіи въ 1783 г. (in-4о). Большая часть подлинника воспроизведена буквально въ параграфахъ 1, 4, 7, 14, 74, 75 и др. Нѣкоторыя же мѣста въ немъ, повидимому, были искажены Пинедою. (См. Пеллисеръ, Примѣчанія къ Донъ Кихоту Parte I, с. 49-) Сюжетъ поэмы "Esvero y Almedora"въ двѣнадцати пѣсняхъ, написанной Д. Хуаномъ Марія Мори (Paris, 1840, in-12о) основанъ на приключеніяхъ, изложенныхъ въ этой хроникѣ, равно также какъ и сюжетъ поэмы "Passo Honroso" Донъ Анжело де Сааверда, герцога де Риваса, въ четырехъ пѣсняхъ, помѣщенной во второмъ томѣ полнаго собранія его сочиненій (Madrid, 1820--21, 2 т., in-12о).}
   Все это намъ кажется страннымъ и переноситъ насъ въ тѣ сказочныя времена, когда герои рыцарскихъ романсовъ
   
   "Сражались при Аспрамонтѣ и Монтальванѣ",
   
   когда Родомонтъ защищалъ мостъ въ Монпелье изъ любви къ дамѣ своего сердца;но разсказъ хроники несомнѣнно основанъ на фактѣ, весьма обстоятельно описанномъ очевидцемъ, сообщившемъ намъ всѣ подробности рыцарскихъ и религіозныхъ церемоній, сопровождавшихъ турниръ. Сущность дѣла состоитъ въ томъ, что Квиньонесъ, признавая себя плѣнникомъ благородной дамы, нѣсколько времени носилъ на шеѣ разъ въ недѣлю ея цѣпь, но потомъ ему вздумалось искупить это воображаемое рабство, переломивъ вмѣстѣ съ друзьями нѣсколько дѣйствительныхъ копій въ настоящей битвѣ. Все это, разумѣется, довольно нелѣпо, но понятіе бойцевъ о любви, чести и религіи, тотъ фактъ, что они молятся у обѣдни ежедневно, {См. параграфы 23, 64 и 25. Въ послѣднемъ помѣщенъ оригинальный обѣтъ, данный однимъ изъ раненыхъ рыцарей, никогда болѣе не ухаживать за монахинями, какъ онъ это дѣлалъ до сихъ поръ.} и все таки не могутъ вымолить христіанскаго погребенія для убитаго аррагонскаго рыцаря; наконецъ поведеніе самого Квиньонеса, который постился по четвергамъ, на половину въ честь Дѣвы Маріи, на половину въ честь своей дамы, -- все это кажется намъ еще болѣе нелѣпымъ. Когда мы читаемъ этотъ разсказъ, намъ становится понятно изумленіе, высказываемое по этому поводу Донъ-Кихотомъ въ его спорѣ съ добрымъ каноникомъ {Мнѣніе Донъ-Кихота относительно Passo Honroso, именно таково, какого слѣдуетъ ожидать отъ болѣзненно-изощренной проницательности, нерѣдко обнаруживаемой сумасшедшими; это одно изъ многочисленныхъ доказательствъ глубокаго знанія Сервантесомъ человѣческаго сердца. (Parte I, с. 49).}; другаго чувства всѣ эти эксцентричности вызвать не могутъ. Вотъ почему мы сначала были нѣсколько изумлены, встрѣтивъ этотъ разсказъ тщательно воспроизведеннымъ въ современной хроникѣ короля Дона Хуана, а потомъ занимающимъ цѣлую главу въ серьезныхъ лѣтописяхъ Зуриты. Значитъ, этотъ турниръ былъ важнымъ событіемъ въ свое время, а слѣдовательно онъ долженъ бросать яркій свѣтъ на тогдашніе обычаи и нравы. {Пробѣгая годы непосредственно предшествовавшіе и слѣдовавшіе за 1434, (годомъ событія "Passo Honroso",) мы встрѣчаемъ четыре или пять подобныхъ случаевъ. (Crónica de Juan el II, 1433, Cap 2; 1434, Cap. 4; 1435, Cap. 3 и 8; 1436, Cap. 4.) Хроника, дѣйствительно, переполнена ими и въ нѣкоторыхъ изъ нихъ дѣйствующимъ лицомъ является великій коннетабль Альваро де Луна.} Потому-то онъ нашелъ мѣсто равно въ исторіи и въ хроникѣ, и даже въ настоящую эпоху любопытное и тщательное описаніе обычаевъ и церемоній, упоминаемыхъ въ Passo Honroso, имѣетъ не мало цѣны, а самая хроника представляетъ собою одинъ изъ лучшихъ памятниковъ рыцарскаго духа, въ которомъ ярко проявляются характерныя особенности нравовъ и учрежденій рыцарства.
   Другое сочиненіе той же эпохи, также представляющее собой яркую картину современныхъ нравовъ, если менѣе поэтично, чѣмъ первое, то во всякомъ случаѣ не менѣе поучительно. Это -- El Seguro de Tordesiilas, (Тордесильское перемиріе) и заключаетъ въ себѣ разсказъ о переговорахъ, веденныхъ въ 1439 г. между Хуаномъ II и извѣстной партіей дворянъ, имѣвшихъ во главѣ его собственнаго сына, который то хитростью, то насиліемъ вмѣшивался въ дѣла королевства, чтобы уничтожить вліяніе коннетабля де Луны" {Книга "EI Seguro de Tordesillas" была первоначально напечатана въ Миланѣ, въ 1611 г., но второе мадритское изданіе, 1784 г. in-4о, гораздо лучше перваго. Въ ней изображаются самые смутные періоды смутнаго царствованія Хуана II, о которомъ Маріана выражается такъ: "Vix ullo tempore hispanicae res magis pertiirbantae fuerunt." (De Rege, Lib. II, С. 4.)}. Эта хроника получила свое названіе отъ одного возмутительнаго обстоятельства, показывающаго, что въ эпоху Passo Honroso, когда большинство бунтовщиковъ состояло изъ лицъ, участвовашихъ въ этомъ грандіозномъ турнирѣ, чувство чести до того упало въ Испаніи, что среди сторонниковъ короля и приверженцевъ принца, не нашлось ни одного лица, включая и ихъ самихъ, которому можно было бы повѣрить, еслибы оно своимъ словомъ поручилось за безопасность всѣхъ тѣхъ, кто принималъ участіе въ Тордесильскихъ переговорахъ. Для этого нужно было найти лицо, не связанное тѣсно ни съ одной изъ партій, лицо, которое, будучи облечено всякими полномочіями и даже верховною военною властью, явилось бы представителемъ общественнаго довѣрія, лицо, передъ нравственнымъ авторитетомъ котораго, ограниченнымъ лишь чувствомъ справедливости,-- одинаково склонились бы раздраженный король, и его мятежные подданные. {"Nos desnaturamos", "мы измѣняемъ нашу природу" -- таково энергическое старо-кастильское выраженіе, употребленное въ данномъ случаѣ главными дѣйствующими лицами и между прочимъ самимъ коннетаблемъ Альваро де Луна, желавшими сказать этимъ, что во время переговоровъ они не обязаны повиноваться даже королю. (Seguro, cap. 3.)}
   Эта почетнѣйшая роль выпала на долю Педро Фернандеса де Веласко, извѣстнаго подъ прозвищемъ добраго или честнаго графа Гаро. Seguro de Tordesiilas, составленная имъ нѣсколько времени спустя, показываетъ, какимъ достойнымъ образомъ графъ исполнилъ возложенное на него чрезвычайное порученіе. Немногія историческія сочиненія могутъ претендовать на столь несомнѣнную подлинность. Здѣсь читателю предъявляются всѣ, относящіеся къ дѣлу, документы, составляющіе главную часть труда, а то, что не могло быть подкрѣплено документами, въ томъ намъ порукой слово добраго графа, которому безъ боязни ввѣрили свою жизнь самые знатные вельможи королевства. Какъ и слѣдовало ожидать, отличительныя черты Seguro -- не краснорѣчіе или изящество, но простота и ясность.Въ сущности это -- сборникъ документовъ, наводящій на интересныя и печальныя воспоминанія. Тордесильскій договоръ недалъ прочныхъ и благихъ результатовъ; графъ, чувствуя неловкость своего положенія, скоро удалился въ свои собственныя земли, и меньше чѣмъ черезъ два года, несчастный и слабый монархъ былъ снова осажденъ въ Мединѣ дель Кампо своимъ мятежнымъ семействомъ и его сторонниками. {См. Crónica de Juan el IIо, 1440--41 и 1444, cap. 3. Это подало поводъ поэту Манрико излить жалобы на прочность счастія въ слѣдующихъ прекрасныхъ стансахъ;
   
   Que se hizo el Rey Don Juan?
   Los Infantes de Aragon,
   Que se bizieron?
   Que fue de tanto galan,
   Que fue de tanta invencion,
   Como truxeron?
   
   Комментаріи Луи де Аранда на эти стихи превосходны и прекрасно освѣщаютъ старинную хронику -- случай вообще рѣдкій въ комментаріяхъ на испанскую поэзію.} Послѣ этого о графѣ Гаро уже мало слышно; мы знаемъ только, что онъ время отъ времени помогаетъ королю среди усиливающихся смутъ, до тѣхъ поръ, когда, утомленный и тѣломъ и духомъ, онъ наконецъ удаляется отъ свѣта и проводитъ послѣдніе годы жизни въ имъ же основанномъ монастырѣ, гдѣ и умираетъ семидесяти лѣтъ отъ роду. {Мастерскую характеристику графа можно найти у Пульгара. (Claros Маrones de Castilla, Madrid, 1775, 4-to Titulo 3.)}
   Хроники замѣчательныхъ личностей. Какъ выдающіяся событія, въ родѣ Passo Honroso при Орбиго или Seguro de Tordesillas, вызывали отдѣльныя описанія, такъ и замѣчательныя личности того времени находили своихъ спеціальныхъ хроникеровъ.
   Первою изъ такихъ личностей былъ Перо Ниньо, графъ де Буэльна, дѣятельность котораго относится къ 1379--1453 годамъ. Это былъ извѣстный полководецъ на морѣ и на сушѣ въ царствованіе Генриха III и Хуана II. Хроника его написана Гутьеромъ Діезомъ де Гамезъ, который находился при Перо Ниньо съ его 22-лѣтняго возраста и который заявляетъ, что онъ имѣлъ честь быть знаменосцемъ Ниньо въ многихъ опасныхъ и кровавыхъ битвахъ. Трудно найти хроникера, болѣе достойнаго вѣры, или болѣе одареннаго рыцарскими качествами. Его ближе всего сравнить съ біографомъ рыцаря Баярда, извѣстнаго подъ именемъ Loyal Serviteur; подобно ему Гутьеръ не только пользуется довѣріемъ своего господина, но и проникается его духомъ. {Съ давнихъ поръ часто встрѣчаются ссылки на "Crónica de Don Pero Nino," вслѣдствіе заключающагося въ ней цѣннаго матераіла относительно царствованія Генриха III, но она была напечатана впервые только Don Eugenio de Llaguno Amirola (Мадритъ, 1782, in 4о), который, однако, выпустилъ изъ нея большинство того, что онъ называетъ "fabulas caballarescas". Подобные пропуски встрѣчаются въ ч. I, въ гл. 15, въ ч. II, гл. 18, 40 и др. По моему мнѣнію издатель поступилъ бы лучше, издавши всю хронику сполна и особенно ту ея часть, которая озаглавлена: "La Crónica de los Reyes de Inglaterra."}
   Сообщаемыя имъ подробности о воспитаніи Перо Ниньо, о совѣтахъ его опекуна {См. Parte I, c. 4.}, объ его первомъ бракѣ съ донной Констаціей де Гьевара {Parte I, c. 14, 15.}, объ его экспедиціи противъ корсаровъ и тунисскаго бея {Parte II, c. 1--14.}, объ участіи его въ войнѣ противъ Англіи послѣ смерти Ричарда II, когда онъ руководилъ высадкой въ Корнуолѣ, и по словамъ хроникера, сжегъ городъ Пуль и завладѣлъ островами Джерси и Гернси {Parte II, c. 16--40.}, наконецъ объ его участіи въ общей войнѣ противъ Гренады, уже въ послѣдніе годы его жизни подъ начальствомъ коннетабля Альваро де Луны {Parte III, с. 11 и проч.},-- всѣ эти подробности весьма оригинальны и любопытны и разсказаны просто и живо. Но самыя характерныя и интересныя мѣста хроники, суть во первыхъ то, гдѣ разсказывается галантная поѣздка Перо Ниньо въ Жирфонтенъ возлѣ Руана въ помѣстье стараго Французскаго адмирала и его молодой и веселой жены {Parte II, с. 31, 36.}; и во вторыхъ то, гдѣ повѣствуется объ его страстной любви къ Беатрисѣ, дочери инфанта Дона Хуана, которая, послѣ многихъ неудачъ и романическихъ опасностей, дѣлается второю женою Ниньо. {Parte LII, с. 3--6. Любовь Перониньо къ Беатрисѣ воспѣвалась и въ поэтическихъ произведеніяхъ того времени, такъ какъ Ниньо заказывалъ Вилласандино, извѣстному поэту эпохи Генриховъ II и III и Хуана И, стихи въ честь своей возлюбленной. (См. Castro, Bibl. Esp., Tom. I. рр. 271 и 274).} Къ несчастію, мы не знаемъ объ авторѣ этой прелестной исторіи ничего, кромѣ тѣхъ немногихъ свѣденій, которыя онъ скромно сообщаетъ о себѣ въ самой хроникѣ. Должно думать, что и въ жизни онъ отличался тѣмъ же благородствомъ, какое онъ проявляетъ въ правдивомъ описаніи приключеній и подвиговъ своего начальника.
   Непосредственно за хроникой о Перо Ниньо слѣдуетъ хроника о коннетаблѣ Донъ Альваро де Луна, который былъ важнѣйшимъ дѣятелемъ въ царствованіе Дона Хуана II. Она начинается почти съ того момента, когда онъ, еще ребенкомъ, былъ пажемъ при королевскомъ дворѣ, въ 1408 г., и доводитъ свой разсказъ до 1463 года, когда онъ погибъ на плахѣ жертвой своего чрезмѣрнаго честолюбія, зависти близко стоявшихъ къ трону лицъ, и не простительной слабости короля. Авторъ этой хроники неизвѣстенъ, {"Crónica de Don Alvaro de Luna" была первоначально издана въ Миланѣ, въ 1546 г., in-folio, однимъ изъ потомковъ коннетабля. Не смотря однако на цѣнность и интересъ этой хроники, она имѣла съ тѣхъ поръ всего одно изданіе, которымъ мы обязаны Флоресу, дѣятельному секретарю Исторической Мадритской Академіи (Мадритъ, 1784, in-4о) Вольфъ въ примѣчаніяхъ къ нѣмецкому переводу моей книги, ссылаясь на авторитетъ мадритскаго "Библіографическаго бюллетеня за 1849 (Boletin Bibliografico), высказываетъ предположеніе, что авторомъ этой хроники былъ Антоніо Кастельяно. Онъ не зналъ, вѣроятно, что эта гипотеза давно уже была высказана Флоресомъ въ его предисловіи, стр. 7 и др. "Privado del Bey" (довѣренное лицо, фаворитъ короля) -- таково было общее прозвище, данное Альваро де Туна. Манрико называетъ его "Tan privado", -- выраженіе, сдѣлавшееся почти англійскимъ, ибо Бэконъ въ своемъ XXVII Essay говоритъ: На новѣйшихъ языкахъ подобнымъ личностямъ даютъ названіе favorites или privadoes." Антоніо Пересъ, слишкомъ хорошо знавшій значеніе этого слова, обращаетъ его въ горькую насмѣшку: "Privados", говоритъ онъ, "llama la lengua Española, quièa porque en siendo Privados se hallan privados de la seguridad natural" (Aforismtos, М. 41, Paris, s. а.) Маріана, не утаивавшій никогда ни ошибокъ, ни преступленій великаго коннетабля, признаетъ его тѣмъ не менѣе "eversus invidià popular!." (De Rege, 1559, p. 383.)} но на основаніи ея характера можно заключить, что она написана довольно образованнымъ духовнымъ лицомъ, принадлежавшимъ къ дому коннетабля, близкимъ къ его особѣ я искренно ему преданнымъ. Эта хроника напоминаетъ намъ прелестную старинную біографію кардинала Бульси, составленную Кэвендишемъ. Оба сочиненія написаны уже послѣ паденія знаменитыхъ вельможъ, жизнь которыхъ они въ себѣ заключаютъ, написаны лицами, которыя служили этимъ вельможамъ и любили ихъ во дни славы, и которыя потомъ, руководимыя чувствомъ непоколебимой признательности и вѣрности, сочли своимъ долгомъ вступиться за ихъ доброе имя,-- обстоятельство придающее нерѣдко ихъ слогу поразительную силу и краснорѣчіе. Хроника коннетабля, конечно, относится къ болѣе древнему времени; она была написана между 1455 и 1460 годами; т. е. почти на столѣтіе предупредила кэвендишевскую біографію Вульси. Она отличается серьезностью и торжественностью тона, иногда даже слишкомъ торжественнаго, но и это обстоятельство служитъ лишь новымъ доказательствомъ ея правдивости. Описаніе осады Паленцуэлы {Tit. 91--95 и льстивое стихотвореніе придворнаго поэта Хуана де Мены по поводу раны, полученной коннетаблемъ при осадѣ этого города.}, живая обрисовка наружности и осанки коннетабля {Tit. 68.}, посѣщеніе королемъ своего фаворита въ замкѣ Эскалона, описаніе бывшихъ по этому поводу празднествъ {Tit. 74 и др.}, наконецъ обстоятельныя и печальныя подробности о паденіи коннетабля, его арестѣ и смерти {Tit. 127, 128. Нѣкоторыя подробности,-- какъ-то спокойствіе и достоинство, съ которыми коннетабль, ѣхалъ на ослѣ къ мосту казни, благоговѣйное молчаніе толпы передъ роковымъ мгновеніемъ и общія рыданія по совершеніи казни -- превосходно описаны и убѣждаютъ въ томъ, по моему мнѣнію, что авторъ былъ очевидцемъ всего происходившаго.}, -- все это свидѣтельствуетъ о смѣлости и энергіи писателя-очевидца или покрайней мѣрѣ заставляетъ предполагать въ немъ лицо, хорошо знакомое съ предметомъ своего повѣствованія. Въ силу всего этого хроника о коннетаблѣ должна быть причислена къ числу любопытнѣйшихъ хроникъдревней Испаніи; знакомство съ ней положительно необходимо для того, кто захотѣлъ бы понять безпокойный духъ тѣхъ временъ, временъ bandos или вооруженныхъ шаекъ, когда вся страна подѣлилась на партіи, изъ которыхъ каждая сражалась за свои личные интересы, положительно отказываясь признать королевскую власть.
   Послѣдняя изъ частныхъ хроникъ, написанная въ древнемъ стилѣ, это -- хроника Гонзальво Кордуанскаго, великаго полководца, дѣятельность котораго простирается отъ эпохи непосредственно предшествовавшей гренадской войнѣ до начала царствованія Карла V. Личность этого воителя произвела на испанскую націю такое же сильное впечатлѣніе, какое производили на нее въ первое время великой борьбы съ маврами герои, циклъ которыхъ Гонзальво заключилъ собою. Около 1526 г., императоръ Карлъ V выразилъ желаніе, чтобы одинъ изъ любимыхъ сподвижниковъ Гонзальво, Эрнанъ Пересъ дель Пульгаръ, составилъ біографію великаго полководца. Лучшій выборъ трудно было сдѣлать. Дѣло въ томъ, что этого Пульгара не слѣдуетъ смѣшивать, какъ это долгое время дѣлали, съ его однофамильцемъ, писателемъ и осторумнымъ придворнымъ временъ Фердинанда и Изабеллы {Повидимому, еще при жизни обоихъ Пульгаровъ,-- изъ которыхъ одинъ назывался Эрнанъ Пересъ дель Пульгаръ, а другой Фернандо дель Пульгаръ,-- ихъ смѣшивали другъ съ другомъ. По крайней мѣрѣ подобное заключеніе можно вывести изъ слѣдующаго остроумнаго мѣста, находящагося въ письмѣ Фернандо къ Педро де Толедо: "Epues quereis saber como me aveis de llamar, за bed, señor, quo me Haman Fernando, erne llamabane, larnaran Fernando, e si me dan el Maestrazgo de Santiago, tambien Fernando". "И такъ какъ вы желаете знать, какъ меня называть, то знайте, сеньоръ, что мое имя Фернандо, что меня звали и будутъ звать Фернандо, и что если бы меня сдѣлали великимъ магистромъ ордена Сантьяго, я все таки остался бы Фернандо". (Letra XII, Madrid, 1775, 4-to, p. 153). Относительно смѣшенія Пульгаровъ въ болѣе новое время, см. Ник. Антоніо (Bib. Nova, Tom. I, p. 387), который повидимому и самъ затрудняется отличить ихъ другъ отъ друга.}. Равнымъ образомъ не ему принадлежитъ сухая, съ трудомъ одолѣваемая, хроника жизни Гонзальво, напечатанная впервые въ 1580 г. или нѣсколько раньше {Эта старинная, скучная, анонимная, напечатанная готическими буквами, хроника носитъ названіе "Crónica Hamada de las dos Conquistas de Napoles" и проч. Первое изданіе ея вышло въ Сарагоссѣ въ 1559 г. in folio, затѣмъ оно было перепечатано три раза въ Севильѣ въ 1580 и 1582 и въ Алкалѣ въ 1584 г. На находящемся у меня экземплярѣ перваго изданія хроники стоитъ посвященіе автора Діего Уртадо де Мендозѣ и во введеніи она приписывается -- ошибочно конечно -- перу Эрнандо Переса дель Пульгаръ, сеньора дель Саларъ.}. Нашъ авторъ -- это тотъ смѣлый рыцарь, который съ немногими товарищами проникъ въ самый центръ вооруженной съ ногъ до головы Гренады, прибилъ крестъ и Ave Maria на дверяхъ главной мечети, посвятивъ такимъ образомъ это величественное зданіе христіанству, въ то время какъ Фердинандъ и Изабелла осаждали городъ извнѣ. Вѣсть объ этомъ геройскомъ подвигѣ облетѣла тогда всю Испанію и онъ не былъ забытъ ни романсами, ни народною драмой {Фернандъ и Изабелла въ награду за блистательной подвигъ Пульгара разрѣшили ему избрать мѣстомъ своего погребенія то мѣсто, гдѣ онъ преклонилъ колѣна, прибивая Ave Maria къ дверямъ мечети. До сихъ поръ потомки его тщательно охраняютъ его могилу и занимаютъ во время богослуженіе почетное мѣсто на хорахъ собора -- право, дарованное Пульгару и его прямымъ наслѣдникамъ мужскаго пола. (См. Alcantara, Historia de Granada, Granada, 1846, 8-vo, Tom. IV, p. 102 и любопытные документы, собранные Мартинесомъ де ли Роза въ его "Hernan Perez del Pulgar", pp. 279--283 и слѣдующее примѣчаніе). Древнѣйшая изъ извѣстныхъ мнѣ пьесъ, сюжетомъ для которой послужилъ подвигъ Эрнана Переса дель Пульгара, это -- "El Cerco de Santa Fe", помѣщенная въ первомъ томѣ "Comedias" Лопе де Веги (Valladolid, 1604, in-40). Пьеса подобнаго же содержанія, которую до сихъ поръ даютъ въ Испаніи, принадлежитъ неизвѣстному автору. Сюжетъ ея заимствованъ изъ драмы Лопе и озаглавлена она: "El Triunfo del Ave Maria". Ее по всей вѣроятности нужно отнести ко времени царствованія Филиппа IV, потому что на заглавномъ листѣ ея означено, что она написана "de un Ingenie de esta Corte". Экземпляръ ея, имѣющійся у меня, былъ напечатанъ въ 1793 г. Мартинесъ де ли Роза говоритъ, что въ молодости онъ видѣлъ ее на сценѣ и что она произвела сильное впечатлѣніе на его юное воображеніе.}.
   Сообразно характеру своего автора, прозваннаго Пульсаромъ -- Героемъ (El de las Hazanas) въ отличіе отъ своего миролюбиваго жившаго при дворѣ однофамильца, хроника Пульгара, поднесенная имъ своему монарху, не есть подробная и обстоятельная исторія жизни Гонзальво, а скорѣе простой и энергическій очеркъ, озаглавленный "Описаніе нѣкоторыхъ подвиговъ знаменитаго мужа, прозваннаго Великимъ Полководцемъ" или "Исторія подвиговъ и высокихъ добродѣтелей Гонзальво Кордуанскаго, какъ въ мирное время, такъ и на воинѣ" {Жизнь Великаго Полководца, составленная Пульгаромъ, была впервые напечатана въ Севильѣ Кромбергеромъ въ 1527 г. Мартинесъ де ли Роза, съ трудомъ отыскавшій единственный уцѣлѣвшій экземпляръ этого изданія въ библіотекѣ Королевской Испанской Академіи, перепечаталъ его въ Мадритѣ въ 1834 г. подъ заглавіемъ "Hernan Perez del Pulgar, Bosquejo Historiée", присоединивъ къ своему изданію превосходно составленную біографію автора и много весьма цѣнныхъ примѣчаній, такъ что, благодаря усердію и любознательности знаменитаго государственнаго человѣка, мы теперь имѣемъ эту въ высшей степени любопытную книгу въ небольшомъ, весьма удобномъ для чтенія, форматѣ. Впрочемъ первое изданіе ея не составляетъ такой библіографической рѣдкости, какъ предполагалъ Мартинсъ де ли Роза. Я самъ имѣю превосходно сохранившійся экземпляръ его, напечатанный in Folio, готическими буквами и помѣченный 1527 г.}. Скромность автора также велика, какъ и его отвага. Личность его почти не видна во всемъ разсказѣ и пробивается развѣ только въ этихъ мѣстахъ, гдѣ привязанность и благоговѣніе къ великому полководцу придаетъ особую энергію его слогу, которая, не смотря на желаніе автора щегольнуть ненужной ученостью, дѣлаетъ книгу Пульгара весьма интересной и оригинальной, тѣмъ болѣе что личность героя выступаетъ въ его рельефномъ разсказѣ такою, какою она дѣйствительно представлялась восторженнымъ современникамъ. Нѣкоторыя части сочиненія, не смотря на всю ихъ краткость, замѣчательны по находящимся въ нихъ подробностямъ; а вошедшія сюда нѣкоторыя рѣчи, какъ напр. обращеніе Алфакви къ враждующимъ партіямъ въ Гренадѣ {Изд. Мартинеса де ля Розы, стр. 155, 156.}, или рѣчь Гонзальво къ населенію Албесена, дышутъ краснорѣчіемъ и мудростью {Ibid, стр. 159--162.}. Если разсматривать эту хронику, какъ изображеніе характера великаго человѣка, нельзя не согласиться, что немногія хроники носятъ на себѣ столь явную печать правдивости; а если принять въ соображеніе воинственную, полную приключеній жизнь автора и его героя, нужно сознаться, что самое замѣчательное въ этой книгѣ -- духъ человѣчности, которымъ она проникнута {Hernan Perez del Pulgar, El de las Hazanas, родился въ 1451 г. и умеръ въ 1531. Можетъ быть будетъ кстати упомянуть здѣсь, разъ рѣчь идетъ о великомъ полководцѣ, что переводъ діалоговъ Петрарки "De Retnediis utriusque Fortunae", на прекрасный старинный кастильскій діалектъ былъ сдѣланъ Франциско Мадритскимъ по личной просьбѣ Гонзальво. (N. Antonio, Bibl. Nova, Tom. I p. 442). Я имѣю экземпляръ его, in-folio, напечатанный готическими буквами въ Сарагоссѣ, въ 1523 году.}.
   Хроники путешествій.-- Въ стилѣ историческихъ хроникъ о государяхъ и великихъ людяхъ написаны дошедшіе до насъ разсказы о путешествіяхъ или приключеніяхъ путешественниковъ, причемъ однако эти разсказы не всегда назывались хрониками.
   Древнѣйшее изъ этого рода произведеній и не лишенное нѣкотораго историческаго значенія это -- описаніе испанскаго посольства къ Тамерлану, великому татарскому владыкѣ и завоевателю. Любопытенъ мотивъ этого посольства. Генрихъ III Кастильскій, дѣла котораго, благодаря браку съ Катериной, дочерью шекспировскаго "престарѣлаго (time-honored) Ланкастра", находились въ болѣе счастливомъ положеніи, нежели дѣла его непосредственныхъ предшественниковъ, повидимому, увлекся желаніемъ, чтобы слава его дошла до отдаленнѣйшихъ странъ свѣта. Съ этою цѣлью онъ, какъ говорятъ, пытался завязать сношенія съ византійскимъ императоромъ, съ вавилонскимъ султаномъ, съ татарскимъ завоевателемъ Тамерланомъ или Тимуромъ и даже со сказочнымъ пресвитеромъ Іоанномъ, владыкой загадочной Индіи, о которой такъ много говорили въ то время. Мы не знаемъ результатовъ всѣхъ этихъ дипломатическихъ сношеній, столь необыкновенныхъ для конца XIV вѣка. Намъ извѣстно только, что испанское посольство присутствовало при великой и рѣшительной битвѣ между двумя великими государями востока, Тамерланомъ и Баязетомъ и что Тамерланъ, желая отплатить любезностью за любезность, отправилъ въ Испанію великолѣпное посольство съ трофеями своей побѣды, въ числѣ которыхъ находились и двѣ прекрасныя плѣнницы, воспѣтыя потомъ современными поэтами {Discurso hecho por Argote de Molina, sobre el Itinerario de Ruy Gonzalez de Clavijo, Madrid, 1782 4-to, p. 3.}. Король Генрихъ не остался равнодушнымъ къ такому знаку почета и, въ свою очередь, отправилъ къ Тамерлану еще трехъ пословъ, одинъ изъ которыхъ, Рюи Гонзалесъ де Клавихо, оставилъ намъ подробный разсказъ о дипломатическихъ сношеніяхъ съ Тамерланомъ и объ ихъ результатахъ и приключеніяхъ, испытанныхъ испанскимъ посольствомъ. Этотъ разсказъ былъ обнародованъ впервые Арготе де Молиною, ученымъ антикваріемъ временъ Филиппа II {Изданіе Арготе де Молины было напечатано въ 1582 г. и перепечатано, съ различными поправками, въ Мадритѣ, 1782, in-4о.}, давшимъ ему, вѣроятно ради вящшаго эффекта, пышное заглавіе "Vida del Gran Tamerlan". (Жизнь великаго Тамерлана). Въ сущности это -- дневникъ испанскаго посольства, съ мая 1403 года, т. е. со дня отплытія изъ гавани Пуэрто Санта-Марія близь Кадикса и до марта 1406 года, т. е. до дня возвращенія его на родину.
   Въ этомъ разсказѣ мы находимъ описаніе Константинополя, тѣмъ болѣе любопытное, что оно принадлежитъ къ эпохѣ, незадолго предшествовавшей паденію этого города {Въ особенности привели въ восхищеніе испанцевъ константинопольскія мозаики, о которыхъ они упоминаютъ ла стр. 51, 59 и др. Причина, почему они не могли видѣть въ первый день по прибытіи всѣхъ реликвій, хранившихся въ церкви св. Хуана де ла Піедра, весьма оригинальна и прекрасно обрисовываетъ чрезвычайную простоту нравовъ императорскаго двора: "Императоръ отправился на охоту и оставилъ ключи императрицѣ, женѣ своей, а она позабыла дать испанскимъ посламъ тѣ, которыми отпиралась рака, заключавшая себѣ святыя мощи", стр. 52.}; затѣмъ мы встрѣчаемъ описанія Требизонда съ его греческими церквями и его духовенствомъ; {Стр. 84 и проч.} Тегерана, нынѣшней столицы Персіи; {Стр. 118 и проч.} и Самарканда, гдѣ послы нашли самаго завоевателя. Онъ устроилъ въ честь ихъ цѣлый рядъ великолѣпныхъ празднествъ, продолжавшихся вплоть до его смерти, {Стр. 149--198.} которая произошла во время пребыванія испанцевъ при его дворѣ и вызвала смуты, причинившія путешественникамъ много затрудненій на ихъ обратномъ пути въ Испанію. {Стр. 207 и проч.}
   Почтенный Клавихо, кажется, былъ очень радъ, когда наконецъ онъ могъ сложить свое порученіе къ стопамъ государя, котораго онъ нашелъ въ Алкалѣ. Онъ еще годъ оставался при дворѣ и былъ однимъ изъ свидѣтелей, подписавшихъ завѣщаніе короля, сдѣланное на Рождествѣ; по смерти Генриха онъ удалился въ свой родной Мадритъ и провелъ тамъ четыре или пять послѣднихъ лѣтъ своей жизни до своей смерти, послѣдовавшей въ 1412 году. Онъ былъ похороненъ въ монастырѣ св. Франциска, рядомъ съ своими предками, капеллу которыхъ онъ, полный благоговѣнія къ ихъ памяти, перестроилъ вновь {См. Hijòs de Madrid, (lustres en Santidad, Dignidades, Armas, Ciencias, y Artes,-- историческій словарь, составленный Донъ-Хозе Антоніо Альваресомъ и -- Баяна, Мадритъ, 1789--1791, въ 4-хъ т., in 4о. Сочиненіе это замѣчательно но обилію находящагося въ немъ богатаго и цѣннаго, хотя и безпорядочно расположеннаго, матеріала. Въ особенности оно важно для литературной исторіи Мадрита. Біографія Клавихо помѣщена въ IV томѣ, начиная съ 302 страницы.}.
   Разсматриваемыя въ цѣломъ, путешествія Клавихо могутъ выдержать сравненіе съ путешествіями Марко Поло или сэра Джона Мандевилля. Но, хотя его открытія и менѣе значительны, чѣмъ открытія венеціанскаго купца, они, можетъ быть, не уступятъ открытіямъ англійскаго путешественника, тѣмъ болѣе, что по изложенію Клавихо выше того и другаго. Въ разсказѣ Клавихо на каждомъ шагу просвѣчиваютъ его чисто испанская вѣрность королю и преданность католической церкви. Онъ искренно вѣритъ, что его скромное посольство произвело глубокое впечатлѣніе на безчисленныя и апатическія массы азіатскихъ народовъ и внушило имъ высокое понятіе о могуществѣ и значеніи короля Испаніи и что впечатлѣніе это никогда не изгладится. Проживая въ роскошной, изнѣженной столицѣ греческой имперіи, онъ, кажется, ничего не видѣлъ, кромѣ мощей святыхъ и апостоловъ, которыя наполняли тогда церкви. Съ этимъ мы, пожалуй, еще можемъ помириться, какъ съ характерной чертой испанской національности, но когда онъ увѣряетъ, что островъ Понца усѣянъ зданіями, воздвигнутыми Виргиліемъ, {"Нау en ella grandes edificios de muy grande obra, que fizo Virgilio". "Здѣсь есть много большихъ зданій -- плодъ великихъ трудовъ Виргилія". Стр. 30.} когда онъ, проѣзжая черезъ Амальфи, упоминаетъ объ этомъ важномъ городѣ только потому, что тамъ хранится голова св. Андрея, {Вотъ все что онъ говоритъ объ Амальфи: "Y en esta ciudad de Malfa dicen que esta la cabeza de Sant Andres". "Говорятъ, что въ этомъ городѣ хранится голова св. Андрея". Стр. 33.} тогда мы должны призвать на память всю его искренность, благородство и другія прекрасныя качества, чтобы нѣсколько помириться съ его невѣжествомъ. Маріана думаетъ, что не слѣдуетъ довѣрять безусловно разсказамъ Клавихо. Но, какъ это случалось и со многими древними путешественниками, разсказы которыхъ вслѣдствіе своихъ странностей подвергались сомнѣнію, новѣйшія и болѣе внимательныя изслѣдованія подтвердили правдивость Клавихо. Мы, слѣдовательно, можемъ вѣрить его добросовѣстности и проницательности его ума, за исключеніемъ впрочемъ тѣхъ случаевъ, когда благочестивая вѣра, или не менѣе благочестивая преданность монарху мѣшаетъ ему быть проницательнымъ и безпристрастнымъ {Маріана говоритъ, что путешествіе его содержитъ "muchas otras cosas asaz maravillosas, si verdaderas" т. e. "много вещей удивительныхъ, если только онѣ справедливы" (Hist., Lib. XIX, с. 11). Но Бланко Уайтъ въ своихъ "Маriedades" (t. I, рр. 316--318) напротивъ того утверждаетъ, что провѣрка разсказовъ Клавихо путешествіемъ майора Реннеля и другими источниками, приводить къ убѣжденію, что, вообще говоря, его дневникъ заслуживаетъ довѣрія.}.
   Испанцамъ не суждено было совершать большихъ морскихъ путешествій на востокъ. Португальцы съ легкой руки принца Генриха, одного изъ самыхъ необыкновенныхъ людей своего вѣка, присвоили, такъ сказать, себѣ однимъ эту четвертую часть свѣта, обогнувши впервые мысъ Доброй Надежды. Мало того, по праву открытія, затѣмъ въ силу знаменитой буллы папы и столь же извѣстнаго трактата 1479 года, они предусмотрительно отдалили своихъ опаснѣйшихъ соперниковъ, испанцевъ, отъ всякой попытки въ этомъ направленіи, оставивъ открытыми для нихъ безконечныя и безнадежныя морскія пространства на западѣ. Къ счастію въ эту эпоху жилъ человѣкъ, мужество котораго нашло себѣ толчокъ въ самомъ страхѣ, внушаемомъ неизвѣстнымъ и безбрежнымъ океаномъ; человѣкъ, проницательный взглядъ котораго, по временамъ хотя и ослѣпляемый самой возвышенностью его думъ, прозрѣлъ однако сквозь необозримую морскую пустыню, тотъ громадный материкъ, въ необходимости котораго для равновѣсія міра его убѣдило пылкое воображеніе. Правда, Колумбъ не былъ испанцемъ по происхожденію, но духъ его былъ несомнѣнно испанскимъ. Его преданность королю, набожность, энтузіазмъ, страсть къ великимъ и необычайнымъ предпріятіямъ,-- все въ немъ показывало скорѣе испанца, нежели итальянца; все въ немъ гармонировало съ національнымъ духомъ страны, славу которой онъ увеличилъ своими открытіями. Онъ самъ разсказываетъ намъ, что собственными глазами видѣлъ, какъ серебряный крестъ медленно впервые вознесся на башню Альгамбры, возвѣщая міру конечное паденіе владычества невѣрныхъ въ Испаніи {Въ отчетѣ о своемъ первомъ путешествіи, представленномъ своимъ царственнымъ покровителямъ, онъ говоритъ, что будучи въ 1492 г. въ Гренадѣ, "adonde, este presente año, á dos dias del mes de Enero, por fuerza de armas, vide poner las banderas reales de Vuestras Altezas en las terres de Alfambra" и проч., т. e. во второй день января текущаго года я видѣлъ, какъ знамена Вашихъ Величествъ развѣвались на башняхъ Альгамбры". Navarrete, Coleccion de les Viajes у Descubrimientos que hicieron por Mar los Espafioles desde Fines del Siglo XV, Madrid, 1825, in 4-to. T. I, p. I. Это прекрасно изданное сочиненіе весьма цѣнится по массѣ заключающихся въ немъ подлинныхъ документовъ касательно исторіи открытія Америки. Престарѣлый Бернальдесъ, другъ Колумба, описываетъ еще съ большею точностью что видѣлъ Колумбъ: "Emostraron en la mas alta torre primeramente el estandarte de Jesu Cristo, que fue la Santa Cruz, que el rey traia siempre en la santa conquista consigo", т. е. "прежде всего ему показали на самой высокой изъ башенъ знамя I. Христа, серебрянный крестъ, который король постоянно носилъ съ собой въ священномъ походѣ". Hist de los Reyes Catòlicos, Cap. 102 М. S. Тотъ же самый замѣчательный разсказъ о первомъ знаменіи завоеванія, предвѣщавшимъ паденіе Гренады, о cruz de platа, встрѣчается также у Мармоля въ Rebelion de los Moriscos (1600, f. 25 а.), гдѣ говорится, что онъ былъ воздвигнутъ по приказанію Фердинанда и Изабеллы кардиналомъ архіепископомъ толедскимъ.}.
   Съ этой минуты и даже нѣсколько раньше, когда бѣдные іерусалимскіе монахи пришли въ лагерь подъ Гренадой къ двумъ католическимъ государямъ просить покровительства и защиты противъ невѣрныхъ въ Палестинѣ, Колумбъ задумалъ употребить неслыханныя богатства, которыхъ онъ ожидалъ отъ своихъ открытій, на выкупъ священнаго города и гроба Христова; онъ мечталъ, собственными силами и средствами, совершить то, чего не могъ добиться весь христіанскій міръ цѣлымъ вѣкомъ крестовыхъ походовъ. {Это видно изъ его письма къ лапѣ, писаннаго въ февралѣ 1502, въ которомъ онъ говоритъ, что надѣется черезъ двѣнадцать лѣтъ двинуть 10,000 кавалеріи и 10,000 пѣхоты для завоеванія св. града и предпринимаетъ открытіе новыхъ странъ съ цѣлью употребить пріобрѣтенныя богатства на служеніе святому дѣлу. (Navarrete, Coleccion, Tom. II, p. 282).}
   Мало по малу подобныя идеи совершенно завладѣваютъ его умомъ; время отъ времени онѣ проскальзываютъ въ его позднѣйшемъ дневникѣ, письмахъ, размышленіяхъ и придаютъ его слогу, обыкновенно спокойному и серьезному, возвышенный и восторженный характеръ, напоминающій собою слогъ пророчествъ. Дѣйствительно, когда Колумбъ сталъ смотрѣть на свою жизнь какъ на миссію, его предпріимчивый умъ одолѣлъ всѣ преграды, а его проницательный взглядъ, разрывая завѣсу будущаго, сразу увидѣлъ цѣль, которой онъ впослѣдствіи достигъ съ такою славой. Но мѣрѣ того какъ Колумбъ стремится впередъ, мы замѣчаемъ, что изъ-подъ пера его весьма часто вырываются фразы, несомнѣнно свидѣтельствующія, что его величайшія надежды и планы въ сущности основывались на тѣхъ великолѣпныхъ иллюзіяхъ, которыя когда либо наполняли собою умъ человѣческій. Онъ считалъ себя, по крайней мѣрѣ до извѣстной степени, вдохновеннымъ свыше и былъ увѣренъ, что само небо избрало его для осуществленія одного изъ великихъ и торжественныхъ пророчествъ Ветхаго завѣта. {Navarrete, Coleccion, Tom. I pp. XLVIII, XLIX. Но Наваррете ошибочно ссылается на восемнадцатый псаломъ; пророчество это находится въ девятнадцатомъ по точному указанію Джустишани въ Poliglott Psalter, Genoa, 1516, in-folio, гдѣ въ четвертомъ стихѣ говорится: "Ихъ путь лежалъ черезъ всѣ земли и слова ихъ достигали конца вселенной" и прибавлена, въ видѣ комментарія, біографія Колумба и описаніе его открытій. Хотя издатель-комментаторъ впадаетъ иногда въ ошибки, на что и жалуется Фердинандъ Колумбъ въ біографіи своего отца (Cap. 2), тѣмъ не менѣе разсказъ весьма интересенъ, такъ какъ авторъ былъ современникомъ Колумба и издалъ свою книгу въ городѣ, гдѣ родился великій адмиралъ, умершій всего за десять лѣтъ передъ тѣмъ. О замѣчательномъ стихѣ 19 псалма онъ говорить: "Columbus frequenter praedicabat se а Deo electum ut per ipsum adimpletur haec prophetia". У Наваррете (т. II, стр. 262--278) встрѣчается другая любопытная подробность, относящаяся къ этому же вопросу, сообщенная ему самимъ Колумбомъ. Указаніемъ на ошибку, сдѣланную Наваррете, я обязанъ другу моему Джоржу Ливермору, имѣющему въ своей драгоцѣнной библіотекѣ экземпляръ Джустиніани "Poliglott".} Въ 1501 году онъ писалъ своимъ государямъ, что къ морскому путешествію въ Индію его побудило не убѣжденіе въ истинности человѣческихъ познаній, но божественное указаніе и сила святыхъ пророчествъ {Ya dije que para la esecucion de la impressa de las Indies no me aprovechó razon, ni matematica, ni mapamundos; llenamente se cumplió lo que dijo Isaias. у esto es lo que deseo de escrebir aqui por le reducir á V. А. á memoria, у porque se alegren del otro que yo le dije de Jerusalem por las mesmas autoridades, de la quai impresa, si fe hay, tengo por muy cierto la vitoria"; т. е. я уже говорилъ, что въ дѣлѣ осуществленія моего путешествія въ Индію мнѣ нисколько не помогли ни разумъ, ни географическія карты, ни математика; совершилось вполнѣ то, о чемъ говоритъ Исаія. Пишу это, чтобъ напомнить Вашимъ Beличествамъ мои слова, чтобъ В. В. возрадовались при мысли, что все что было говорено мною объ Іерусалимѣ исходило изъ того же источника и что я несомнѣнно одержу побѣду, если не утрачу вѣры. (Изъ письма Колумба къ Фердинанду и Изабеллѣ, помѣщеннаго у Navarrete, Coleccion, T. II, р. 265). Въ другомъ мѣстѣ того же письма онъ говоритъ: "Yo dije que diria la razon que tengo de la restitucion de la Casa Santa á la Santa Iglesia; digo que yo dejo todo mi navegar desde edad nueva у las pláticas que yo haya tenido con tanta gente en tentas tierras у de tantas setas, у dejo las tantas artes у escrituras de que yo dije arriba; solamente me tengo á la Santa у Sacra Escritura y a algunas autoridades proféticas de algunas personas santas, que por revelacion divina han dicho algo desto". (Ibid., p. 263). т. е. "я сказалъ, что идеей возвращенія града Божія я обязанъ святой церкви; я сказалъ, что съ наступленіемъ покой эры я отказываюсь отъ всякаго мореходства, отъ всякихъ сношеній, завязанныхъ мною въ различныхъ странахъ и съ людьми различныхъ исповѣданій; я оставляю всѣ науки и искусства, о которыхъ было сказано выше и буду исключительно слѣдовать священному Писанію и пророческимъ внушеніямъ нѣкоторыхъ святыхъ и пророческихъ личностей, которыя говорили объ этомъ предметѣ по наитію свыше".}.
   Онъ выразилъ свое глубокое убѣжденіе, что міръ просуществуетъ не болѣе 155 лѣтъ и что за долго до окончанія этого періода будетъ отнятъ у невѣрныхъ святой градъ. {Segund esta cuenta, no falta, salvo ciento e cincuenta y cinco años, para complimiento de siete mil, en losquales digo arriba por las autoridades dichas que habrti de fenecer el mundo", (Ibid., p. 264), то есть "по моему расчету недостаетъ ровно 155 лѣтъ до исполненія полныхъ 7000 лѣтъ, назначенныхъ пророчествомъ для существованія міра".} Ссылаясь на фантастическія разсужденія св. Амвросія и св. Августина, Колумбъ утверждалъ, что земной рай долженъ находиться въ южныхъ мѣстностяхъ новооткрытыхъ земель, которыя онъ описывалъ съ такой очаровательной простотой, прибавляя, что Ориноко -- одна изъ тѣхъ таинственныхъ рѣкъ, берущихъ свое начало въ раю и весьма прозрачно намекая, что онъ можетъ быть единственный изъ смертныхъ, которому божественная воля предназначила достигнуть этого мѣста наслажденій и пользоваться ими. {См. прекрасное описаніе рѣки Ориноко, пересыпанное пророческими толкованіями и помѣщенное въ отчетѣ объ его третьемъ путешествіи, представленномъ Фердинанду и Изабеллѣ (Navarrete, Col., T. 1, p. 256 и проч.). Отчетъ этотъ -- странное смѣшеніе здраваго смысла съ сумасбродными и фантастическими разсужденіями. "Я вѣрю", говоритъ онъ, что тамъ находится земной рай, въ который можно проникнуть лишь по волѣ Божіей "Creo, que alla es el Paraiso terrenal, adonde no puede Hegar nadie salvo por voluntad divina". Почтенный Клавихо, во время своего путешествія въ Самаркандъ почти столѣтіемъ ранѣе, также полагалъ, что открылъ въ совершенно противоположной части свѣта, одну изъ райскихъ рѣкъ. (Vida del gran Tamorlan, p. 137.)} Въ весьма любопытномъ письмѣ, на 16-ти страницахъ, адресованномъ изъ Ямайки Фердинанду и Изабеллѣ, въ 1503 году и написанномъ съ необычайною силой, Колумбъ живо и увлекательно описываетъ чудесное видѣніе, которое было, какъ онъ полагалъ, ниспослано ему для утѣшенія. Это произошло за нѣсколько мѣсяцевъ передъ этимъ въ Верагуа, когда нѣсколько матросовъ пошли за солью и водой и были растерзаны туземцами, а Колумбъ оставался въ величайшей опасности, на другой сторонѣ устья рѣки.
   "Братъ съ остальными людьми", пишетъ онъ, были на кораблѣ, ушедшемъ внутрь страны; я же оставался одинокій на пустынномъ и опасномъ берегу, истомленный сильной лихорадкой и безъ всякой надежды на спасеніе. Съ большимъ трудомъ взобрался я на самое возвышенное мѣсто и дрожащимъ голосомъ, прерываемымъ рыданіями, сталъ, обращаясь на всѣ четыре стороны, взывать о помощи къ капитанамъ кораблей Вашихъ Величествъ. Отвѣта не было. Измученный, я заснулъ, испуская стенанія. Вдругъ слышу сострадательный голосъ, взывающій ко мнѣ: О безумный, нерадивый къ вѣрѣ и служенію Господу, Богу всѣхъ людей! Развѣ Онъ сдѣлалъ больше для Моисея или Давида, своего слуги? Съ самого твоего рожденія, Онъ постоянно и исключительно заботился о тебѣ. Когда ты достигъ возраста, который Онъ считалъ соотвѣтственнымъ, слава о тебѣ прогремѣла по всей землѣ. Индію, цѣлую часть свѣта, богатую и роскошную, Онъ далъ тебѣ, и ты подѣлилъ ее но своему желанію, ибо на то была дана власть тебѣ. Онъ вручилъ тебѣ ключи отъ тяжелыхъ цѣпей, которыми былъ скованъ великій океанъ. Тебѣ покорились многія страны, и имя твое стало почетнымъ между христіанами. Что Онъ сдѣлалъ большаго для народа Израильскаго, когда вывелъ его изъ Египта, или Давида, возведя его изъ пастуховъ въ цари іудейскіе? Обратись же снова къ нему и покайся въ грѣхѣ своемъ; милосердію его нѣтъ предѣловъ; твои преклонные годы не могутъ быть препятствіемъ къ совершенію великихъ дѣдъ; у него множество наслѣдій и самыхъ богатыхъ. Аврааму было болѣе ста лѣтъ, когда у него родился Исаакъ, а развѣ Сара была молода? Теперь ты обращаешься за сомнительной помощью къ людямъ, отвѣчай же, кто наноситъ тебѣ тяжкія и частыя оскорбленія? Богъ или люди? Богъ никогда не беретъ назадъ дарованныхъ имъ милостей и обѣщаній. Никогда Онъ не говоритъ послѣ того какъ жертва Ему принесена, что Онъ ее не требовалъ, что его приказанія не такъ поняты. Никогда не наказуетъ Онъ изъ желанія избѣжать правосудія. Онъ свято исполняетъ обѣщанное и даже съ избыткомъ. Такъ ли поступаютъ люди? Я объяснилъ тебѣ, что именно Создатель сдѣлалъ для тебя и что Онъ сдѣлалъ для другихъ. И теперь Онъ отчасти награждаетъ тебя за труды и опасности, понесенные тобою на службѣ другимъ". Полуживой, я все однако слышалъ, но не зналъ, что отвѣчать на столь правдивыя слова, и только слезы о моихъ заблужденіяхъ обильно лились изъ моихъ глазъ. Наконецъ говорившій ко мнѣ закончилъ свою рѣчь слѣдующими словами: "Не страшись, воспрянь духомъ: всѣ твои несчастія уже начертаны на мраморѣ и не безъ причины". Я всталъ, какъ только собрался съ силами и къ концу девяти дней вѣтеръ стихъ". {См. письмо къ Фердинанду и Изабеллѣ объ этомъ четвертомъ и послѣднемъ путешествіи, помѣченное Ямайка, 7 іюля, 1503 г., откуда и заимствованъ приведенный мною оригинальный отрывокъ. (Navarrete, Col. T. I, p. 303).}
   Три года спустя, въ 1506, Колумбъ умеръ въ Вальядолидѣ, преждевременно состарѣвшійся, измученный разочарованіями и горемъ, не вполнѣ сознавая, сколько онъ сдѣлалъ для рода человѣческаго и еще менѣе предвидя славу и почести, которыя были суждены ему въ грядущихъ поколѣніяхъ {Лицамъ, желающимъ ближе познакомиться съ Колумбомъ, какъ писателемъ, слѣдуетъ прежде всего изучить классическую біографію его, составленную Вашингтономъ Ирвингомъ; кромѣ того можно рекомендовать и другія цѣнныя изданія, какъ то: 1) Отчетъ Колумба объ его первомъ путешествіи, представленный имъ Фердинанду и Изабеллѣ и приложенное къ отчету письмо къ Рафаэлю Санчесу о томъ же предметѣ (Navarrete, Col. T. I, pp. 1--197). Первый изъ этихъ документовъ существуетъ лишь въ сокращенномъ видѣ: онъ содержитъ пространныя извлеченія изъ подлинника, сдѣланныя Ласъ-Казасомъ, прекрасный переводъ которыхъ появился въ Бостонѣ, 1827, in-8о. Характерная черта этихъ разсказовъ -- благочестивый тонъ, которымъ они повсюду проникнуты. 2) Отчетъ Колумба объ его третьемъ путешествіи, составленный имъ въ формѣ письма къ королю и королевѣ испанскимъ и въ письмѣ къ воспитательницѣ принца Хуана. Въ первомъ письмѣ встрѣчается нѣсколько интересныхъ мѣстъ, свидѣтельствующихъ о чуткости Колумба къ красотамъ природы. (Navarrete, Col. T. I, pp. 242 -- 276). 3) Письмо Колумба къ Фердинанду и Изабеллѣ объ его четвертомъ и послѣднемъ путешествіи, содержащее разсказъ о видѣніи въ Верагуа. (Navarrete, Col. T. I, pp. 296--312). 4) Пятнадцать писемъ различнаго содержанія, (Ibid., T. I. pp. 330--352). 5) Размышленіе Колумба по поводу пророчествъ (T. II, рр. 260--273) и его письмо къ папѣ. (Ibid. рр. 280--282). Всякому желающему достойнымъ образомъ судить о Колумбѣ и оцѣнить степень благородства и возвышенности этого характера, слѣдуетъ непремѣнно прочесть разсужденія о немъ Александра Гумбольдта преимущественно въ "Examen Critique de l'Histoire de la Géographie du Nouveau Continent" (Paris, 1836--38, in-8о, Vol. Il, pp. 350 и проч., Vol. Ill, p.p. 227--262) -- книгу одинаково, замѣчательную какъ широтою своихъ взглядовъ, такъ и громадной эрудиціей по нѣкоторымъ въ высшей степени темнымъ вопросамъ исторіи. Никто лучше Гумбольдта не понялъ характера Колумба -- его великодушія, восторженности и его пророческихъ видѣній, какъ бы намѣчавшихъ заранѣе великія ученыя открытія XVI вѣка.}.
   Религіозно-героическій духъ Колумба не сообщился никому изъ изъ его преемниковъ. Открытія на новомъ материкѣ, который, какъскоро всѣ убѣдились, не былъ частью Азіи, были мужественно и успѣшно продолжаемы Бальбоа, Веспучи, Гохедою, Педраріасомъ Давилой, португальцемъ Магелланомъ, Лоайзой, Сзаведрою и многими другими; такъ что въ продолженіе двадцати семи лѣтъ старый свѣтъ хорошо узналъ форму и положеніе новаго. Нѣкоторые изъ этихъ старинныхъ авантюристовъ, какъ напр. Гохеда, были, безспорно, люди честные, много вынесли и умирали въ горѣ и нищетѣ, но ни одинъ изъ нихъ не унаслѣдовалъ духъ великаго адмирала, ни одинъ изъ нихъ никогда не говорилъ и не писалъ полнымъ достоинства и авторитета тономъ, естественнымъ у человѣка съ великимъ характеромъ, убѣжденія и дѣйствія котораго вытекали изъ глубочайшихъ и сокровеннѣйшихъ источниковъ нашей религіозной природы {Все въ этихъ путешествіяхъ сколько нибудь достойное вниманія по языку и слогу, находится въ томахъ Ш, IV и V Colleccion Наваррете, изданномъ въ Мадритѣ, 1829--37 иждивеніемъ испанскаго правительства. Къ несчастію изданіе это не доведено до конца и въ немъ не содержится отчета объ открытіи и завоеваніи Мексики, Перу и проч.}.
   Романическія хроники.-- Намъ еще остается сказать о томъ классѣ старинныхъ хроникъ, отъ котораго въ разсматриваемую эпоху сохранился оливъ образчикъ, но образчикъ весьма любопытный, который по времени происхожденія и характеру служитъ заключительнымъ звеномъ настоящей части нашего изслѣдованія и составляетъ переходъ ко второй. Заглавіе этого произведенія слѣдующее: "Crónica del Rey don Rodrigo con la destruicion de España". (Хроника короля Донъ Родерика и гибель Испаніи). Это по большей части вымышленный разсказъ о царствованіи короля Родриго, о завоеваніи Испаніи маврами и о первыхъ попыткахъ ея освобожденія въ началѣ VII вѣка. Древнѣйшее изданіе этой хроники помѣчено 1511 годомъ; всѣхъ изданій 6, изъ которыхъ послѣднее вышло въ 1587 году; такое почтенное количество изданій свидѣтельствуетъ о большой популярности хроники, особенно если принять въ соображеніе число читателей въ Испаніи XVI вѣка {Находящійся у меня экземпляръ, вышедшій въ Алкалѣ Генаресской, 1587, носитъ характерное заглавіе "Crónica del Rey Don Rodrigo, con la Destruycion de España, y como los Moros la ganaron. Nuevamente corregida. Contiene, dénias de la Historia, muchas vivas Razones у Avisos inuy provechosos". (Хроника короля Донъ Родерика и гибель Испаніи и о томъ, какъ мавры завладѣли ею. Вновь исправленное изданіе, содержащее въ себѣ, кромѣ разсказа, много живыхъ истинъ и весьма полезныхъ совѣтовъ). Книга напечатана in folio, въ два столбца мелкой печати и содержитъ въ себѣ двѣсти двадцать пять листовъ, или четыреста пятьдесятъ страницъ. Гайянгосъ въ испанскомъ переводѣ моей книги, т. I стр. 519, высказываетъ предположеніе, что Педро дель Корраль былъ авторомъ этой хроники-романа, и при этомъ ссылается на предисловіе Фернана Переса де Гузмана къ его "Claros Varones". Пересъ дѣйствительно упоминаетъ о Корралѣ, но только въ своемъ предисловіи къ Generaciones у Semblanzas, (изд. 1775, р. 197), но сочиненіе Корраля, которое онъ имѣетъ въ виду озаглавлено здѣсь "Crónica Sarracina". Неправдоподобно, чтобы "Crónica del Rey Don Rodrigo" была написана въ 1450, въ годъ появленія, "Generaciones". Гайянгосъ прибавляетъ, что авторъ хроники, кто бы онъ ни былъ, многое заимствовалъ у мавра Рази (Ar--Razi), преимущественно все относящееся къ взятію Кордовы.}. Авторъ ея совершенно неизвѣстенъ; принимая въ расчетъ обычаи того времени, можно думать, что она написана Элеастромъ, однимъ изъ дѣйствующихъ въ ней лицъ. Но такъ какъ Элеастръ погибаетъ въ битвѣ еще до конца хроники, то конецъ ея приходится разсматривать, какъ добавленіе, сдѣланное другимъ лицемъ, и лицемъ этимъ считаютъ Кареста, одного изъ придворныхъ рыцарей Альфонса Католическаго {Съ главы 237 II части и до конца книги тянется разсказъ о невѣроятномъ и омерзительномъ способѣ покаянія Донъ Родриго и объ его смерти. Почти весь этотъ разсказъ переведенъ и помѣщенъ въ видѣ объяснительной замѣтки къ 25 пѣсни поэмы Соути "Родерикъ, послѣдній изъ Готовъ". (Roderic, the Last of the Goths).}.
   Большинство именъ въ книгѣ вымышлено, какъ и имена ея предполагаемыхъ авторовъ; тоже можно сказать о событіяхъ и разговорахъ дѣйствующихъ лицъ, передаваемыхъ со всѣми мелочными, нерѣдко утомительными, подробностями и лишенныхъ интереса, такъ какъ они не носятъ на себѣ отпечатка эпохи. Словомъ, эта хроника -- нѣчто въ родѣ рыцарскаго романа, въ основу котораго легли разсказы изъ исторіи Родерика и Пелайо, занесенные также въ Всеобщую Хронику и въ старые романсы; такъ что, если мы въ ней и встрѣчаемъ знакомыя имена графа Юліана, Лакавы и предателя Орпаса, архіепископа Севильскаго, за то съ другой стороны еще чаще бываемъ свидѣтелями фантастическихъ турнировъ {См. описаніе громаднаго турнира, устроеннаго но случаю коронаціи Родрига, ч. I, гл. 27; другаго, въ которомъ принимали участіе двадцать тысячъ рыцарей въ гл. 40; и третьяго въ гл. 49 и т. д. Всѣ эти описанія вполнѣ схожи съ описаніемъ турнировъ въ рыцарскихъ романахъ, но совершенно неумѣстны въ хроникѣ, такъ какъ повѣствуемыя въ ней событія относятся къ началу VII столѣтія, а турниры стали извѣстны лишь два столѣтія спустя. (См. Budik. Ursprung, Ausbildung, Abnahme, und Verfall des Turniers, Wien, 1837, 8 vo; который относитъ первый турниръ къ 936 году). По мнѣнію же Клеменсина, турниры стали извѣстны въ Испаніи послѣ 1131 г. (Примѣчанія къ Донъ Кихоту T. IV, р. 315).} и всякаго рода невѣроятныхъ приключеній {См. описаніе поединковъ, ч. II, гл. 80, 84, 93.}. Короли путешествуютъ, какъ, странствующіе рыцари {Однимъ изъ королей, явившихся къ Родерику въ видѣ "галантнаго, странствующаго рыцаря", былъ король польскій. (Ч. I, гл. 30). Интересно было бы знать, кто былъ королемъ польскимъ около 700 г.?}, несчастныя дамы блуждаютъ изъ страны въ страну {Такъ, напримѣръ, герцогиня Лотарингская явилась къ Родерику почти въ такой же обстановкѣ, какъ и Микомикона къ Донъ-Кихоту.} какъ въ Пальмеринѣ Англійскомъ; наконецъ мы встрѣчаемся здѣсь съ такими фантастическими лицами, имена которыхъ только и можно найти въ этой сказочной хроникѣ {Ч. I, гл. 234, 235 и др.}.
   Очевидно, что подобныя книги сочинялись по тому же шаблону, по которому пишутся новѣйшіе историческіе романы. Въ основу клались факты, заимствованные изъ старинныхъ хроникъ и считавшіеся въ то время историческими; затѣмъ они отливались въ романическую форму, переплетались со множествомъ романическихъ подробностей совершенно такъ, какъ это дѣлается въ цѣломъ рядѣ остроумныхъ произведеній, начало которымъ положено Мемуарами Кавалера (Memoirs of a Cavalier) Дефо. Разница состоитъ въ искусствѣ нарисовать общую картину нравовъ и въ художествеи немъ совершенствѣ формы; то и другое за послѣднее время неизмѣримо далеко ушло впередъ. Хотя Соути и основалъ большую часть еврей прекрасной поэмы, "Родерикъ, послѣдній изъ Готовъ", на этой старой хроникѣ, тѣмъ не менѣе хроника принадлежитъ къ числу самыхъ неудобочитаемыхъ книгъ. Она написана тяжелымъ и растянутымъ слогомъ; ея прологъ и послѣсловіе слишкомъ отзываются монастыремъ, заставляя предполагать, будто бы и вся хроника была первоначально написана для укрѣпленія въ умахъ римской доктрины о покаяніи, или же была впослѣдствіи принаровлена къ этой благочестивой цѣли {Чтобы ознакомиться съ любопытными превращеніями, которымъ могутъ подвергаться однѣ и тѣ же идеи, достаточно сравнить въ "Crónica General", 1604 (ч. III, гл. 6), подлинное описаніе знаменитой битвы при Канадонгѣ, гдѣ пресвитеръ Орпасъ картинно изображенъ приближающимся на ослѣ къ пещерѣ, въ которой скрывался Пелайо съ своимъ народомъ, съ безцвѣтнымъ перефразомъ его въ хроникѣ Родерика (ч. II, гл. 196); далѣе съ повѣствованіемъ Маріаны (Historia, кн. VII, гл. 2), гдѣ это событіе принимаетъ форму исторической драмы, и наконецъ съ "Родерикомъ, послѣднимъ изъ Готовъ" (Canto XVIII) Соути, превратившимъ безискуственный разсказъ хроники въ стихотворную поэму. Несомнѣнно, что разсказъ этотъ даетъ богатый матеріалъ, какъ для хроники, такъ для поэмы и романса, но Альфонсъ Мудрый и Соути воспользовались имъ наилучшимъ образомъ, и путемъ сравненія четырехъ его обработокъ и опредѣляется настоящее мѣсто хроники Родерика въ исторіи Испанской литературы.-- Другое произведеніе, нѣсколько напоминающее эту хронику, но еще менѣе заслуживающее вниманія, было издано въ двухъ частяхъ, въ 1592--1600, и имѣло впослѣдствіи семь или восемь изданій, доказывающихъ, что оно долго пользовалось популярностью, по истинѣ мало имъ заслуженною. Оно было написано Мигуэлемъ де Луна въ 1589, какъ это значится въ примѣчаніи въ первой части и озаглавлено, "Verdadera Historia del Bey Rodrigo, con la Perdida de España, y Vida del Rey Jacob Alinanzor, traduzida de Lengua Arabiga". (Достовѣрная исторія короля Родриго, гибели Испаніи и жизнь короля Іакова Альманзора. Переводъ съ арабскаго). Экземпляръ, находящійся у меня, былъ напечатанъ въ Валенсіи, 1604, in-4о. Соути въ своихъ примѣчаніяхъ къ "Родерику" (пѣснь IV) повидимому склоненъ видѣть въ этой книгѣ достовѣрную исторію завоеванія Испаніи, доведенную до 761 г. и написанную на арабскомъ языкѣ только двумя годами позже описываемыхъ въ ней событій. Но мнѣніе Соути ошибочно. Эта книга -- наглая и позорная поддѣлка, лишенная даже тѣхъ стилистическихъ достоинствъ, какими отличается древняя хроника о томъ же предметѣ и не заключающая въ себѣ ни одного изъ тѣхъ романическихъ приключеній, описанія которыхъ придаютъ такой интересъ этимъ полу-монашескимъ, полу-рыцарскимъ произведеніямъ. Конечно, весьма странно то, какимъ образомъ Мигуэль де-Луна, принадлежавшій, не смотря на то, что былъ христіаниномъ, къ старинной маврской семьѣ въ Гренадѣ и бывшій оффиціальнымъ переводчикомъ при Филиппѣ II, могъ обнаружить такое положительное незнаніе арабскаго языка и исторіи Испаніи и при всемъ этомъ успѣть выдать свои плохіе разсказы за достовѣрную исторію. Тѣмъ не менѣе данныя, приводимыя Конде въ его "Historia de la Dominacion de los Arabes" (Предисловіе, стр. X) и Гайянгосомъ въ его "Mohaniedan Dynasties of Spain" (т. I, стр. VIII), ставятъ этотъ фактъ выше всякаго сомнѣнія. Послѣдній ссылается даже на него, какъ на явное доказательство того низкаго уровня, на которомъ находилось изученіе арабской литературы и языка въ Испаніи въ XVI и XVII столѣтіяхъ.}.
   Такова послѣдняя и во многихъ отношеніяхъ самая плохая изъ хроникъ XV вѣка, служащая довольно скучнымъ переходомъ къ рыцарскимъ романамъ, уже начинавшимъ въ то время наполнять Испанію. Оканчивая эту часть нашей книги, мы не должны забывать, что разсмотрѣнный нами циклъ хроникъ, обнимающій собою 250 лѣтъ, отъ Альфонса Мудраго до восшествія на престолъ Карла V, содержащій въ себѣ описаніе земель и народовъ какъ стараго свѣта, такъ и новаго, не имѣетъ себѣ соперниковъ по богатству и разнообразію поэтическихъ элементовъ. Съ хрониками Испаніи не выдержатъ въ этомъ отношеніи сравненія хроники никакой другой націи: ни португальскія, наиболѣе близкія къ нимъ по оригинальности и древности матеріала, ни французскія, напр. Хроника Жуанвиля или Фруассара, которыя полны высокаго интереса и значенія совершено съ иной точки зрѣнія. Старинныя испанскія хроники, будутъ ли онѣ основаны на исторіи или на вымыслѣ, глубже всѣхъ другихъ коренятся въ почвѣ народнаго характера и чувства. Въ нихъ на каждомъ шагу пробиваются наружу старая испанская вѣрность королю и старинная испанская набожность, образовавшіяся и развившіяся въ долгіе періоды народныхъ бѣдствій. Черты эти едва ли меньше выступаютъ въ путешествіяхъ Колумба и его товарищей, среди варварствъ, сопровождающихъ завоеваніе новаго свѣта, чѣмъ въ полу-баснословныхъ разсказахъ о Газинской и Толозской битвахъ, или въ великой и славной драмѣ паденія Гренады. Куда бы онѣ не перенесли насъ съ собою, ко двору-ли Тамерлана или Святаго Фердинанда, всюду насъ окружаютъ героическіе элементы испанскаго народнаго характера. Дѣйствительно, въ этой разнообразной, необозримой вереницѣ хроникъ, заключающей въ себѣ массу всякаго рода древностей, народныхъ преданій и вымысловъ, не встрѣчаемыхъ въ такомъ количествѣ ни у какого другаго народа, мы постоянно находимъ не только матеріалы, послужившіе источниками для множества старыхъ испанскихъ балладъ, драматическихъ произведеній и романовъ, но и богатый родникъ сюжетовъ, давно уже разрабатываемый остальною Европой для тѣхъ же цѣлей и до сихъ поръ неистощимый. {Стоитъ еще упомянуть здѣсь о старинныхъ испанскихъ переводахъ двухъ иноземныхъ хроникъ; одна заслуживаетъ вниманія по своему стилю и имени автора, другая -- по своему сюжету. Первая изъ нихъ "Всемірная Хроника," принадлежитъ перу Филиппа Форести, скромнаго монаха изъ Бергамо, отказавшагося отъ высшихъ церковныхъ должностей, чтобы посвятить свою жизнь литературѣ, и умершаго въ 1520, восьмидесяти шести лѣтъ отъ роду (Tiraboschi, Storia della Letteratura Italian, Roma, 1784, т. VI, ч. II, стр. 21--23). Въ Испаніи онъ болѣе извѣстенъ подъ именемъ Форесто. Онъ издалъ, въ 1486, свою обширную латинскую хронику, озаглавивъ ее: "Suppiementum Chronicarum", хотя цѣль этой хроники скорѣе собрать весь необходимый историческій матеріалъ, чѣмъ служить добавленіемъ къ другимъ подобнаго рода сочиненіямъ. Въ свое время Хроника Форести такъ высоко цѣнилась, что при жизни своего автора имѣла десять изданій; и понынѣ она не вполнѣ утратила своего значенія ради нѣкоторыхъ фактовъ, которые можно найти только здѣсь. По просьбѣ Luis Carrez и Pedro Boyl она была переведена на испанскій языкъ Нарсисомъ Виньолесомъ, валенсійскимъ поэтомъ, прославленнымъ въ старинныхъ Concioneros за свои произведенія, какъ на родномъ нарѣчіи такъ и на кастильскомъ. Болѣе старинный итальянскій переводъ ея, изданный въ 1491, можно также съ полнымъ правомъ приписать Виньолесу, такъ какъ онъ однажды упоминаетъ о сдѣланномъ имъ переводѣ этой хроники. Сдѣланный имъ переводъ хроники Форести на испанскій языкъ былъ напечатанъ въ 1510 въ Валенсіи съ разрѣшенія Фердинанда Католика. Это объемистый томъ in-folio, содержащій въ себѣ до 900 страницъ и озаглавленный "Sinne de todas las Crònioas del Mundo" (Сводъ всѣхъ хроникъ въ мірѣ.) Хотя Виньолесъ и заявляетъ, что съ его стороны было большею смѣлостью писать на кастильскомъ языкѣ, но языкъ его хорошъ, а своимъ живымъ стилемъ онъ нерѣдко умѣетъ придать интересъ сухому лѣтописному разсказу. (См. Ximeno, Bib. Val. T. 1, p. 61. Fuster, T. I. p. 54. Diana Enam. de Polo, изд. 1802, p. 304. Biographie Universelle, подъ словомъ Fоrestо).
   Вторая,-- Хроника Лудовика Святаго, написанная его вѣрнымъ слугою Жуанвиллемъ,-- одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ памятниковъ французскаго языка и литературы XIII вѣка. Она была переведена на испанскій языкъ Яковомъ Леделемъ, однимъ изъ придворныхъ, находившимся въ свитѣ французской принцессы Изабеллы Бурбонской и сопровождавшимъ ее въ Испанію, гдѣ она вступила въ бракъ съ Филиппомъ II, Какъ трудъ иностранца, переводъ Леделя (Crónica de San Luis etc. traducida par Jacgues Ledel), весьма удовлетворителенъ. Хотя онъ былъ впервые напечатанъ въ 1567, но по своему общему тону, онъ можетъ бдіть смѣло поставленъ рядомъ съ старинными кастильскими хрониками. Я полагаю, здѣсь будетъ кстати добавить, что всѣ испанскія старинныя хроники печатались въ сокращенномъ видѣ, съ самыхъ отдаленныхъ временъ и вплоть до настоящаго съ цѣлью распространенія ихъ въ массѣ народа. Я имѣлъ въ рукахъ не мало такихъ сокращеній, какъ то: Хронику Сида, превратившуюся въ тоненькую книжку in 4, съ незатѣйливыми рисунками на деревѣ, 1498; хронику Фернана Гонзалеса, in 12о въ 40 страницъ не болѣе, изданіе 1589; и нѣсколько другихъ, вплоть до приключеній Бернардо дель Карпіо, 1849. Но такія сокращенія, по моему мнѣнію, весьма рѣдко имѣютъ какое либо литературное значеніе.}
   

ГЛАВА XI.

Третій отдѣлъ.-- Рыцарскіе романы.-- Артуръ.-- Карлъ Великій. Амадисъ Гальскій.-- Время происхожденія этого произведенія; его авторъ; его переводъ на испанскій языкъ; его громадный успѣхъ и характеристика.-- Эспландіанъ.-- Флоризанда.-- Лизуартъ греческій.-- Амадисъ Греческій.-- Донъ Флоризель Никельскій.-- Анаксартъ.-- Донъ Сильвесъ де ла Сельва.-- Французское продолженіе Амадиса.-- Вііяніе романа.-- Пальмеринъ Оливскій.-- Прималеонъ.-- Платиръ.-- Пальмеринъ Англійскій.

   Рыцарскіе романы.-- Испанскіе романсы первоначально были собственностью всей націи, преимущественно же менѣе образованныхъ классовъ общества; хроники напротивъ того составляли достояніе гордыхъ рыцарей, находившихъ въ этихъ картинныхъ разсказахъ не только славную исторію предковъ, но и возбужденіе къ подвигамъ и добродѣтелямъ, какъ для себя такъ и для дѣтей своихъ. Но по мѣрѣ того, какъ спокойствіе водворялось и изящный вкусъ распространялся въ странѣ, почувствовались иныя потребности, явился запросъ на книги, которыя могли бы доставить развлеченіе болѣе утонченное, нежели романсы, и поученія менѣе серьезныя, чѣмъ примѣры заимствованные изъ хроникъ. Запросъ этотъ былъ удовлетворенъ и, вѣроятно, безъ особыхъ затрудненій. Духъ поэтической изобрѣтательности, рано пробудившійся на полуостровѣ, ждалъ только чтобъ его направили къ древнимъ преданіямъ и вымысламъ старинныхъ народныхъ хроникъ, чтобы создать произведенія родственныя тѣмъ и другимъ по духу, но гораздо болѣе привлекательныя. Въ самомъ дѣлѣ, не трудно замѣтить, что отъ большинства старинныхъ хроникъ, напр. хроники о Донѣ Родерикѣ до настоящихъ рыцарскихъ романовъ -- всего одинъ шагъ {Древнѣйшее изданіе "Хроники Дона Родерика, на которое дѣлаются ссылки, относится къ 1511 г.; изданіе же Амадиса Гальскаго не встрѣчается до 1510, и подлинность этого послѣдняго довольно сомнительна. Но "Tirant lo Blanch" былъ напечатанъ, въ 1490, на валенсійскомъ нарѣчіи, а Амадисъ, можетъ быть, появился вскорѣ затѣмъ на кастильскомъ. Слѣдовательно, не лишено вѣроятности предположеніе, что Хроника Дона Родерика, какъ по времени своего появленія, такъ по своему духу и содержанію, можетъ служить доказательствомъ измѣненія въ характерѣ литературныхъ произведеній, представляя собою вмѣстѣ съ тѣмъ весьма любопытный памятникъ этого измѣненія.}.
   Подобныя произведенія въ формѣ болѣе грубой и болѣе опредѣленной существовали въ Нормандіи, а можетъ быть и въ центрѣ Франціи двумя вѣками раньше, чѣмъ они появлялись на пиренейскомъ полуостровѣ. Исторія Артура и рыцарей Круглаго Стола занесена во Францію изъ Бретани Джефри Монмоутомъ еще въ началѣ XII вѣка {Warton 's, Hist. of English Poetry, см. первый трактатъ съ примѣчаніями Прайса, London, 1824, 4 vol., in-8о. Ellis' s, Specimens of Early English Metrical Romance London 1811, vol. I, in-8о Turner's. Vindication of Ancient. British Poems, Лондонъ, 1803.}. Исторія Карла Великаго и его пэровъ, въ томъ видѣ какъ мы ее находимъ въ хроникѣ псевдо-Тюрпена, была перенесена вслѣдъ за ней съ юга Франціи {Turpin, J., De Vitá Caroli Magni et Roiandi, ed. S. Ciampi Florentine 1822, in 8.}. Та и другая, написанныя первоначально на латинскомъ языкѣ, были тотчасъ же переведены на Французскій, на которомъ въ то время говорили при дворахъ Нормандіи и Англіи, и пріобрѣли громкую извѣстность. Въ 1158, Робертъ Васъ, уроженецъ острова Джерси, написалъ стихотворную исторію Артура, основанную на хроникѣ Монмоута, содержащую въ себѣ кромѣ разсказа объ Артурѣ, цѣлый рядъ преданій о бретонскихъ короляхъ, которыхъ авторъ считаетъ потомками сказочнаго Брута, внука Энея {Предисловіе къ Roman de Rou Роберта Baca изд. Плюкй, Paris, 1827, in-8о, Vol. I.}. Вѣкомъ позже, окола 1270--1280 гг., послѣ цѣлаго ряда менѣе удачныхъ попытокъ, Аденесъ оказалъ туже услугу исторіи Карла Великаго своимъ стихотворнымъ романомъ "Ожье Датчанинъ" (Ogier le Danois), главныя сцены котораго происходятъ то въ Испаніи, то въ странѣ Фей {См. письмо Полина Париса, къ Монмерке, приложенное къ "Li Romans de Berte aux Grans Piès," Paris, 1836, in-8о.}. Эти и имъ подобныя поэтическія сказанія, заимствованныя изъ хроникъ сѣверо-французскими труверами, столѣтіе спустя легли въ основу знаменитыхъ рыцарскихъ романовъ въ прозѣ, составлявшихъ въ продолженіе цѣлыхъ трехъ вѣковъ главнѣйшую отрасль національной литературы Франціи и вплоть до нашего времени служившихъ богатымъ источникомъ, откуда почерпали свои необычайные вымыслы Аріосто, Спенсеръ, Виландъ и другіе поэты рыцарства, произведенія которыхъ стоятъ въ тѣсной связи съ сказаніями объ Артурѣ и Кругломъ Столѣ, Карлѣ Великомъ и его пэрахъ {Относительно этого вопроса см. статью Валентина Шмидта; въ Jahrbücher der Literatur, Wien, 1824--26, Band XXVI, S. 20, XXIX, S. 71, XXXI. S. 99 и XXXIII. S, 16. Мнѣ придется пользоваться послѣдней изъ нихъ при разборѣ испанскихъ романовъ о семьѣ Амадисовъ.}.
   "Въ эпоху, о которой мы говоримъ и которая закончилась въ половинѣ XIV вѣка, нѣтъ достаточнаго основанія предполагать, чтобъ подобныя литературныя формы были извѣстны въ Испаніи, гдѣ народные герои по-прежнему занимали собой воображеніе народа и удовлетворяли его патріотическому чувству. Артуръ былъ положительно неизвѣстенъ, а Карлъ Великій въ старыхъ испанскихъ хроникахъ и романсахъ являлся лишь въ качествѣ воображаемаго завоевателя Испаніи, понесшаго постыдную неудачу въ пиренейскихъ ущельяхъ. Но въ слѣдующемъ столѣтіи обстоятельства совершенно измѣнились. Французскіе романы очевидно проникли въ Испанію и не замедлили оказать свое вліяніе. Правда, ихъ сначала не переводили и не перекладывали въ стихи, но имъ подражали, и такимъ образомъ возникъ новый рядъ вымысловъ, которые скоро распространились по всему міру и слава которыхъ затмила собою славу произведеній, служившихъ имъ образцами.
   Эта необычайная семья романовъ, имѣвшая, по выраженію Сервантеса {Донъ-Кихотъ въ разговорѣ со священникомъ (ч. II, гл. I) говоритъ, чт для того чтобы разбить двухсотъ тысячное войско, достаточно было бы остаться въ живыхъ "alguno de los del inumerable linage de Amadis de Gaula," -- ("одному изъ безчисленныхъ потомковъ Амадиса Гальскаго.")}, безчисленное потомство, считаетъ своимъ родоначальникомъ и поэтическимъ прототипомъ Амадиса Гальскаго. Первыя указанія на эту замѣчательную книгу встрѣчаются въ испанской литературѣ въ концѣ XIV столѣтія. О ней упоминаютъ поэты Кайенскаго Cancionero и преимущественно Педро Ферусъ, авторъ поэмы "На смерть Генриха II" можетъ быть современной событію въ ней описанному, случившемуся въ 1379 г.,-- и канцлеръ Айяла въ своемъ "Rimado de Palacio" нѣкоторыя части котораго были написаны, какъ мы уже видѣли, въ 1398 и 1404 {Айяла въ своемъ "Rimado de Palacio", упомянутымъ уже въ гл. V, выражается такимъ образомъ:
   
   Plegomi otrosi oir muchas vegadas
   Libres do devaneos e mentiras probadas,
   Amadis e Eanzarote, e burlas assacadas,
   En que perdi mi tiempo à mui malas jornadas.
   
   (т. e. мнѣ нравилось также чтеніе безсмысленныхъ книгъ, заключавшихъ въ себѣ завѣдомую ложь, Амадисовъ и Ланселотовъ и т. п. безсмысленный вздоръ; въ такомъ чтеніи я много потратилъ времени и употребилъ во зло мои досуги).}. Но Амадиса нельзя считать оригинальнымъ испанскимъ произведеніемъ, хотя онъ и обязанъ главнымъ образомъ Испаніи своею славою. Гомецъ Эаннесъ де Цурара, хранитель португальскихъ архивовъ въ 1454 году и авторъ трехъ замѣчательныхъ хроникъ, не позволяетъ сомнѣваться въ томъ, что сочинителемъ Амадиса Гальскаго былъ Васко де Лобейра, португальскій дворянинъ, служившій при дворѣ Хуана I, возведенный этимъ монархомъ въ санъ рыцаря не задолго до битвы при Альхубароттѣ, въ 1385 году, и умершій въ 1405. {") Barbosa, Bib. Lusitana, Lisboa, 1752, in-folio, т. III, стр. 775 и другія свидѣтельства приводимыя имъ, изъ коихъ ни одно, можетъ быть, не имѣетъ большаго значенія какъ свидѣтельство Іоанна де Барроса (Joáo Barros). Этотъ острожный историкъ, родившійся въ 1496 г. и ссылающійся на болѣе древняго автора, сильно перетянулъ вѣсы на сторону Лобейры.} Утвержденія добросовѣстнаго и правдиваго историка на этотъ счетъ совершенно положительны. "Онъ", по его словамъ, "не хочетъ, чтобы его собственная правдивая и достойная вѣры "Хроника графа Педро де Менезеса" -- была смѣшиваема съ исторіями въ родѣ книги объ Амадисѣ, сочиненной нѣкимъ Васко де-Лобейрою въ царствованіе короля Дона Фернанда; ибо въ послѣдней книгѣ все отъ начала до конца вымышлено авторомъ" {Гомецъ де Цурара въ началѣ своей "Хроники графа Педро де Менезеса" говоритъ, что его единственное желаніе -- описать "событія, совершившіяся въ его время, или почти современныя ему, такъ что онъ имѣлъ возможность составить себѣ о нихъ самое вѣрное понятіе." Заявленіе это придаетъ вѣру свѣдѣніямъ, сообщаемымъ имъ относительно Лобейры въ отрывкѣ, приведенномъ въ текстѣ изъ начала LXIII главы Хроники. Фердинандъ, о которомъ упоминаетъ Цурара, былъ единокровнымъ братомъ Хуана I и умеръ въ 1383 г. Хроника Цурары издана Лиссабонскою Академіею въ ея "Colecèao de Libros Inédites de Historia Portuguese," Lisboa, 1792, fol., Tom. II. У меня есть интересная рукопись "Розысканія объ авторѣ Амадиса Гальскаго", принадлежавшая перу О. Сарміенто, написавшаго драгоцѣнный отрывокъ изъ исторіи испанской поэзіи, на который мнѣ часто приходилось ссылаться. Этого ученаго галиційца крайне затруднялъ вопросъ, кто былъ авторомъ Амадиса? Отрицая первоначально существованіе всякихъ доказательствъ jio этому вопросу, онъ впослѣдствіи пришелъ къ заключенію, что если Лобейра написалъ Амадиса, то онъ былъ испанецъ родомъ изъ Галиціи. Затѣмъ Сарміенто поочередно приписываетъ Амадиса Васко Пересу де Камоссу, канцлеру Айялѣ, Монтальво и епископу Картагенскому -- предположенія одно другаго нелѣпѣе и видимо внушенныя ему слабостью выводить изъ Галиціи происхожденіе всей испанской поэзіи. Повидимому онъ не былъ знакомъ съ приведеннымъ въ текстѣ мѣстомъ изъ Гомеца Цурары.}.
   Мы не могли доискаться, что послужило Васко Лобейрѣ матеріаломъ для его Амадиса -- старинное ли преданіе народное или же болѣе ранняя обработка исторіи Амадиса, которая оживляла фантазію и служила ему руководящей нитью. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ былъ знакомъ съ нѣкоторыми старыми французскими романами бретонскаго цикла, напр. съ св. Граалемъ, центральнымъ пунктомъ романовъ Круглаго Стола {Въ Амадисѣ Гальскомъ (кн. IV, г. 48) упоминается о Святомъ Граалѣ или Святой Чашѣ, изъ которой Спаситель пилъ вино во время Тайной вечери и которую, какъ разсказывается въ исторіи Артура, привезъ въ Англію Іосифъ Аримаѳейскій. О самомъ королѣ Артурѣ говорится "El muy virtuoso rey Artur" (кн. I, гл. 1 и кн. IV, гл. 49) и тутъ же упоминается о "Книгѣ Донъ Тристана и Ланселота". Можно было бы привести и другія мѣста, но достаточно и этихъ, чтобы убѣдиться въ томъ, что авторъ Амадиса былъ знакомъ со многими изъ французскихъ романовъ. Также не можетъ быть сомнѣнія въ томъ, что наиболѣе знаменитые рыцарскіе романы были извѣстны въ Испаніи въ ту же эпоху или нѣсколько позже. Въ Байенскомъ Cancionero встрѣчается бездна на нихъ ссылокъ. Клеменсинъ въ своихъ примѣчаніяхъ къ Донъ-Кихоту (ч. I, гл. 12) изъ одного мѣста въ "Gran Conquista de Ultramar", выводитъ заключеніе, что исторія Артура и его Круглаго Стола была извѣстна въ Испаніи еще въ XIII вѣкѣ.}. Авторъ самъ откровенно сознается, что онъ обязанъ инфанту Дону Альфонсу, умершему въ 1370 году, измѣненіями сдѣланными имъ въ характерѣ Амадиса {См. конецъ главы 40, кн. I, гдѣ сказано: "Инфантъ Донъ Альфонсъ португальскій, сжалившись надъ дѣвицею прекрасной (Бріоланіей), приказалъ иначе написать ея исторію, что и было исполнено согласно его желанію." "El Señor Infante Don Alfonso de Portugal aviendo piedad desta fermoso donzella de otra guisa lo mandasse poner. En este hizo loque su merced fue."}, но нѣтъ серьезныхъ основаній думать, что на него въ значительной степени оказали вліяніе пикардійскіе романы XVI в. и которые будто бы существовали, какъ это прежде бездоказательно утверждалось, уже въ XII в. {См. отвѣтъ Женгене "Hist. Litt. d'Italie," Paris, 1811. T. V, p. 62, примѣчаніе 4, на предисловіе графа Трессана къ его черезчуръ вольному сокращенію Амадиса Гальскаго (Oeuvres, Paris, 1787, 8 мо, Tom. I, р. XXII) и посвященіе Николая Гербера (Herberay) къ его прекрасному старинному французскому переводу Амадиса, впервые напечатанному въ 1540. Я имѣю другое изданіе этого перевода помѣченное 1548 г.} На основаніи немногочисленныхъ, но весьма твердыхъ фактовъ, мы должны заключить, что Амадисъ -- романъ португальскаго происхожденія и написанъ именно Васко де Лобейрою около 1390 г. или немного раньше {Приведенное выше мѣсто изъ Цуриты, содержащее вмѣстѣ съ тѣмъ мѣткую характеристику Амадиса, дѣлаетъ излишнимъ всѣ дальнѣйшія доказательства. Послѣ новѣйшихъ изслѣдованій въ области средневѣковаго эпоса едва-ли можно сомнѣваться въ томъ, что Амадисъ совершенно лишенъ народной основы, а есть плодъ фантазіи одного человѣка, воспитанной на чтеніи романовъ Бретонскаго цикла. И такъ съ одной стороны въ силу того, что Амадисъ лишенъ народной основы, а съ другой въ силу того, что возникновенію его должно было предшествовать развитіе искусственной поэзіи вообще и придворной лирики въ особенности, (ибо субъективный элементъ и условно-идеальная окраска даже преобладаетъ въ немъ надъ псевдоэпическою объективностью) мы не можемъ считать Амадиса со всей его нелѣпой родней народнымъ, тѣмъ болѣе простонароднымъ произведеніемъ, ибо романы этого рода вошли первоначально въ моду въ рыцарскихъ и придворныхъ кружкахъ и отсюда уже проникли въ народъ. Примѣчаніе Ф. Вольфа.}.
   Но попытки отыскать португальскій подлинникъ оказались тщетными. Отъ конца XVI в. идетъ увѣреніе, что онъ находился въ числѣ росписей семейнаго архива герцоговъ д'Авейро въ Лиссабонѣ. Тоже самое извѣстіе было подтверждено весьма авторитетнымъ лицемъ въ 1750 году; съ этого времени мы теряемъ всякій слѣдъ любопытной рукописи и безуспѣшность самыхъ тщательныхъ поисковъ ея дѣлаетъ вѣроятнымъ предположеніе, что она погибла въ ужасномъ землетрясеніи и пожарѣ 1755 года, когда дворецъ, обитаемый семьею д'Авейро, былъ разрушенъ, со всѣми находившимися въ немъ рѣдкостями. {Существованіе этой рукописи въ архивѣ д'Авейро подтверждается Феррейрою въ "Poemas Lusitanos," гдѣ помѣщенъ сонетъ Феррейры подъ No 33 въ честь Васко Лобейры, который Соути, въ своемъ предисловіи къ Amadis of Gaul" (London, 1803, in-12о, T. I, p. 7) ошибочно приписываетъ инфанту Антонію Португальскому -- обстоятельство не лишенное значенія въ настоящемъ спорѣ. Ник. Антоніо, (Bibl. Vetus. Lib. VIII, Cap. VII, Leet. 291), не допускающій сомнѣній на счетъ автора сонета, ссылается на тоже самое примѣчаніе Феррейры для указанія мѣста храненія рукописи Амадиса, такъ что оба писателя въ сущности составляютъ одинъ авторитетъ, а не два, какъ предполагаетъ Соути. Барбоза высказывается еще яснѣе. (Bib. Lusitana, Tom. III, p. 775). Онъ говоритъ: "О original se conservava ein casa dos Excellentissimos Duques de Aveiro," т. e. оригиналъ сохранялся во дворцѣ свѣтлѣйшихъ герцоговъ д'Авейро". Клеменсинъ въ своихъ примѣчаніяхъ къ Донъ-Кихоту (т. I, стр. 105, 106) на столько освѣтилъ этотъ вопросъ, что едва ли дальнѣйшія розысканія могутъ прибавить что либо новое къ высказаннымъ имъ соображеніямъ относительно судьбы португальскаго подлинника.}
   Въ силу всего этого испанская обработка романа заняла мѣсто португальскаго подлинника. Она была сдѣлана между 1492 и 1504 гг., Гарсіей Ордоньезомъ де Монтальво, губернаторомъ города Медины дель Кампо и впервые напечатана, по всей вѣроятности, въ тотъ же промежутокъ времени. {Въ своемъ предисловіи Монтальво упоминаетъ о завоеваніи Гренады въ 1492 г. и объ обоихъ католическихъ государяхъ, Фердинандѣ и Изабеллѣ, какъ о находящихся еще въ живыхъ, а мы знаемъ, что Изабелла умерла въ 1504.} Неизвѣстно, существуетъ ли хоть одинъ экземпляръ этого изданія и слѣдующаго, которое, по нѣкоторымъ указаніямъ, было напечатано въ Саламанкѣ, въ 1510 г. {Я думаю, что саламанкское изданіе 1510, упоминаемое Барбозою (статья Vasco de Lоberia) и есть именно изданіе 1519 г., о которомъ Брюне говорить, что оно было напечатано Антоніемъ Саламанскимъ. Подобная незначительная ошибка легко могла вкрасться при печатаніи или перепискѣ, ибо никто кромѣ Барбозы не слыхалъ объ изданіи, на которое онъ ссылается. Время появленія перваго изданія неизвѣстно.}. (Самое древнее изъ дошедшихъ до насъ изданій, помѣчено 1519 годомъ.) За нимъ въ теченіе полувѣка слѣдовало еще 12 изданій, доказывающихъ, что Амадисъ пользовался большой и прочной популярностью въ Испаніи. Въ 1546 появился его переводъ на итальянскій языкъ, который тоже имѣлъ успѣхъ; на этомъ языкѣ менѣе чѣмъ въ 30 лѣтъ онъ выдержалъ шесть изданій. {Ferrario, Storia ed. Analisi degli antichi Romanzi di Cavalleria (Milano, 1829, 8 vo, Tom. IV, p. 242) и Brunet, Manuel de Libraire. Къ этому нужно присоединить Amаdigі, поэму Бернардо Тассо, содержаніе котораго заимствовано изъ Амадиса. Поэма эта пользовалась большей извѣстностью въ свое время. Женгени отзывается о ней съ большой похвалой.}
   Первыя попытки перевода Амадиса на Французскій языкъ относятся къ 1540 г., и успѣхъ сопровождавшій ихъ былъ таковъ, что, можно сказать, слава испанскаго романа до сихъ поръ не совершенно потухла {О старинномъ французскомъ переводѣ см. "Manuel de Libraire" Брюнэ, но лишь благодаря передѣлкѣ графа Трессана, впервые изданной въ 1779 г., извѣстность Амадиса во Франціи сохранилась вплоть до настоящаго времени. въ нѣмецкомъ переводѣ онъ былъ извѣстенъ съ 1583 г., а въ англійскомъ съ 1619 г., но единственная форма, въ какой онъ читается въ настоящее время въ Англіи -- это сокращеніе, сдѣланное Соути (London 1803, 4 vol.). Онъ былъ также переведенъ на голландскій языкъ, а Кастро въ своей "Biblioteca" упоминаетъ въ одномъ мѣстѣ объ еврейскомъ переводѣ Амадиса.}. Одновременно съ этимъ и въ остальной Европѣ появилось множество переводовъ и подражаній; все это сильно способствовало увеличенію семьи Амадиса, которая, по словамъ Д. Кихота, ведетъ свое начало отъ времени непосредственно слѣдовавшаго за введеніемъ христіанства и доходитъ до эпохи, въ которой довелось жить этому рыцарю {"Casi que ennuestros dias vimos y comunicamos y oimos al invencible у valeroso caballero D. Belianis de Grecia", говоритъ сумасбродный рыцарь въ припадкѣ безумія, заставляя такимъ образомъ Амадиса жить болѣе двухсотъ лѣтъ и надѣляя его многочисленнымъ потомствомъ. (Ч. I, гл. 13).}.
   Переводъ Монтальво, кажется, былъ не особенно близокъ къ подлиннику. Переводчикъ даетъ намъ понять, что его Амадисъ стоитъ выше португальскаго по стилю и по языку. Особенно крупныя измѣненія, повидимому, сдѣланы въ послѣдней части, {Донъ-Кихотъ, изданіе Клеменсина, т. I, стр. 107, примѣчаніе. Вопросъ о первоначальной композиціи и постройкѣ Амадиса возбуждаетъ въ настоящее время трудности, не предвидѣнныя мною въ первомъ изданіи моей книги (1849) и которыя я постараюсь разъяснить, основываясь главнымъ образомъ на примѣчаніяхъ Гайянгоса къ его переводу (т. I, стр. 520--522) и его "Discurso Preliminar", предпосланнаго сороковому тому Biblioteca de Autores Espoiioles, содержащему Амадиса и Успландіана.-- Трудности происходятъ преимущественно отъ того, что предисловіе Монтальво не одинаково въ различныхъ старинныхъ изданіяхъ Амадиса, и эта неодинаковость ведетъ къ неодинаковымъ выводамъ. Въ изданіи Кромбергера, 1520 г., мнѣ неизвѣстномъ, но цитируемомъ Гайянгосомъ, говорится о Монтальво "que en su tiempo solo se conocian tres libres del Amadis, у que el añadió, trans la dó, yemnendó el quarto". Заявленіе о томъ, что первоначально Амадисъ состоялъ изъ трехъ книгъ, подтверждается еще нѣкоторыми поэмами Байенскаго Cancionero, изданнаго въ 1851 (См. Прим. къ 648 и 677 стр.) г. и преимущественно поэмой Педро Ферруса, писавшаго, можетъ быть, въ 1379 г., но умершаго гораздо позже. На основаніи этихъ и другихъ менѣе вѣскихъ данныхъ Гайянгосъ заключаетъ, что въ Испаніи находился въ обращеніи Амадисъ въ трехз книгахъ до обработки его исторіи Лобейрою. Послѣдняя могла быть сдѣлана какъ онъ полагаетъ, едва ли ранѣе 1390 г., такъ какъ инфантъ Альфонсъ, уговорившій автора измѣнить исторію Бріоланіи, (См. выше примѣчаніе 12) родился послѣ 1370 г. Относительно того, кто могъ сочинить эти три книги, если онѣ дѣйствительно существовали въ столь раннюю пору, и на какомъ языкѣ онѣ были написаны, мы даже не можемъ дѣлать какихъ бы то ни было догадокъ, такъ что остается непоколебимымъ точно и ясно высказанное свидѣтельство Цурары, что Лобейра былъ авторомъ Амадиса въ 1350 или 1360 г. и что онъ могъ измѣнить впослѣдствіи, согласно собственному заявленію, въ угоду Альфонсу, исторію Бріоланіи въ 1390 г. Какъ бы то ни было, я не вижу возможности отвергнуть свидѣтельство Цурары и свидѣтельство Монтальво, что Амадисъ, въ томъ видѣ въ какомъ мы его имѣемъ теперь, представляетъ собою переводъ, сдѣланный имъ съ нѣкоторыми измѣненіями и улучшеніями.} но постройка и тонъ всего сочиненія свидѣтельствуютъ о большей оригинальности и свободѣ, какую мы замѣчаемъ во всѣхъ предшествующихъ французскихъ романахъ. Исторія Артура и Святаго Грааля всецѣло проникнута религіозностью, а исторія Карла Великаго -- воинственнымъ духомъ. Та и другая наполнены рядомъ приключеній, въ былое время приписанныхъ ихъ героямъ хрониками и преданіями,-- приключеній, которыя, независимо отъ степени ихъ достовѣрности, были признаны точками отправленія для всѣхъ послѣдующихъ подражаній. Но Амадисъ представляетъ собою вполнѣ продуктъ фантазіи. Хронологическихъ указаній въ немъ нѣтъ никакихъ, кромѣ одного: всѣ событія, описанныя въ немъ, совершаются вскорѣ послѣ начала христіанскаго лѣтосчисленія.-- Географія романа также смутна и неопредѣленна, какъ и тотъ вѣкъ, въ которой авторъ помѣстилъ своего героя. Правда, эта неопредѣленность едва-ли была въ цѣляхъ автора, который поставилъ своей главной задачей нарисовать типъ истиннаго рыцаря и прославить въ его лицѣ храбрость и непорочность, какъ единственныя добродѣтели, составляющія основу рыцарскаго характера.
   Для осуществленія этой идеи, Амадисъ представленъ сыномъ воображаемаго короля въ небываломъ Гальскомъ королевствѣ, подъ которымъ нужно разумѣть не Галлію, но Уэльсъ (Wales). Онъ -- незаконнорожденный. Мать его, Элизена, англійская принцесса, устыдилась своего дѣтища и бросила его въ море, гдѣ онъ найденъ однимъ шотландскимъ рыцаремъ, который отвозитъ ребенка сначала въ Англію, а потомъ въ Шотландію. Въ Шотландіи Амадисъ влюбляется въ Оріану, несравненную красавицу, дочь фантастическаго Лизуарта, короля англійскаго. Между тѣмъ Періонъ, король Галліи (другое, также совершенно неизвѣстное въ исторіи, лицо), женится на матери Амадиса и она производитъ на свѣтъ другаго сына, по имени Галаора. Приключенія этихъ двухъ рыцарей, частью въ Англіи, Франціи, Германіи и Турціи, частью въ неизвѣстныхъ и даже волшебныхъ странахъ,-- приключенія, то поощряемыя дамами ихъ сердца, (напр. пустынничество на Твердомъ Островѣ), то порицаемыя ими, наполняютъ собою всю книгу. Описавъ дальнія странствованія своихъ героевъ и невозможное количество битвъ между ними и другими рыцарями, волшебниками и гигантами, авторъ заканчиваетъ женитьбой Амадиса на Оріапѣ и разрушеніемъ тѣхъ чаръ, которыя такъ долго противодѣйствовали соединенію ихъ сердецъ. Амадисъ по всеобщему признанію считается лучшимъ изъ рыцарскихъ романовъ. Причина этого заключается отчасти въ томъ, что онъ даетъ намъ поразительно вѣрную картину духа и нравовъ рыцарскихъ временъ, но главная причина безспорно состоитъ въ широкой свободѣ вымысла, допускающей разнообразіе тона, какого не достигаетъ ни одно изъ произведеній подобнаго рода. Въ противность всякимъ ожиданіямъ, въ немъ на ряду съ самыми дикими фантазіями нерѣдко встрѣчаются мѣста, полныя естественности, красоты и нѣжности, какъ напр. слѣдующее описаніе юной любви Амадиса и Оріаны.х
   "Лизуартъ привезъ съ собою въ Шотландію свою жену Бризену и дочь, прижитую съ нею во время пребыванія въ Даніи. Имя ея было Оріана. Ей было около десяти лѣтъ; это было прелестнѣйшее созданіе въ мірѣ. Она была такъ прекрасна, что ея прозвали несравненной (sin par), ибо не было дѣвушки, которая могла бы въ ту пору сравниться съ нею въ красотѣ. И такъ какъ она сильно страдала отъ морскихъ путешествій, то онъ согласился оставить ее здѣсь и обратился къ королю Лангуину и королевѣ съ просьбою взять ее къ себѣ, на что послѣдніе согласились съ радостью, и королева сказала: "Вѣрьте, что я буду беречь ее, какъ ея собственная мать. "Лизуартъ сѣлъ на корабль и вскорѣ прибылъ въ Британію; тутъ, какъ это часто бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, нашлись люди, приготовившіе противъ него возстаніе. Вслѣдствіе этого онъ нѣкоторое время не вспоминалъ о своей дочери. Наконецъ ему удалось съ большимъ трудомъ сохранить свое королевство, и онъ былъ лучшимъ изъ королей, какіе существовали до его времени, и лучше всѣхъ поддерживалъ рыцарскія права до воцаренія короля Артура, превзошедшаго своею добротою всѣхъ го189 сударей, своихъ предшественниковъ, хотя число ихъ было весьма велико. Авторъ оставляетъ Лизуарта царствовать мирно и покойно въ Великобританіи и переходитъ къ сыну моря, (Амадису) двѣнадцати-лѣтнему мальчику, которому по росту и развитію мускуловъ можно было дать пятнадцать лѣтъ. Онъ прислуживалъ королевъ и былъ любимъ ею, всѣми дамами и дѣвицами. Какъ только пріѣхала Оріана, дочь короля Лизуарта, королева дала ей въ услуженіе сына моря, сказавъ: "Моя милая, этотъ пажъ будетъ служить тебѣ". Та отвѣчала, что онъ ей нравится. Мальчикъ принялъ такъ горячо эти слова къ сердцу, что они навсегда запечатлѣлись въ его памяти. Наша правдивая исторія гласитъ, что не было дня въ его жизни, когда служба ей тяготила его. Ихъ взаимная любовь продолжалась всю ихъ жизнь: онъ любилъ ее также какъ она его любила, такъ что они ни одного часа не переставали любить другъ друга. Но сынъ моря, не знавшій и не подозрѣвавшій какъ сильно Оріана его любила, считалъ себя въ высшей степени дерзкимъ за то, что не смотря на ея высокое положеніе и красоту, осмѣлился остановить на ней свои мысли; вслѣдствіе этого онъ и не рѣшался заговорить съ нею. Она же, любившая его всѣмъ сердцемъ, остерегалась говорить съ нимъ болѣе, чѣмъ съ кѣмъ либо другимъ. Но взоры ея находили великую утѣху показывать сердцу то, что оно всего болѣе любило на свѣтѣ. Такъ они жили, тая свои чувства другъ отъ друга и ни однимъ словомъ не выдавая себя. А время шло да шло, какъ я вамъ разсказываю, пока наконецъ сынъ моря не почувствовалъ себя въ состояніи носить оружіе, если кто-нибудь возведетъ его въ санъ рыцаря. Онъ тѣмъ болѣе желалъ этого, что надѣялся совершить подвиги, которые, либо приведутъ его къ гибели, либо, если онъ останется въ живыхъ, пріобрѣтутъ ему уваженіе дамы сердца. Одушевленный этимъ желаніемъ, онъ отправился къ королю, который находился въ саду, и, преклонивъ передъ нимъ колѣна, сказалъ: "Государь, если будетъ на то твоя милость, настало время сдѣлать меня рыцаремъ". Король отвѣчалъ ему: "Какъ, сынъ моря, ты уже считаешь себя достойнымъ быть рыцаремъ? Правда, рыцаремъ не трудно сдѣлаться, но развѣ ты не знаешь, какъ тяжелы обязанности рыцаря? Тому, кто желаетъ носить это званіе и съ честью поддерживать его, предстоитъ совершить великіе и трудные подвиги, которые не разъ наполнятъ его сердце горечью. А если рыцарь по малодушію, или трусости, не исполнитъ того, что повелѣваетъ ему долгъ, то лучше ему умереть, чѣмъ жить въ позорѣ. Поэтому, я полагалъ бы лучшимъ отложить это дѣло на нѣкоторое время". Но сынъ моря возразилъ: "Нѣтъ, всѣ эти трудности не помѣшаютъ мнѣ быть рыцаремъ; еслибы я не считалъ себя способнымъ исполнить то, что вы говорите, сердце мое не влекло бы меня такъ сильно къ рыцарству {Amadis de Gaula, Lib. I. e. 4.}.
   Есть другія, не менѣе замѣчательныя мѣста, отличающіяся совсѣмъ инымъ характеромъ; таковы напримѣръ разсказы о появленіи сей Урганды на ея огненныхъ галерахъ {Lib. II. с. 17.} и о посѣщеніи Оріаны почтеннымъ Насціано {Lib. IV. с. 32.}. Но самыя характерныя страницы тѣ, которыя проливаютъ свѣтъ на тогдашній рыцарскій духъ и поучаютъ принцевъ и рыцарей ихъ обязанностямъ. Въ этихъ частяхъ книги слогъ автора по временамъ возвышается до истиннаго краснорѣчія {См. Lib. II. с. 13, Lib. IV. с. 14, и многія другія мѣста, заключающія въ себѣ наставленія въ рыцарскихъ и королевскихъ добродѣтеляхъ.}, а иногда проникается печалью, полною глубины и естественности {См. жалобы на время, какъ на эпоху великихъ страданіи (Lib. IV. с. 53). Что описаніе по справедливости не можетъ быть примѣнено ни къ одному изъ періодовъ царствованія Фердинанда и Изабеллы. По моему мнѣнію оно цѣликомъ заимствовано изъ Васко де Лобейры и относится къ смутамъ, волновавшимъ въ то время Португалію.}.
   Взятый въ цѣломъ, Амадисъ гораздо проще и производитъ болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ Французскіе рыцарскіе романы. Не развлекая нашего вниманія описаніемъ приключеній безконечнаго числа рыцарей, которые къ тому же похожи другъ на друга, авторъ ограничивается только двумя героями и обстоятельно рисуетъ ихъ характеръ. Амадисъ представляетъ собою образецъ всѣхъ рыцарскихъ добродѣтелей; его братъ Галаоръ, не уступая ему на полѣ битвы, далеко не такъ постояненъ въ своихъ привязанностяхъ. Автору вполнѣ удалось сохранить эпическій тонъ своего разсказа и до конца поддержать вниманіе читателя, чего никакъ нельзя сказать ни объ его послѣдователяхъ, ни объ его соперникахъ.
   Подобно всѣмъ рыцарскимъ романамъ Амадисъ не свободенъ отъ упрека въ длиннотахъ и въ постоянныхъ повтореніяхъ однихъ и тѣхъ же приключеній, изъ которыхъ, какъ это видно заранѣе, герой всегда выходитъ побѣдителемъ {Каноникъ въ домъ-Кихотѣ вѣрно характеризуетъ этотъ недостатокъ. "Verdaderamente", говоритъ онъ священнику, "уо hallo por mi cuenta que son perjudiciales а la Republica estes que llaman libres de caballerias, que aunque he leido, llevado de un ocisso у falso gusto, casi el principio de todos los mas que hay impresos, jamas me he podîdo acomodar it leer ninguno del principio al cabo, porque me parece que quai mas, quai menos todos ellos son una mismacоsа, y nо tiene mas este que a quel ni estotro que el otro". (Parte I. c.47). Однимъ словомъ, всѣ они поразительно схожи между собою.}. Но эти длинноты и повторенія вовсе не казались недостаткомъ ни при первомъ появленіи романа, ни долго еще спустя. Въ самомъ дѣлѣ, романическій вымыселъ, единственная форма изящной литературы, которую новое время прибавило къ чуднымъ изобрѣтеніямъ греческаго генія, была тогда въ цвѣтѣ своей новизны и свѣжести. Вотъ почему немногочисленная публика, читавшая тогда романы, находила прекрасными самыя слабыя творенія этого рода, потому что они болѣе удовлетворяли умъ и сердце людей, воспитанныхъ въ рыцарскихъ правилахъ, "ежели разсказы о славныхъ подвигахъ героевъ древности. Вотъ почему и Амадисъ, съ того момента, какъ верховный канцлеръ Кастиліи жаловался, что потерялъ время на чтеніе его бредней и до того времени, когда онъ былъ совсѣмъ убитъ ѣдкою сатирой Сервантеса, пользовался въ Испаніи -- какъ это доказывается безпрестанными ссылками на него -- необыкновенной популярностью и былъ единственнымъ романомъ, который въ продолженіе двухъ вѣковъ наибольшей своей славы читался усерднѣе всякихъ другихъ книгъ.
   Не слѣдуетъ забывать, что самъ Сервантесъ не остался равнодушенъ къ его достоинствамъ. Первая книга, взятая по его словамъ, съ полки, когда священникъ, цирюльникъ и ключница начали очищать библіотеку Донъ-Кихота, была Амадисъ Гальскій... "Тутъ есть нѣчто загадочное", сказалъ священникъ; ибо "мнѣ говорили, что это первая рыцарская книга, напечатанная въ Испаніи и что всѣ прочія ведутъ отъ нея свое начало и происхожденіе. Какъ архиеретическую изъ книгъ зловредной секты, мы должны безъ дальнихъ разговоровъ предать сожженію".-- "А я, господинъ священникъ", возразилъ цирюльникъ, "слышалъ также, что это лучшая изъ всѣхъ существующихъ книгъ этого рода и ради ея оригинальности ее слѣдуетъ пощадить".-- "Это справедливо", добавилъ священникъ, "и такъ пока пощадимъ ее". Приговоръ священника былъ потвержденъ послѣдующими вѣками, именно въ силу того довода, который приведенъ самимъ Сервантесомъ {Don Quixote, Parte I. c. 5. Впрочемъ Сервантесъ дѣлаетъ библіографическую неточность, утверждая, что Амадисъ былъ первою рыцарскою книгой, напечатанной въ Испаніи. Не разъ уже было замѣчено, что честь эта принадлежитъ "Tirant lo Blanch", 1490, хотя Соути (Omniana, London, 1812, in 12. Tom. II, p. 219) не находитъ, въ немъ слѣдовъ рыцарскаго духа. Слѣдуетъ еще отмѣтить тотъ любопытный фактъ, что "Tirant lo Blanch", появившійся на валенсійскомъ діалектѣ въ 1490, на кастильскомъ въ 1511 и въ итальянскомъ переводѣ въ 1538, былъ, какъ и Амадисъ, первоначально написанъ на португальскомъ въ угоду португальскому принцу и что этотъ португальскій подлинникъ также утраченъ. Эти совпаденія весьма оригинальны. (См. прим. къ гл. XVII этого періода). Относительно общихъ достоинствъ Амадиса существуютъ два мнѣнія, заслуживающія вниманія. Первое касается слога и принадлежитъ строгому анонимному автору "Dialoge de las Lenguas" временъ Карла V, который, сдѣлавъ общую характеристику романа, прибавляетъ, что всякій "желающій изучить нашъ языкъ, долженъ прочесть эту книгу". (Mayans y Siscar, Origenes, Madrid, 1737 in 12 mo, Tom. II, p. 163). Второе мнѣніе, касающееся внутреннихъ достоинствъ Амадиса, его фабулы и изобрѣтеній, принадлежитъ Торквато Тассо, который выражается слѣдующимъ образомъ: "По мнѣнію многихъ и въ особенности по моему собственному, это наилучшая, а можетъ быть и наиполезнѣйшая исторія, какую можно прочесть въ этомъ родѣ, такъ какъ по чувству и тону она оставляетъ далеко за собой всѣ другія, а по разнообразію приключеній не уступаетъ ни одной, написанной, до и послѣ нее". (Apologia della Gerusalemine, Cpere, Pisa, 1824, 8 vo. Tom X, p. 7).}.
   Монтальво, прежде чѣмъ напечатать переводъ Амадиса, можетъ быть, даже прежде, чѣмъ начать этотъ переводъ, написалъ продолженіе романа, о которомъ онъ и говоритъ въ предисловіи, называя его пятой книгой романа. Это -- самостоятельное сочиненіе, составлающее по своему объему почти треть Амадиса, заключаетъ въ себѣ исторію сына героя и Оріавы, по имени Эспландіана, рожденіе и воспитаніе котораго упоминается еще въ приключеніяхъ отца и составляетъ одинъ изъ самыхъ занимательныхъ эпизодовъ Амадиса. Но, какъ замѣчаетъ священникъ, дойдя до этой книги въ библіотекѣ Донъ-Кихота, "достоинства отца не сообщались сыну". Исторія Эспландіана не имѣетъ въ себѣ ни свѣжести, ни одушевленія, ни возвышенности Амадиса; начинается она съ того момента, когда самый романъ оставляетъ Эспландіана возведеннымъ въ рыцарское достоинство и наполнена разсказами объ его всесвѣтныхъ приключеніяхъ, причемъ кстати описываются рядъ новыхъ подвиговъ его отца Амадиса, который остается въ живыхъ до самаго конца книги, чтобъ видѣть своего сына на императорскомъ престолѣ въ Константинополѣ, послѣ того какъ самъ онъ по смерти Лизуарта сдѣлался королемъ Великобританіи {У меня подъ рукой весьма рѣдкое изданіе Эспландіана, напечатанное въ Бургосѣ, in-folio, въ два столбца, 1587, Симономъ Агвайя. Оно содержитъ 136 листовъ и раздѣлено на 184 главы. Произведеніе это, какъ въ этомъ такъ и въ другихъ видѣнныхъ мною въ публичныхъ библіотекахъ изданіяхъ, носитъ заглавіе "Las Sergas del muy Esforcado Cavallero Esplandian" съ цѣлью сдѣлать его похожимъ на то, за что хотѣли его выдать,-- то есть за переводъ съ греческаго подлинника Элизабада ибо "Sergas есть очевидно грубое извращеніе греческаго "Erga", значущаго Труды или Дѣянія. Въ Амадисѣ (кн. IV) встрѣчаются намеки на то, что Эспландіанъ служитъ его продолженіемъ; затѣмъ въ кн. III, гл. 4 описываются рожденіе и крещеніе Эспландіана, въ кн. III, гл. 8 его необыкновенно быстрый ростъ и военные успѣхи, и такъ далѣе до конца романа, гдѣ въ послѣдней главѣ онъ возводится въ рыцари, такъ что Эспландіанъ служитъ продолженіемъ Амадиса въ самомъ строгомъ смыслѣ этого слова. Соути (Omniana Vol. I, p. 145) полагаетъ, что есть ошибка въ самомъ имени автора Эспландіана. Если такая ошибка и есть, то она чисто типографская.}.
   Съ самаго начала мы находимъ два недостатка, которые проходятъ по всему произведенію. Амадисъ, оставленный авторомъ въ живыхъ, наполняетъ собою значительную часть Фабулы, между тѣмъ какъ Эспландіанъ совершаетъ подвиги, которые автору желательно представить болѣе блестящими, нежели подвиги отца, но которые на самомъ дѣлѣ кажутся только болѣе нелѣпыми. Въ силу этого постояннаго соперничества, книга превращается въ рядъ нелѣпыхъ и хладнокровно придуманныхъ несообразностей. Нѣкоторыя изъ дѣйствующихъ лицъ Амадиса являются и здѣсь; таковы: Лизуартъ, освобожденный Эспландіаномъ изъ таинственной темницы (это его первый подвигъ); Урганда, превратившаяся изъ Феи въ дикую волшебницу, и великій маэстро Элизабадъ, ученый и священникъ, извѣстный намъ раньше въ качествѣ доктора Амадиса, и который тутъ выводится въ роли греческаго біографа его сына. Но ни одинъ изъ прежнихъ характеровъ, равно какъ и ни одинъ изъ новыхъ не обрисованы съ достаточнымъ искусствомъ.
   Дѣйствіе романа происходитъ, главнымъ образомъ на востокѣ среди битвъ съ турками и магометанами -- обстоятельство показывающее намъ, куда было обращено всеобщее вниманіе въ эпоху созданія Эспландіана и каковы были опасности, грозившія европейскому міру даже на самыхъ западныхъ его границахъ въ столѣтіе, слѣдовавшее за паденіемъ Константинополя. Что авторъ нисколько не заботился о точности встрѣчающихся въ романѣ историческихъ и географическихъ данныхъ, это видно изъ того, что нѣкая Калафрія, царица острова Калифорніи, выставлена въ большей части разсказа злѣйшимъ врагомъ христіанства, и что однажды Константинополь былъ осажденъ тремя милліонами язычниковъ. Слогъ не лучше содержанія. Тщетно было бы искать въ Эспландіанѣ тѣхъ краснорѣчивыхъ мѣстъ, которыхъ такъ много въ Амадисѣ. Наоборотъ: тутъ множество сухихъ и вялыхъ описаній; стихотворныя оглавленія, предпосланныя каждой главѣ, не имѣютъ въ себѣ ничего поэтическаго и далеко ниже стиховъ попадающихся кой-гдѣ въ Амадисъ {}.
   Древнѣйшее изъ извѣстныхъ теперь изданій Эспландіана вышло въ 1521 году; затѣмъ до конца XVI столѣтія ихъ появилось еще пять,-- фактъ, доказывающій что эта книга пользовалась большой популярностью. Примѣръ автора не остался безъ подражаній. Ею главныя лица снова являются въ цѣломъ рядѣ связанныхъ другъ съ другомъ романовъ; въ каждомъ изъ нихъ фигурируетъ герой -- потомокъ Амадиса, испытывающій все болѣе и болѣе невѣроятныя приключенія и неизвѣстно зачѣмъ уступающій мѣсто сыну, еще болѣе невѣроятному и если можно такъ выразиться, невозможному, чѣмъ отецъ. Такъ, въ 1526 году появилась шестая книга Амадиса Гальскаго, подъ заглавіемъ Исторія Флоризанда ("La Historia de Florisando"), его племянника; за ней слѣдовали чудесная исторія Лизуарта Греческаго, сына Эспландіана ("Lisuarte de Grecia, hijo de Esplandian {Въ Амадисѣ встрѣчаются двѣ Cancіоnes (кн. II, гл. 8 и гл. II) которыя не смотря на напыщенность, свойственную тому времени и отзывающуюся подражаніемъ провансальской манерѣ, прелестны и заслуживаютъ занять мѣсто рядомъ съ подобными же Canciones, помѣщенными въ "Floresta" Боль де Фабера. Вторая Cancione начинается такъ:
   
   Leonoreta, fin roseta,
   Blanca sobre toda flor;
   Fin roseta, no me meta
   En tai euyta vuestro amor.
   
   } и еще болѣе невѣроятная исторія Амадиса Греческаго ("Amadis de Grecia"), которую такимъ образомъ можно считать какъ бы седьмой или восьмой книгой Амадиса. Къ нимъ нужно присоединить "Don Florisel de Niquea" и "Anaxartes", его братъ, исторія которыхъ вмѣстѣ съ жизнеописаніемъ дѣтей послѣдняго, наполняютъ собою три книги; наконецъ есть у насъ и 12-я книга Амадиса, носящая заглавіе "Los grandes hechos de armes del caballero Don Silves de la Selva", (Великіе подвиги рыцаря Донъ Сильвеса де ли Сельвы) изданная въ 1549 году. Если мы примемъ въ соображеніе, что всѣ эти романы появились въ Испаніи менѣе чѣмъ въ полвѣка, что большая часть ихъ выдержала по нѣскольку изданій, то все это явится сильнымъ доказательствомъ необычайной ихъ популярности въ средѣ испанской публики. Страсть, такимъ образомъ возбужденная, не могла остановиться. Появились новые романы, принадлежащіе къ той же семьѣ, хотя и не связанные съ ней прямою наслѣдственной связью; таковы: "Леполемо, Рыцарь Креста, 1543, и продолженіе его "Леандрз Прекрасный, 1563, оба написанные Педро Луксавомъ. Послѣдній иногда назывался тринадцатой книгой Амадиса. За ними -- какъ мы сейчасъ увидимъ -- слѣдовало множество другихъ, выходившихъ быстро одинъ за другимъ. Во Франціи, гдѣ всѣ эти романы переводились послѣдовательно, по мѣрѣ ихъ появленія на испанскомъ языкѣ и гдѣ они тотчасъ же пріобрѣтали громкую извѣстность, серія романовъ Амадиса достигла наконецъ почтенной цифры двадцати четырехъ томовъ, послѣ чего нѣкій Дювердье, недовольный тѣмъ, что нѣкоторые изъ нихъ не имѣютъ правильной развязки, связалъ между собой и привелъ къ блаженному концу прерванныя нити всѣхъ исторій въ своемъ огромномъ семитомномъ сборникѣ, которому онъ далъ многозначительное заглавіе "Романа Романовѣ (Roman des Romans). Такъ заключилась исторія португальскаго типа Амадиса Гальскаго, первоначально извѣстная міру въ формѣ испанскаго рыцарскаго романа. Успѣхъ этого романа, страстный восторгъ, имъ возбужденный и вліяніе, которое онъ оказалъ, не смотря на свои сравнительно небольшія внутреннія достоинства, на поэзію и романъ новой Европы, -- представляетъ собою безпримѣрное явленіе въ исторіи литературы {Вопросъ относительно двѣнадцати книгъ Амадиса на испанскомъ языкѣ и двадцати четырехъ на французскомъ болѣе относится къ библіографіи, чѣмъ къ исторіи литературы, но въ томъ и другомъ отношеніи представляется вообще весьма темнымъ. По словамъ Брюнэ, ни одинъ библіографъ никогда не видалъ всѣхъ двѣнадцати испанскихъ обработокъ. Я имѣлъ подъ рукой, сколько помню, семь или восемь изъ нихъ и только двѣ, пользовавшіяся дѣйствительнымъ значеніемъ: Амадиса Гальскаго въ рѣдкомъ и прекрасномъ венеціанскомъ изданіи, 1533, in-folio, и Эспландіана въ изданіи, хотя довольно плохомъ, но болѣе рѣдкомъ, и о которомъ было упомянуто выше. Когда появилось первое изданіе этихъ двухъ книгъ и большей части другихъ романовъ, нельзя, по моему мнѣнію, опредѣлить съ точностью. Nic.Antonio упоминаетъ объ изданіи Эспландіана помѣченнаго 1510, но съ тѣхъ поръ прошло полтора столѣтія и никому не посчастливилось его видѣть, а Антоніо такъ неточенъ въ подобныхъ вещахъ, что одного его авторитета недостаточно. Онъ говоритъ напр., и только онъ одинъ, объ изданіи въ 1525 г. седьмой книги Лизуарта Греческаго. Но теперь несомнѣнно доказано, что двѣнадцатая книга была впервые издана только въ 1549 г. Единственный, имѣющій важное значеніе въ библіографіи Амадиса фактъ оказывается вполнѣ установленнымъ, а именно: что всѣ двѣнадцать книгъ его были напечатаны въ Испаніи въ теченіе полустолѣтія. Много любопытныхъ научныхъ подробностей объ этомъ вопросѣ можно найти въ статьѣ Сальвй въ Répertorie Americano, Lhndres, Agosto de 1827, pp. 29--30; F. А. Ebert, Lexicon, Leipzig, 1821, 4-to Nos. 479--489; Brunet, статья объ Амадисѣ и въ особенности весьма замѣчательное, уже упомянутое мною изслѣдованіе В. Шмидта въ Wiener Jahrbücher, Band XXXIII, 1826.
   Послѣ того какъ я выразилъ сомнѣніе касательно того, чтобы "Leandro el Bel можно было считать двѣнадцатой книгой Амадиса, Гайянгосъ въ своемъ переводѣ моей книги (T. I, Madrid, 1851, р. 522, 523) доказалъ, что онъ ни въ какомъ случаѣ не есть продолженіе этого знаменитаго романа, а развѣ Леполемо, что впрочемъ было уже высказано и мною. Онъ былъ напечатанъ въ Толедо въ 1563 г.}.
   Нравы и общественное мнѣніе въ Испаніи, породившіе этотъ необычайный циклъ романовъ, не могли не создать и другихъ фантастическихъ героевъ, можетъ быть менѣе славныхъ чѣмъ Амадисъ, но обладавшихъ вообще подобными качествами и талантами. Дѣйствительно, такъ и было. Много рыцарскихъ романовъ появилось въ Испаніи тотчасъ послѣ успѣха, выпавшаго на долю ихъ основателя. Главнѣйшій изъ нихъ, если не по времени, то по значенію, это -- Пальмеринъ Оливскій, -- лице весьма важное, ибо за нимъ идетъ Цѣлый рядъ потомковъ, которые несомнѣнно ставятъ его почти на такую же высоту, на какой стоялъ Амадисъ.
   Пальмерину вообще приписывалось португальское происхожденіе, но это ошибка. Онъ обязанъ своимъ происхожденіемъ, странно сказать, дочери Бургоскаго плотника и первоначально былъ изданъ въ Саламанкѣ, въ 1511 г. Успѣхъ его былъ громадный. Нѣсколько испанскихъ изданій его слѣдовали одно за другимъ, а затѣмъ появились переводы на итальянскій и Французскій языки. Вскорѣ появилось (въ 1516 г.) его продолженіе, написанное той же женской ручкой, подъ заглавіемъ "Вторая книга Пальмерина" "(El segundo Libro de Palinerin)", гдѣ разсказывается о подвигахъ его сыновей, Прималеона и Полендоса. И во внѣшней формѣ и въ духѣ Пальмеринъ оказывается подражаніемъ Амадису. Герой романа -- внукъ византійскаго императора, но внукъ не законный, въ силу чего онъ немедленно послѣ рожденія былъ оставленъ метерью на горѣ въ тростниковой корзинѣ, повѣшенной на вѣтвяхъ оливковыхъ и пальмовыхъ деревьевъ, гдѣ его нашелъ одинъ богатый пчеловодъ. Онъ взялъ мальчика къ себѣ и назвалъ его Пальмериномъ Оливскимъ въ память мѣста его нахожденія. Пальмеринъ ростетъ и своими подвигами вскорѣ заявляетъ свое высокое происхожденіе; битвы съ язычниками и чародѣями дѣлаютъ имя его знаменитымъ въ Германіи, Англіи и на востокѣ. Наконецъ онъ является въ Константинополь; мать признаетъ его; онъ женится на сестрѣ императора германскаго, героинѣ романа и наслѣдуетъ византійскій престолъ. Приключенія Прималеона и Полендоса написаны въ томъ же духѣ и стилѣ; за ними слѣдуютъ приключенія Платира, внука Пальмерина, напечатанные впервые около 1533 г. Взятые вмѣстѣ, романы эти не оставляютъ никакаго сомнѣнія относительно подражанія Амадису, хотя стоятъ гораздо ниже своего образца {Литературная исторія Пальмериновъ также темпа, какъ и исторія Амадисовъ. Матеріалъ для нея можно найти у N. Antonio, Bibliotheca Nova, Tom. II, p. 393; Salva, Répertorie Americano, Tom. IV. pp. 39 и проч.; Brunet, article Palmerin; Ferrario, Roinanzi de Cavalleria, Tom. IV, pp. 256 и проч.; Clemencin, Примѣчанія къ Донъ Кихоту Tom. рр. 124, 125. Впрочемъ, Вольфъ въ Wiener Jahrbücher (1832, Vol. L1X, pp. 48--50) сообщаетъ точныя данныя о первомъ романѣ, его авторѣ и продолженіяхъ.}.
   Первымъ въ ряду подражаній является Пальмеринъ Англійскій ("Pamerin de Ingleterra"), сынъ Дона Дуарте или Эдуарда, короля англійскаго и Флериды, дочери Пальмерина Оливскаго; это -- соперникъ Амадиса и наиболѣе опасный изъ всѣхъ, ему предшествовавшихъ. Долгое время полагали, что этотъ романъ былъ сочиненъ первоначально на португальскомъ языкѣ Францискомъ Моразсомъ, который дѣйствительно издалъ его на португальскомъ языкѣ въ Эворѣ, въ 1567 году. Утвержденіе Морэзса, что онъ перевелъ Пальмерина съ Французскаго объяснялось скромностью автора, желавшаго уменьшить свои заслуги. 4Былъ однако найденъ экземпляръ испанскаго оригинала, напечатаннаго въ Толедо въ двухъ частяхъ въ 1547 и 1548 гг.. Изъ нѣсколькихъ стиховъ посвященія къ читателю, мы при помощи акростиха узнаемъ, что книга принадлежитъ Лупсу де Уртадо, современному толедскому поэту {Судьба Пальмерина Англійскаго весьма оригинальна. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ оставался не разрѣшеннымъ вопросъ, былъ ли его подлинникъ написанъ на французскомъ или португальскомъ языкѣ, такъ какъ древнѣйшіе извѣстные экземпляры его были: 1) французскій Жака Венсена 1553 г. и итальянскій Мамбрино Розео, 1555 г., оба считавшіеся переводами съ испанскаго; и 2) португальскій Моразса, 1567 г., слывшій переводомъ съ французскаго. Вообще, произведеніе это приписывали Моразсу, который, какъ полагали, во время своего долгаго пребыванія во Франціи, имѣлъ случай сообщить свою рукопись французскому переводчику (Barbosa, Bib, Lus., Tom. II p. 209). Но этомъ основаніи романъ былъ изданъ подъ его именемъ на португальскомъ языкѣ въ.Іиссабонѣ, въ трехъ изящныхъ томахъ in-4о 1781 г., и на англійскомъ языкѣ въ переводѣ Соути, Лондонъ, 1807, въ 4 томахъ, in-12о. Даже Clemencin (изд. Донъ-Кихота, т. I, стр. 125, 126) если и не приписываетъ Пальмерина Англійскаго Моразсу, тѣмъ не менѣе считаетъ несомнѣннымъ, что его подлинникъ былъ португальскій. Наконецъ Сальвѣ посчастливилось отыскать экземпляръ потеряннаго испанскаго подлинника; находка эта разрѣшила вопросъ и опредѣлила даже время и мѣсто появленія книги, а именно 1547--48, Толедо, 2 т., in-folio. (Repertorio Americano, Tom. IV, pp. 42--46. Antonio, Bib. Nov., Tom. II, p. 44). Произведеніе отчасти схожее съ "Danza General" (см. гл. V), начатое Микаэлемъ Карвахалемъ и оконченное Луисомъ де Уртадо, было напечатано въ 1557 г. подъ заглавіемъ "Cortes del Castro Amor у de la Muerte" Уртадо перевелъ также Метаморфозы Овидія. См. испанскій переводъ моей книги (т. II, стр. 527--536), гдѣ упоминается объ немъ, какъ о сочинителѣ неуклюжихъ драмъ около 1552 г., во главѣ которыхъ стоитъ "Policiana", подражаніе Целестинѣ, изданная Уртадо, когда ему было всего семнадцать лѣтъ. Этотъ послѣдній фактъ заимствованъ у Барреры (стр. 188), присовокупляющаго, что Уртадо было всего восьмнадцать лѣтъ, когда онъ издалъ Пальмерина. Но повидимому существуетъ нѣкоторая путаница относительно Полиціаны, упоминаемой Баррерою (стр. 193)' и Полиціаны Фернандеса, подробно описанной Гайянгосомъ въ переводѣ моей книги (т. I, стр. 525--528). Въ сущности, вся исторія Уртадо весьма странная. О Фернандесѣ см. ниже гл. XIII, прим.. 26.}.
   Въ художественномъ отношеніи Пальмеринъ Англійскій уступаетъ въ средѣ рыцарскихъ романовъ только Амадису Гальскому. У него, какъ у великаго прототипа всего этого класса произведеній, главными героями являются два брата: Пальмеринъ, рыцарь въ полномъ смыслѣ этого слова и Флоріанъ,-- типъ дамскаго угодника. Какъ и въ Амадисѣ, здѣсь есть свой мудрый волшебнику Деліантъ, и свой опасный островъ, гдѣ главнымъ образомъ случаются съ героемъ самыя пріятныя приключенія.
   Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ Пальмеринъ отличается даже выгоднымъ образомъ отъ своего образца. Здѣсь мы находимъ болѣе отзывчивости къ красотамъ природы, большую непринужденность діалога и въ тоже время превосходную обрисовку отдѣльныхъ характеровъ. Но за то и недостатки его болѣе крупны: ходъ дѣйствія не имѣетъ той живости и естественности, которыми отличается Амадисъ. Пальмеринъ слишкомъ обремененъ множествомъ рыцарей, сраженій, поединковъ, подвиговъ, выросшихъ на почвѣ изученія подлинныхъ лѣтописей Англіи и служащихъ новымъ доказательствомъ связи существующей между старинными хрониками и древнѣйшими романами. Сервантесъ относится къ Пальмерину съ величайшимъ почтеніемъ: "Эту пальму Англіи" говоритъ священникъ, "слѣдуетъ пощадить, какъ вещь единственную въ своемъ родѣ и сдѣлать для нея ящикъ, подобный найденному Александромъ В. среди сокровищъ Дарія и предназначенному имъ для храненія произведеній Гомера", -- похвала слишкомъ преувеличенная и кажущаяся намъ теперь неосновательной, но тѣмъ не менѣе свидѣтельствующая о популярности, которой пользовался этотъ романъ въ эпоху появленія Донъ-Кихота.
   Хотя семья Пальмериновъ не имѣла въ Испаніи большаго успѣха, но 3-ья и 4-ая части, написанныя Діего Фернандесомъ, содержащія въ себѣ "Aventuras de Don Duardos el Sugundo" появились на португальскомъ языкѣ, въ 1587 году; что касается до пятой и шестой части, то онѣ, какъ говорятъ, были сочинены Альваресомъ де Оріенте, современнымъ поэтомъ, имѣвшимъ не малую извѣстность. Но кажется, что эти двѣ послѣднія части никогда не были изданы, да и всѣ четыре вообще не пользовались извѣстностью внѣ родной страны {Barbosa, Bib. Lusit., I, p. 65, Tom. I, p.}. Такимъ образомъ не смотря на всѣ достоинства своего родоначальника, Пальмеринамъ на удалось достигнуть успѣха, который позволилъ бы имъ соперничать въ популярности съ Амадисомъ и его потомствомъ.

-----

   Не разъ уже въ теченіе этой главы приходилось упоминать о "Bibliotheca Hispana" и впослѣдствіи намъ придется часто ссылаться на нее, какъ на авторитетъ. Въ виду этого, прежде чѣмъ идти далѣе, необходимо сообщить о ней нѣкоторыя данныя. Авторъ ея, Николай Антоніо, родился въ Севильѣ въ 1617 г. Первоначальнымъ своимъ воспитаніемъ онъ обязанъ слѣпцу Франциско Химинецу, даровитому преподавателю въ коллегіи св. Ѳомы въ Севильѣ. Впослѣдствіи онъ былъ въ Саламанкѣ, гдѣ съ успѣхомъ изучалъ исторію и каноническое право. Блистательно закончивъ университетское образованіе, онъ вернулся на родину и жилъ большею частью въ монастырѣ Бенедиктинцевъ, гдѣ находилась обширная и рѣдкая библіотека, которою онъ ревностно и усидчиво пользовался для своихъ ученыхъ занятій. Онъ однако не торопился пріобрѣсти себѣ извѣстность. Свое первое сочиненіе -- замѣчательный латинскій трактатъ о Ссылкѣ, какъ наказаніи -- онъ издалъ въ 1659 г., будучи сорока двухъ лѣтъ. Въ томъ же году онъ былъ назначенъ на почетный и важный постъ дипломатическаго агента Филиппа IV въ Римѣ. Съ этого времени до конца своей жизни онъ не покидалъ общественной дѣятельности и занималъ важныя мѣста. Въ Римѣ онъ провелъ восемнадцать лѣтъ и въ теченіе этого времени успѣлъ составить библіотеку, которая, какъ говорятъ, уступала только Ватиканской. Здѣсь все его свободное время было посвящено любимымъ занятіямъ. Затѣмъ онъ вернулся въ Мадридъ, гдѣ занималъ почетныя должности до самой смерти въ 1684 г. Онъ оставилъ послѣ себя нѣсколько сочиненій въ рукописи, изъ которыхъ "Censura de Historia s F а bu los as" -- изслѣдованіе и разоблаченіе нѣсколькихъ подложныхъ хроникъ, появившихся въ предшествующемъ столѣтіи -- было издано впервые Майянсомъ -- и -- Жискаромъ, но о немъ мы будемъ говорить впослѣдствіи.
   Но его великимъ трудомъ, трудомъ всей его жизни и любимымъ дѣтищемъ, была исторія литературы его родной страны. Онъ началъ ее еще въ молодости, во время своего пребыванія у Бенедектинцевъ -- римско-католическомъ орденѣ монаховъ, всегда отличавшееся своимъ усердіемъ къ литературно-историческимъ занятіямъ -- и продолжалъ ее до минуты своей смерти, пользуясь для своихъ цѣлей всѣми источниками, какіе его собственная обширная библіотека и столичныя библіотеки Испаніи и всего христіанскаго міра могли ему доставить. Онъ раздѣлилъ свой трудъ на двѣ части. Первая часть, отъ эпохи Августа до 1500 г., найдена послѣ его смерти совершенно готовою и изложенною въ формѣ правильной исторіи, но такъ какъ денежныя средства Антоніо втеченіе всей его жизни всецѣло шли на покупку книгъ, то она и была издана уже его другомъ, кардиналомъ Агвирре, въ Римѣ, 1696 г. Вторая часть, напечатанная тамъ же въ 1672 г., имѣетъ форму словаря, отдѣльныя статьи котораго, какъ статьи въ большинствѣ другихъ испанскихъ произведеній этого рода, расположены подъ именами святыхъ, которыми окрещены и трактующіеся въ нихъ предметы. Такой порядокъ дѣлаетъ употребленіе подобнаго словаря весьма затруднительнымъ даже и тогда, когда, какъ въ словарѣ Антоніо, есть подробный указатель, облегчающій отыскиваніе соотвѣтствующихъ статей посредствомъ болѣе простаго распредѣленія по фамиліямъ.
   Обѣ части появились по приказанію Карла III въ превосходномъ изданіи на латинскомъ языкѣ въ Мадритѣ въ 1787 и 1788 гг., въ 4 томахъ, in-folio, подъ общимъ заглавіемъ "Billiotheca Vetus et Nova". Первая часть была снабжена примѣчаніями Переса Байера, ученаго валенсійца, завѣдывавшаго долгое время королевскою библіотекою въ Мадритѣ; примѣчанія ко второй части составлены на основаніи собственныхъ рукописей Антоніо; здѣсь біографическіе очерки испанскихъ писателей доведены до его кончины въ 1684 г. Первый отдѣлъ, заключающій въ себѣ около тысячи трехсотъ авторовъ, почти ничего не оставляетъ желать, особенно во всемъ касающемся римской или церковной литературы Испаніи; во всемъ же что касается арабской литературы слѣдуетъ обратиться къ Казири и Гайянгосу, а еврейской къ Кастро и Амадору де-лосъ Ріосъ. Для испанской же литературы до царствованія Карла V важный матеріалъ представляютъ рукописи, отысканныя впослѣдствіи благодаря ревностнымъ трудамъ Байера. Послѣдній отдѣлъ сочиненія, содержащій краткія біографическія данныя относительно почти осьми тысячъ писателей лучшаго періода испанской литературы не смотря на попадающіеся въ немъ случайныя невѣрности и промахи, неизбѣжныя въ трудѣ, столь обширномъ и разнообразномъ, представляетъ памятникъ трудолюбія, добросовѣстности и правдивости, который всегда будетъ внушать чувство глубокой благодарности въ тѣхъ, кто принужденъ прибѣгать къ этой книгѣ. Обѣ части, взятыя вмѣстѣ, неоспоримо даютъ право автору называться отцемъ и основателемъ исторіи испанской литературы.
   См. Жизнеописаніе Антоніо, предпосланное Майянсомъ его "Historias Fabulosas" (Valencia, 1742, fol.") и Байеромъ его Bibliotheca Vetus, 1787; см. также "L'Espagne littéraire" (par Nicolas Bricaire) 1774, Tom. IV, p. 27. Предисловіе Антоніо къ "Bibliotheca Nova" было переведено на испанскій языкъ Дономъ Мануэлемъ Бенито Фіель де Агиларъ и издано съ хорошими примѣчаніями въ одномъ небольшомъ томикѣ въ Мадритѣ въ 1787 г.
   

ГЛАВА XII.

Другіе рыцарскіе романы.-- Леполемо.-- Переводы съ французскаго.-- Романы религіозные.-- Небесное рыцарство.-- Періодъ преобладанія рыцарскихъ романовъ.-- Количество ихъ.-- Корни ихъ въ состояніи общества.-- Страсть къ нимъ.-- Судьба ихъ.

   Хотя Пальмерины и не могли соперничать въ популярности съ обширной семьей Амадиса, тѣмъ не менѣе и они имѣли свою долю вліянія и значенія. Подобно другимъ книгамъ того же рода и даже больше, чѣмъ многія изъ нихъ, эти произведенія развили вкусъ къ рыцарскимъ вымысламъ вообще,-- вкусъ, который преодолѣлъ въ Испаніи прочія литературныя теченія и послужилъ лишь къ увеличенію оригинальныхъ и переводныхъ романовъ, удивляющихъ насъ своимъ количествомъ, объемомъ и нелѣпостями. Оставивъ въ сторонѣ семейства Амадисовъ и Пальмериновъ, однихъ чисто испанскихъ романовъ появившихся въ теченіе XVI вѣка, нетрудно насчитать до 50 названій. Нѣкоторые изъ нихъ намъ болѣе или менѣе знакомы хоть по заглавіямъ; таковы: "Don Belianio de Grecia" и "Don Olivante de Laura", найденные въ библіотекъ Донъ-Кихота, и "Felixmarte de Hircania", которые однажды, въ теченіе цѣлаго лѣта, развлекали д-ра Джонсона {Епископъ Перси говоритъ, что д-ръ Джонсонъ прочелъ отъ доски до доски "Felixmsrte de Hircania" въ теченіе лѣта. Сомнительно, чтобы съ тѣхъ поръ хоть одинъ англичанинъ совершилъ этотъ подвигъ. (Boswell's Life,of lohnson ed. Croker London, 1831, 8 vo, Vol. I, p. 24.) У меня есть экземпляръ "Belianis de Grecia", in-folio, напечатанный въ Бургосѣ, въ 1587 г., но я не былъ никогда въ состояніи сдѣлать съ нимъ то, что д-ръ Джонсонъ сдѣлалъ съ "Felixmarte de Hircania". Тѣмъ не менѣе онъ, очевидно, имѣлъ читателей, такъ какъ порядочно поистрепался. Авторомъ его былъ Іеронимо Фернандецъ; книга эта одна изъ самыхъ странныхъ и нелѣпыхъ въ своемъ родѣ и въ то же время одна изъ самыхъ рѣдкихъ.}. Но вообще, ихъ заглавіе въ родѣ Famoso Caballero Cifar или Храбрый Донъ-Флорендо Англійскій, странно звучатъ для нашего уха и не возбуждаютъ въ насъ никакого интереса. Можно сказать, что большинство такихъ романовъ, а можетъ быть и всѣ вполнѣ заслужили забвеніе, къ которымъ они нынѣ обрѣтаются, хотя нѣкоторые изъ нихъ обладаютъ достоинствами, въ свое время ставившими ихъ на ряду съ лучшими изъ произведеній, перечисленныхъ нами. Таковъ напр.."L'invencible caballero Lepolemo, llamado el Caballero de la Cruz, hijo del eniperador de Alemania (Непобѣдимый рыцарь Леполемо, прозванный рыцаремъ Креста, сынъ императора германскаго) -- романъ изданный впервые въ 1525 году и затѣмъ, независимо отъ вызванныхъ имъ продолженій, трижды перепечатанный въ теченіе столѣтія и переведенный на французскій и итальянскій языки {Эбертъ приводитъ изданіе 1525 г., какъ первое изъ извѣстныхъ; Bowle въ перечнѣ своихъ источниковъ упоминаетъ объ изданіи 1534 г.; Clemencin утверждаетъ, что въ мадритской королевской библіотекѣ находится изданіе 1543 г. а Pellicer пользовался изданіемъ 1562 г. Какое изданіе находится у меня подъ рукой, я не могъ доискаться -- послѣдній листъ книги оторванъ, а на заглавномъ не выставлено года; судя во бумагѣ и шрифту это должно быть антверпенское изданіе, между тѣмъ какъ всѣ выше указанныя были напечатаны въ Испаніи.}. Это -- одна изъ любопытнѣйшихъ книгъ въ своемъ родѣ, не только по разнообразію приключеній героя, но въ извѣстной степени и по общему характеру и направленію."Въ дѣтствѣ Леполемо похищенъ, насильственно оторванъ отъ принадлежащаго ему трона и долгое время о немъ ничего не слышно. Оказывается, что эти годы онъ прожилъ среди язычниковъ, сначала въ рабствѣ, а потомъ въ качествѣ знаменитаго странствующаго рыцаря при дворѣ султана. Храбрость и благородство открыли ему дорогу къ высокимъ почестямъ. Путешествуя однажды во Франціи, онъ случайно встрѣчается со своей семьей, его узнаютъ и среди всеобщей радости, онъ возстановляется въ своихъ наслѣдственныхъ королевскихъ правахъ.
   По своему содержанію и въ особенности по монотонному перечисленію рыцарскихъ подвиговъ, приписываемыхъ герою, Леполемо представляетъ значительное сходство съ другими рыцарями романовъ, но въ двухъ отношеніяхъ онъ отступаетъ отъ нихъ. Вопервыхъ, въ томъ, что эѣотъ романъ считается переведеннымъ настоящимъ его авторомъ, Педро де Луксаномъ, съ арабскаго подлинника, сочиненнаго будто бы однимъ мудрымъ волшебникомъ, жившимъ при дворѣ султана. Не смотря на это, герой всюду изображается весьма благочестивымъ рыцаремъ, а родители его, императоръ и императрица германскіе, побуждаютъ его собственнымъ примѣромъ совершить паломничество ко Святому Гробу. Словомъ, вся исторія эта написана въ церковномъ духѣ, подобно хроникѣ Тюрпена, хотя можетъ быть и не въ такой же степени. Во вторыхъ, романъ по временамъ выгодно отличается отъ другихъ нѣжностью тона, яркостью красокъ, которыми онъ рисуетъ національные нравы. Таковы, напр., мѣста, гдѣ говорится о любви между рыцаремъ Креста и инфантою Французской, гдѣ влюбленные разговариваютъ другъ съ другомъ ночью сквозь рѣшетку балкона, подобно героямъ одной комедіи Кальдерона {См. ч. I, гл. 112, 144.}. Во всемъ остальномъ, Леполемо во всемъ похожъ на своихъ предшественниковъ и послѣдователей и отъ него вѣетъ одинаковой скукой.
   Изобильно снабжая рыцарскими романами остальную Европу, Испанія и сама получила оттуда не меньше, чѣмъ отдала. Мы уже видѣли, что первые Французскіе романы скоро сдѣлались извѣстными въ Испаніи, какъ это явствуетъ изъ намековъ въ Амадисѣ Гальскомъ. Подобный фактъ объясняется старинными связями Испаніи съ Франціею черезъ посредство бургундской линіи, занимавшей тронъ Португаліи, но кромѣ того могли быть и случайныя обстоятельства, какъ напр., то, въ силу котораго, Пальмеринъ Англійскій былъ занесенъ въ Португалію скорѣе изъ Франціи, чѣмъ изъ своей родины Испаніи. Немного спустя, когда вкусъ къ подобнымъ романамъ развился сильнѣе, Французскіе романы либо переводились, либо постоянно передѣлывались въ Испаніи и составили самый обширный и самый популярный отдѣлъ національной литературы. Уже въ 1498 г. былъ изданъ романъ о Мерлинѣ (Los Baladros de Merlin), далѣе явились какъ естественное продолженіе его Тристанъ (Libro de Tristan de Leonis) и св. Грааль (Demanda del Sancto Grial) {"Merlin" 1498, "Artus" 1499, "Tristan" 1501, Sancto Grial" 1555 и "Segunda Tabla Kedonda" 1567--таковъ повидимому порядокъ, въ какомъ библіографы приводятъ ихъ. Но послѣдняго изъ этихъ романовъ, пожалуй, и не отыскать теперь, хотя Quadrio упоминаетъ о немъ въ четвертомъ томѣ своего труда, заключающемъ въ себѣ вообще множество любопытныхъ подробностей объ этихъ старинныхъ романахъ. Не считаю нужнымъ останавливаться на такихъ романахъ какъ "Pierres y Magalona", 1519, "Tallante de Ricamonte" и "Conde Tomillas". Этотъ послѣдній остался бы совершенно неизвѣстнымъ, еслибы Сервантесъ не упомянулъ о немъ въ Донъ-Кихотѣ.}.
   Переведенная съ Французскаго Исторія Карла В. имѣла большой успѣхъ можетъ быть благодаря его великому имени; конечно, тутъ не найти никакихъ свѣдѣній у Ронсевальскомъ пораженіи Карла В. испанскимъ героемъ Бернардо дель Карпіо,-- пораженіи, которое въ старинныхъ испанскихъ хроникахъ и романсахъ такъ пріятно ласкаетъ національное самолюбіе. Въ названной книгѣ содержатся хорошо извѣстныя исторіи Оливье и гиганта Фіерабраса, Роланда и предателя Ганелона, само собою разумѣется главнымъ образомъ основанныя на баснословной хроникѣ Тюрпена. Тѣмъ не менѣе въ эпоху своего появленія она пользовалась большою популярностью и, начиная съ 1528 г., когда вышло въ свѣтъ ея первое изданіе подъ заглавіемъ "Historia del emperador Carlo Magno", сдѣланное Николаемъ де Піамонто, она постоянно перепечатавалась вплоть до нашихъ временъ и больше другихъ рыцарскихъ романовъ содѣйствовала укорененію въ Испаніи вкуса къ подобному чтенію {Иделеръ предпослалъ своему прекрасному изданію Эйнгарда или Этпгарда (Hamburg, 1839, 8 vo, Band. I, s. 40--46) обстоятельное изслѣдованіе происхожденія этихъ исторій. Самое названіе Roncesvalles стало, повидимому, извѣстнымъ въ Испаніи гораздо позднѣе. (Ibid, s. 169). Существуетъ изданіе "Carlo Magno", (Madrid, 1806), in-12o, Очевидно предназначенное для народнаго чтенія. Въ немъ находится предисловіе, приводимое Гайянгосомъ по изданію 1570 г., но несомнѣнно принадлежащее самому старинному изъ всѣхъ изданій. Сколько помнится, оно было перепечатываемо не разъ, какъ и самая книга.}. Долгое время дѣлили однако съ нею популярность и нѣкоторые другіе романы; таковы напр. Reynaldos de Montalban, одинъ изъ любимѣйшихъ героевъ Испаніи {Въ примѣчаніяхъ Клемансина къ Донъ-Кихоту (ч. I. г. 6) упоминается о нѣсколькихъ изданіяхъ первой части этого романа, ровно какъ и объ изданіяхъ второй и третьей, появившихся до 1558 г.}; нѣсколько позже является исторія Клеомадеса, принадлежащая перу одной французской королевы XIII вѣка, и впервые вдохнувшая въ Фруассара ту любовь къ приключеніямъ, которая потомъ сдѣлала изъ него хроникера {"Cleomadez" считавшійся въ продолженіи трехъ столѣтій одной изъ популярнѣйшихъ книгъ въ Европѣ, былъ написана Аденецомъ подъ диктовку королевы Маріи, жены Филиппа III, короля французскаго, женившагося на ней въ 1272 г. (Fauchet, Recueil, Paris, 1581, folio, Ѣіу. И, c. 116). Фруассаръ, упоминая объ этой книгѣ, говоритъ что съ восхищеніемъ читалъ ее въ юности. (Poésies, Paris, 1829, мо, рр. 206 и проч.).}.
   Въ наибольшей части извѣстныхъ намъ подражаній и передѣлокъ вліяніе церкви замѣтнѣе, чѣмъ въ оригинальныхъ испанскихъ романахъ того же пошиба. Это подтверждается самымъ сюжетомъ св. Грааля и исторіей Карла Великаго, которая, будучи заимствована изъ такъ называемой хроники архіепископа Тюрпена, главнымъ образомъ стремится поощрить основаніе религіозныхъ общинъ и хожденіе по святымъ мѣстамъ. Но церковь не довольствовалась этимъ косвеннымъ и случайнымъ вліяніемъ. Романическіе вымыслы, сначала не обращавшіе на себя вниманія или даже гонимые церковью пріобрѣли въ лицѣ греческаго епископа, которому мы обязаны первымъ романомъ въ испанскомъ смыслѣ этого слова {"Ethiopica", или любовь Ѳеагена и Хариклеи, написана по гречески Геліодоромъ, жившимъ во времена императоровъ Ѳеодосія, Аркадія и Гонорія. Книга эта пользовалась большою извѣстностью въ Испаніи въ указанную нами эпоху, и, хотя подлинникъ ея былъ напечатанъ не ранѣе 1534 г., испанскій анонимный переводъ появился уже въ 1554 г., а другой, принадлежащій Фердинанду де Мена, въ 1587. Этотъ послѣдній выдержалъ по меньшей мѣрѣ два изданія въ теченіе тридцати лѣтъ (Nie. Antonio, Bib. Nov., Tom. I, p. 38, и Conde, Catalogue, London, 1824, 8 vo, Nos. 268, 264). Говорятъ, что епископъ Геліодоръ предпочелъ скорѣе отказаться отъ своего сана и мѣста, чѣмъ согласиться на публичное сожженіе этого романа, произведенія его юности (Erotici Graeci, ed. Mitscherlich, Biponti, 1792, 8 vo, Tom. II, p. VIII).}, мало по малу извѣстное значеніе и стали считаться даже полезными. Такимъ образомъ появились чисто религіозные романы, имѣвшіе 4"орлу аллегоріи, каковы напр. Христіанское Рыцарство (Cabal Іеria cristiana), Небесное Рыцарство (Cabaleria Celestial), Рыцарь Свѣтлой Звѣзды (El Caballero de la clara Estrella) и Христіанская Исторія или подвиги чужеземнаго рыцаря, Завоевавшаго себѣ небо. (Historia Cristiana y sucescs del Caballero estrangero, conquistator del cielo). Всѣ они были напечатаны во второй половинѣ XVI вѣка, когда страсть къ рыцарскимъ романамъ была въ полномъ разгарѣ {"Caballeria Christiana"6u.ia издана въ 1570, "Caballero de la Clara Estrella" -- въ 1580, и "Caballero Pelegrino" -- въ 1601. Кромѣ этихъ романовъ, "Roberto el Diablo" -- книга знаменитая во всей Европѣ въ XV, XVI и XVII вѣкахъ и перепечатанная даже въ наше время -- была извѣстна въ Испаніи съ 1530, а можетъ быть и ранѣе (Nie. Antonio, Bib. Nov., Tom. II. p. 251). Она напечатано во Франціи въ 1496 (Ebert, No. 19,175), а въ Англіи Бинкиномъ де Уордъ. См. Thoms, Early English Prose Romances, London, 1828, 12 mo Vol. I, p. v.}.
   Однимъ изъ древнѣйшихъ, и конечно, любопытнѣйшихъ романовъ этого рода является романъ Caballeria Celestial, написанный Іеронино Санъ Педро, въ Валенсіи, и напечатанный тамъ-же въ 1554 году въ двухъ томахъ in-folio {Весьма любопытно бы доискаться, кто былъ этотъ Іеронимо де Санъ Педро. Въ Privilégié значится, что онъ былъ житель Валенсіи и жилъ въ 1554 г. Въ Bibliothecas Химено и Фюетера упоминается подъ 1560г. имя Geronimo Sempere, какъ извѣстнаго автора "Carolea", длинной поэмы, напечатанной въ этомъ году. Но ему нигдѣ не приписывается здѣсь "Caballeria Celestial" и самое имя Іеронимо де Санъ Педро не упоминается ни въ этомъ собраніи біографій, ни у Николая Антоніо, ни въ другихъ, мнѣ извѣстныхъ, сочиненіяхъ. Тѣмъ не менѣе я полагаю, что имена Іеронимо Семпере и Іеронимо де Санъ Педро относятся къ одному и тому же лицу, такъ какъ имя поэта часто пишется Senpere, Senct Реге и проч. Первая часть "Pio de la Rosa fragante" была напечатана въ Антверпенѣ въ 1554 г. Мартиномъ Нусіо. Въ предисловіи авторъ намекаетъ на то, что онъ не вполнѣ владѣетъ кастильскимъ языкомъ, какъ не природнымъ ему. Это и другія обстоятельства не оставляютъ сомнѣнія въ томъ, что "Caroiea" и "Caballeria Celestial" были написаны однимъ и тѣмъ же лицемъ. Гайявгосъ упоминаетъ о Іеронимѣ Сенпере, валенсійскомъ купцѣ, предсѣдательствовавшемъ на поэтическомъ празднествѣ въ 1533 г.}. Въ предисловіи своемъ авторъ заявляетъ, что цѣль его произведенія -- стереть съ лица земли нечестивыя рыцарскія книги, опасность которыхъ онъ подкрѣпляетъ ссылкой на разсказъ Данта о Франческѣ да Рюмини. Чтобы достигнуть своей цѣли, онъ даетъ первой части своей книги заглавіе Коренъ благоухающей розы (Raiz de la rosa fragante); она дѣлится не на главы, а на чудеса (maravillas), и содержитъ въ себѣ аллегорическую обработку наиболѣе любопытныхъ разсказовъ изъ Ветхаго Завѣта до царствованія добраго короля Езекіи; такъ что различныя чудеса разсказаны подъ видомъ приключеній странствуюшихъ рыцарей. Вторая часть, согласно основной идеѣ, раздѣлена на Листья благоухающей розы (Hojas de la rosa fragante); она служитъ непосредственнымъ продолженіемъ первой и доводитъ событія, оживленныя подобными рыцарскими приключеніями, до кончины и вознесенія на небо Спасителя. Третья часть, обѣщанная подъ заглавіемъ Цвѣта благоухающей розы (La flor de la rosa fragante), никогда не была издана, да и трудно понять, какіе матеріалы могли бы послужить для ея составленія, въ виду того, что библейскіе сюжеты были почти исчерпаны первыми двумя частями. Но для насъ и этихъ двухъ вполнѣ достаточно.
   Главная аллегорія, сообразно характеру сюжета, относится къ Спасителю; она занимаетъ собою 74 изъ 101 "листка" или главъ, составляющихъ вторую часть. Христосъ является здѣсь въ видѣ рыцаря Льва, двѣнадцать апостоловъ -- въ видѣ двѣнадцати рыцарей Круглаго стола, св. Іоаннъ Креститель изображается въ видѣ рыцаря Пустыни, Люциферъ -- рыцаремъ Змія. Основный мотивъ книги -- борьба между рыцарями Льва и Змія, начинающаяся въ Виѳлеемскихъ ясляхъ и кончающаяся на Голгофѣ; она обнимаетъ собою почти всѣ подробности Евангельской исторіи и не рѣдко пользуется подлинными словами св. Писанія. Къ сожалѣнію, событія, упоминаемыя здѣсь, втиснуты въ форму странной и подчасъ возмутительной аллегоріи. Такъ въ разсказѣ объ искушеніи Спаситель вооружается щитомъ льва іудейскаго колѣна и садится на коня Покаянія, даннаго ему Адамомъ; подобно юному рыцарю, отправляющемуся на первые подвиги, онъ прощается съ своей матерью, дочерью небеснаго Императора, и удаляется въ обширную и пустынную мѣстность, увѣренный, что непремѣнно найдетъ тамъ приключенія. При его появленіи рыцарь Пустыни готовится вступить съ нимъ въ единоборство, но, узнавши его, преклоняется передъ своимъ верховнымъ владыкою. Затѣмъ естественно слѣдуетъ крещеніе, т. е. рыцарь Льва посвящается въ рыцарскій орденъ Крещенія въ присутствіи старца, который называется учителемъ или истолкователемъ всѣхъ тайнъ и въ присутствіи двухъ женщинъ, одной молодой, другой пожилой. Эти три послѣднія лица немедленно начинаютъ оживленный споръ о существѣ обряда, при которомъ они только что присутствовали. Старецъ въ длинной рѣчи истолковываетъ его небесный аллегорическій смыслъ. Пожилая женщина, изображающая собою синагогу или іудейство, ставитъ выше этого обряда древнюю церемонію, предписанную Авраамомъ и утвержденную, какъ говоритъ она, "знаменитымъ докторомъ Моисеемъ". Напротивъ того молодая женщина, олицетворяющая собой церковь воинствующую, защищаетъ новый обрядъ. Рыцарь Пустыни рѣшаетъ споръ въ ея пользу; Синагога уходитъ въ негодованіи, и этимъ оканчивается первая часть.
   По предварительному соглашенію съ воинствующею церковью, Великій истолкователь тайнъ слѣдуетъ за рыцаремъ Льва въ пустыню и тамъ объясняетъ ему истинную сущность и дѣйствіе христіанскаго крещенія. Послѣ этой подготовки, рыцарь совершаетъ свой первый подвигъ, т. е, вступаетъ въ битву съ рыцаремъ Змія; битва эта своими подробностями напоминаетъ правильный турниръ. Одинъ изъ противниковъ имѣетъ на своей сторонѣ Авеля, Моисея и Давида, другой -- Каина, Голіафа и Амана. Каждое изъ словъ Евангелія превращается здѣсь въ ударъ стрѣлой или мечемъ. Сцена на верху храма и обѣщанія дьявола переданы здѣсь настолько полно, на сколько это было возможно. Эта часть романа заключается поспѣшнымъ и позорнымъ бѣгствомъ рыцаря Змія.
   Сцена искушенія, при всей ея странности, представляетъ намъ однако хорошій образчикъ тона всего произведенія. Хотя аллегорія здѣсь также неуклюжа и несообразна, какъ и вездѣ и одинаково ведетъ къ нелѣпостямъ, столько же утомительнымъ сколько и скучнымъ, но за то съ другой стороны, мы замѣчаемъ тутъ признаки богатой и не лишенной изящества фантазіи; въ то же время важный и изысканный слогъ романа наводитъ на мысль, что авторъ его не былъ нечувствителенъ къ достоинствамъ языка, которымъ онъ вообще такъ часто злоупотребляетъ {Романсъ этотъ упоминается въ Index Expurgatorius, Мадритъ, 1667, infolio, его. 863.}.
   Несомнѣнно, что существуетъ громадная разница между такой фантасмогоріей, какова Caballeria Celestial и сравнительно простой и ясной исторіей Амадиса Гальскаго, и если мы вспомнимъ, что всего полвѣка отдѣляютъ одинъ изъ этихъ романовъ отъ другаго {Я веду, какъ оно и слѣдуетъ, эру первыхъ успѣховъ Амадиса въ Испаніи не съ года появленія португальскаго подлинника, а въ года изданія испанскаго перевода Монтальво, что составитъ разницу почти на цѣлое столѣтіе.}, мы съ удивленіемъ остановимся, передъ фактомъ что въ такой короткій промежутокъ времени могло народиться столько разнообразныхъ формъ рыцарскихъ романовъ? Не должно однако забывать, что популярность ихъ, такъ быстро ими завоеванная, длилась и послѣ того многіе годы. Первые рыцарскіе романы были весьма распространены въ Испаніи уже въ XV вѣкѣ; они чрезвычайно размножились въ XVI и усердно читались даже въ XVII вѣкѣ; такъ что ихъ вліяніе на испанскій характеръ продолжалось въ теченіе двухъ слишкомъ столѣтій. Число ихъ даже въ послѣднюю цвѣтущую эпоху ихъ существованія было весьма значительно: ихъ насчитываютъ болѣе семидесяти томовъ, почти всѣ in-folio, причемъ нѣкоторые изъ нихъ выдерживали по нѣскольку изданій. Это обстоятельство -- если принять въ соображеніе, что въ ту эпоху печатныя книги были сравнительно рѣдки, а перепечатки ихъ и того рѣже -- показываетъ, какъ популярны были рыцарскіе романы и какъ долго они съумѣли удержать свою популярность {Превосходный анализъ рыцарскихъ романовъ, принадлежащій перу Донъ Паскуаля Гайянгоса, помѣщенъ въ Biblioteca de Autores Españoles, Tom. XL, 1851, въ Discurso preliminar съ полнымъ библіографическимъ каталогомъ Libros de Caballerias, pp. LXIII -- LXXXVII. Обѣ статьи заключаютъ въ себѣ много интересныхъ и полезныхъ свѣденій.}.
   До извѣстной степени, можетъ быть, этого результата и слѣдовало ожидать въ странѣ, гдѣ рыцарскія убѣжденія и чувства пустили такіе глубокіе корни, ибо задолго до появленія первыхъ рыцарскихъ романовъ Испанія была уже привиллегированной страной рыцарства. Войны съ маврами, превратившія каждаго дворянина въ солдата, неизбѣжно вели къ этому; этому же способствовалъ и свободный духъ ея городскихъ общинъ. Во главѣ ихъ въ непосредственно слѣдовавшую эпоху стояли бароны, которые въ своихъ замкахъ были такъ же независимыми, какъ король на своемъ тронѣ.-- Такой порядокъ вещей утвердился уже въ XIII столѣтіи, когда Partidas Альфонса Мудраго своими подробными, мелочными предписаніями окончательно закрѣпили условія жизни, мало отличающіяся отъ изображенныхъ въ Амадисѣ или Пальмеринѣ {См. весьма любопытные законы, входящіе въ составъ двадцать первой главы, второй Partidas, гдѣ содержатся самыя подробныя правила, какъ рыцарь долженъ мыться, одѣваться и т. д.}. Еще раньше поэма и хроника о Сидѣ, хотя не такъ прямо, но за то еще рѣзче свидѣтельствуютъ о существованіи подобныхъ общественныхъ порядковъ на полуостровѣ; тоже самое нужно сказать о старинныхъ романахъ и о другихъ преданіяхъ XIV вѣка, отразившихъ въ себѣ народныя чувства.
   Въ XV вѣкѣ хроники всецѣло одушевлены тѣмъ же духомъ и выражаютъ его въ формахъ важныхъ и величественныхъ. Опасные турниры, въ которыхъ принимаютъ участіе не только первые вельможи государства, но нерѣдко даже сами короли, случались постоянно и упоминались хрониками какъ событія великой важности {Встрѣчается отъ двадцати до тридцати подобныхъ описаній турнировъ въ хроникѣ Хуана II; не малое количество ихъ есть въ хроникѣ Альваро де Луны и вообще во всѣхъ современныхъ исторіяхъ Испаніи въ теченіе XV вѣка. Въ одномъ 1428 г. было четыре такихъ турнира, а два изъ нихъ окончились смертью. Всѣ эти турниры конечно происходили съ разрѣшенія короля.}.
   Мы уже видѣли, что на турнирѣ близь Орбиго въ царствованіе Дона Хуана II восемьдесятъ рыцарей были готовы рисковать жизнью изъ-за фальшиваго и фантастическаго угодничества дамамъ, какое только можно встрѣтить въ рыцарскихъ романахъ, и это, конечно, не единственный примѣръ подобнаго безумія {См. описаніе Basso Honroso, уже приведенное выше и подробности въ хроникѣ Хуана II о турнирѣ, долженствовавшимъ состояться въ Валльядо.шдѣ подъ предсѣдательствомъ Рюи Діаза де Мендозы по случаю свадьбы принца Генриха, въ 1440 г., но который былъ запрещенъ королевскимъ указомъ въ виду роковыхъ послѣдствіи, какія онъ могъ имѣть (Chrónica de Juan el 11о, Ann. 1440, c. 16).}. Не думайте, что безумные похожденія испанскихъ рыцарей ограничивались ихъ родной страной. Въ то же царствованіе два благородныхъ испанца, отправились въ Бургундію въ поискахъ за приключеніями, а также и съ цѣлью совершить паломничество въ Іерусалимъ; они страннымъ образомъ смѣшивали эти два предпріятія, считая ихъ одиково благочестивыми {Ibid., Ann. 1435. c. 3-- 207.}. Наконецъ въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы, Фернандо дель Пульгаръ, ихъ ученый секретарь, сообщаетъ намъ имена нѣсколькихъ знатныхъ дворянъ, которыхъ онъ зналъ лично и которые отправлялись въ чужіе края "для того, говоритъ онъ, чтобы вступить въ поединокъ съ каждымъ рыцаремъ, желавшимъ помѣриться съ нимъ силами и черезъ то покрыть себя славою и пріобрѣсть для кастильскихъ хидальго вообще репутацію храбрыхъ и доблестныхъ рыцарей" {Hisloria Imperial Anvers, 1561, In folio, ff. 123, 124. Первое изданіе ея вышло въ 1545 г.}.
   Такое состояніе общества было естественнымъ результатомъ необычайнаго развитія рыцарскихъ учрежденій въ Испаніи. На сколько рыцарство было свойственно вѣку, на столько оно было и полезно; что до странствующаго рыцарства, то это былъ сбродъ сорви головъ, полныхъ самыхъ дикихъ фантазій. Но когда воображеніе людей возбуждено до такой степени, что они способны считать факты, описанные нами, нормальными, не мудрено, что они встрѣтили съ восторгомъ воспроизведеніе подобныхъ явленій и въ рыцарскихъ романахъ. Но они пошли дальше. Какъ ни нелѣпы и даже невозможны были многія приключенія, описанныя въ романахъ, они повидимому такъ мало превосходили нелѣпости, зачастую совершаемые живыми людьми, что большинство читателей принимало романы за дѣйствительныя исторіи и вѣрило имъ. Такъ, Мексіа, достойный вѣры исторіографъ Карла V, говоря въ 1545 году объ Амадисахъ, Лизуартахъ и Кларіанахъ, замѣчаетъ, что у, ихъ авторы тратятъ время и способности на сочиненіе книгъ, которыя читаются всѣми и которымъ многіе вѣрятъ." И дальше: "Есть люди, которые думаютъ, что всѣ эти вещи случались въ дѣйствительности, хотя большая часть такихъ разсказовъ въ сущности ни что иное какъ рядъ грѣховныхъ, безнравственныхъ и неприличныхъ вымысловъ" {Claros Varones de Castilla, Titulo XVII. Онъ похваляется тѣмъ, что число испанскихъ рыцарей, отправлявшихся въ чужія страны искать приключеній, превзошло число иностранныхъ рыцарей, посѣщавшихъ для тѣхъ же цѣлей Кастилію и Леонъ -- фактъ для него весьма важный.}. Другой хроникеръ, Юліанъ дель Кастильо, пресерьезно разсказываетъ, что въ 1587 году, т. е. за тридцать три года передъ этимъ, Филиппъ Второй, вступая въ бракъ съ Маріей Англійской, обѣщалъ, что если король Артуръ явится и потребуетъ отъ него тронъ, то онъ безпрекословно уступитъ всѣ свои права этому государю. Подобныя рѣчи, въ глазахъ Кастильо, и вѣроятно многихъ его читателей, способны были подтвердить вѣру въ истинность исторій объ Артурѣ и его Кругломъ Столѣ {Pellicier, примѣчанія къ Донъ-Кихоту, часть I, гл. 13.}.
   Теперь такое легковѣріе намъ кажется невозможнымъ, даже если предположить, что оно ограничивается лишь небольшимъ числомъ образованныхъ людей и что простодушной вѣрой въ истинность рыцарскихъ романовъ были главнымъ образомъ заражены, какъ это мастерски объяснено въ исторіи трактирщика и Мариторны въ Донъ-Кихотѣ, массы простаго народа. {Ч. I, гл. 32.} Но прежде чѣмъ отвергнуть свидѣтельства такихъ добросовѣстныхъ лѣтопиcцевъ, какъ Мексіа, единственно въ силу того, что они намъ кажутся невѣроятными, мы должны вспомнить, что въ ту эпоху люди привыкли ежедневно вѣрить и утверждать вещи по крайней мѣрѣ столько же невѣроятныя, какъ и тѣ, которыя сообщаются въ старинныхъ романахъ. Испанская церковь поддерживала тогда вѣру чудесами, обиліе которыхъ требовало еще болѣе легковѣрія, чѣмъ рыцарскія бредни; мудрено ли послѣ этого, что большинство вѣрило и въ эти послѣднія? Весьма немногіе сомнѣвались въ правдивости описаній подвиговъ своихъ предковъ въ продолженіе семивѣковой борьбы ихъ съ маврами и истинности всевозможныхъ славныхъ преданій, составляющихъ главную прелесть старинныхъ хроникъ -- преданій, которыя мы, съ перваго взгляда признаемъ столь же баснословными какъ исторіи Пальмериновъ и Ланселотовъ.
   Но чтобы мы ни думали объ этомъ легковѣріи по отношенію къ рыцарскимъ романамъ, несомнѣнно, что нигдѣ въ Европѣ страсть къ нимъ не достигла такой сильной исключительной степени, какъ въ Испаніи XVI в. Доказательства тому мы находимъ на каждомъ шагу. Ими изобилуетъ народная поэзія, начиная съ балладъ, еще живущихъ въ памяти народа и кончая старинными пьесами, которыя уже сошли со сцены и старинными эпическими поэмами, которыхъ уже никто не читаетъ. Ихъ отпечатокъ носитъ на себѣ народные обычаи и костюмы, которые въ Испаніи болѣе оригинальны и живописны, чѣмъ гдѣ-либо. Не менѣе ясное доказательство той же страсти мы находимъ въ старыхъ законахъ. Словомъ, страсть къ рыцарскимъ романамъ сдѣлалась столь сильна и показалась столь опасною, что въ 1553 г. были запрещены продажа и печатаніе этихъ романовъ въ американскихъ колоніяхъ, а въ 1555 г. кортесы серьозно требовали, чтобы это запрещеніе было распространено и на самую Испанію, и чтобы всѣ существующіе экземпляры рыцарскихъ романовъ были публично сожжены. {Вслѣдствіе отреченія императора, послѣдовавшаго въ томъ же году, всѣ прошенія кортесовъ и это въ томъ числѣ не получили дальнѣйшаго хода. Что касается до упомянутыхъ здѣсь законовъ и другихъ доказательствъ преобладанія рыцарскихъ романовъ до появленія Донъ-Кихота, то о нихъ см. предисловіе Клеменсина, приложенное къ его изданію Д. Кихота. Одно изъ приводимыхъ имъ доказательствъ настолько для меня важно, что я считаю нужнымъ остановиться на немъ нѣсколько подробнѣе;-- я разумѣю великолѣпное празднество, данное въ честь Карла V его сестрою, королевою Венгріи, въ Вэнсѣ, во Фландріи въ 1549 и подробно описанное Calvete de Estrella въ его "Viage del Principe Don Felipe" ec., Anvers, In folio, 1552, ff. 188--205. Оно представляло несомнѣнно самое необычайное и блестящее воплощеніе духа странствующаго рыцарства. Участвовали въ немъ всѣ высокопоставленныя лица, находившіяся тогда при Венгерскомъ дворѣ. Самую существенную часть этого празднества составляло представленіе, на которомъ присутствовалъ Luis Capota, авторъ Caro Fainoso Luis de Avila, историкъ, и которое длилось два дня. Вылъ представленъ очаровательный замокъ, гдѣ вѣроломный волшебникъ держалъ въ заключеніи прекрасныхъ дамъ и храбрыхъ рыцарей, которыхъ освобождаютъ изъ плѣна другіе, болѣе счастливые рыцари, имѣвшіе во главѣ Филиппа, впослѣдствіи Филиппа II, исполнявшаго, какъ кажется, не безъ опасности для своей священной особы, роль вождя. Тутъ было все: и страждующая королева, и дѣвица въ опасности, и карликъ, и турниры, и стычки всякаго рода, все это вмѣстѣ сгруппированное имѣло видъ эпической пантомимы, пышно обставленной и заканчивающейся великою катастрофою -- исчезновеніемъ самого волшебнаго замка. Однимъ словомъ, это былъ рыцарскій романъ въ лицахъ, розыгранный ради забавы въ присутствіи перваго изъ европейскихъ монарховъ; пышность обстановки была такова, что еслибы Донъ-Кихотъ могъ видѣть ее, онъ не безъ основанія принялъ бы этотъ спектакль за осуществленіе своихъ сумасбродныхъ бредней о странствующемъ рыцарствѣ. Francesillo de Zuñiga, въ своей комической хроникѣ посвященной Карлу V, (гл. LXXV) говоритъ, что императоръ присутствовалъ однажды на турнирахъ и приключеніяхъ, происходившихъ течь въ точь такимъ образомъ какъ они описываются въ Амадисѣ Гальскомъ. Весьма возможно, что умный придворный шутъ хотѣлъ этими словами осмѣять празднества, бывшія въ Бэнсѣ, но вѣрнѣе предположить, что онъ намекаетъ на какое нибудь болѣе раннее представленіе въ томъ же родѣ.}
   Наконецъ полвѣка спустя лучшее произведеніе величайшаго генія Испаніи каждой своей страницей свидѣтельствуетъ о томъ фанатическомъ восторгѣ, который возбуждали въ Испаніи рыцарскіе романы, и служитъ въ одно и тоже время доказательствомъ ихъ популярности и разгадкой ихъ паденія.
   

ГЛАВА XIII.

Четвертый отдѣлъ.-- Драма.-- Паденіе театровъ греческаго и римскаго.-- Религіозное происхожденіи новой драмы.-- Древнѣйшее о ней извѣстіе въ Испаніи.-- Свѣденія о театрѣ въ XV вѣкѣ.-- Маркизъ де Виллена.-- Коннетэбль де Луна.-- Минго Ревульго.-- Родриго Кота.-- Целестина.-- Ея первый актъ.-- Прочіе акты.-- Исторія этой пьесы; ея характеръ и вліяніе на испанскую литературу.

   Драма. Древній театръ грековъ и римлянъ въ своихъ грубыхъ и болѣе популярныхъ формахъ продолжалъ свое существованіе даже въ средніе вѣка въ Константинополѣ, въ Италіи и въ нѣкоторыхъ другихъ мѣстностяхъ распадавшейся римской имперіи. Но, независимо отъ принятыхъ имъ формъ, этотъ театръ по сущности своей оставался языческимъ; миѳологія всюду царила въ немъ -- и въ тонѣ пьесъ и въ самомъ ихъ сюжетѣ. По этому христіанская церковь всѣми силами противодѣйствовала ему, и въ концѣ концовъ успѣла совершенно уничтожить его, чему не мало способствовали смуты и невѣжество тѣхъ временъ. Случилось это однакожъ послѣ долгой и упорной борьбы, когда упадокъ и безнравственность древняго театра дѣйствительно сдѣлали его достойнымъ такой участи и проклятій Тертуліана и св. Августина. {Барселонскій епископъ VII вѣка былъ низложенъ единственно за то, что дозволилъ въ своей анархіи представленіе пьесъ, содержавшихъ въ себѣ намеки на языческую миѳологію. (Mariana, Hist., Lib. VI c. 3.).}
   Однако любовь къ театральнымъ зрѣлищамъ пережила уничтоженіе жалкихъ остатковъ классической драмы, и духовенство, которое боялось сдѣлаться ненавистнымъ въ глазахъ народа и не упускало случаевъ увеличить свое вліяніе, повидимому издавна старалось пріискать для народа другія развлеченія взамѣнъ уничтоженнаго языческаго театра. Замѣна скоро нашлась и введена была безъ особыхъ затрудненій, потому что вытекала изъ обрядовъ и религіозныхъ церемоній самого католическаго культа. Въ теченіе многихъ столѣтій величайшіе церковные праздники праздновались съ великолѣпіемъ и безвкусной роскошью, свойственной тѣмъ грубымъ временамъ и вездѣ отъ Лондона до Рима драматическій элементъ составлялъ существенную часть празднества. Такъ ясли Виѳлеема, Поклоненіе Пастуховъ и Волхвовъ были представляемы торжественно, каждый годъ, передъ алтарями храмовъ, въ праздникъ Рождества, тогда какъ великимъ постомъ и передъ Пасхой сюжетами зрѣлищъ были трагическія событія послѣднихъ дней жизни Іисуса Христа. {Доказательства по этому вопросу собраны въ ученомъ и пользующемся большимъ уваженіемъ трудѣ Эдельстана дю-Мериля " Origines du Théátre moderne, (Paris, 1849, 8 vo.) Еще ранѣе Райтъ въ своей книгѣ "Early Mysteries and other Latin poems of the twelfth and thirteenth centuries" (London, 1838, 8о утверждалъ тоже самое, частью даже на основаніи тѣхъ же документовъ, какими впослѣдствіи пользовался Дю Мерилъ.} Нѣтъ сомнѣнія что, впослѣдствіи въ эти представленія -- были-ли они пантомимами или съ присоединеніемъ къ нимъ діалога, превратились въ такъ называемыя мистеріи -- вкрались черты, позорившія одинаково духовенство и церковь. Но тѣмъ не менѣе во многихъ мѣстностяхъ Европы эти религіозные спектакли долгое время до того соотвѣтствовали духу времени, что папы давали особыя индульгенціи лицамъ, ихъ посѣщавшимъ; такимъ образомъ мистеріи служили не только для забавы, но и для назиданія невѣжественной толпы. Въ Англіи онѣ существовали около четырехсотъ лѣтъ, то есть дольше, чѣмъ существуетъ англійская національная драма въ томъ видѣ, въ какомъ мы ее знаемъ теперь. Въ Италіи я другихъ странахъ, гдѣ вліяніе папства сохранило свою силу, они вплоть до нашихъ временъ продолжаютъ служить назидательнымъ развлеченіемъ для народа. {Onèsime Le Roy, Etudes sur les Mystères, Paris, 1837, 8 vo, Chap. I. De la Rue, Essai sur les Bardes, les Jongleurs, etc., Caen, 1834, 8 vo, Vol. I, p. 159. Spence, Anecdotes, ed. Singer, London, 1820, 8 vo, p. 397. Къ тому же разряду принадлежатъ ежегодно устраиваемыя въ церкви Ага Соей въ римскомъ Капитоліи, представленія вертепа, гдѣ родился Христосъ, поклоненія волхвовъ а также подобныя представленія и въ другихъ мѣстахъ. Дю-Мериль въ своей книгѣ "Origines" (рр. 390--409) помѣстилъ рождественскую пастораль, впервые напечатанную въ 1805, представленіе которой, какъ онъ говоритъ, онъ видѣлъ въ юности. Она написана риѳмованными стихами различныхъ размѣровъ и для исполненія ея требовалось болѣе двадцати человѣкъ кромѣ "groupes de Bergers et Bergères". Впрочемъ пьеса эта не имѣетъ никакихъ поэтическихъ достоинствъ.}
   Едва-ли есть основаніе сомнѣваться, что всѣ слѣды древняго римскаго театра, кромѣ архитектурныхъ остатковъ, свидѣтельствующихъ объ его быломъ величіи {Развалины римскихъ театровъ сохранились еще въ Севильѣ (Triana), въ Тараконѣ, въ Мурвіедро (Saguntuni), въ Меридо и др. городахъ.}, исчезли въ Испаніи вслѣдствіе завоеванія ея арабами, національный характеръ которыхъ относился въ высшей степени враждебно къ драматическому искусству. Трудно также опредѣлить, къ какому именно времени относится возникновеніе въ Испаніи религіозныхъ представленій, устроиваемыхъ духовенствомъ. Повидимому, они возникли весьма рано, ибо уже около половины XIII вѣка они были далеко не новинкой, успѣли выработать себѣ различныя формы, даже успѣли утратить популярность, благодаря нѣкоторымъ вкравшимся въ нихъ злоупотребленіямъ. Это видно изъ Кодекса Альфонса X, составленнаго около 1260 года. Запрещая духовенству нѣкоторыя грубыя развлеченія, законъ выражается такъ: "Они не должны сочинять шутовскихъ пьесъ, {Juegos por Escarnido сказано въ оригиналѣ. Выраженіе темное, но я воспользовался переводомъ его у Мартинеса де ли Розы, могущаго служить авторитетомъ и полагающаго, что оно обозначаетъ небольшія сатирическія произведенія, изъ которыхъ впослѣдствіи возникли, можетъ быть, Entreineses и Saynètes. (Isabel de Solis, Madrid, 1837, 12 nio, Tom. I, p. 225, note 13.) Escarnido въ домъ-Кихотѣ (Ч. II, гл. XXI) употреблено въ смыслѣ "осмѣянный". Выраженія éscarnio и escarnido встрѣчаются въ "Poema de Alexandre" (St. 1748, 1749) въ смыслѣ "презрительнаго обращенія."} на которыя народъ можетъ приходить смотрѣть; а если другіе люди напишутъ ихъ, духовенство не должно ходить смотрѣть ихъ, такъ какъ тамъ допускаются сквернословія и непристойности. А тѣмъ болѣе представленій этихъ не слѣдуетъ давать въ церквяхъ; напротивъ того, ихъ слѣдуетъ постыдно изгнать оттуда, не наказуя впрочемъ участвовавшихъ въ нихъ: ибо церковь Божія воздвигнута для молитвы, а не для шутовскихъ представленій. Нашъ Господь Іисусъ Христосъ говоритъ въ Евангеліи, что его домъ -- домъ молитвы, а не пристанище для воровъ. Но есть представленія, которыя духовенство можетъ давать, это -- представленія рожденія нашего Господа Іисуса Христа, гдѣ показывается, какъ ангелъ явился пастухамъ и возвѣстилъ имъ о рожденіи Іисуса, какъ пришли три царя для поклоненія ему и представленіе Его воскресенія, гдѣ изображается, какъ Онъ былъ распятъ и воскресъ на третій день. Подобныя зрѣлища могутъ быть устроиваемы духовенствомъ, какъ научающія людей добру и напоминающія имъ о томъ, что представляемыя событія дѣйствительно произошли. Все это должно быть совершаемо прилично, съ должнымъ благоговѣніемъ и притомъ только въ большихъ городахъ, подъ надзоромъ архіепископа, епископа или присланныхъ ими лицъ, а не въ деревняхъ и мѣстечкахъ и во всякомъ случаѣ не ради корыстныхъ цѣлей." {Partida I, Tit. VI, Keg. 34 изданіе Академіи.} Но хотя эти древнѣйшія религіозныя представленія въ Испаніи, въ формѣ-ли пантомимы или діалога, устроивались не только духовенствомъ, но и свѣтскими людьми, до половины XIII вѣка, а можетъ быть и ранѣе и затѣмъ въ продолженіе нѣсколькихъ вѣковъ,-- до насъ не дошло не только ни одного отрывка изъ нихъ, но даже точныхъ о нихъ свѣденій. Равнымъ образомъ мы не встрѣчаемъ ничего чисто драматическаго и въ свѣтской поэзіи Испаніи до конца XV вѣка, хотя и попадаются указанія на нѣчто подобное въ письмѣ маркиза де Сантильяны къ португальскому коннетаблю {Маркизъ говорить, что его дѣдъ, Pedro Gonzalez de Mendoza, жившій во времена Петра жестокаго, сочинялъ драматическія поэмы, по образцу Плавта и Теренція, въ куплетахъ, подобныхъ Serranas. Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, p. LIX.}; въ замѣткѣ объ одной нравоучительной комедіи (Моралитё) Донъ Эприка де Виллены, нынѣ утраченной, но, какъ говорятъ, представленной въ 1414 году въ присутствіи Фердинанда Аррагонскаго {Velasquez, Origenes de la Poesia Castellana, Màlaga, 1754, 4 to, p. 95. Я считаю вѣроятнымъ, что Цурита имѣетъ въ виду именно эту пьесу де Виллены, говоря (Anales Libro XII, Año 1414), что при коронованіи Фердинанда было "grandes juegos у entre nieses". Иначе придется предположить, что тогда было дано нѣсколько разнородныхъ представленій, что хотя и возможно, но мало вѣроятно. Wolf (Blátter für literarische Unterhaltung, 1848, No. 322) впрочемъ сомнѣвается, чтобы это еntremеs были писаны Вилленою и чтобы въ нихъ было много драматическаго.}; наконецъ въ обстоятельной и точной хроникѣ коннетабля де Луны есть упоминаніе объ entremeses {"Онъ былъ одаренъ сильнымъ воображеніемъ и любилъ придумывать новинки и entremeses для празднествъ" и проч. (Crónica del Condestable Don Alvaro de Luna, ed. Flores, Madrid, 1783, 4 to, Titulo 68)Нѣтъ никакого основанія предполагать, чтобы упомянутые интермедіи походили на забавные фарсы, извѣстные впослѣдствіи подъ тѣмъ же именемъ, но едва-ли можно сомнѣваться что они имѣли поэтическія достоинства и были представляемы на сценѣ. Коннетабль былъ казненъ въ 1453. Entremesеs первоначально имѣти религіозный характеръ, т. е. въ XIII и XIV вѣкахъ они вставлялись въ религіозныя представленія. Мы увидимъ впослѣдствіи, что они играли туже роль въ эпоху высшаго процвѣтанія испанской драмы, въ эпоху Лопе де Веги и Кальдерона.} или интермедіяхъ, сочиненныхъ немного позже въ томъ же столѣтіи этимъ гордымъ любимцемъ короля. Но всѣ эти указанія слишкомъ скудны и неопредѣленны. {Мнѣ хорошо извѣстно, что были дѣлаемы попытки приписать испанскому театру иное происхожденіе, чѣмъ то, какое я ему приписываю. Въ виду этой цѣли изслѣдователи ссылались -- какъ это дѣлаетъ напр. Делавинь въ своемъ переводѣ Целестины на французскій яз., вышедшемъ въ Парижѣ въ 1841 -- во 1) на Свадьбу Доньи Эндрины съ Донами Меланома, но это произведеніе, заимствованное изъ латинскаго діалога Памфилія Маурдіануса (Sanchez, Tom. IV, Stans. 550--865), о которомъ мы уже имѣли случай упоминать (См. гл. V, стр. 69) есть въ сущности разсказъ, принадлежащій перу извѣстнаго намъ гитскаго пресвитера и ничѣмъ не отличающійся отъ другихъ разсказовъ зтогр писателя, т. е. отнюдь не пригодный для драматическаго представленія. См. приложеніе Санчеца къ тому же тому, стр. XXIII и проч.) 2) На "Danèa General de la Muerte," о которомъ было уже замѣчено, что онъ написанъ около 1350 (Castro, Віblioteca Española, Tom. I, pp. 200, etc.) и который выставлялся Моратиномъ (Obras, ed. de la Academia, Madrid 1830, 8 vo, Tom. I, p. 112), какъ первый драматическій опытъ въ испанской литературѣ. Но это несомнѣнно не драма, а дидактическая поэма, и было бы въ высшей степени нелѣпо пытаться поставить ее на сцену. 3) "Comedieta de Ponza", написанную маркизомъ де Сантильяпою (умершимъ въ 1452) по случаю большаго морскаго сраженія, даннаго близь острова Понца въ 1435; она упоминалась, какъ драма Мартинесомъ Розою (Obras Literacies, Paris, 1827, 12 mo, Tom. II, pp. 518 etc.), относившемъ ее къ 1436 г. Но и это въ сущности, ничто иное какъ аллегорическая поэма, имѣющая форму діалога и начининая copias de arte mayor. Я буду говорить о ней впослѣдствіи. И наконецъ, 4) Blas de Nazarre, въ своемъ предисловіи къ комедіямъ Сервантеса (Madrid, 1749, in-4о, T. I) говоритъ, что въ 1469, въ домѣ графа Уренья, по случаю свадьбы Фердинанда и Изабеллы была разыграна въ ихъ присутствіи какая-то соmеdіа. Но здѣсь мы должны положиться лишь на dictum одного Bias de Nazarre, который вообще не считается надежнымъ авторитетомъ. Кромѣ того онъ заявляетъ, что авторомъ соmеdіа былъ Хуанъ де ла Энцина, который, какъ мы знаемъ, родился лишь за годъ до упомянутаго событія. Моментъ, когда совершалось бракосочетаніе -- отчасти даже тайное Фердинанда и Изабеллы былъ настолько полонъ тревоги, что неправдоподобно, чтобы это достопамятное событіе сопровождалось какими либо пантомимами или представленіями. См. Prescott, Ferdinand and Isabella, Part. I, c 3.}
   Произведеніе, которое ближе всего подходитъ къ духу драмы и особенно къ формѣ, первоначально усвоенной свѣтской драмой въ Испаніи, это -- любопытный діалогъ, подъ названіемъ Copias de Mingo Revulgo (Строфы или куплеты Минго Ревульго) -- сатира въ формѣ эклоги, написанная непринужденнымъ и бойкимъ языкомъ испанскаго простонародья; рѣчь въ ней идетъ о дурномъ положеніи дѣлъ въ государствѣ въ послѣдніе годы безсильнаго правленія Генриха IV. Сатира повидимому написана въ 1472 году {"Copias de Mingo Revulgo" часто перепечатывались въ XV и XVI вв. вмѣстѣ съ прекрасными стансами Манрике. Я пользовался изданіями 1588 и 1632 гг. и кромѣ того экземпляромъ приложеннымъ къ "Crónica de Enrique IV" (Madrid 1787, 4 to, ed. de la Academia), и снабженнымъ комментаріями Пульгара.}. Собесѣдниками являются два пастуха. Одного зовутъ Минго Ревульго (испорченное Domingo Vulgus); онъ представляетъ собою народъ. Другаго зовутъ Хиль Аррибато, или Хиль Превознесенный; онъ воплощаетъ въ своемъ лицѣ высшіе классы общества. Хиль говоритъ авторитетнымъ тономъ пророка; оплакивая разореніе государства, обвиняетъ онъ въ этомъ главнымъ образомъ простой народъ, попавшій, по его словамъ, подъ власть такого развратнаго и безпечнаго пастыря, лишь благодаря собственной слабости и порокамъ. Сатира открывается восклицаніями Аррибато, который, въ одно воскресное утро, видитъ вдали Ревульго, плохо одѣтаго и грустнаго.
   "Ахъ! Минго Ревульго, Минго!-- Что сталось съ твоимъ голубымъ плащемъ?-- Развѣ ты его не носишь больше по воскресеньямъ?-- Куда дѣлась твоя красная куртка?-- Зачѣмъ эти нахмуренныя брови?-- Ты сегодня ходишь утромъ -- съ поникшею головою: -- Ужь не горькія ли заботы снѣдаютъ тебя? {А Mingo Revulgo, Mingo!
   
             А Mingo Revulgo, hao!
             Que es de tu sayo de blao?
             No le vistes en Domingo?
   
   Que es de tu jubon bermejo?
             Por que trees tai sobrecejo?
             Andas esta madrugada
             La cabeza desgrenada:
             No te llolras de buen rejo?
   Copia I.}" Ревульго отвѣчаетъ, что виною всему дурное положеніе стада, управляемаго столь неспособнымъ пастыремъ. Затѣмъ подъ видомъ аллегоріи они оба ѣдко, но дѣльно возстаютъ противодѣйствій правительства, порицаютъ низкій и трусливый характеръ короля и его низкую страсть къ португальской фавориткѣ, предаютъ позору пагубное равнодушіе народа, и кончаютъ похвальнымъ словомъ довольству, которое нашло себѣ пріютъ въ среднихъ классахъ. Весь діалогъ, состоящій изъ 32 куплетовъ по 9 строкъ въ каждомъ произвелъ въ свое время сильное впечатлѣніе. Въ слѣдующемъ столѣтіи онъ былъ нѣсколько разъ перепечатанъ и дважды снабженъ учеными комментаріями {Velasquez (Origenes, p. 52) считаетъ Минго Ревульго сатирою на короля Хуана и его дворъ. Но она гораздо естественнѣе и справедливѣе можетъ быть примѣнена къ эпохѣ Генриха IV и обыкновенно считалась направленною противъ этого несчастнаго монарха. Въ строфѣ шестой заключаются повидимому весьма ясные намеки на его страсть къ доньѣ Гюьомаръ де Кастро.}. Авторъ благоразумно скрылъ свое имя, которое и до сихъ поръ остается неизвѣстнымъ {"Copias de Mingo Revulgo". первоначально приписывали Хуану де Меня, знаменитѣйшему поэту того времени (N. Antonio, Bib. Nov., Tom. I, p. 387); но къ несчастію для этой гипотезы, Хуанъ де Mena принадлежалъ къ совершенно противоположной политической партіи. Маріана, который на столько придавалъ значенія сатирѣ Ревульго, что нашелъ нужнымъ упомянуть о ней, говоря о смутахъ царствованія Генриха IV, утверждаетъ (Historia Lib. XXIII, с. 17, Tom. Il, p. 475), что стансы эти были написаны Хернандо де Пульгаромъ, лѣтописцемъ; но единственный доводъ, приводимый имъ въ подтвержденіе своей догадки тотъ, что Пульгаръ написалъ къ сатирѣ комментаріи, поясняющія ея аллегорію, чего, по его мнѣнію, не могъ бы сдѣлать человѣкъ, не посвященный въ мысли и цѣли автора. См. посвященіе этихъ комментарій графу Харо и предисловіе къ нимъ, и Sarmiento, Poesia Española, Madrid, 1775, 4 to, § 872. Но кто бы ни былъ авторъ Минго Ревульго, несомнѣнно то, что сатира эта имѣла въ свое время большое значеніе и была очень популярна. Sarmiento, кромѣ того что говоритъ о Минго Ревульго въ своей "Poesia Española", написалъ по поводу его, въ 1756, письмо своему другу, подъ заглавіемъ "Meco-Moro-Agudo", ec. (Madrid, 1795, 18 mo, pp. 20). Цѣль этого письма была указать, что выраженіе Meco-Moro-Agudo въ Минго Ревульго употреблено для обозначенія испанскихъ магометанъ временъ Генриха IV, Tartаmudо -- испанскихъ евреевъ, а Christobal Мехіa -- испанскихъ христіанъ. Пидаль, въ примѣчаніяхъ къ своей статьѣ, предпосланной Баенскому Cancionero, упоминаетъ объ остроумномъ подражаніи Mingo Revulgo, осмѣивающемъ злоупотребленія царствованія Фердинанда и Изабеллы и приводитъ изъ него извлеченіе; но вся поэма никогда не была напечатана. (Cancionero de Baena, 1851, pp. LXXIV, LXXV).}. Древнѣйшія изданія предполагаютъ, что діалогъ принадлежитъ Родриго Кота старшему, родомъ изъ Толедо, которому приписываютъ также, разговоръ Амура со Старикомъ" (Dialogo entre el Amor y en Viejo), относящійся къ той же эпохѣ и отличающійся неменьшимъ оживленіемъ и еще большимъ драматизмомъ. Мы видимъ старика, живущаго въ бѣдной хижинѣ среди запущеннаго, разореннаго сада. Вдругъ появляется Амуръ, и старикъ восклицаетъ: Что тебѣ здѣсь нужно? Дверь моя заперта. Какъ ты вошелъ сюда? Разскажи мнѣ, какъ, подобно вору, ты перелѣзъ черезъ стѣну моего сада. Года и разсудокъ освободили меня отъ тебя;оставь же мое сердце, добровольно удалившееся въ это уединеніе, думать только о прошломъ?" Онъ продолжаетъ затѣмъ описывать свое грустное положеніе и еще болѣе мрачными красками описываетъ самого Амура, на что послѣдній хладнокровно возражаетъ: "Изъ твоихъ словъ я вижу, что ты не хорошо знаешь меня". Споръ продолжается, и побѣдителемъ, какъ и слѣдовало ждать, остается Амуръ. Онъ обѣщаетъ старику, что садъ его будетъ расчищенъ и молодость его вернется, но, когда старикъ легкомысленно полагается на эти обѣщанія, Амуръ поднимаетъ его на смѣхъ за то, что онъ въ его лѣта еще надѣется быть настолько привлекательнымъ, чтобъ разсчитывать на успѣхъ. Весь діалогъ написанъ легкимъ, непринужденнымъ тономъ. Хотя онъ и удобенъ для представленія на сценѣ, подобно другимъ эклогамъ, но былъ ли онъ когда нибудь игранъ -- неизвѣстно. Подобно куплетамъ Минго Ревульго, онъ напоминаетъ собою пасторали, игранныя публично нѣсколько лѣтъ спустя, и есть основаніе думать, что онъ нѣкоторымъ образомъ подготовилъ путь для произведеній этого рода {"Diàlogo entre el Amor y un Viejo" былъ первоначально напечатанъ, я полагаю, въ "Cancionero General" 1511, и перепечатанъ вмѣстѣ съ Copias Manrique въ 1588 и 1632. О Родриго Кота см. N. Antonio Bib. Nov., Tom. 11, pp. 263, 264. Фактъ вліянія этого стариннаго діалога на зарождавшуюся драму доказывается не только очевиднымъ сходствомъ между обоими, но однимъ мѣстомъ въ эклогѣ Хуана де ла Энцины, начинающимся словами "Vamonos, Gil, al aldea" заключающими въ себѣ ясный намекъ какъ на вступленіе, такъ и на весь діалогъ Коты. Мѣсто это у Энцины составляетъ заключительный Vіllancico, начинающійся такъ:
   
   Ninguno cierre las puertas;
   Si Amor viniese a llamar,
   Que no le ha aprovechar.
   
   "Не слѣдуетъ запиралъ дверей, если Амуръ захочетъ посѣтить: этимъ ничего не выиграешь".
   Я имѣю экземпляръ "Dialoge", напечатанный въ 1785, съ рукописными примѣчаніями поэта Thomas de Yriarte. Примѣчанія эти возстановляютъ текстъ, сильно нуждающійся въ поправкахъ.}.
   Основанію испанскаго театра сильно послужила затѣмъ "Сеіеstina", драматическая исторія, современная двумъ только что упомянутымъ діалогамъ и, вѣроятно, отчасти принадлежащая тому же автору. Это -- прозаическое сочиненіе, раздѣленное на 21 актъ и первоначально носившее заглавіе: Трагикомедія о Калисто и Мелибеѣ. Хотя по своей длинѣ и постройкѣ она никогда не могла быть поставленной на сцену, но благодаря своему драматическому духу и движенію она не осталась безъ вліянія на послѣдующую національную драму {Раздѣленія Целестины въ оригиналѣ называются actes; но, собственно говоря, нельзя называть ни актами, ни сценами отдѣлы, на которые она подраздѣляется, такъ какъ въ ней перемѣшиваются самымъ безпорядочнымъ образомъ въ одной и той же сценѣ разговоры, которые необходимо должны были происходить въ одинъ и тотъ же моментъ въ различныхъ мѣстахъ. Такъ, напр., въ XIV актѣ мы присутствуемъ при разговорѣ, происходившемъ между Калисто и Мелибеею въ саду отца Мелебея, и при разговорѣ слугъ Калисто за рѣшеткою сада; оба эти разговора непосредственно слѣдуютъ другъ за другомъ, безъ малѣйшаго указанія на перемѣну мѣста.}. Первый актъ, самый длинный, былъ, вѣроятно, написанъ Родриго Кота, изъ Толедо; а, если такъ, то происхожденіе его можно съ большою вѣроятностью отнести къ 1480 году {Рохасъ, авторъ всей "Целестины" за исключеніемъ перваго акта говоритъ въ письмѣ къ другу, служащемъ вмѣстѣ съ тѣмъ и предисловіемъ, что одни приписывали первый актъ Хуану де Менѣ, а другіе Родриго Котѣ. Нелѣпость перваго предположенія была давно замѣчена Ник. Антоніо и вполнѣ доказана имъ; съ другой стороны все, что мы знаемъ о Котѣ, подтверждаетъ предположеніе, что онъ былъ авторомъ перваго акта. Кромѣ того, Alonso de Villegas въ стихотвореніи, предпосланномъ его "Selvagia", 1554, о которой мы будемъ говорить впослѣдствіи, выражается на этотъ счетъ весьма опредѣленно: "Не смотря на свою бѣдность и низкое происхожденіе (pobre y de baxo lugar), Кота, благодаря своему знанію (ciencia), былъ въ состояніи начать великую Целестину, которую докончилъ Рохасъ, талантъ, достойный амброзіи, стоящій выше всякихъ похвалъ". Свидѣтельство это, остававшееся до сей поры незамѣченнымъ, повидимому, имѣетъ въ данномъ случаѣ рѣшающую силу. Какъ полагаютъ, Rodrigo Cota былъ крещеный еврей и впослѣдствіи поощрялъ преслѣдованія религіи, отъ которой самъ отрекся. (Pidal, въ Cancionero de Baena, 1851 p. XXXVII). Что касается времени, когда была написана "Целестина", мы относимъ ее къ царствованію Фердинанда и Изабеллы, такъ какъ трудно, чтобы ранѣе этой эпохи, испанскій языкъ могъ представить образчикъ подобной прозы. Любопытно однако что на основаніи одного и того же мѣста въ третьемъ актѣ Целестины Бланко Уайтъ (Variedades, London, 1824, 8 vo, Tom. I, p. 226) выводитъ заключеніе, что Рохасъ окончилъ свою часть работы до паденія Гренады, а Делавинь (Celestine, р. 63), что Целестина была написана во время самой осады или послѣ нея. Мнѣніе Бланко Уайта, что обѣ части были готовы до 1490 г. мнѣ кажется болѣе вѣрнымъ, а если принять во вниманіе попадающіеся (въ актахъ 4 и 7) намеки на autos de fé и ихъ устройство, то мы будемъ имѣть основаніе отнести "Целестину" ко времени, послѣдовавшему за 1480, г. (эпохою учрежденія инквизиціи). Но все это довольно сомнительно.-- Ср. о Целестинѣ у Шака, Geschichte der dram. Liter, in Spanien Band I S. 156 и слѣд.}. Дѣйствіе открывается въ окрестностяхъ одного, не названнаго по имени, города, {Blanco White приводитъ остроумные доводы въ пользу того, что Севилья была именно тотъ городъ, о которомъ здѣсь упоминается. Уайтъ былъ самъ уроженцемъ Севильи, и потому его догадка заслуживаетъ вниманія.} сценою между Калисто, знатнымъ молодымъ человѣкомъ и Мелибеей, юной особой, еще болѣе знатнаго происхожденія чѣмъ Калисто. Онъ встрѣчаетъ Мелибею въ саду ея отца, куда онъ зашелъ, чтобы отыскать своего сокола. Мелибея принимаетъ его, какъ, по всѣмъ вѣроятностямъ, должна была бы принять благородная испанская дама того времени незнакомца, при первой встрѣчѣ обращающагося къ ней съ любовнымъ объясненіемъ. Результатъ свиданія тотъ, что самоувѣренный юноша, оскорбленный и уничтоженный отказомъ, по возвращеніи домой запирается съ отчаянія въ темную комнату. Семпроніо, его слуга и повѣренный, догадываясь о причинѣ печали своего господина, совѣтуетъ ему обратиться за помощью къ одной старухѣ, съ которою этотъ безнравственный лакей вошелъ въ сдѣлку и которая слыветъ отчасти колдуньей, отчасти мастерицей по части приготовленія любовныхъ напитковъ. Личность эта -- Целестина. Характеръ ея, первоначально задуманный вѣроятно по образцу женскаго характера въ одномъ произведеніи Гитскаго пресвитера, отчасти съ подобными же претензіями, обнаруживается тотчасъ во всемъ своемъ блескѣ. Она увѣренно обѣщаетъ Калисто, что Мелибея будетъ принадлежать ему и съ этой минуты пріобрѣтаетъ неограниченную власть надъ нимъ и всѣми его окружающими {Извѣстная намъ Trota-Conventos (Побѣгушка по монастырямъ) Хуана Рюиса, пресвитера Гитскаго, (См. выше главу V, стр. 68) конечно имѣетъ нѣкоторое сходство съ Целестиною. Притомъ же, во второмъ актѣ "Calisto y Меliboea" Целестинѣ самой даютъ въ одномъ мѣстѣ прозвище Trota-Conventos.}.
   До этого пункта доводитъ свой разсказъ Родриго Кота и затѣмъ по неизвѣстнымъ причинамъ внезапно обрываетъ его. Написанный имъ отрывокъ распространился во многихъ спискахъ, приводя въ восторгъ испанскую публику,/'Фернандо де Рохасъ изъ Моитальвана, бакалавръ правъ, жившій въ Саламанкѣ, по просьбѣ нѣсколькихъ друзей взялся докончить Целестину и по его собственнымъ словамъ исполнилъ это въ двѣ недѣли вакацій. Двадцать актовъ или сценъ, добавленныхъ имъ для завершенія пьесы составляютъ семь-восьмыхъ всего сочиненія {Рохасъ сообщаетъ эти факты въ анонимномъ письмѣ--предисловіи, о которомъ мы уже упоминали, и которое носитъ заглавіе "El Autor à un su Amigo" (Авторъ къ одному изъ своихъ друзей). О своемъ имени и авторствѣ онъ заявляетъ въ акростихѣ, озаглавленномъ "EI Autor excusando su Obra" (.Авторъ извиняясь за свой трудъ) и непосредственно слѣдующемъ за письмомъ. Изъ заглавныхъ буквъ этого акростиха образуется такая фраза: "El Bachiller Fernandо de Bojas acabo la coniedia de Calysto y Meliboea, y fue nascido en la Pu'4a de Montalvan (бакалавръ Фернандо де Рохасъ окончилъ комедію о Калисто . Мелибеѣ; онъ родился въ городѣ Монтальванѣ). Если только вѣрить свидѣтельству самаго Рохаса, то вопросъ объ авторѣ Целестины должно считать разрѣшеннымъ. Гайянгосъ въ примѣчаніяхъ къ испанскому переводу моей книги (т. 1, стр. 545), о нѣкоемъ Ферднандо де Рохасѣ, какъ объ авторѣ или переписчикѣ трактата "Колдовство или дурной глазъ" (Асаhо describir, etc., año de MСCLСXLVI, años.). Но я полагаю, что между первымъ и вторымъ Рохасами нѣтъ ничего общаго, кромѣ имени.}. Трудно предположить, чтобы конецъ пьесы былъ именно таковъ, какимъ задумалъ его первый авторъ. Рохасъ навѣрно не зналъ даже, кто былъ этотъ авторъ и очевидно находился въ полнѣйшемъ невѣдѣніи относительно его плановъ и цѣлей. Кромѣ того, онъ самъ говоритъ, что попавшійся ему подъ руку отрывокъ былъ комедія, между тѣмъ какъ остальная часть пьесы оказалась на столько изобилующей преступленіями и кровопролитіями, что онъ не могъ иначе назвать все сочиненіе какъ траги-комедіей, которое съ тѣхъ поръ вообще и осталось за нею и которое, можетъ быть, онъ самъ и придумалъ, какъ самое подходящее къ данному случаю. Существуетъ впрочемъ одно обстоятельство, имѣющее отношеніе къ разбираемой пьесѣ и заслуживающее нашего вниманія. Оказывается, что различныя части Целестины, приписываемыя двумъ авторамъ, до того схожи между собой по слогу и литературной отдѣлкѣ, что даютъ поводъ предполагать, что въ концѣ концевъ все сочиненіе могло быть дѣломъ одного Рохаса, который по причинамъ, можетъ быть, зависѣвшимъ отъ его собственнаго положенія, какъ духовнаго лица, не хотѣлъ взять на себя отвѣтственности считаться единственнымъ авторомъ Целестины {Бланко Уайтъ въ критической статьѣ о "Целестинѣ" Variedades, Tom I, рр. 224, 296), высказываетъ это мнѣніе, которое встрѣчается также и предисловіи къ французскому переводу Целестины Делавиня. Моратино также (Obras, Tom. I, Parte I, p. 88), не находитъ различія въ слогѣ обѣихъ частей, хотя и разсматриваетъ ихъ, какъ сочиненіе различныхъ писателей. Но остроумный авторъ "Dialogo de las Lenguas"" (Mayans y Sisca, Origenes, Madrid, 1737, 12 mo, Tom. II, p. 165) держится противоположнаго мнѣнія также какъ и Lampillas, Ensayo, Madrid, 1789, 4 ю. Tom. T, p. 54.}.
   Не таковъ однакожъ разсказъ самого Рохаса. Онъ прямо говоритъ, что нашелъ первый актъ уже совершенно готовымъ, и началъ второй съ описанія нетерпѣнія Калисто, понуждающаго Целестину поскорѣе открыть ему доступъ къ знатной и высокообразованной дѣвушкѣ. Эта пошлая и низкая женщина проникаетъ въ домъ отца Мелибеи подъ предлогомъ продажи дамскихъ бездѣлушекъ, и, разъ добившись входа, легко отыскиваетъ средство обезпечить за собою право на возвращеніе. Затѣмъ слѣдуютъ интриги самого грубаго свойства между мужской и женской прислугою, а среди этихъ интригъ съ необыкновенною быстротою растутъ злоумышленія и козни творца всѣхъ золъ -- Целестины, руководящей всѣмъ и пускающей въ ходъ всѣ свои способности и средства. Ничто повидимому не въ силахъ противостоять ея хитрой и зловредной волѣ. Она говоритъ какъ святая или какъ философъ, смотря по тому что пригоднѣе для ея цѣлей. Она льститъ, угрожаетъ, запугиваетъ. Ея беззастѣнчивая находчивость никогда не измѣняетъ ей. Никогда не забываетъ она своей главной цѣли и не уклоняется отъ нея.
   За это время у несчастной Мелибеи посредствомъ всевозможныхъ ухищреній, вкрадчивости и обольщенія вымогается признаніе въ любви къ Калисто. Съ этой минуты ея судьба рѣшена. Калисто посѣщаетъ ее тайно ночью, какъ то было въ обычаяхъ старинныхъ испанскихъ волокитъ. Интрига быстро близится къ развязкѣ, но и возмездіе не заставляетъ себя долго ждать. Между людьми, помогавшими Калисто устроить первое свиданіе съ Мелибеею, возникаетъ ссора при дѣлежѣ полученныхъ отъ него денегъ: Целестину въ моментъ ея высшаго торжества убиваютъ ея собственные низкіе сообщники, изъ которыхъ двое пытаются бѣжать и въ свою очередь падаютъ подъ ударами полицейскихъ агентовъ. Происходитъ страшная сумятица. Калисто считался косвеннымъ виновникомъ смерти Целестины, погибшей на его службѣ, и нѣкоторые изъ ея прислужниковъ приходятъ въ такую ярость, что увлекаемые местью, рѣшаются слѣдить за нимъ по пятамъ, когда онъ отправляется на свиданіе съ Мелибеею. Здѣсь происходитъ ссора между ними и прислугою, поставленною на улицѣ для охраненія мѣста свиданія. Калисто спѣшитъ къ ней на помощь, но его сбрасываютъ съ лѣстницы, причемъ онъ убивается до смерти. Мелибея сознается въ своемъ преступленіи и, томимая стыдомъ и отчаяніемъ, бросается съ высокой башни. Вся эта плачевная и ужасная исторія заканчивается сѣтованіями убитаго горемъ отца надъ бездыханнымъ тѣломъ своей дочери.
   Какъ уже было замѣчено, Целестина скорѣе драматическій романъ, чѣмъ драма, въ собственномъ смыслѣ слова или хоть серьезная попытка произвести драматическій эффектъ. Однако, какъ бы мы ни опредѣлили ея форму, Европа не можетъ ничего противопоставить на своихъ театрахъ въ ту же самую эпоху равнаго ей по литературному достоинству. Вся она исполнена жизни и движенія. Ея характеры, начиная съ Целестины и оканчивая ея дерзкой, лживой прислугой и наглыми сотоварками, всѣ очерчены съ искусствомъ и правдивостью, рѣдко встрѣчающимися въ лучшія эпохи испанской драмы. Слогъ ея естественъ и правиленъ, иногда блестящъ, и всюду пересыпанъ идіотизмами, составляющими принадлежность настоящаго стариннаго кастильскаго діалекта; безспорно, что такого слога не достигала до нея испанская проза, да и послѣ нея его рѣдко удается встрѣтить. По временамъ, правда, насъ въ ней непріятно поражаетъ не нужное и сухое щеголяніе своею ученостью; но это мелкое тщеславіе равно какъ и черты грубыхъ нравовъ, встрѣчающіяся въ ней, составляютъ недостатокъ, свойственный вѣку.
   Главный недостатокъ Целестины состоитъ въ томъ, что большая часть ея запятнана непристойною распущенностью мысли и выраженія. Мы даже съ трудомъ можемъ понять, почему духовныя или гражданскія власти не воспрепятствовали ея распространенію въ публикѣ. Можетъ быть это произошло оттого, что Целестина заявляла отчасти претензію быть написанной съ цѣлью предупредить молодежь отъ искушеній и преступленій, съ которыхъ она такъ развязно снимаетъ покровъ; другими словами, она выдавала себя за книгу съ нравоучительной тенденціей. Какъ ни страненъ можетъ показаться намъ теперь этотъ фактъ, но несомнѣнно, что многіе считали ее таковой. Она была посвящена почтеннымъ и добродѣтельнымъ дамамъ какъ въ Испаніи такъ и внѣ ея; повидимому она повсюду читалась и можетъ быть даже безъ краски стыда людьми умными, благовоспитанными и добродѣтельными. Поэтому когда людямъ облеченнымъ властью было впослѣдствіи поручено примѣнить эту власть къ ней, они уклонились отъ возложенной на нихъ задачи; потребованы были лишь незначительныя измѣненія и Целестинѣ предоставлено было право безпрепятственно пользоваться народнымъ расположеніемъ {О первомъ извѣстномъ изданіи Целестины 1499 г., озаглавленномъ "Comedia" и раздѣленномъ на шестнадцать актовъ, см. статью Вольфа въ Blátter für Litetarische Unterhaltung, 1845, Nos. 213--217. Статья эта не оставляетъ желать ничего лучшаго, такъ какъ въ ней исчерпанъ весь вопросъ. Пропуски въ изданіи Алькальскомъ 1586 и Мадритскомъ 1595, весьма незначительны, а въ изданіи Planlaniana, 1595, ихъ и совсѣмъ нѣтъ. Любопытно, что въ Index'ѣ запрещенныхъ книгъ за 1667 указано весьма мало мѣстъ въ Целестинѣ, долженствовавшихъ быть исправленными (стр. 948) и что вся книга не была запрещена до 1793 г.; даже по Index'у 1790 она была допущена къ обращенію съ поправками и только въ Index'ѣ 1805 г., впервые формально запрещена. Никакая другая книга, на сколько мнѣ извѣстно, не представляетъ болѣе яснаго доказательства того,.жъ уступчива и снисходительна была инквизиція, когда, какъ въ данномъ случаѣ, находила невозможнымъ противиться общему увлеченію. "Еслибы эти люди", говоритъ Luis Leon о лицахъ не вполнѣ одобрившихъ сочиненія святой Терезы,-- "еслибы эти люди дѣйствительно поступали по внушенію Божію, они прежде всего, запретили бы Целестину, рыцарскія книги и тысячу другихъ повѣстей и романовъ, исполненныхъ суеты и непристойностей, постоянно отравляющихъ людскія души", (Obras, Madrid, Tom. V, 1806, p. 362). Что до прекраснаго итальянскаго перевода Целестины, вышедшаго въ Венеціи въ 1525 г., и посвященнаго одной дамѣ, то въ немъ нѣтъ никакихъ значительныхъ поправокъ. Перечень изданій подлинника мы находимъ у Моратипа (Obras. Tom. I, Parte I, стр. 89) и у Арибо въ "Biblioteca de Aulores Espafioles" (Madrid, 1847, 8 vo, Tom. III, p. XII). За дополнительными же свѣденіями слѣдуетъ обратиться къ Брюнэ, Эберту и другимъ библіографамъ. Лучшія изданія Целестины Амариты (1822) и Арибо (1846).}. Въ столѣтіе, слѣдовавшее за первымъ появленіемъ ея въ печати въ 1499, въ столѣтіе, когда число читателей сравнительно было весьма незначительно, легко можно насчитать до тридцати изданій подлинника, а вѣроятно настоящее число ихъ было еще значительнѣе. Въ ту же эпоху, или вскорѣ затѣмъ, она появилась на англійскомъ, нѣмецкомъ и голландскомъ языкахъ; и какъ бы въ доказательство того, что даже ученый языкъ былъ доступенъ для нея, она была переведена на универсальный языкъ, латинскій. Затѣмъ три раза переводилась она на итальянскій и три раза на Французскій языкъ. Осторожный и строгій авторъ "Діалога объ языкахъ", добросовѣстный Валдесъ, осыпаетъ ее восторженными похвалами {Mayans y Siscar, Origenes, Tom. II, p. 167. "Ни одна книга на кастильскомъ діалектѣ не была написана слогомъ болѣе естественнымъ, соотвѣтствующимъ сюжету и болѣе изящнымъ". Salas Barbadillo, въ посвященіи къ своему "Sagaz Estacio", 1620 говоритъ о Целестинѣ; "Es de tanto valor, que, entre todos los hombres doctos y graves, aunque sean los de mas recatada vtrtud, se ha hecho lugar, adquiriendo cada dia venerable estimacion; porque entre aquellas hurlas, al paracer livianas, enseiia una doctrina moral y Catolica, amenazando con el mal fin de los interlocutoros a los que les imitan en los vicios". Несомнѣнно, что таково было съ давнихъ поръ, а отчасти сохранилось и донынѣ, мнѣніе испанцевъ относительно Целестины.}. Тоже самое дѣлаетъ и Сервантесъ {Въ стихотвореніи "El Donoso", предпосланномъ первой части Донъ-Кихота.}. Самое имя Целестины вошло въ пословицу, равно какъ тысяча поговорокъ и изреченій, которыми она испещряетъ свою рѣчь съ такимъ остроуміемъ и находчивостью {Sebastian de Covarrubias, Tesoro de la Lengua Casteliana, Madrid, 1674, fol, ad verb.}. Безъ преувеличенія можно сказать, что до появленія Донъ-Кихота, ни одна изъ испанскихъ книгъ не пользовалась такою извѣстностью въ Испаніи и заграницей, какъ Целестина.
   Подобный успѣхъ естественно вызвалъ цѣлый рядъ подражаній, большая часть которыхъ была еще оскорбительнѣе для общественной нравственности и приличія, чѣмъ сама Целестина, не говоря уже о томъ, что всѣ они, какъ и слѣдовало ожидать, въ литературномъ отношеніи стояли ниже образца. Одно изъ нихъ, подъ заглавіемъ "Вторая Комедія о Целестинѣ (La Segunda comedia de Celestiua), гдѣ она воскресаетъ изъ мертвыхъ, было издано въ 1530, Фелиціаномъ де Сильва, авторомъ стариннаго романа "Florisel de Niquea" и множества другихъ романовъ изъ семьи Амадисовъ. Комедія эта имѣла четыре изданія. Второе подражаніе Гаспара Гомеца толедскаго появилось въ 1537 г.; третье 1547 г. принадлежитъ перу Себастіана Фернандеса подъ заглавіемъ "Tragedia de Policeana" въ 29 актахъ; четвертое, Хуана Родригеца Флоріана вышло въ 1557 г., въ 43 сценахъ, подъ заглавіемъ "Comedia Florinea"; и пятое, "Selvagia", въ пяти актахъ, было написано и издано въ томъ же 1554, Альфонсомъ де Виллегасомъ. Въ 1513 Педро де Урреа, изъ одной семьи съ переводчикомъ Аріоста, переложилъ первый актъ подлинника Целестины въ прекрасные кастильскіе стихи и посвятилъ ихъ своей матери, а въ 1540 г. Хуанъ Седеньо сдѣлалъ тоже самое относительно всего сочиненія. Повѣсти и романы, вызванные Целестиной, слѣдовали немного позже, въ большомъ количествѣ; иные изъ нихъ, какъ "Jpgeniosa Helena" и, "Flora Marsabidilla" не лишены литературнаго достоинства, другіе же, какъ "Euphrosina", которую Квеведо восхваляетъ не по заслугамъ, даже при появленіи своемъ обратила на себя мало вниманія {Fuibusque, Hist. Comparée des Littératures Espagnole et Franèaise, Paris, 1843, 8 vo, Tom. I, p. 478; "Essai", приложенный къ французскому переводу Делавиня, Paris, 1841, in-12о; Montiano y Sugando, Discurso sobre las Tragedias Es'panolas, Madrid, 1750, 12 mo, p. 9, и post, c. 21. "Ingeniosa Helena" (1613) и "Flora Malsabidilla" (1623) написаны Саласомъ Барбадилльо и мы будемъ говорить о нихъ въ отдѣлѣ романовъ XVII вѣка, Eufrosina написана Феррейрою Васконссллоссъ, португальцемъ, а почему въ 1631 Баллестеро Сзаведра перевелъ ее на испанскій, какъ анонимное произведеніе, для меня не ясно. Она часто упоминается, въ числѣ сочиненій другаго португальца Лобо (Barbosa, Bib. Lusit., Tom. II, p. 242 и Тога. IV, p. 143) и Квеведо въ своемъ предисловіи къ испанскому переводу повидимому держится того же мнѣнія, но оно невѣрно, какъ и первое. Лобо только изготовилъ въ 1613 изданіе португальскаго подлинника. Ferreira de Vesconcellos, умершій въ 1585 г., написалъ еще два подражанія Целестинѣ на португальскомъ языкѣ.
   Относительно подражаній Целестинѣ, упомянутыхъ въ текстѣ, три, пожалуй, заслуживаютъ болѣе короткаго знакомства.
   Первое -- "La Segunda Còlestina", экземпляръ который я имѣю in-32о, напечатанный въ Антверпенѣ, безъ обозначенія года и нумераціи страницъ, но продававшійся, какъ въ немъ обозначено въ "Polla grassa" въ Антверпенѣ и въ "Samaritanu" въ Парижѣ. Основная идея этой пьесы та, что Целестина вмѣсто того, чтобы быть убитой своими сообщниками, только притворяется мертвой и посредствомъ волшебныхъ чаръ поддерживаетъ этотъ обманъ и впослѣдствіи. На время ее укрываютъ въ домѣ одного высокопоставленнаго духовнаго лица, гдѣ она возвращается къ жизни и гдѣ на нее смотрятъ, какъ на воскресшую изъ мертвыхъ и возводятъ въ святыя, признавая за ней силу творить чудеса, что впрочемъ не мѣшаетъ ей тайно совершать разныя преступленія и гнусности. Исторія Фелидеса и Поліандріи -- любовниковъ, которымъ она помогаетъ своимъ искусствомъ -- имѣетъ много общаго съ исторіею Калисто и Мелибеи, но конецъ ея менѣе обиленъ ужасами и преступленіями. Нѣкоторыя изъ сценъ между второстепенными лицами крайне грубы, другія остроумны и забавны, но въ цѣломъ пьесѣ не достаетъ живаго, энергическаго слога, свойственнаго, ея знаменитому образцу. "La Segunda Celestine", какъ и первая, очень длинна и раздѣлена на сорокъ Cenas -- старинная орѳографія слова Еscеnаs. Имя ея автора упоминается въ стихахъ Педро Меркадо, служащихъ предисловіемъ пьесѣ, и нигдѣ болѣе. Антверпенское изданіе, какъ я уже замѣтилъ, не обозначено годомъ. Но въ Biblioteca Conmunale въ Болоньѣ я нашелъ экземпляръ изданія, напечатаннаго въ Вѣнѣ, въ 1536 г., и исправленнаго, какъ тамъ сказано, Доминго Гацтелемъ, секретаремъ Донъ Лопе де Соріа, тогдашняго посланника при Венеціанской республикѣ.
   Второе изъ подражаній, озаглавленное "Florinea", было напечатано въ Мединѣ дель Кампо, въ 1554, и хотя, конечно, не имѣетъ жизненной правды и энергіи образца, но написано слогомъ хорошимъ и правильнымъ. Главное лице здѣсь Марцелія -- злая и безстыдная колдунья -- исправно посѣщающая заутрени и вечерни и бесѣдующая о религіи и философіи, между тѣмъ какъ домъ ея и жизнь полны всякихъ гнусностей. Нѣкоторыя изъ ея сценъ своей непристойностью нисколько не уступятъ инымъ сценамъ въ "Целестнігѣ", но сюжетъ пьесы менѣе шокируетъ, такъ какъ все оканчивается честнымъ бракомъ по любви между Флоріаномъ и Белезеею, героемъ и героинею драмы,-- и обѣщаніемъ описать ихъ свадьбу въ продолженіи, которое однако никогда не появлялось. Пьеса эта длиннѣе своего образца и содержитъ 312 страницъ мелкаго готическаго шрифта и напечатана in-4о. Она изобилуетъ пословицами и отъ времени до времени въ ней попадаются и стихотворные отрывки, впрочемъ уступающіе по своему достоинству ея прозѣ. Флоріанъ, авторъ ея, говоритъ, что, хотя произведеніе его и носитъ заглавіе Comedia, но на него надо смотрѣть, какъ на "historiador còinico", т. е. какъ на комическаго разскащика.
   Третье подражаніе, это -- "Selvagia" Алонзо де Веллегаса, изданное въ Толедо, въ 1554. in-4о, въ томъ же году какъ и Флоринеа, о которой въ ней упоминается съ большими похвалами. Сюжетъ пьесы довольно остроуменъ. Флезинардо, богатый мексиканскій дворянинъ, влюбляется въ Розину, которую видитъ только у окна въ домѣ отца ея. Другъ его Сельваго, посвященный въ тайну, выбираетъ пунктомъ своихъ наблюденій тоже самое окно и влюбляется въ даму, принимаемую имъ за видѣнную Флезинардомъ. Отсюда естественно завязывается весьма сложная интрига. По счастью скоро открывается, что дамы не однѣ и тѣ же. Затѣмъ -- за исключеніемъ сценъ съ прислугою, буяномъ и второстепенными любовниками -- все идетъ удачно подъ руководствомъ безнравственнаго двойника распутной Целестины и оканчивается свадьбою двухъ паръ любовниковъ. Пьеса эта не такъ длинна, какъ Целестина или Флоринеа: она содержитъ всего семдесятъ три листа in-4о, но носитъ на себѣ несомнѣнные слѣды подражанія и той, и другой. Разумѣется таланта, придавшаго столько жизни и движенія прототипу, тутъ нѣтъ и слѣда, какъ и нѣтъ правильности слога. Но нѣкоторые изъ монологовъ ея, пожалуй, столь же неумѣстные, какъ и ихъ педантизмъ и декламація -- не лишены энергіи, а нѣкоторые изъ разговоровъ дышатъ правдой и непринужденностью. Пьеса повсюду заявляетъ претензію на религіозныя и нравственныя цѣли; но въ ней не замѣшается ни малѣйшаго слѣда ни тѣхъ, ни другихъ. Относительно имени автора сомнѣнія невозможны. Подражая вполнѣ Целестинѣ, онъ также предпослать въ пьесѣ акростихъ, изъ заглавныхъ буквъ котораго составляется слѣдующая фраза: "Alonso de Villegas Selvago compusо la Comedia Selvagia en servicio de su Sennora Isabel de Barrionnevo, siendo de edad do veynte annos, en Toledo, su patria" посвященіе, странное, въ особенности для дамы сердца. Ньеса раздѣлена на сцены и акты. Гайянгосъ, въ примѣчаніи къ испанскому переводу моей книги (Мадридъ. 1851, т. I, стр. 525--528), даетъ отчетъ о "Policeana", авторомъ, которой какъ видно изъ предпосланнаго къ ней акростиха былъ нѣкто El Bachiller Sebastien Fernandez; судя по содержанію, эта пьеса была также груба и непристойна, какъ Целестина, которой она является близкимъ и плохимъ подражаніемъ. Она заканчивается смертью ея скандалезной героини Полисіаны, растерзанной выпущеннымъ на нее львомъ. Передъ смертію впрочемъ она успѣваетъ составить завѣщаніе, въ которомъ передаетъ тайны своего искусства Целестинѣ.}.
   Наконецъ Целестина попала на театральные подмостки, для которыхъ ея драматическій характеръ дѣлалъ ее столь пригодной. Цепеда въ 1582 г. заимствовалъ изъ нея половину своей "Соmedia Selvage", которая есть ничто иное, какъ первые четыре акта Целестины, переложенные въ плавные стихи {L. F. Moralin, Obras, Tom. I. Parte I p. 280, и ниже Періодъ II, гл. XXVIII.}.
   Альфонсо Веласкесъ де Веласко, около 1602 г., напечаталъ драму въ прозѣ, подъ заглавіемъ "El Celoso", (Ревнивецъ) цѣликомъ заимствованную изъ Целестины, характеръ которой подъ именемъ Лены обрисованъ почти также живо и удачно, какъ и характеръ самого оригинала {Одно время не знали достовѣрно имени автора пьесы и писали его двумя или тремя различными манерами -- Alfonso Vaz, Vazquez, Velasquez, и Uz de Velasco. Я имѣю экземпляръ изданія 1602 г., напечатанный въ Миланѣ, гдѣ находится посвященіе автора, помѣченное 15 сентября 1602 г., и адресованное другому Веласко, президенту Итальянскаго Совѣта. Здѣсь онъ подписался D. Alfonso Uz. de Velasco, что означаетъ Velasquez de Velasco, какъ оно вполнѣ выписано въ другомъ изданіи того же года. Существуетъ еще, какъ я полагаю, барселонское изданіе этой пьесы, 1613 г., и она помѣщена въ Ochoa, Origenes del Teatro Espaùol (Paris, 1838). Нѣкоторые изъ характеровъ ея хорошо обрисованы; такъ напр. характеръ Inocencio, напоминающій мнѣ отчасти неподражаемаго Domine Sampson въ Антикваріи Валтера-Скотта. Существуетъ еще и другое произведеніе того же автора "Odas а Imitacion de los siete Sahnos penetenciales de David", 1592.}. Мы не знаемъ, имѣли-ли пьесы Веласко и Цепеды успѣхъ на сценѣ, но грубость и непристойность, наполняющія ихъ такъ велики, что едва-ли общество могло долго выносить ихъ, если даже онѣ и были терпимы церковью. Тѣмъ не менѣе основной типъ Целестины въ томъ видѣ, въ какомъ онъ былъ первоначально задуманъ Котою и Рохасомъ, продолжалъ воспроизводиться на сценѣ въ такихъ пьесахъ, какъ "Целестина" Мендозы, "Вторая Целестина" Августина Салацары и "Школа Целестины" Саласа Барбадилльо, -- появившихся вскорѣ послѣ 1600, а также и въ другихъ написанныхъ позже. Даже въ наше время драма, заимствовавшая изъ нея то, что могло быть терпимо современной публикою, имѣла успѣхъ на сценѣ, и въ тоже время признано было полезнымъ перепечатать въ Мадридѣ подлинникъ Целестины съ разъясненіями темныхъ мѣстъ и даже снова перевести его на французскій и нѣмецкій языки {Custine, L'Espagne sous Ferdinand VII, troisième édit. Paris, 1838, 8 vo, Tom. I, p. 279. Изданіе Целестины съ комментаріями вышло въ Мадридѣ въ 1822, in-8о; оно принадлежитъ Леону Амарита. Французскій переводъ ея, о которомъ мы уже упоминали, былъ сдѣланъ Делявинемъ (Paris, 1841, in-12о), а нѣмецкій, весьма точный и талантливый, принадлежитъ Эдуарду Бюлову. Слѣды Целестины на англійской сценѣ встрѣчаются съ 1530 (Colliers History of Dram. Poetry, etc., London, 1831, 8 vo, Tom. II, p. 408;) я имѣю ее въ переводѣ, сдѣланномъ James Mabbo (London, 1631, in-folio). Переводъ этотъ, по своему оригинальному, испещренному англійскими идіотизмами слогу, вполнѣ заслуживаетъ названіе прекраснаго. Въ XVI вѣкѣ появились три французскихъ перевода Целестины (одинъ изъ нихъ изданный въ Руанѣ, въ 1633, вмѣстѣ съ оригиналомъ, сдѣланъ на превосходномъ старинномъ французскомъ языкѣ), и три на итальянскомъ, имѣвшіе нѣсколько изданій, кромѣ того одинъ на латинскомъ, о которомъ я уже говорилъ, и одинъ на нѣмецкомъ, на которой ссылаются Брюнэ, Эбертъ и др. Старинный латинскій переводъ -- самый любопытный. Онъ былъ сдѣланъ Каспаромъ Бартомъ, ученымъ, пользовавшимся не малой извѣстностью Niceron, Hommes Illustres, Tom. VII, 1729, p. 29, etc.) и былъ напечатанъ въ Франкфуртѣ въ 1624 (in-11о, стр. 462) подъ заглавіемъ "Pornoboscodidascalus Latinus" съ примѣчаніями ученаго переводчика, не утратившими до сихъ поръ своей цѣны. Я сличалъ четвертый актъ съ подлинникомъ и нашелъ, что переводъ сдѣланъ весьма талантливо.}.
   И такъ, вліяніе Целестины повидимому еще не прекратилось, хотя она и заслуживаетъ вниманія только по живому воспроизведенію самыхъ недостойныхъ чертъ человѣческаго характера и по своему необыкновенно правильному, прекрасному и характерному кастильскому языку.
   

ГЛАВА XIV.

Продолженіе исторіи театра.-- Хуанъ де ла Энцина.-- Его жизнь и сочиненія.-- Общій характеръ его Represantaciones.-- Первыя свѣтскія драмы, игранныя въ Испаніи.-- Однѣ изъ нихъ религіознаго характера; другія свѣтскаго.-- Португалецъ Хиль Виценте.-- Его испанскія драмы,-- Auto de Cassandra.-- Комедія "Вдовецъ." -- Вліяніе Виценте на испанскую драму.

   "Целестина", какъ было уже замѣчено, не имѣла большаго, непосредственнаго вліянія на грубые начатки испанской драмы. Вліяніе ея было, можетъ быть, менѣе значительно, чѣмъ вліяніе діалоговъ "Минго Ревульго" и "Амуръ и Старикъ". Но, взятыя вмѣстѣ, эти три сочиненія несомнѣнно приводятъ насъ къ истинному основателю свѣтскаго театра въ Испаніи, Хуану Энцинѣ {Онъ различно подписываетъ свое имя подъ различными изданіями своихъ сочиненій, какъ-то: Encina подъ изданіемъ 1496 г., Enzina 1609 г. и проч.}. И, родившемуся въ 1468 или 1469 году, вѣроятно въ той деревнѣ, отъ которой онъ получилъ свое прозвище. Окончивъ образованіе въ сосѣднемъ Саламанкскомъ университетѣ, гдѣ онъ имѣлъ случай пріобрѣсть покровительство его канцлера, одного изъ членовъ начинавшей входить въ извѣстность фамиліи Альбы, Хуанъ вскорѣ затѣмъ появился при дворѣ, и двадцати пяти лѣтъ мы встрѣчаемъ его въ свитѣ Фадрика Толедскаго, перваго герцога Альбы, которому, какъ и его женѣ, онъ посвятилъ большую часть своихъ поэтическихъ произведеній. Въ 1496 онъ издалъ первое собраніе своихъ сочиненій, раздѣленныхъ на четыре части, послѣдовательно посвященныя Фердинанду и Изабеллѣ, герцогу и герцогинѣ Альбѣ, принцу Хуану и Дону Гарсіа Толедскому, сыну своего покровителя. Нѣсколько позже Энцина отправился въ Римъ, гдѣ онъ былъ посвященъ въ священники и, благодаря своимъ музыкальнымъ дарованіямъ, сдѣлался директоромъ капеллы Льва X--высшая честь, какою въ тѣ времена міръ могъ почтить его талантъ. Въ теченіе 1518--1520 онъ совершилъ съ Фадрикомъ Афяномъ Риберою, маркизомъ Тарифою, путешествіе изъ Рима въ Іерусалимъ для поклоненія святымъ мѣстамъ. По возвращеніи, въ 1521, онъ издалъ довольно плохое стихотворное описаніе своихъ благочестивыхъ подвиговъ, переполненное великими похвалами маркизу и заканчивающійся сознаніемъ своего счастія жить въ Римѣ {Существуетъ мадритское изданіе этого путешествія (1786, in-12o), содержащее въ себѣ сто страницъ. Въ концѣ приложено стихотворное оглавленіе въ видѣ романса, занимающее восемнадцать страницъ и очевидно предназначавшееся для народа. Можетъ быть этотъ романсъ и не принадлежитъ перу Энцины. По словамъ Гайянгоса произведеніе Энцины вмѣстѣ съ прозаическимъ описаніемъ путешествія въ Св. землѣ было издано маркизомъ въ 1580, 1606, 1608 и 1733. Книгу эту считали "благочестивой",-- названіе, которое она вполнѣ заслуживаетъ. Подобное же путешествіе ко святымъ мѣстамъ, наполовину благочестивое, наполовину поэтическое, было совершено столѣтіе спустя Педро Эскобаромъ Кабезою де ла Вака, издавшимъ описаніе его въ 1587 г. (in-12o) въ Валльядолидѣ. Описаніе это состояло изъ двадцати пяти пѣсенъ, написанныхъ бѣлыми стихами и было озаглавлено "Lucero de la Tierra Santa" т. е. "Маякъ Святой Земли". Авторъ совершилъ путешествіе туда и обратно черезъ Египетъ, а въ Іерусалимѣ поступилъ въ орденъ тампліеровъ. Его разсказъ о томъ, что онъ видѣлъ и что онъ дѣлалъ, несомнѣнно интересный для исторіи географіи, совершенно лишенъ, какъ и можно было ожидать, поэтическихъ достоинствъ, большая часть разсказа, несмотря на то, что онъ написанъ стихами, можно разсматривать какъ чистую и благородную кастильскую прозу, и въ качествѣ таковой онъ имѣетъ мѣстами положительныя достоинства.}. Въ болѣе преклонныхъ годахъ, однако, получивъ пріорство въ Леонской провинціи въ награду за свои заслуги, Энцина возвратился на родину и умеръ въ 1534 году въ Саламанкѣ, въ соборѣ которой еще долго будутъ показывать его гробницу {Лучшая біографія Энцины, принадлежащая перу Фердинанда Вольфа, помѣщена въ "Allgemeine Encyclopédie der Wissenschaften und Künste" (Erste Section, Leipzig, 4 to. B. XXXIV, s. 187--189). Другой болѣе ранній біографическій очеркъ Энцины, составленный, впрочемъ, довольно удовлетворительно, можно прочесть у Гонзалеца Авилы въ его "Hisloria de Salamanca" (Salamanca, 1606, 4 to, Sib. III, с. XXII), гдѣ Энцина именуется "hijo desta patria", "сыномъ этого отечества", т. е. Саламанки.}.
   Между 1496 и 1516 гг. вышло въ свѣтъ по меньшей мѣрѣ шесть изданій полнаго собранія сочиненій Энцины -- ясное доказательство что для своего времени онъ пользовался замѣчательною популярностью. Въ нихъ содержится множество веселыхъ лирическихъ стихотвореній, нѣсколько сельскихъ пѣсенокъ (villancicos) въ старинномъ народномъ стилѣ и двѣ или три описательныя поэмы, изъ которыхъ самая замѣчательная "Vision del Templo de la Fama y glorias de Castilla" (Видѣніе Храма Славы и знаменитостей Кастиліи), гдѣ онъ осыпаетъ восторженными похвалами Фердинанда и Изабеллу, какъ будто бы они были его покровителями. Большая часть его небольшихъ поэмъ была написана на частные случаи и не имѣетъ большихъ достоинствъ. Самое важное изъ оставленнаго имъ поэтическаго наслѣдства -- это драматическія произведенія, наполняющія собою четвертый отдѣлъ его Cancionero.
   Произведенія эти самъ Энцина называетъ "Representaciones" (т. е. Представленія). Въ изданіи 1496 г. ихъ содержится девять, а въ двухъ послѣднихъ одиннадцать, одно изъ нихъ помѣчено 1498 г. Они имѣютъ характеръ эклогъ, хотя одно изъ нихъ, трудно сказать почему, названо "Auto" {"Auto del Repelon" или "Актъ драки" -- описаніе ссоры, происшедшей на саламанкскомъ рынкѣ между студентами и пастухами. Слово auto происходитъ отъ латинскаго actus; оно служило для обозначенія торжественныхъ церемоніи всякаго рода, такъ напр. говорилось autos sacra mentales Corpus Christi и autos de fé Инквизиціи. (См. Covarrubias, Tesoro, ad verb, и разборъ драмъ Лопе де Веги въ слѣдующемъ періодѣ). Въ 1514 Энцина издалъ въ Римѣ драму подъ заглавіемъ "Placida у Victoriano", названную имъ una egloga, чрезвычайно восхваляемую авторомъ " Dialoge de las Lenguas". Она попала въ Index Expurgatorius 1559 г., и упоминается въ Index'ѣ за 1667 г., на страницѣ 733. Единственный, мнѣ извѣстный, экземпляръ ея хранятся въ драгоцѣнной библіотекѣ Дона Виценте Сальви въ Валенсіи. Прочія произведенія Энцины были отдѣльно напечатаны, какъ напр. его "Disparates trobados" 1496 г., равно какъ и нѣкоторые изъ его Farsas; одинъ изъ нихъ появился первоначально безъ обозначенія года, а затѣмъ вышелъ въ 1553 г., in-4о.}; они были розыграны въ присутствіи герцога и герцогини Альбы, принца Донъ Хуана, герцога Инфантадо и другихъ высокопоставленныхъ лицъ, поименованныхъ въ предпосланныхъ пьесамъ введеніяхъ. Всѣ эти произведенія написаны стариннымъ испанскимъ размѣромъ, во всѣхъ ихъ встрѣчается пѣніе, а въ одномъ даже танцы. Слѣдовательно они содержатъ въ себѣ нѣкоторые изъ составныхъ элементовъ собственно свѣтской испанской драмы, происхожденіе которой нельзя прослѣдить глубже на основаніи дошедшихъ до насъ подлинныхъ документовъ.
   Изучая драматическіе опыты Хуана Энцины, какъ первыя попытки создать испанскую драму, слѣдуетъ обратить вниманіе на двѣ вещи. Во первыхъ на внутреннюю постройку и основный характеръ его произведеній. Они -- эклоги лишь по формѣ и названію, а не по существу и духу. Энцина, объ учености котораго свидѣльствуетъ поэтическое описаніе путешествія въ Палестину, началъ съ перевода или вѣрнѣе съ переложенія десяти эклогъ Виргилія, приноравливая нѣкоторыя изъ нихъ къ событіямъ царствованія Фердинанда и Изабеллы, или къ превратностямъ въ судьбѣ фамиліи Альбы {Можетъ быть онѣ и были поставлены на сцену, но я не имѣю другаго на то доказательства кромѣ того, что въ нихъ встрѣчаются намеки на положеніе личностей, изъ которыхъ нѣкоторые присутствовали на другихъ представленіяхъ Энцины.}.
   Затѣмъ онъ легко перешелъ къ сочиненію эклогъ, которыя были розыграны въ присутствіи его покровителей и ихъ придворныхъ друзей. При этомъ онъ естественно долженъ былъ находиться подъ вліяніемъ воспоминаній о религіозныхъ представленіяхъ, пользовавшихся большою популярностью въ Испаніи со временъ Альфонса X и постоянно сопровождавшихъ всѣ великія церковныя торжества.
   Поэтому шесть его эклогъ, согласно старинному обычаю, въ сущности были простыми діалогами, на манеръ тѣхъ, которые розыгравались въ Рождество, въ Пасху, или въ теченіе масляницы и поста. Въ одномъ изъ нихъ представлены виѳлеемскія ясли, а въ другомъ святая гробница, въ которой совершается погребеніе Спасителя. Всѣ онѣ, повидимому, были розыгрываемы въ придворной капеллѣ герцога Альбы, хотя двѣ изъ нихъ несомнѣнно имѣютъ въ себѣ мало религіознаго и по тону и по характеру.
   Остальныя пять эклогъ вполнѣ свѣтскія:; три изъ нихъ содержатъ нѣчто въ родѣ романтическихъ исторій, въ четвертой выводится на сцену пастухъ, котораго безнадежная любовь доводитъ до самоубійства, а въ пятомъ представленъ базарный день, шутки и ссоры между поселянами и студентами; матеріаломъ для подобнаго рода фарсовъ Энцина имѣлъ превосходный случай запастись во время своего пребыванія въ Саламанкѣ. Несомнѣнно, что эти пять эклогъ находятся въ тѣсной связи съ зараждавшеюся свѣтскою испанскою драмой, несомнѣнно и то, что первыя шесть тѣсно примыкаютъ къ стариннымъ религіознымъ представленіямъ.
   Второе обстоятельство, которое слѣдуетъ отмѣтить по отношенію къ этимъ эклогамъ, какъ доказательство того, что онѣ послужили основаніемъ испанской свѣтской драмы, это то, что онѣ дѣйствительно ставились на сцену. На заглавномъ листѣ почти всѣхъ ихъ упоминается объ этомъ фактѣ нерѣдко съ поименованіемъ лицъ, присутствовавшихъ на ихъ представленіи, и не разъ говорится о томъ, что самъ авторъ исполнялъ нѣкоторыя роли. Рохасъ, великій авторитетъ во всемъ что касается театра, подтверждаетъ это самымъ положительнымъ образомъ. Онъ относитъ къ одной эпохѣ паденіе Гренады, открытія Колумба и основаніе испанскаго театра Энциною -- событія, которыя онъ, въ силу своей актерской профессіи, склоненъ ставить почти на одну доску {Agustin de Rojas, Viage Entrelenido, Mardid, 1614, 12 mo, ff. 46; 47, упоминая о буколическихъ драмахъ Хуана Энцины, розыгранныхъ въ присутствіи герцоговъ Альбы, Инфантадо и др., говоритъ положительно, что это были первыя поставленныя на сцену пьесы. Хотя Рохасъ родился лишь въ 1577 г., но онъ всю свою жизнь посвятилъ театру и повидимому лучше всѣхъ своихъ современниковъ былъ знакомъ съ его исторіею.}. Точную хронологическую дату послѣдняго событія сообщаетъ намъ одинъ ученый антикварій временъ Филиппа IV. "Въ 1492 г.", говоритъ онъ, "труппы актеровъ начали играть публично въ Кастиліи пьесы Хуана Энцины" {Rodrigo Mendez de Silva, Catélogo Real Genealógico de España въ концѣ своего "Poblacion de España" (Madrid, 1675, in-folio, л. 250 в.). Мендезъ де Сильва былъ ученый и плодовитый писатель. Біографію его см. у Barbosa, Bib. Lusitana, Т. III, p. 649, гдѣ приводится и сонетъ Лопе де Веги, восхваляющаго богатство свѣденій этого по истинѣ Catálogo Real. Выраженіе "публично, повидимому, относится лишь къ представленіямъ въ домахъ патроновъ Энцины и друг.. какъ мы это увидимъ впослѣдствіи.}. Такъ что 1492 годъ, великій годъ открытія Америки, мы можемъ положительно считать эпохой основанія свѣтскаго испанскаго театра.
   Не слѣдуетъ однако предполагать, что "Repregentaciones", какъ называетъ ихъ самъ Хуанъ Энцина, имѣли большія драматическія достоинства; напротивъ, они грубы по формѣ и ничтожны по содержанію. Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ лишь по два или три дѣйствующихъ лица и ни малѣйшей претензіи на интригу; и ни въ одномъ нѣтъ болѣе шести лицъ и ничего похожаго на настоящую драматическую постройку. Въ одной изъ піесъ, написанныхъ на Рождество Спасителя, вмѣсто четырехъ пастуховъ выступаютъ на сцену четыре евангелиста, и при этомъ св. Іоаннъ изображаетъ иносказательно личность поэта. Онъ первый выходитъ на сцену и восхваляетъ себя какъ поэта, не забывая однако воздать хвалу герцогу Альбѣ, своему патрону, какъ лицу, державшему въ страхѣ Францію и Португалію, страны съ которыми политическія сношенія Испаніи были тогда довольно шатки. Вслѣдъ за Іоанномъ появляется Матвѣй и упрекаетъ этого послѣдняго въ тщеславіи, говоря, что всѣ его сочиненія по стоятъ двухъ соломинокъ". Іоаннъ же возражаетъ, что какъ въ пастушеской поэзіи, такъ и въ болѣе возвышенной, онъ не знаетъ себѣ соперниковъ и объявляетъ, что въ теченіе слѣдующаго мѣсяца мая онъ издаетъ сочиненія, которыя докажутъ, что онъ нѣчто болѣе, чѣмъ буколическій поэтъ. Впрочемъ евангелисты согласны въ томъ, что герцогъ и герцогиня превосходные люди, и Матвѣй выражаетъ желаніе поступить къ нимъ на службу. На этомъ мѣстѣ разговора входятъ Лука и Маркъ и, послѣ нѣсколькихъ предварительныхъ объясненій, возвѣщаютъ о рожденіи Спасителя, какъ о послѣдней новости. Всѣ четверо разсуждаютъ затѣмъ пространно объ этомъ событіи, ссылаясь на Евангеліе Іоанна, какъ на книгу давно извѣстную, и кончаютъ принятіемъ рѣшенія отправиться въ Виѳлеемъ, предварительно пропѣвъ villancico или деревенскую пѣсню, слишкомъ игривую по тону, чтобы можно было принять ее за священную {Villancicos долго сохраняли пастушескій характеръ съ оттѣнкомъ драматизма. При бракосочетаніи Филиппа II въ Сеговіи въ 1670 г. "юноши хориста, нарядно одѣтые пастухами, танцевали и пѣли villancico", говоритъ Colmenares (Hist. de Segovia, Segovia, 1627, in-folio, p. 558), а въ 1600, во время посѣщенія города Филиппомъ III, хоръ снова исполнилъ vil land cos. (Ibid., p. 594). Въ нѣкоторыхъ церквяхъ пѣніе ихъ продолжалось и до болѣе позднихъ временъ. У меня есть цѣлые сборники villancicos, издававшихся для прославленія Мадонны въ Сарагоссѣ, ежегодно съ 1679 по 1715, за исключеніемъ 1707; въ этомъ году по случаю смутъ, порожденныхъ войною за испанское наслѣдство, исполненіе ихъ было временно прекращено. Въ литературномъ отношеніи они вообще весьма грубы и предназначались исключительно для пѣнія. Rengifo, Arte Poetica (ed. 1727). p. 250.}. Эклога незначительна по объему: она содержитъ въ себѣ не болѣе сорока риѳмованныхъ девятистрочныхъ стансовъ съ бойкимъ лирическимъ припѣвомъ въ концѣ каждаго,-- припѣвомъ, не лишеннымъ впрочемъ поэтическихъ достоинствъ {Эклога эта начинается такъ: "Dios salva аса buena gente" и т. д. и находится на листѣ 103 "Cancionera de Todas las Obras de Juan de la Encina; improso en Salamanca, a veinte dias del Mes de Junio de 1496 años" (116 листовъ, in-folio). Она была представлена въ капеллѣ въ рождественскую заутреню въ присутствіи герцогини и герцога Альбы. Слѣдующая затѣмъ эклога, начинающаяся словами "Dios inantenga, Dios mantenga", была представлена во время вечерни въ той же капеллѣ, въ тотъ же день.}.
   Разсмотрѣнная нами эклога принадлежитъ къ разряду религіозныхъ, драмъ Энцины. Друта же, розыгранная въ концѣ масляницы, времени года, называемому на простонародномъ языкѣ Саламанки Antruejo, носитъ, на себѣ отчасти языческій характеръ, какъ и самое празднество {"Это слово", говорить Covarruvias, въ своемъ Tesoro, "весьма употребительно въ Саламанкѣ и означаетъ масляницу. Въ деревняхъ ее называютъ Апtruydo; это нѣсколько дней, предшествующихъ посту.... и сохранившихъ отчасти языческій характеръ". Позже Antruejo изъ слова областнаго стало словомъ общеупотребительнымъ. Villalobos, около 1620, въ своемъ забавномъ діалогѣ между герцогомъ и докторомъ, говоритъ: "Y el dia de Antruejo" и проч. (Obras, Çaragoèa, 1544, in-folio, лис. 35). Слово это было включено въ Академическій словарь, гдѣ значеніе его опредѣляется такъ: "три послѣднихъ дня масляницы".}. Это ни что иное, какъ простой разговоръ между четырьмя пастухами. Онъ начинается съ описанія грубаго народнаго фарса, весьма обыкновеннаго въ эпоху, когда жилъ Энцина,-- и состоящаго въ борьбѣ между масляницею и постомъ, оканчивающейся пораженіемъ масляницы. Но главный сюжетъ эклоги, это настоящая оргія ѣды и питья, совершаемая четырьмя пастухами. Пьеса эта, подобно прочимъ эклогамъ, заканчивается villancico, гдѣ Antruejo, трудно сказать почему, принимается за святую {Эклога "Antruejo" начинается словами "Carnal fuera! Carnal fuera!" (Прочь мясляница! Прочь масляница!) и напоминаетъ старый романсъ "Afuera, afuera, Rodrigo!" Она находится на 85-мъ листѣ изданія 1509 г. и ей предшествуетъ другая эклога "Antruejo", представленная въ тотъ же день въ присутствіи герцога и герцогини; она начинается словами "О triste de mi cuytado" (листъ 83) и оканчивается villancico, выражающимъ надежду на миръ съ Франціей.}.
   Совершенную противоположность обоимъ упомянутымъ произведеніямъ составляетъ представленіе на страстную пятницу, гдѣ дѣйствующими лицами являются два отшельника, св. Вероника и ангелъ. Оно начинается встрѣчею и взаимнымъ привѣтствіемъ двухъ отшельниковъ. По дорогѣ старшій изъ нихъ съ глубокой скорбію сообщаетъ младшему, что въ этотъ день былъ распятъ Спаситель и уговаривается съ нимъ посѣтить вмѣстѣ святую гробницу. Среди ихъ бесѣды присоединяется къ нимъ св. Вероника и въ рѣчи, исполненной мѣстами безъискусственнаго паѳоса, описываетъ распятіе Спасителя; при этомъ она показываетъ платокъ, на которомъ чудеснымъ образомъ отпечатлѣлись черты лица Спасителя въ то время, когда она обтирала съ его чела потъ предсмертныхъ страданій. При приближеніи къ гробницѣ -- родъ памятника для Corpus Christi въ каппелѣ герцога Альбы, гдѣ давалось представленіе -- всѣ трое преклоняютъ колѣна, и находящійся тутъ ангелъ объясняетъ имъ тайну крестной смерти Спасителя. Затѣмъ всѣ вмѣстѣ поютъ villancico въ хвалу Господа и утѣшаются обѣщаніемъ его воскресенія {Она начинается словами "Deo gracias padre onrado!" и помѣщена на 80-мъ л. изданія 1509 г.}.
   Эклоги, въ которыхъ Хуанъ Энцина ближе всего подходитъ къ настоящей драмѣ, озаглавлены: "Рыцарь, превратившійся въ пастуха" и "Пастухи, преобразившіеся въ придворныхъ". Хотя поэтъ по своей наивности отдѣлилъ ихъ другъ отъ друга, но въ сущности онѣ составляютъ одно цѣлое и должны быть разсматриваемы вмѣстѣ {Это двѣ эклоги, "Pascuala, Dios le mantenga!" (л. 86) и "На Mingo, quedaste atras" (л. 88). Несомнѣнно, что онѣ представлялись одна за другою съ промежуткомъ, на подобіе существующихъ между актами новѣйшихъ театральныхъ пьесъ. Во время этого антракта Энцина поднесъ герцогу и герцогинѣ экземпляръ своихъ сочиненій и далъ обѣщаніе не писать больше стиховъ, если только не послѣдуетъ на то ихъ приказаніи.}.
   Въ первой эклогѣ пастушка, кокетка, уже готовая сдѣлаться возлюбленной пастуха Минго, при появленіи блестящаго рыцаря, послѣ нѣкотораго колебанія, отдаетъ предпочтеніе этому послѣднему, съ условіемъ, что онъ сдѣлается пастухомъ. Этимъ не хитрымъ превращеніемъ съ присовокупленіемъ обычнаго villanico и оканчивается пьеса. Во второй эклогѣ въ самомъ началѣ мы видимъ рыцаря уже начинающаго тяготиться пастушескою жизнью и ищущаго средствъ убѣдить пастуховъ рѣчами, отчасти въ тонѣ Оселка (Touchstone) въ "Какъ Вамъ будетъ угодно", Шекспира отправиться ко двору и сдѣлаться придворными. Въ слѣдующемъ затѣмъ діалогѣ авторъ не пропускаетъ случая задѣть придворные нравы и похвалить съ свойственной ему естественностью и граціей сельскую жизнь. Но рыцарь все таки добивается своей цѣли. Пастухи перемѣняютъ платья и весело снаряжаются въ путь, распѣвая въ видѣ финала остроумную villanico, прославляющую всемогущество любви, превращающей пастуховъ въ придворныхъ, а придворныхъ въ пастуховъ.
   Самое поэтическое мѣсто въ этихъ двухъ эклогахъ безспорно то, гдѣ Минго, лучшій изъ пастуховъ, еще не вполнѣ склонившійся на убѣжденія покинуть привычную ему счастливую сельскую жизнь, описываетъ ея простыя удовольствія и радости въ выраженіяхъ болѣе искреннихъ и болѣе свойственныхъ пастушескому быту, чѣмъ все остальное въ этихъ оригинальныхъ діалогахъ.
   "Смотри, Хиль, какъ утра въ деревнѣ свѣжи и какъ пріятно людямъ отдыхать въ тѣни своихъ хижинъ. Проводящій обыкновенно ночь со стадомъ въ полѣ, повѣрь мнѣ, не позавидуетъ жизни во дворцахъ. О! какое великое удовольствіе слушать пѣніе сверчка и игру на свирѣли! Никто не въ состояніи описать этого. Ты знаешь по опыту, какое наслажденіе испытываетъ пастухъ, изнывающій отъ жара, когда онъ пьетъ спокойно, перегнувшись черезъ край фонтана или припавъ къ ручью, извивающемуся и журчащему между камней. О, какое удовольствіе сравнится съ этимъ!" {Этотъ отрывокъ, написанный на устарѣломъ, но тѣмъ не менѣе живописномъ языкѣ, исполненъ такой дорической простоты, что я привожу его здѣсь, какъ образецъ описательной поэзіи, весьма замѣчательный для своего времени:
   
   Cata, Gil que mananas,
             En el campo ha y gran frescor
             Y tiene muy gran sabor
   
   La sombra de las cabanas.
   Quien es ducho de dormir
   
             Con el ganado de noche
             No créas que no reproche
   
   El palaeiego vivir.
   Oh! que gasajo es oir
   
             El sonido de los grilles,
             Vel tarier los caramillos;
   
   No hay quien lo pueda decir!
   Ya sabes que gozo siente
   
             El pastor muy caluroso
             En heber con gran repose,
   
   Debrtizаs, agua en la fuente,
   O de la que va corriente
   
             Por el cascajal corriendo,
             Que se va todo riendo;
   
   Oh! que prazer tan valiente.
   
   Изд. 1509, л. 90.
   
   Слова de bruzas, встрѣчающееся въ третьемъ куплетѣ, по моему мнѣнію, малоупотребительно. Puiyblanch, въ своихъ странныхъ "Opusculos" (т. II, стр. 410), говоритъ, что оно означаетъ "de pechòs" я происходитъ отъ сѣвернаго слова breast. Я слѣдовалъ толкованію Академіи.
   Раннія изданія сочиненій Энцины весьма рѣдки, но по счастію съ ними можно ознакомиться по шести драматическимъ произведеніямъ, перепечатаннымъ въ "Teatro Español anterior á Lope de Vega". (Hamburgo, 1832, 8 vo). Этотъ прекрасный сборникъ, состоящій изъ двадцати четырехъ образцовъ первоначальнаго испанскаго театра, былъ составленъ Бэлемъ фонъ Фаберомъ, тѣмъ самымъ, который, въ 1821--1825, издалъ въ Гамбургѣ въ трехъ томахъ in-octavo превосходный сборникъ лучшихъ произведеній испанской лирической и дидактической поэзіи въ блестящую пору ихъ процвѣтанія. Мало иностранцевъ, которые сдѣлали бы столько для испанской литературы, сколько сдѣлалъ Бэль Фаберъ. Впрочемъ, во многихъ отношеніяхъ его едва ли можно считать иностранцемъ. Правда, онъ родился въ Гамбургѣ, въ 1770 г., но отецъ его имѣлъ банкирскую контору въ Кадиксѣ, вслѣдствіе чего сынъ и былъ перевезенъ туда пятнадцати лѣтъ, и въ Кадиксѣ или его окрестностяхъ за исключеніемъ нѣсколькихъ тревожныхъ лѣтъ, проведенныхъ въ Германіи, онъ оставался до своей смерти, въ 1836 г. Живя въ Испаніи, онъ породнился съ образованною испанскою семьею и затѣмъ перешелъ въ католичество, такъ что ему немногаго недоставало, чтобы быть истымъ испанцемъ. Не смотря на это въ основѣ его характера сохранилось много чисто-германской восторженности, серьезности и честности; всецѣло посвятивъ, какъ онъ это сдѣлалъ, послѣдніе годы своей жизни, старинной испанской литературѣ, онъ успѣшно сочеталъ въ своихъ трудахъ лучшія умственныя особенности обѣихъ національностей. Такъ отдаетъ ему полную справедливость въ своей "Geschichte der Dramatischen Literatur in Spanien" (Band III, 1846, s. 505), и ставитъ его на ряду съ Лессингомъ и Шлегелемъ, а его близкій другъ Юліусъ, присоединилъ къ нѣмецкому переводу моей книги (Leipzig, 1852. Band II, p. 641, sgg.) интересный біографическій очеркъ его.
   Бэль часто писалъ въ испанскихъ періодическихъ изданіяхъ того времени по предметамъ, касающимся испанской литературы, и повидимому имѣлъ вліяніе на общественное мнѣніе. Юліусъ полагаетъ, что онъ далъ отчасти направленіе взглядамъ и трудамъ Дюрана, который во всякомъ случаѣ болѣе, чѣмъ кто либо изъ испанцевъ, шелъ видимо по его слѣдамъ. Въ 1820, Бэль издалъ въ Кадиксѣ сборникъ своихъ статей, предварительно появлявшихся (1814--1819) въ испанскихъ журналахъ, подъ заглавіемъ "Vindicaciones de Calderon y del Antiguo Teatro Español contra los afracesados en Literatura", и въ томъ же году онъ былъ удостоенъ выбора въ члены Испанской королевской Академіи. Дочь Бэля Фабера, донья Сецилія Арромъ, одна изъ наиболѣе популярныхъ современныхъ испанскихъ писательницъ. Ея сочиненія, преимущественно повѣсти (novelas) издаваемыя подъ псевдонимомъ Фернанъ Кабаллеро, представляютъ вѣрную и живописную картину андалузскихъ нравовъ. Герцогъ де Ривасъ предпослалъ одной изъ нихъ "La Familia de Alvareda", 1856 г. лестное предисловіе, въ которомъ, какъ я полагаю, высказалъ вѣрное мнѣніе относительно всѣхъ ея сочиненій вообще, сказавъ, что ихъ нравственное направленіе безупречно и что они въ высшей степени національны и по своему тону и по своему духу. Гарценбушъ, Пачеко, Очоа и другіе извѣстные писатели нашего времени почтили ее подобными же отзывами.}.
   Обѣ пьесы написаны двойными redondillas, образующими осмистопные стансы въ восемь слоговъ стихъ, въ общемъ итогѣ онѣ содержатъ до четырехъ сотъ пятидесяти строкъ -- количество ясно свидѣтельствующее какъ о направленіи, которое естественно принялъ талантъ Энцины, такъ и о высотѣ, которой онъ могъ достигнуть.
   Непосредственнымъ продожателемъ Энцины въ его родномъ городѣ Саламанкѣ былъ Лука Фернандесъ, драмы и драматическіе діалоги котораго были изданы въ 1514 г. Ихъ всего на всего шесть; всѣ они написаны, какъ онъ справедливо выражается, "въ пастушескомъ и кастильскомъ духѣ"; три изъ нихъ религіозные и три свѣтскіе. Но тонъ послѣднихъ на столько смѣлъ, что все изданіе попало въ Index Expurgatorius, т. е. въ число книгъ, запрещенныхъ инквизиціею и сдѣлалось вслѣдствіе этого величайшей рѣдкостью. Лучшая изъ пьесъ -- фарсъ, содержащій приключенія дамы, скитающейся по свѣту въ поискахъ за своимъ любовникомъ. Прежде чѣмъ отыскать его -- что въ концѣ концевъ ей и удается -- она подвергается преслѣдованіямъ повстрѣчавшагося ей пастуха, неравнодушнаго къ ея прелестямъ, но уступающаго мѣсто сопернику, имѣющему на нее больше правъ. Пьеса состоитъ изъ шестисотъ строкъ и дѣлится на три сцены, заканчивающіяся двумя villanicos, на манеръ Энцины, съ которымъ Фернандесъ имѣетъ такое близкое сходство, что на него нельзя иначе смотрѣть, какъ на подражателя, стоящаго, какъ большинство подражателей, гораздо ниже своего образца {Я знаю это рѣдкое изданіе лишь по разбору его въ вздорномъ "Criticon" Баръ Хозе Галлардо, 1835, Nos. 4 и 5, гдѣ кромѣ извлеченій изъ другихъ пьесъ онъ приводитъ цѣликомъ фарсъ "Странствующая дама". Къ этому мы можемъ, пожалуй, присоединить діалогъ Франциско мадритскаго объ итальянскихъ войнахъ Фердинанда и Изабеллы, повидимому, написанный около 1500 г., экземпляръ котораго находится въ библіотекѣ маркиза Пидаля (Cancionero de Baena, 1851, стр. LXXVI, примѣчаніе). Франциско, вѣроятно, написалъ этотъ діалогъ въ преклонныхъ лѣтахъ, такъ какъ по показанію Алвареса Баены онъ состоялъ секретаремъ или писцемъ при Хуанѣ II, умершемъ въ 1454 г. (Hijos de Madrid, II 73).}.
   На Энцину же надо смотрѣть какъ на основателя не только испанскаго, но и португальскаго театра, ибо первые драматическіе опыты на португальскомъ языкѣ были до такой степени подражаніемъ пьесамъ Энцины и въ свою очередь имѣли такое громадное вліяніе на испанскій театръ, что стали неотъемлемою частью исторіи послѣдняго. Авторомъ этихъ опытовъ былъ нѣкто Хиль Виценте. Дворянинъ, происходившій изъ благородной семьй, онъ первоначально готовился къ юридической каррьерѣ, но рано покинулъ ее и посвятилъ себя драматургіи. Онъ писалъ преимущественно для придворныхъ спектаклей Мануэля Великаго и Хуана II. Годъ его рожденія неизвѣстенъ, а умеръ онъ въ 1557 г. Время его извѣстности, какъ драматическаго писателя, относится къ промежутку между годами 1502 и 1536 {Barbosa, Biblioteca Lusitana, т. II, стр. 383 и др. Годы 1502 и 1536 взяты изъ предисловій, написанныхъ сыномъ Виценте къ первому изъ его сочиненій "Obras de Devoèáo" и къ "Floresta de Engaiios" -- послѣднему изъ нихъ.}. Онъ написалъ всего сорокъ двѣ пьесы, въ числѣ которыхъ были духовныя драмы и комедіи, траги-комедіи и фарсы. Но большинство изъ нихъ, каково бы ни было ихъ названіе, въ сущности небольшія остроумныя пьесы и духовныя эклоги. Разсматриваемыя въ совокупности, онѣ представляютъ собою все, что есть лучшаго въ португальской драматической литературѣ.
   Первое, что поражаетъ насъ при изученіи произведеній Виценте, это чисто-испанскій пошибъ ихъ и то, что большинство изъ нихъ написано на испанскомъ языкѣ. "Изъ всего ихъ числа десять написаны на кастильскомъ нарѣчіи, пятнадцать -- отчасти или преимущественно на немъ же и семнадцать на португальскомъ.Объяснить это явленіе во всякомъ случаѣ не легко. Безспорно, испанскій и португальскій языки близко родственны другъ другу и писатели обѣихъ національностей, особенно португальцы, нерѣдко писали одинаково свободно на любомъ изъ нихъ. Но португальцы никогда, ни въ какую пору, не хотѣли согласиться, чтобы ихъ языкъ былъ менѣе богатъ и пригоденъ для всякаго рода сочиненій, чѣмъ языкъ ихъ гордыхъ соперниковъ. Можетъ быть, въ данномъ случаѣ, мотивомъ для Виценте послужили во 1-хъ недавніе многочисленные браки между королевскими фамиліями обоихъ государствъ, во 2-хъ то, что король Мануэль любилъ окружать себя кастильцами {Damiáo de Goes, Crónica de D. Manoel, Lisboa, 1749, fol, Parte IV. c. 84, p. 595. "Trazia continuadamente na sua corte choquarreiros Castellanos". (Онъ постоянно приводилъ къ своему двору кастильскихъ жонглеровъ).}, на обязанности которыхъ лежало забавлять его, въ 3-хъ національность португальской королевы, испанки по происхожденію {Король женился въ 1500 г. (Ibid. Parte I, c. 46). Такъ какъ большая часть стиховъ Виценте была написана съ цѣлью сдѣлать пріятное испанскимъ королевамъ, я не могу согласиться съ Раппомъ (въ Prutzs Literarhistorisches Таchenbuch, 1846, s. 341), чтобы Виценте въ своихъ пастушескихъ эклогахъ употреблялъ испанскій языкъ въ качествѣ грубаго и вульгарнаго діалекта, пригоднаго для подобнаго рода произведеній. Еслибы это было вѣрно, не стали бы Камоэнсъ и Саа де Миранда, двое изъ четверыхъ великихъ португальскихъ поэтовъ, не говоря уже о множествѣ другихъ благородныхъ португальцевъ, писать въ нѣкоторыхъ случаяхъ на испанскомъ языкѣ. Дѣйствительно, многіе изъ португальскихъ придворныхъ поэтовъ современныхъ Виценте писали на испанскомъ языкѣ. Ихъ болѣе двадцати встрѣчается въ Cancioneiro Резенде (1516) и въ числѣ ихъ не мало извѣстныхъ именъ. Позже въ періодъ, когда Португалія вошла въ составъ испанской монархіи и въ эпоху Лопе де Веги и Кальдерона, число ихъ было еще значительнѣе. Франциско Мануэль Тригозо, говоря о португальскихъ драматическихъ поэтахъ тѣхъ временъ, выражается такъ: ""Quasi todos escreveráo em Castelhano" См. Memorias da Academia das Sciencias de Lisboa, Tomo V. Parte II. 1817, p. 73.}, и наконецъ Виценте считалъ обязательнымъ для себя, какъ въ другихъ вещахъ, такъ и въ выборѣ языка, слѣдовать примѣру своего учителя Хуана Энцины. Впрочемъ, какія бы ни были тому причины, несомнѣнно одно, что Виценте, родившійся и жившій въ Португаліи, можетъ съ одинаковымъ правомъ считаться какъ испанскимъ, такъ и португальскимъ писателемъ.
   Первый поэтическій опытъ Виценте помѣченъ 1502 г. и написанъ по случаю рожденія принца Хуана, впослѣдствіи Хуана III. {Младшій изъ сыновей Виценте издалъ сочиненія своего отца въ Лиссабонѣ, in-folio, въ 1562, а въ 1586 вышло въ свѣтъ второе изданіе in quarto, сильно искаженное цензурой инквизиціи. Они принадлежатъ къ наиболѣе рѣдкимъ и наиболѣе любопытнымъ произведеніямъ новѣйшей литературы. Мнѣ случалось видѣть не болѣе пяти экземпляровъ сочиненій Виценте, изъ которыхъ одинъ находится въ Геттингенѣ въ университетской библіотекѣ, а другой въ публичной библіотекѣ въ Лиссабонѣ; первый in-folio, послѣдній in-quarto. Сочиненія Виценте составляютъ такую рѣдкость, что Моратинъ, имѣвшій въ нихъ крайнюю необходимость и хорошо знакомый съ библіотеками Мадрида и Парижа, (столицы, гдѣ онъ подолгу жилъ), никогда не могъ добыть ни одного экземпляра, какъ это очевидно изъ No49 его "Catàlogo de Piezas Dramaticas". Вслѣдствіе этого мы должны быть весьма благодарны двумъ португальцамъ Баррето Феіо и Монтейро, издавшимъ въ Гамбургѣ въ 1834 г., въ трехъ томахъ, in-8о превосходное собраніе сочиненій Виценте, преимущественно составленное по геттингенскому экземпляру. Въ началѣ этого изданія (т. I, стр. 1) помѣщенъ монологъ, о которомъ мы уже говоримъ въ текстѣ, такъ какъ по словамъ сына, это была первая вещь написанная Виценте и представленная въ Португаліи ("por ser á primera coisa, que о autor fez, е que em Portugal representon." Далѣе онъ говоритъ, что монологъ былъ произнесенъ на вторую ночь по рожденіи принца, изъ чего мы можемъ сдѣлать положительное заключеніе, что первое представленіе свѣтской драмы въ Португаліи состоялось 8-го іюня, 1502 г., такъ какъ Хуанъ III родился 6-го. (Crónica de D. Manoel, Parte I, c. 62.)} Это монологъ на испанскомъ языкѣ, содержащій болѣе сотни стиховъ и произнесенный въ присутствіи короля, королевы-матери и герцогини Браганцской, вѣроятно самимъ авторомъ, переодѣтымъ пастухомъ. Пастухъ этотъ входитъ въ королевскіе покои, сопровождаемый толпою пастуховъ, несущихъ подарки новорожденному принцу и держитъ рѣчь королевѣ-матери." Стихи дышатъ простотой и свѣжестью; они прекрасно выражаютъ чувства удивленія и восторга, которыми естественно должна была переполниться душа поселянина, вступающаго въ первый разъ въ жилище короля. Какъ актъ придворной лести, опытъ безпорно удался. Изъ скромнаго примѣчанія, предпосланнаго сыномъ Виценте, мы узнаемъ, что это было первое сочиненіе его отца и первое драматическое представленіе, данное въ Португаліи; оно до такой степени понравилось королевѣ-матери, что она просила автора повторить его на Рождествѣ, принаровивъ къ рожденію Спасителя.
   Виценте, полагая, что королева желала бы видѣть нѣчто подобное тѣмъ представленіямъ, на какихъ она присутствовала при кастильскомъ дворѣ, когда ихъ ставилъ тамъ Хуанъ Энцина, приготовилъ къ Рождеству пьесу, которую назвалъ "Auto Pastoril", (Пастушеское Дѣйствіе.) Это -- діалогъ, гдѣ дѣйствующими лицами являются четыре пастуха и два евангелиста Лука и Матвѣй. Здѣсь онъ не только усвоилъ себѣ форму эклогъ Энцины и Ѣвелъ Виѳлеемскія ясли, по примѣру этого поэта, но и подражалъ его стихотворному размѣру. И этотъ опытъ также понравился королевѣ, и, если вѣрить свидѣтельству сына Виценте, она даже просила автора написать другую пьесу въ томъ же родѣ, которая должна была быть розыграна въ 1503 г. Подобной просьбой нельзя было пренебрегать, и такимъ образомъ появились еще четыре эклоги, написанныя тоже для духовныхъ представленій, такъ что въ общемъ итогѣ ихъ оказалось шесть. Всѣ онѣ написаны на испанскомъ языкѣ, всѣ имѣютъ характеръ духовныхъ эклогъ, и были розыграны съ пѣніемъ и танцами въ присутствіи короля Мануэля, королевы и многихъ высокопоставленныхъ лицъ. Во всякомъ случаѣ ихъ должно разсматривать, какъ подражаніе эклогамъ Энцины. {Гамбургскіе издатели отмѣтили даже мѣста, навѣянныя Энциной. (Vol. I, Ensaio, р. ХXXVIII.) Дѣйствительно, сходство слишкомъ очевидно, чтобы его не замѣтить. На него указываетъ между прочимъ одинъ современный писатель Гарзія де Резенде, составитель португальскаго Cancionero 1516 г., въ своихъ несовсѣмъ связныхъ стихахъ, посвященныхъ современнымъ событіямъ.
   
   Е vimos singularmente
   Fazer rerpesentazèóes
   Destilo muy eloquente,
   De muy novas invenèóes,
   E feitas por Gil Vicente.
   Elle foi o que inventou
   Isto ca e о usou
   Có mais graèa e mais dotrina;
   Posto que Joain del Enzina
   О pastoril comencou
   
   T. e. мы видѣли представленія, написанныя краснорѣчивымъ слогомъ -- совершенно новое изобрѣтеніе -- авторомъ которыхъ былъ Хиль Виценте. Это онъ изобрѣлъ или воспользовался имъ съ большей граціей и умѣньемъ, ибо, собственно говоря пастораль началась съ Хуаномъ Энциною. (Miscellania e Variedade de Historias помѣщенныя въ книгѣ сочиненія Резенде, Crónica deJoáo II 1622, folio, f. 164.)}
   Изъ этихъ шести пьесъ, (три изъ нихъ, какъ намъ извѣстно, были написаны въ 1502 и 1503, а остальныя вѣроятно, вскорѣ затѣмъ), самая любопытная и характерная носитъ названіе "Auto de Sibylla Cassandra, (Пьеса о Сивиллѣ Кассандрѣ) и была розыграна въ богатомъ старинномъ монастырѣ Энхобрегасѣ, въ Рождество, въ присутствіи королевы-матери. Это эклога на испанскомъ языкѣ, содержащая въ себѣ не менѣе восьми сотъ стиховъ и написанная стансами, всего чаще употребляемыми Энциною. Героиня Кассандра, ведущая пастушескую жизнь, является тѣмъ не менѣе чѣмъ то въ родѣ свѣтской пророчицы, имѣющей указанія на близкое рожденіе Спасителя. Съ самаго начала пьесы она появляется на сценѣ и остается тамъ до конца, составляя центръ, вокругъ котораго группируются семеро дѣйствующихъ лицъ. Едва только успѣваетъ она заявить о своемъ рѣшеніи никогда не выходить замужъ, какъ появляется царь Соломонъ, дѣлаетъ ей признанія въ любви, самымъ наивнѣйшимъ образомъ объявляетъ, что онъ все уже покончилъ съ ея тетками и что свадьба можетъ быть сыграна черезъ три дня. Кассандра, ни сколько не смущенная этимъ извѣстіемъ, упорствуетъ въ своемъ рѣшеніи, и Соломонъ отправляется отыскивать ея тетокъ, надѣясь съ ихъ помощью преодолѣть ея упрямство. Во время его отсутствія Кассандра поетъ слѣдующую пѣсенку:
   "Меня уговариваютъ выйти замужъ, но я не хочу имѣть мужа, не хочу!-- Я предпочитаю лучше жить спокойно -- и свободно на этой землѣ,-- чѣмъ подвергнуться опасности, пожалуй, дурно выйдти замужъ. Меня уговариваютъ выйти замужъ, но я не хочу имѣть мужа, не хочу!"
   "Мать, я не выйду замужъ,-- чтобы не вести тяжелой жизни,-- гдѣ можетъ быть нельзя будетъ пользоваться благодатью ниспосланною мнѣ Богомъ.-- Меня уговариваютъ выйдти и т. д. Не родился тотъ человѣкъ и не родится, -- который могъ бы быть моимъ мужемъ.-- И такъ какъ я знаю уже,-- что цвѣтокъ -- это я. Меня уговариваютъ и т. д.!" {Dicen que me case yo;
   No quiero marido, no!
   Mas quiero vivir segura
   Nesta sierra à mi soltura,
   Que no estar en ventura
   Si casaré bien ò no.
   Dicen que me case yo;
   No quiero marido, no!
   
   Madré, no seré casada,
   Pos no ver vida cansada,
   О quizà mal empleada
   La gracia que Dios me dio!
   Dicen que me case yo;
   No quiero marido, no!
   
   No sera ni es nacido
   Tal para ser mi marido;
   Y pues que tengo sabido
   Que la flor yo me la so,
   Dicen que me case yo;
   No quiero marido, no!
   (Gil Vicente, Obras, Hamburgo, 1834, 8 vo, Tom. I, p. 42.)}
   Тетки Кассандры, Цимерія, Перезика и Эрутея, суть никто иныя, какъ сивиллы Кумекая, Персидская и Эритрейская; онѣ входятъ въ сопровожденіи царя Соломона и стараются убѣдить Кассандру согласиться на его предложеніе. Онѣ выставляютъ на видъ его достоинства, красоту, хорошій характеръ и богатства, но все безуспѣшно. Тогда Соломонъ отправляется за ея тремя дядями Моисеемъ, Авраамомъ и Исаіей, съ которыми сейчасъ же возвращается, и всѣ четверо пускаются въ какой-то бѣшеный плясъ, припѣвая: "Молодая дѣвушка безумна,-- Боже! Кто съ ней сговоритъ?-- На холмахъ молодая дѣвушка пасетъ свои стада.-- Она прекрасна, какъ цвѣты, -- безумна, какъ море.-- Молодая дѣвушка безумна, и т. д. {Troz Salomaó, Esaias, e Moyses, e Abrahaó cantando todos quatre de fo lia à cantiga seguinte:--
   
   Que sañosa esta la nina!
   Ay Dios, quien le hablaria?
   
   En la sierra an da la nina
   Su gauado à repastar;
   Hermosa como las flores,
   Sañosa como la mar.
   Sañosa como la mar
   
   Està la niña:
   Ay Dios, quien le hablaria?
   Vicento, Obras, Tom, I, p. 46.}
   Первоначально трое дядюшекъ пытаются ласкою" склонить дѣвушку быть уступчивѣе, но тщетно. Тогда Моисей развертываетъ передъ нею свою исторію мірозданія въ доказательство того, что бракъ есть божественное таинство, и она должна вступить въ него. Кассандра возражаетъ и, среди не лишеннаго комизма спора съ Авраамомъ о добрыхъ мужьяхъ, намекаетъ на то, что ей извѣстно, что вскорѣ долженъ родиться Спаситель отъ дѣвы. Предсказаніе это пророчески подтверждаютъ три сивиллы, ея тетки, а Кассандра прибавляетъ при этомъ, что она сама надѣется быть матерью Спасителя. Возмущенные этимъ признаніемъ, дядюшки смотрятъ на нее, какъ на помѣшанную, и между всѣми присутствующими завязывается теологическій и мистическій споръ, оканчивающійся неожиданными поднятіемъ занавѣса, открывающаго Виѳлеемскія ясли съ младенцемъ Іисусомъ и четырьмя ангелами, поющими гимнъ въ честь новорожденнаго. Остальная часть драмы состоитъ изъ религіозныхъ церемоній, соотвѣтствующихъ случаю, и оканчивается слѣдующимъ граціознымъ cancion Мадоннѣ, который авторъ и прочіе исполнители поютъ танцуя: "Дѣва эта исполнена необыкновенной прелести; -- какъ она мила, какъ хороша!-- Скажи намъ, ты, о морякъ,-- жившій на корабляхъ, -- корабль, парусъ и звѣзда -- обладаютъ ли подобной красотою?-- Скажи намъ, ты, о рыцарь, -- носящій доспѣхи,-- конь, оружіе и война -- обладаютъ ли подобной красотою?-- Скажи намъ, ты, о пастухъ,-- пасущій стада, стадо, горы и долины -- обладаютъ ли подобной красотою? {Muy graciosa es la doncella;
   Como es bella y hermosa!
   Digas tù el marinero,
   Que en las naves vivies,
   Si la nave ó la vela ó la estrella,
   Es tan bella.
   
   Digas tù, el caballero,
   A ue as armas vestias,
   Si el caballo ó las armas ó la guerra
   Es tan bella.
   
   Digas tù, el pastorcico,
   Que el ganadico guardas,
   Si el ganlado ó las valles ó la sierra
   Es tan bella.
   Vicente, Obras, Tom. I, p. 61.}
   
   Такъ оканчивается эта довольно безсвязная драма -- {Она помѣщена въ гамбургскомъ изданіи произведеній Виценте. (T. I, р. 36--62). Хотя она, собственно говоря, и заканчивается, какъ было сказано, пѣснью Мадоннѣ, но затѣмъ слѣдуетъ, въ видѣ envoi слѣдующая сельская пѣсенка ("por despedita о vilancete seguinte"), весьма любопытная, какъ доказательство того, что театръ уже, съ самаго начала служилъ орудіемъ политическихъ цѣлей. Это vilancete очевидно имѣло цѣлью воодушевить присутствовавшее дворянство на какое нибудь воинственное предпріятіе,-- вѣроятно на походъ противъ африканскихъ мавровъ, такъ какъ король Мануэль не велъ другихъ войнъ. Вотъ оно:
   
             А la guerra
   Caballeros esforzados;
   l'ues los angelcs sagrados
   А socorro son en tierra.
   
             А la guerra!
   Con armas resplandecienles
   Vienen del cielo volando,
   Dios y hombre apelidando
   En socorro de las gentes.
   
             А la guerra,
   Caballeros esmerados;
   Pues los angcles sagrados
   А socorro son en tierra
             А la guerra.
   
   Подобное воинственное настроеніе еще сильнѣе слышится въ коротенькой, бойкой драмѣ Озаглавленной "Воззваніе къ войнѣ", исполненной въ 1513 г.} странное смѣшеніе древней мистеріи и современнаго водевиля. Но она не лишена поэзіи и не превосходитъ своею несообразностью и неприличіемъ другихъ подобныхъ ей драмъ, существовавшихъ въ то же время и въ другихъ странахъ Европы,-- драмъ, нашедшихъ доступъ во дворцы наиболѣе образованныхъ государей и игранныхъ въ монастыряхъ и соборахъ для назиданія людей, самыхъ религіозныхъ, Но Виценте не остановился на эклогахъ. Поощренный успѣхомъ, онъ написалъ нѣсколько драмъ, которыя, не смотря на неправильность постройки и полнѣйшее невниманіе къ предписаніямъ вкуса и приличій, все таки въ общемъ стояли выше всего, что могла представить за это время драматическая литература Испаніи и Португаліи. Такова комедія, озаглавленная "О Viudo", (Вдовецъ), игранная въ присутствіи двора въ 1514. {Obras, Hamburgo, 1834, 8 vo, Tom. II, рр. 68, etc.} Она начинается жалобами вдовца, бургосскаго негоціанта, на потерю любящей и вѣрной жены. Сначала его утѣшаетъ монахъ на основаніи религіозныхъ соображеній, затѣмъ болтунъ сосѣдъ, имѣющій сварливую жену и завѣряющій своего друга, что его потеря по всѣмъ вѣроятіямъ не очень велика. Двѣ дочери неутѣшнаго вдовца чистосердечно дѣлятъ его горе. Но печаль ихъ смягчается появленіемъ благороднаго любовника, скрывающагося подъ одеждою пастуха, чтобы легче найдти доступъ къ нимъ. Любовь его честна и искренна, но къ несчастію онъ одинаково любитъ обѣихъ и не ухаживаетъ отдѣльно ни за тою, ни за другою. Смущеніе его крайне усиливается и онъ поставленъ въ критическое положеніе появленіемъ отца, объявляющаго, что одна изъ его дочерей должна выйдти замужъ тотчасъ, а другая, вѣроятно, въ теченіе недѣли. Въ отчаяніи благородный любовникъ призываетъ смерть и завѣряетъ, что до конца жизни будетъ вѣрнымъ и преданнымъ слугою обѣихъ. Чтобы выйдти изъ затруднительнаго положенія, такъ какъ онъ не можетъ жениться на обѣихъ сестрахъ, онъ предлагаетъ безъ отлагательства бросить жребій, которой изъ двухъ онъ достанется. Дѣвушки принимаютъ его предложеніе, но не вполнѣ. Онѣ обращаются къ принцу Хуану, тогда двѣнадцатилѣтнему юношѣ, находившемуся въ числѣ присутствующихъ, и просятъ его рѣшить, которой изъ нихъ выйдти за героя замужъ. Выборъ принца падаетъ на старшую, что вызываетъ новыя затрудненія и безпокойства, прекращающіяся появленіемъ брата переодѣтаго любовника и его готовностью жениться на младшей сестрѣ. Отецъ, сначала нѣсколько смущенный такимъ оборотомъ дѣла, даетъ вскорѣ съ радостью свое согласіе на двойной бракъ, и драма заканчивается двумя свадьбами и поученіями священника, исполняющаго обрядъ.
   Здѣсь, конечно, нѣтъ интриги, но есть нѣчто похожее на нее. "La Rubena", представленная въ 1521 г., ближе подходитъ къ драмѣ, {"Rubena" -- это первая изъ пьесъ, названныхъ Виценте или его издателемъ, трудно сказать почему -- Comedias. Она частью написана на испанскомъ языкѣ, частью на португальскомъ и была внесена въ Index Expurgatorius въ 1667 г. (р. 464). Запрещеніе это не было снято до 1790.} также какъ и "Don Duardos" (Эдуардъ), сюжетъ котораго заимствованъ изъ исторіи "Пальмерина" и "Амадиса Галльскаго" {Это двѣ длинныя пьесы, написанныя сплошь на испанскомъ языкѣ -- первыя въ ряду пьесъ, носящихъ названіе "Tragicomedies" и наполняющихъ собой Ш-ью книгу произведеній Виценте.}. Въ обѣихъ этихъ пьесахъ появляется на сцену громадное число лицъ и, хотя въ нихъ нѣтъ ярко обозначеннаго драматическаго дѣйствія, тѣмъ не менѣе въ ихъ постройкѣ замѣтно какъ бы предчувствіе испанской героической драмы, явившейся полвѣка спустя. Затѣмъ "Templo d'Apollo", {Это тоже одна изъ "Tragicomedias", но только отчасти написанная на испанскомъ языкѣ.} представленная въ 1526 по случаю бракосочетанія принцессы португальской съ императоромъ Карломъ V, принадлежитъ къ одному классу съ аллегорическими пьесами, появившимися впослѣдствіи въ Испаніи. Три Autos (Дѣйствія), происходящія на трехъ баркахъ, перевозящихъ души въ адъ, чистилище и на небо, очевидно подали Лопе де Вегѣ мысль написать одну изъ первыхъ его нравственныхъ ко медій и послужили отчасти матерьяломъ для нея {Первое изъ этихъ трехъ Autos "Barca do Inferno", было представлено въ 1517 г. въ спальнѣ королевы Маріи Кастильской, страдавшей тяжкимъ недугомъ, отъ котораго она вскорѣ послѣ того и умерла. Какъ и "Barcа do Purgatorio" (1518) она написана на португальскомъ языкѣ, третье же Auto "Barca da Gloria" (1519) -- на испанскомъ. Два послѣднія были разыграны въ придворной церкви/ Нравственная комедія Лопе де Веги, сюжетъ которой заимствованъ изъ этихъ Autos, носитъ названіе "Странствованіе души" и помѣщена въ первой книгѣ его "Pelegrino en su Раtra"., Начало пьесы Виценте замѣчательно походитъ на сборы въ путешествіе дьявола у Лопе, притомъ основная идея обоихъ сюжетовъ почти одна и таже. Съ другой стороны у Виценте часто проглядываетъ близкое знакомство со старинною испанскою литературою. Такъ напр., въ одной изъ его португальскихъ F areas, подъ заглавіемъ "Dos Fisicos" (Т. III, p. 323), мы читаемъ,--
   
   En el mes его de Mayo,
   Vespora de Navidad,
   Cuando canta la cigara, etc.
   
   очевидную пародію на хорошо извѣстный и прекрасный старинный испанскій романсъ, начинающійся словами:
   
   Рог el mes era de Mayo,
   Quando hace la calor,
   Quando canta la calandria, etc.
   
   Романсъ этотъ, сколько мнѣ извѣстно, былъ въ первый разъ напечатанъ въ сборникѣ романсовъ за 1555 г. или по крайней мѣрѣ за 1550, между тѣмъ мы встрѣчаемъ очевидныя ему подражанія еще до 1536 г.-- ясное доказательство, какое широкое распространеніе имѣли старинные народные романсы за долго до того когда они были впервые записаны и изданы и какъ безцеремонно пользовались ими старинные драматурги.}. Auto, въ которомъ Вѣра объясняетъ пастухамъ происхожденіе и тайны христіанства, {Эта пьеса носитъ странное названіе "Auto da Fe" (Огненное Дѣйствіе) и написана на испанскомъ языкѣ (Obres, T. I, р. 64 и слѣд.), но есть еще другая на португальскомъ языкѣ, розыгранная въ присутствіи Хуана 111 (1527) и озаглавленная еще болѣе страннымъ образомъ: "Breve Summario da Historia de Deos" (Краткій очеркъ исторіи боговъ). Дѣйствіе начинается съ Адама и Евы и оканчивается Спасителемъ. (Ibid. I, р. 306 и проч.).} могло съ небольшими измѣненіями послужить прототипомъ одной изъ процессій Corpus Christi въ Мадритѣ во времена Кальдерона. Всѣ эти произведенія, несомнѣнно, крайне грубы и несовершенны, но всѣ почти заключаютъ въ себѣ элементы будущей драмы. Нѣкоторыя же изъ нихъ, какъ напр. "Don Duardos", превосходящій по объему обыкновенную комедію, достаточно развитъ для того, чтобы мы могли судить объ ихъ драматическихъ задачахъ. Впрочемъ талантъ Хиля Виценте обнаруживаетъ свою настоящую силу не въ постройкѣ и не въ драматическомъ интересѣ его произведеній, но въ поэзіи и съ наибольшимъ блескомъ проявляется въ лирическихъ мѣстахъ его драмъ {Joam de Barros, историкъ, въ своемъ діалогѣ объ испанскомъ языкѣ Varias Obras, Lisboa, 1785, 12 mo, p. 222), восхваляетъ Виценте за чистоту его мыслей и слога и съ гордостью проводитъ параллель между нимъ и авторомъ "Целестины", "книги, по его слова"", не имѣющей себѣ подобной на португальскомъ языкѣ".}.
   

ГЛАВА XV.

Продолженіе исторіи драмы.-- Эскрива.-- Виллалобосъ.-- "Вопросъ Любви". (Question de Amor).-- Торресъ Нахарро въ Италіи.-- Его восемь пьесъ.-- Его драматическая теорія.-- Раздѣленіе его пьесъ и завязка ихъ.-- Trofea.-- Hymenea.-- Драма интриги.-- Gracioso.-- Характеръ и вѣроятное вліяніе пьесъ Нахарро.-- Состояніе театра въ концѣ царствованія Фердинанда и Изабеллы.

   Испанская драма сама по себѣ не представляла ничего замѣчательнаго въ то время, какъ въ Португаліи Виценте давалъ толчокъ драматической литературѣ всего пиринейскаго полуострова,-- толчокъ, который вслѣдствіе близкихъ сношеній между двумя странами и ихъ дворами, не замедлилъ отразиться въ тоже время и на Испаніи, что и было признано впослѣдствіи. Въ теченіе двадцати пяти лѣтъ, слѣдовавшихъ за первыми драматическими опытами Хуана Энцины, въ Испаніи, сколько извѣстно, не было оказано ни поощренія, ни поддержки никакому драматическому поэту. Хуанъ Энцина вполнѣ удовлетворялъ ограниченнымъ потребностямъ королей и принцевъ, его покровителей, и, какъ мы уже видѣли, въ томъ и другомъ государствѣ, драма продолжала служить придворною забавою, разсчитанною на небольшой кружокъ высокопоставленныхъ лицъ. Командоръ Эскрива, жившій въ ту эпоху и бывшій авторомъ нѣсколькихъ прекрасныхъ стихотвореній, помѣшенныхъ въ старинныхъ Cancioneros, {Его трогательные стихи "Ven muerte tan escondida", такъ часто цитируемые и встрѣчающіеся даже разъ въ домъ-Кихотѣ (часть II, гл. 38) помѣщены уже въ Cancionero 1511 г. Что касается до стихотворенія Эскривы "Quexa de su Amiga", то я не знаю можно ли его найдти ранѣе, чѣмъ въ Cancionero 1535 г. (Севилья, лис. 175. 6 и проч.) Самъ онъ жилъ несомнѣнно около 1500--1510 гг. Я по всей вѣроятности и не упомянулъ бы здѣсь о немъ, еслибы его имя не приводилось въ связь нѣкоторыми учеными (напр. Мартинесомъ де ла Розой) съ происхожденіемъ испанскаго театра (Obras, Paris, 1827, in-12о, T. II, p. 336). Въ Cancioneros Generales встрѣчаются и другія діалогическія поэмы, написанныя Картагеною и Пуерто Каррерою, но ихъ едва ли можно отнести къ драматическимъ произведеніямъ. Клеменсинъ дважды упоминаетъ о Педро де Лерма (Don Quixote из. Клеменсина, T. IV р. VIII и Memorias de la Academia de Historia, T. VI, p. 406), какъ объ одномъ изъ основателей испанской драмы, но ни Моратинъ, ни Антоніо, ни Пелиссеръ и ни какой другой авторитетный писатель, не говорятъ о немъ ни слова.} написалъ, дѣйствительно, діалогъ, частью прозою, частью стихами, въ которомъ онъ выводитъ на сцену нѣсколько лицъ и обращается съ жалобою на даму своего сердца къ богу любви. Въ цѣломъ это -- аллегорія, написанная языкомъ мѣстами не лишеннымъ прелести и граціи, но которая очевидно не была предназначена для сценическаго представленія, и нѣтъ повода предполагать, чтобы она имѣла какое нибудь вліяніе на родъ произведеній, уже достигшихъ извѣстнаго совершенства. Подобное же замѣчаніе примѣнимо къ переводу "Амфитріона" Плавта, сдѣланному изящною испанскою прозою Францискомъ Виллалобосомъ, придворнымъ врачемъ Фердинанда Католика и Карла V, переводу впервые изданному въ 1515 г., но по всей вѣроятности никогда не поставленному на сцену {Моратинъ упоминаетъ о трехъ различныхъ изданіяхъ этого перевода (Catálogo, No 20), древнѣйшее изъ которыхъ помѣчено 1515 г. Экземпляръ, находящійся у меня, не принадлежитъ однако ни къ одному изъ этихъ изданій. Онъ помѣченъ Сарагоса, 1544 г., in-folio и находится въ концѣ "Probleinas" и другихъ сочиненій Виллалобоса, предшествующихъ ему также и въ изданіяхъ 1543 и 1574 г. "Амфитріонъ" былъ также переведенъ до 1530 г. Фери. Пересомъ де Олива (о которомъ упоминалось въ глазахъ VII и VIII). По словамъ Гайянгоса въ 1554 г. въ Толедо былъ изданъ въ свѣтъ анонимный переводъ Амфитріона, и въ немъ переводчикъ сознается, что воспользовался трудами обоихъ своихъ предшественниковъ.}. Таковы единственныя попытки, сдѣланныя въ Испаніи и Португаліи до 1517 года, заслуживающія за исключеніемъ попытокъ Энцины, Фернандеса и Виценте, быть упомянутыми.
   Только въ 1517 или немного ранѣе обнаружилось новое движеніе въ трудномъ зачатіи испанской драмы. Оригинально отчасти то, что толчокъ на этотъ разъ былъ данъ не Португаліей, а Италіей, хотя и чрезъ посредство двухъ испанцевъ. Первый изъ нихъ -- анонимный авторъ "Вопроса Любви", произведенія, о которомъ будетъ сказано впослѣдствіи; оно было написано въ Феррарѣ въ 1512 и содержитъ въ себѣ не лишенную поэтическихъ достоинствъ драматическую эклогу, которая несомнѣнно была представлена при неаполитанскомъ дворѣ {Эклога эта, занимающая въ антверпенскомъ изданіи 1573 г. двадцать шесть страницъ, состоитъ изъ шестисотъ стиховъ, раздѣленныхъ на восьми-строчныя стансы. Въ предисловіи къ этому изданію подробно переданы обстоятельства, сопровождавшія представленіе эклоги.}.
   Второй, игравшій болѣе значительную роль въ исторіи испанской драмы, былъ Бартоломей де Торресъ Нахарро, родившійся на португальской границѣ въ Торрессѣ, близь Бодахоса. Пробывъ нѣсколько времени въ плѣну въ Алжирѣ и выкупленный на волю, онъ посѣтилъ Римъ въ надеждѣ получить поддержку отъ папы Льва X. Это было, надо полагать, послѣ 1513, слѣдовательно въ то самое время, когда въ Римѣ жилъ Хуанъ Энцина. Но, благодаря своей сатирѣ противъ пороковъ папскаго двора, Нахарро сдѣлалъ свое пребываніе въ Римѣ невозможнымъ, и принужденъ былъ бѣжать въ Неаполь, гдѣ жилъ нѣкоторое время подъ покровительствомъ великодушнаго Фабриціо Колонны. Здѣсь мы окончательно теряемъ его изъ виду и знаемъ только, что онъ умеръ въ бѣдности {Свѣденія о жизни Нахарро заимствованы мною изъ поверхностнаго біографическаго очерка, помѣщеннаго въ письмѣ Хуана Баверіо Мезинеріо, предпосланнаго его изданію "Propaladia" (Sevilla, 1573, in-18) и изъ статьи Антоніо, Bib. Nov. T. I, p. 202. Плохое "Lainentacion", написанное по поводу его смерти, находится въ Flores ta Діего Рамиреса Пагана, 1562 г.; оно приводится Гайянгосомъ въ примѣчаніи (I, р. 530), но къ сожалѣнію не прибавляетъ ничего новаго къ нашимъ свѣденіямъ объ авторѣ.}.
   Сборникъ его произведеній былъ первоначально изданъ имъ самимъ въ Неаполѣ въ 1517... г. и посвященъ испанскому дворянину Дону Фернандо Давалосу, любителю литературы {По словамъ Антоніо (Предисловіе къ Biblioteca Nova, Lee. 29) онъ подготовлялъ молодежь къ военному поприщу чтеніемъ рыцарскихъ романовъ.}, супругу извѣстной поэтессы Витторіи Колонны. Онъ носилъ заглавіе "Propaladia или "Primicias del ingenio", т. е. "Первенцы генія" {"Intitulèlas" (говоритъ онъ, въ предисловіи къ читателю) "Propaladia a Prothon, quod est primum, et Pallade, id est. primae res Palladis, а différencia de las que segundariamente y con mas maduro estudio podrian succéder". "Онъ назвалъ ихъ Propaladiо отъ Protuo и первое и Паллада, т. е. Первенцы богини мудрости въ отличіе отъ послѣдующихъ, которые представятъ собой болѣе зрѣлые плоды его таланта". Изъ чего можно заключить, что они были имъ написаны въ юности.}, и заключалъ въ себѣ между прочимъ сатиры, посланія, баллады, сѣтованія по случаю смерти короля Фердинанда, умершаго въ 1516 г. и другія стихотворенія, но главное мѣсто занимали въ немъ восемь пьесъ, названныхъ авторомъ "комедіями" и наполнявшихъ почти весь томъ {Мнѣ не удалось видѣть перваго изданія 1517 г., по мнѣнію однихъ напечатаннаго въ Неаполѣ (Ebert, etc.), а по мнѣнію другихъ (Moratin, etc.) въ Римѣ. Изъ посвященія Нахаррою Propalàdia" одному изъ своихъ неаполитанскихъ покровителей и заявленія Мезинеріо, лично знакомаго съ авторомъ, что это сочиненіе не раза печаталось въ Неаполѣ, я позволяю себѣ думать, что и первое изданіе Propaladia вышло въ спѣтъ въ Неаполѣ. Затѣмъ изданія его появлялись въ Севильѣ въ 1520, 1533 и 1543 г.; одно въ Толедо въ 1535 г.; одно въ Мадритѣ въ 1593 г.; одно безъ обозначенія года въ Антверпенѣ. Я пользовался севильскимъ изданіемъ, 1533 г. небольшаго формата in-4о и мадритскимъ, 1573 г., небольшаго формата in-8о. Послѣднее было исправлено и въ концѣ его помѣщенъ романъ "Lazarillo de Tonnes". Древнѣйшія изданія заключаютъ въ себѣ всего шесть пьесъ; "Calamita" и "Aquilana" были прибавлены впослѣдствіи.}. Нахарро находился въ особыхъ благопріятныхъ условіяхъ для преобразованія драмы, что отчасти ему и удалось. Въ эпоху, когда онъ дѣйствовалъ, въ Италіи и преимущественно при римскомъ дворѣ происходило сильное литературное движеніе. Самъ Нахарро свидѣтельствуетъ, что на театральныя представленія стекаются массы публики {"Viendo assi niismo todo el mundo en fiestas de Comedias y destas cosas". Этимъ соображеніемъ авторъ оправдываетъ свою смѣлость, выразившуюся въ желаніи посвятить свои драматическія произведенія Дону Фернандо Давалосу.}, хотя, повидимому, ему было неизвѣстно, что еще въ 1515 Триссино написалъ первую правильную трагедію на итальянскомъ языкѣ и тѣмъ далъ толчокъ драматической литературѣ, которая съ тѣхъ поръ продолжала постоянно совершенствоваться {"Sofonisba" Триссино была написана въ 1515 г., а напечатана гораздо позже.}.
   Восемь комедій Нахарро не даютъ намъ однако право заключить, чтобы онъ былъ хорошо знакомъ съ классической древностью, или чтобы онъ имѣлъ желаніе идти по стопамъ древнихъ. Авторъ въ нѣсколькихъ словахъ даетъ намъ свою собственную теорію драмы, во всякомъ случаѣ не лишенную здраваго смысла. Находя разумнымъ требованіе Горація, чтобы въ драмѣ было пять актовъ, онъ видитъ въ этихъ перерывахъ дѣйствія не болѣе, какъ необходимый отдыхъ, и называетъ ихъ не актами, но "Jornadas", или днями {"Jornadas" дневной трудъ, или однодневное путешествіе и проч. Старинныя французскія мистеріи тоже дѣлились на journées, или части, изъ которыхъ каждая могла быть удобно исполнена въ теченіе одного дня, во время назначенное церковью для подобнаго рода представленій. Такимъ образомъ одна изъ мистерій требовала для своего исполненія сорокъ дней.}. Что до числа дѣйствующихъ лицъ, то оно колеблется у него между 6 и 12 -- не менѣе шести и не болѣе двѣнадцати. Относительно же правила, запрещающаго вводить въ сюжетъ посторонній матерьялъ и не дозволяющаго дѣйствующимъ лицамъ говорить и дѣйствовать несоотвѣтственно ихъ драматическому характеру, Нахарро полагаетъ, что оно столь же необходимо для драмы, какъ руль для корабля, что, конечно, нельзя не признать основательнымъ.
   Помимо соблюденія всѣхъ этихъ условій, пьесы Нахарро всѣ написаны стихами и начинаются чѣмъ-то въ родѣ пролога, называемаго имъ "Introyto". Прологъ этотъ въ большинствѣ случаевъ написанъ простымъ, забавнымъ языкомъ; въ немъ авторъ проситъ благосклоннаго вниманія публики и сообщаетъ краткое содержаніе пьесы.
   Что касается до самыхъ драмъ, то, хотя мы и находимъ въ нихъ въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ сравнительно съ предшествовавшимъ положительный прогрессъ, но съ другой стороны мы встрѣчаемъ въ нихъ грубость, несообразности и нерѣдко отступленіе автора отъ его собственныхъ теорій. Сюжеты ихъ чрезвычайно разнообразны. Въ одной изъ нихъ, озаглавленной "Soldadesca", сюжетомъ служитъ вербовка солдатъ на службу папѣ. Въ другой, озаглавленной "Tinelaria" или "Столовая для прислуги", выведены на сцену оргіи, устраиваемыя въ домѣ кардинала его разгульной и буйной прислугой. Третье, озаглавленное "La Jacinta", заключаетъ въ себѣ исторію дамы, жившей гдѣ-то въ своемъ замкѣ не подалеку отъ Рима, которая насильно задерживаетъ путешественниковъ и выбираетъ себѣ между ними супруга. Изъ двухъ остальныхъ, въ одной описываются приключенія переодѣтаго принца, посѣщающаго дворъ баснословнаго короля Леона и получающаго въ награду за оказанныя услуги руку королевской дочери, какъ это обыкновенно бываетъ въ старинныхъ рыцарскихъ романахъ {La Aquilana.}; въ другой повѣствуется о приключеніяхъ похищенной въ дѣтствѣ дѣвушки, подвергающейся различнымъ испытаніямъ въ самой низменной сферѣ жизни {La Culamita.}.
   Способъ обработки Нахаррой своего матерьяла, его стихосложеніе, разнообразіе созданныхъ имъ характеровъ всего лучше можно изучить на разборѣ двухъ драмъ, еще неупомянутыхъ нами.
   Первая изъ нихъ, "Trofea," написана въ честь короля Мануэля Португальскаго и тѣхъ открытій и завоеваній, которыя были сдѣланы въ Индіи и въ Африкѣ подъ его покровительствомъ. Пьеса крайне, вдоха и ничтожна. Послѣ пролога, состоящаго болѣе чѣмъ изъ трехъ сотъ стиховъ, первый актъ открывается появленіемъ Славы, возвѣщающей, что великій король своими священными войнами завоевалъ болѣе странъ, чѣмъ ихъ упоминается у Птолемея. Тотчасъ вслѣдъ за этимъ заявленіемъ появляется самъ Птолемей, покинувшій юдоль мрака и скорби съ спеціальнаго разрѣшенія Плутона и отрицаетъ фактъ, съ которымъ однако послѣ нѣкоторыхъ пререканій долженъ согласиться, сдѣлавъ лишь небольшую оговорку въ интересѣ спасенія своей ученой репутаціи. Во второмъ актѣ на сцену входятъ два пастуха и принимаются мести ее въ ожиданіи прибытія короля. Ихъ очень забавляетъ окружающее ихъ великолѣпіе; одинъ изъ нихъ садится на тронъ и комично передразниваетъ сельскаго священника. Но вскорѣ между ними возникаетъ ссора и они не перестаютъ перекоряться до появленія королевскаго пажа, который принуждаетъ ихъ прекратить перебранку и продолжать уборку комнаты. Весь третій актъ занятъ скучнѣйшей рѣчью переводчика, увѣряющаго короля португальскаго въ вѣрноподданическихъ чувствахъ двадцати покоренныхъ имъ восточныхъ и африканскихъ царьковъ, которые не могутъ сами говорить по португальски. Король не удостоиваетъ эту длинную рѣчь ни однимъ словомъ отвѣта. Слѣдующій актъ самымъ нелѣпымъ образомъ наполненъ пріемомъ четырехъ пастуховъ, приносящихъ въ даръ королю лису, ягненка, орла и пѣтуха, и объясняющихъ не безъ юмора аллегорическое значеніе своего приношенія. Король и на этотъ разъ безмолвствуетъ, какъ безмолвствовалъ при выраженіи вѣрноподданическихъ чувствъ двадцати языческихъ царьковъ. Въ пятомъ и послѣднемъ актѣ Аполлонъ передаетъ Славѣ стихи, содержащіе хвалу королю, королевѣ и принцу. Слава роздаетъ копіи съ этихъ стиховъ присутствующимъ за исключеніемъ одного пастуха, вслѣдствіе чего между ею и пастухомъ возникаетъ горячій споръ. Пастухъ насмѣшливо вызывается распространить по свѣту славу короля Мануэля не хуже ея, если только она снабдитъ его своими крыльями. Богиня принимаетъ его вызовъ. Пастухъ прикрѣпляетъ себѣ крылья и пробуетъ полетѣть, но растягивается на сценѣ плашмя, и этою пошлою, шутовскою продѣлкою и villancico заканчивается пьеса.
   Другая драма, подъ заглавіемъ "Hymenea", лучше первой и въ ней заключаются задатки того, что впослѣдствіи послужило основаніемъ испанскаго народнаго театра. Ея Introyto или прологъ, при всей грубости, не лишенъ остроумія, особенно въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ авторъ съ полной свободой касается религіозныхъ вопросовъ, что дозволялось по странной терпимости того времени подъ условіемъ почтительнаго отношенія къ церкви. Фабула драмы -- чистый вымыселъ; можно догадываться, что дѣйствіе происходитъ въ одномъ изъ городовъ Испаніи. Первая сцена разыгрывается на разсвѣтѣ передъ домомъ героини драмы Фебеи и начинается тѣмъ, что герой драмы Гименео сообщаетъ публикѣ о своей любви къ Фебеѣ и уговаривается съ двумя своими служителями устроить ей на слѣдующую ночь серенаду. По его уходѣ слуги разсуждаютъ о своихъ собственныхъ дѣлахъ, и Бореасъ, одинъ изъ нихъ, сознается въ безнадежной любви къ Дорестѣ, служанкѣ Фебеи; страсть эта въ теченіе всей пьесы является каррикатурнымъ подражаніемъ страсти его господина. Затѣмъ на улицѣ появляется съ своими слугами братъ Фебеи маркизъ, у котораго при видѣ поспѣшнаго бѣгства бывшихъ тутъ людей возникаетъ подозрѣніе, что здѣсь не безъ любовныхъ шашней, и онъ удаляется съ намѣреніемъ тщательнѣе наблюдать за всѣмъ происходящимъ. Такъ оканчивается первый актъ, который, какъ можно догадываться, доставилъ не мало матерьяла для испанской комедіи XVII вѣка.
   Во второмъ актѣ Гименео входитъ со слугами и музыкантами и они поютъ Can ci on, (напоминающій намъ Мольеровскій сонетъ въ "Мизантропѣ") и villancico, который не много лучше его. Фебея появляется на балконѣ и послѣ разговора съ своимъ возлюбленнымъ, разговора, который по своему содержанію и изяществу могъ бы по праву занять мѣсто въ пьесѣ Кальдерона "Dar іа Vida por bu dama, (Отдать жизнь за свою даму), она обѣщаетъ принять его на слѣдующую ночь. По удаленіи ея господинъ и слуги бесѣдуютъ нѣкоторое время между собою: счастіе дѣлаетъ господина сообщительнымъ. Но они всѣ скрываются при приближеніи маркиза, подозрѣнія котораго такимъ образомъ вполнѣ подтверждаются, и пажъ съ трудомъ удерживаетъ его отъ немедленнаго нападенія на оскорбителей чести его дома.
   Слѣдующій актъ всецѣло наполненъ любовными похожденіями прислуги. Онъ очень забавенъ, какъ каррикатура на любовныя тревоги и волненія господъ, но ни на шагъ не подвигаетъ дѣйствія. Въ четвертомъ актѣ герой и любовникъ проникаетъ въ домъ своей возлюбленной, оставивъ прислугу на улицѣ. Слуги сознаются другъ другу въ своей трусости и уговариваются дать тягу при появленіи маркиза. Маркизъ не заставляетъ ждать себя. Слуги скрываются, роняя плащъ, который и выдаетъ ихъ господина. Поле битвы безспорно остается за маркизомъ, чѣмъ и заканчивается актъ.
   Между этимъ актомъ и послѣднимъ нѣтъ антракта. Маркизъ, оскорбленный въ чувствѣ чести, самомъ щекотливомъ у кастильянцевъ,-- томъ самомъ чувствѣ, на которомъ основано большинство позднѣйшихъ испанскихъ драмъ,-- рѣшается убить обоихъ виновныхъ, хотя вся ихъ вина состоитъ въ томъ, что они устроили тайное свиданіе въ домѣ Фебеи. Фебея не отрицаетъ правъ своего брата на вмѣшательство въ ея дѣла, но вступаетъ съ нимъ по этому поводу въ длинныя разсужденія, мѣстами трогательныя и убѣдительныя, но по большей части крайне скучныя. Разговоръ прерывается появленіемъ самаго Гименео; онъ объясняетъ, кто онъ такой, каковы его намѣренія, и, благодаря главнымъ образомъ тому, что онъ въ данномъ случаѣ признаетъ право за маркизомъ убить его сестру, все улаживается двойнымъ бракомъ между господами съ одной стороны и прислугой съ другой и комедія заканчивается оживленнымъ villancico въ честь любви и ея всемогущества.
   Двѣ разобранныя пьесы совершенно различныя и по характеру могутъ служить образчиками тѣхъ крайностей, въ какія впадалъ Нахарро, изыскивая средства произвести драматическій эффектъ. "Что касается до различныхъ родовъ драмы", говоритъ онъ, "по моему мнѣнію для кастильскаго языка достаточно двухъ, а именно: драмъ, основанныхъ на знаніи дѣйствительности и драмъ основанныхъ на воображеніи" {Въ предисловіи къ читателю онъ ихъ называетъ "Comedia à noticia" и "Comedia à fantasia" и поясняетъ, что первая это -- комедія, основанная на вещи извѣстной и наблюдаемой въ дѣйствительности ("de cosa nota у vista en realidad"). Въ объясненіи этого примѣчанія онъ ссылается на свои комедіи о способѣ вербованія кардинальской прислуги и ея безпорядочномъ образѣ жизни. Его cоmedіаs весьма различны по объему: одна изъ нихъ содержитъ въ себѣ до двухъ тысячъ шестисотъ стиховъ и была бы слишкомъ длинна для постановки на сцену, въ другой же ихъ едва можно насчитать тысячу двѣсти. Однако обѣ онѣ дѣлятся на пять jornadas.}. "Trophea" онъ несомнѣнно причисляетъ къ первому классу. Сюжетъ ея -- восхваленіе Мануэля, дѣйствительно великаго монарха, царствовавшаго тогда въ Португаліи; а судя по нѣкоторымъ выдержкамъ изъ третьяго акта, есть основаніе предполагать, что она была розыграна въ Римѣ въ присутствіи португальскаго посланника, достопочтеннаго Тристана Акуны. Грубые шуты -- пастухи, разговоры которыхъ наполняютъ большую часть комедіи съ ничтожной и плохой завязкою, служатъ яснымъ доказательствомъ того, что Нахарро были не безъизвѣстны Энцина и Виценте и что онъ былъ не прочь подражать имъ; остальная часть драматическая,-- которая, какъ предполагаютъ, содержитъ историческіе факты -- еще хуже. Фабула же Ну шепео весьма интересна: въ ней видны задатки интриги, сдѣлавшіеся впослѣдствіи главною характеристическою чертою испанскаго театра. Тутъ есть и "Gracioso", или шутъ -- слуга, строющій куры горничной героини,-- роль, которая встрѣчается въ другой пьесѣ Нахарро въ "Serafina", хотя столѣтіе спустя Лопе де Вега приписывалъ себѣ честь ея созданія {Въ посвященіи къ "La Francesilla". (См. Его Comedias, T. XIII, Madrid, 1620, in-4o).}.
   Замѣчательно то, что въ "Hymeneo" соблюдены почти всѣ правила единствъ: въ немъ одно главное дѣйствіе -- это замужество Фебеи; оно продолжается не болѣе двадцати четырехъ часовъ; всѣ сцены, можетъ быть за исключеніемъ пятой (внутри дома), происходятъ на улицѣ передъ домомъ Фебеи {"Aquilana", нелѣпая по сюжету, еще болѣе правильна по формѣ.}. Въ цѣломъ комедія ятя отражаетъ національные нравы: въ ней сохранены національные костюмы и характеръ. Вообще говоря, лучшія въ ней мѣста -- юмористическія; но есть прелестныя сцены между влюбленными и трогательныя между братомъ и сестрою. Сцена любовнаго объясненія Бореаса и Доресты, очевидно пародирующихъ нѣжныя воркованія своихъ господъ, весьма остроумна. Въ первой между ними встрѣчѣ происходитъ слѣдующій разговоръ, который могъ бы по всѣмъ правамъ занять мѣсто во многихъ изъ пьесъ Кальдерона:
   Бореасъ.-- Дай Богъ, синьора, чтобы въ ту минуту, когда я впервые Васъ увидѣлъ, Вы меня также бы сильно полюбили, какъ я тотчасъ же полюбилъ Васъ.
   Дореста.-- Все это прекрасно; обращайтесь съ этимъ къ другимъ {"A otro can con esse huesso (отдайте эту кость другой собакѣ), старинная пословица. Она не разъ встрѣчается въ домъ-Кихотѣ. Немного ниже мы встрѣчаемъ другую пословицу "Ya las toman do las dan" т. e. "долгъ платежемъ красенъ". Частымъ употребленіемъ старинныхъ пословицъ, Нахарро съумѣлъ придавать особую пикантность своимъ юмористическимъ діалогамъ.}.
   Бореасъ.-- Испытайте меня; прикажите мнѣ все, что только я въ силахъ исполнить, тогда Вы убѣдитесь, соотвѣтствуютъ ли мои попытки моимъ желаніямъ.
   Дореста.-- Если бы Вы были увѣрены въ моемъ желаніи давать вамъ приказанія, изъ вашихъ устъ вылились бы вѣроятно менѣе великодушныя предложенія.
   Бореасъ.-- Сомнѣваться, синьора, значитъ оскорблять меня.
   Дореста.-- Какъ могу я оскорбить Васъ вѣжливою рѣчью и тонкимъ обращеніемъ?
   Бореасъ.-- Какъ? Я не осмѣливаюсь болѣе говорить съ Вами; нѣкоторые изъ вашихъ отвѣтовъ раздираютъ мнѣ внутренности.
   Дореста.-- Право, мнѣ больно видѣть, что Вы такъ легко уязвимы? Пожалуй, Вы умрете отъ огорченія.
   Бореасъ. Въ этомъ не было бы ничего удивительнаго.
   Дореста.-- Мой милый! долгъ платежемъ красенъ.
   Бореасъ.-- Честью клянусь, что я былъ бы очень счастливъ, еслибы я, подобно другимъ мущинамъ, могъ платить тѣмъ же; но видите, синьора, мнѣ нанесено двѣ тысячи ранъ, а я самъ не могу нанести и одной.
   Разговоръ оканчивается полнымъ признаніемъ Доресты въ томъ, что и она не менѣе страдаетъ и любитъ, чѣмъ самъ Бореасъ {Boreas. Plugiera, Sefiora, а Dios,
   En aquel punto que os vi,
   Que quisieras tante а mi
   Como luego quise а vos.
   Doresta. Bueno es esso;
   А otro can con esse huesso!
   Boreas. Ensayad vos de mandarme
   Quanto yo podré hazer
   Pues os desseo seruir:
   Si quiera porqu en prouarme
   Conozeays si mi querer
   Concierta con mi dezir.
   Doresta. Si mis ganas fuessen ciertas
   De quereros yo mandai,
   Quièa de vuestro hablar,
   Saldrian menos offertas.
   Boreas. Si mirays,
   Señora, mal me tratais.
   Dоrestа. Como puedo maltrataros
   Con palabras tan bonestas
   Y por tan cortesas mafias?
   Boreas. Como? ya no osso hablaros,
   Que teneys ciertas respuestas
   Que lastiman las entrafias.
   Dоrestа. Por mi fe tengo manzilla
   De veros assi mortal:
   Morireys de aquesse mal?
   Boreas. No séria maravilla.
   Dоresta. Pues, galan,
   Ya las toman do las dan.
   Boreas. Por mi fe, que holgaria,
   Si, como otros mis yguales,
   Pudiesse dar у tomar:
   Mas veo, Sefiora mia,
   Que recibo dos mil males
   Y ninguno puedo dar.
   Propalidia, Madrid, 1573, 18 mo, f. 222.}.
   Всѣ пьесы Нахарро отличаются легкостью стиха и плавностью дикціи, весьма замѣчательныхъ для времени, когда онѣ были написаны {Въ стихосложеніи Нахарро много искусства. "Hymenea" напримѣръ вся написана двѣнадцати-строчными стансами, изъ которыхъ одиннацатый стихъ всегда обрывается на половинѣ (ріе quebrado). "Jacinta" написана также двѣнадцати-строчными стансами, но безъ ріе quebrado. "Calamita" состоитъ изъ quintillas (пяти строчныхъ стансовъ), соединенныхъ другъ съ другомъ посредствомъ ріе quebrado. "Aquilana" изъ quartetas (четырехъ стопныхъ стансовъ), соединенныхъ такимъ же образомъ. Но число стопъ во всѣхъ строфахъ не всегда одинаково, и рномы не всегда правильны, тѣмъ не менѣе въ общемъ стихи Нахарро большею частью гармоничны.}. Почти во всѣхъ изъ нихъ встрѣчаются разговоры, веденные съ большою естественностью и непринужденностью, и не мало прекрасныхъ лирическихъ мѣстъ. Правда, что нѣкоторыя изъ драмъ Нахарро отличаются крайней грубостью, а двѣ даже написаны на различныхъ языкахъ) одна на четырехъ, а другая на шести {Въ предисловіи къ читателю, авторъ приводитъ въ свое извиненіе то обстоятельство, что итальянскія слова употреблены въ cоmedіаs въ разсчетѣ на итальянскую публику. Положимъ, объясненіе это удовлетворительно относительно итальянскаго языка, но чѣмъ же оправдать вторженіе словъ изъ другихъ языковъ? Въ Introyto къ "Serafina" онъ самъ подсмѣивается надъ этимъ въ обращеніи къ публикѣ:
   
   Mas aueis destar alerta
   Por sentir los personajes
   Que hablan cuatro lenguajes
   Hasta acabar su rehierta.
   No salen de cuenta cierta
   Por latin e italiano
   Castellano y valenciano
   Que ninguno desconcierta.
   
   Нѣтъ никакого сомнѣнія, что comedias Нахарро давались передъ весьма немногочисленною и избранной публикою, бывшею въ состояніи понять вставленныя авторомъ слова и даже находившей забавнымъ это смѣшеніе языковъ.}.
   Въ постройкѣ и въ тонѣ всѣхъ ихъ содержатся многочисленныя доказательства нравственной грубости эпохи, ихъ породившей. Вслѣдствіе проглядывающаго въ нихъ неуваженія къ церкви, онѣ вскорѣ были запрещены испанскою инквизиціею {Весьма странно, однако, что крайне рѣзкая выходка противъ папы и римскаго духовенства въ "Jacinta" не была вычеркнута въ изданіи 1573 г., л. 256 в. Это одно изъ многочисленныхъ доказательствъ непослѣдовательности и небрежности инквизиціонной цензуры. Въ Index запрещенныхъ книгъ за 1667 г. (р. 114) изъ всѣхъ пьесъ Нахарро попала только одна "Aquilana".}.
   Самъ авторъ свидѣтельствуетъ, что пьесы его были поставлены на сцену въ Италіи прежде, чѣмъ появились въ печати {Вопросъ о томъ, были ли пьесы Нахарро поставлены на сцену въ Италіи или нѣтъ, былъ предметомъ ожесточеннаго спора между Лампиласомъ (Ensayo, Madrid, 1789, in-4о, T. VI, pp. 160--167) и Синьорелли (Storia dei Teatri, Napoli, 1813, in-8о, T. VI, p. 171 и проч.) Поводомъ къ спору было смѣлое заявленіе Назарре въ прологѣ къ комедіямъ Сервантеса (Madrid, 1749, in-40). Привожу собственныя слова Нахарро, ускользнувшія отъ вниманія спорящихъ, изъ которыхъ видно, что онъ употреблялъ итальянскія слова въ своихъ пьесахъ, принимая въ разсчетъ и мѣсто и лицъ, передъ которыми они произносились: ("aviendo respeto al lugar, y á las personas, á quien se recitaron"). Ни Лампилласъ, ни Синьорелли даже не подозрѣвали того, что первое изданіе "Propaladia" было по всѣмъ вѣроятностямъ напечатано въ Италіи и что одно изъ первыхъ изданій несомнѣнно появилось тамъ.}, и пріобрѣли извѣстность въ обществѣ прежде, чѣмъ онъ задумалъ издать ихъ, такъ что онѣ до нѣкоторой степени находились внѣ его контроля {"Las mas destas obrillas andavan ya fuera de mi obediencia y voluntad", т. е. большая часть этихъ маленькихъ произведеній ходила по рукамъ безъ моего согласія и желанія.}. Онъ же самъ сообщаетъ, что многочисленное духовенство присутствовало на представленіи по крайней мѣрѣ одной изъ нихъ {Въ началѣ Introyto къ "Trofea".}. Но сомнительно, чтобы его пьесы разыгрывались при иныхъ условіяхъ, чѣмъ эклоги Виценте и Энцины; вѣрнѣе думать, что число зрителей, присутствовавшихъ при представленіяхъ ихъ, было ограничено и что самыя представленія происходили во дворцахъ вельможъ {Въ любопытномъ отрывкѣ, уже приведеннымъ мною выше изъ Мендеса Сильвы по поводу первыхъ театральныхъ представленій въ 1492 г., сказано: "Año de 1492 comenzaron en Castilla las compaflias á repsesentar publicamente comedias de Juan de la Enzina". Значеніе здѣсь слова publicam ente выясняется далѣе изъ словъ того же писателя: "festejando con ellas á D. Fadrique de Toledo, Enriquez Almirante de Castilla, y à Don Inigo Lopez de Mendoza segundo Duque del Infantado". Слѣдовательно, представленія въ залахъ и капеллахъ этихъ великолѣпныхъ дворцовъ назывались тогда публичными представленіями.} въ Неаполѣ, а можетъ быть и въ Римѣ. Вслѣдствіе этого онѣ вначалѣ и не имѣли большаго вліянія на положеніе драмы на той ступени развитія, на какой она находилась въ то время въ Испаніи. Ихъ вліяніе началось позднѣе и то посредствомъ печати. Начиная съ 1520 г., въ одной Севильѣ въ теченіе двадцати пяти лѣтъ появилось четыре изданія сочиненій Нахарро. Урѣзанныя и исправленныя, они тѣмъ не менѣе представляли собой образны драматическихъ произведеній, превосходившихъ своими достоинствами все, что до нихъ было создано на Пиренейскомъ полуостровѣ.
   Хотя такіе люди, какъ Хуанъ Энцина, Хиль Виценте и Нахарро приложили свой талантъ къ созданію драматическихъ произведеній, имъ повидимому и въ голову не приходила мысль создать народный испанскій театръ. Возникновеніе его относится къ послѣдующему періоду, такъ какъ и слѣдовъ подобнаго театра не существовало въ Испаніи ни въ концѣ царствованія Фердинанда и Изабеллы, ни въ первые годы царствованія Карла V.
   

ГЛАВА XVI.

Провансальская литература въ Испаніи.-- Провансъ и варвары его завоевавшіе.-- Происхожденіе провансальскаго языка и литературы.-- Барселона.-- Діалектъ Каталонскій.-- Аррагонія.-- Поэты-трубадуры въ Каталоніи и Аррагоніи.-- Альбигойская война.-- Петръ II.-- Іаковъ Завоеватель и его Хроника.-- Раймонъ Мунтанеръ и его Хроника.-- Упадокъ поэзіи въ Провансѣ и упадокъ провансальской поэзіи въ Испаніи.-- Каталонскій діалектъ.

   Провансальская литература появилась въ Испаніи въ пору столь же раннюю, какъ и первые памятники до сихъ поръ исключительно занимавшей насъ кастильской литературы. Ея появленіе, тѣсно связанное съ исторіей политической власти въ Провансѣ и въ Испаніи, было весьма естественно; равнымъ образомъ можетъ быть легко объяснено и ея преобладаніе въ той части полуострова, гдѣ она господствовала въ теченіе трехъ столѣтій и ея громадное вліяніе на всю Испанію, какъ въ эту эпоху, такъ и въ послѣдующую.
   Провансъ -- или, другими словами, часть южной Франціи, лежащая между Италіей и Испаніей и первоначально получившая свое имя вслѣдствіе значенія какимъ она пользовалась, какъ первая и самая важная изъ римскихъ провинцій,-- Провансъ имѣлъ необыкновенное счастіе въ послѣдній средневѣковой періодъ быть избавленнымъ отъ многихъ смутъ, обуревавшихъ то тревожное время {F. Diez, Troubadours, Zwickau, 1826, 8 мо, p. 5. "Breviterque Italia venus quam Provincia",-- скорѣе вторая Италія, чѣмъ провинція,-- говоритъ Плиній Старшій, восторгавшійся ея населеніемъ, культурою и богатствомъ. (Hist. Nat., Lib. III, c. 5, Ed. Franzii, 1778, Tom. III, p. 548.).}.
   Во время великаго переселенія народовъ Провансъ преимущественно тревожили своими набѣгами Аланы, Вандалы и Свевы, дикія племена, вскорѣ удалившіяся въ Испанію, не оставивъ почти никакихъ слѣдовъ своего пребыванія; затѣмъ нахлынули Вестготы, наиболѣе добродушные изъ всѣхъ тевтонскихъ завоевателей; послѣ долгаго пребыванія въ Италіи они достигли наконецъ южной Франціи и съ первыхъ шаговъ своихъ прочно утвердились въ этой цвѣтущей странѣ {Pedro Salazar de Mendoza, Monarquia de España, Libro I, Titulo III, cap. и 2. Изд. 1770, in-folio, T. I, pp. 53, 55.}.
   Пользуясь выпавшимъ ему на долю относительнымъ спокойствіемъ, лишь изрѣдка нарушавшимся внутренними усобицами или мимолетными вторженіями сосѣднихъ испанскихъ арабовъ, спокойствіемъ, какимъ не наслаждалась въ то время почти ни одна изъ европейскихъ странъ, благодаря плодородію почвы и безпримѣрному по своей мягкости климату, Провансъ съумѣлъ развить свою цивилизацію богаче и раньше, чѣмъ это случилось въ остальной Европѣ. Уже съ 879 года по счастливому стеченію обстоятельствъ значительная часть страны образовала изъ себя независимое государство, и что весьма замѣчательно, такъ это то, что во главѣ управленія государствомъ, до 1,092 года т. е. въ продолженіе двухсотъ тридцати лѣтъ, стояла одна и таже династія {Sismondi, Histoire des Franèais, Paris, 1821, 8 vo. T, III, p. 239 и проч.}. Въ теченіе этого втораго періода своего существованія Провансъ по прежнему счастливо избѣгнулъ набѣговъ, почти постоянно тревожившихъ его границы и угрожавшихъ его спокойствію; смуты, волновавшія тогда сѣверную Италію, не перешли ни черезъ Альпы, ни черезъ Варъ; маврамъ было не до новыхъ завоеваній: они сами съ трудомъ держались въ Каталоніи; (волненія же и войны на сѣверѣ Франціи, начавшіяся со времени воцаренія первыхъ наслѣдниковъ Карла Великаго и продолжавшіяся до Филиппа Августа, шли въ направленіи противоположномъ Провансу и представляли на безопасномъ разстояніи прекрасный выходъ для пылкихъ натуръ, не выносившихъ бездѣйствія.)
   Въ продолженіе этихъ двухъ столѣтій въ южной Франціи и вдоль береговъ Средиземнаго моря параллельно съ развитіемъ богатства и образованности возникъ языкъ, смѣсь разговорнаго діалекта сѣверныхъ племенъ и распространеннаго въ странѣ искаженнаго латинскаго языка, и мало по малу вытѣснилъ оба эти языка. Съ новымъ языкомъ возникла также незамѣтно около половины Х-го столѣтія новая литература, соотвѣтствующая климату, времени и нравамъ, породившимъ ее, -- литература, которая въ продолженіе своего почти трехсотлѣтняго существованія достигла такаго совершенства и изящества, какого со времени паденія римской западной имперіи не достигала ни одна изъ европейскихъ литературъ.
   Такими благами пользовался Провансъ подъ управленіемъ двѣнадцати принцевъ, въ жилахъ которыхъ текла варварская кровь, и которые почти ничѣмъ не ознаменовали себя въ современныхъ имъ войнахъ, но за то, повидимому, управляли своими владѣніями съ благоразуміемъ и кротостью, весьма рѣдкими въ эпоху всеобщей сумятицы, переживаемой тогда міромъ. Династія это пресѣклась въ мужской линіи въ 1092 г. и въ 1113 корона Прованса путемъ замужества наслѣдницы ея перешла къ Раймону Беренгару, третьему Барселонскому графу {E. А. Schmidt, Geschichte Aragoniens im Mittejalter, Leipzig, 1828, 8 vo, стр. 92.}. Значительное число провансальскихъ поэтовъ, людей большею частью благороднаго происхожденія и принадлежавшихъ ко двору, послѣдовало естественно за своей государыней изъ Арля въ Барселону и добровольно поселилось въ новой столицѣ при особѣ государя, соединявшаго въ себѣ боевыя качества рыцаря съ желаніемъ покровительствовать мирнымъ искусствамъ.
   Въ положеніи ихъ не произошло впрочемъ значительной перемѣны. Пиренеи не создавали тогда, какъ не создаютъ и теперь, рѣзкаго различія между разговорными языками своихъ противоположныхъ склоновъ. Сходство въ образѣ жизни за долго до этого породило сходство нравовъ у жителей Барселоны и Марселя, съ тѣмъ впрочемъ различіемъ, что провансальцы отличались большею мягкостью и образованностью, тогда какъ каталонцы, закаленные въ безпрестанныхъ войнахъ съ маврами, выработали себѣ болѣе энергичный и мужественный характеръ {Барселона нѣсколько разъ переходила отъ мавровъ къ христіанамъ и обратно и только въ 985 или 986 г. была окончательно отвоевана христіанами. (Zurita, Anales de Aragon, Lib. I, c. 9). О древнемъ могуществѣ и славѣ этого города можно прочесть у Капмани (Memorias de la Antigua Cuida de Barcelona, Madrid, 1779--1792 4 tom. 4-to), преимущественно въ любопытныхъ документахъ и примѣчаніяхъ ко II и IV томамъ.}.
   Начало XII столѣтія мы можемъ съ достовѣрностью считать эпохой введенія провансальской культуры въ сѣверо-восточной части Испаніи. Этотъ фактъ тѣмъ болѣе достоинъ вниманія, что почти одновременно съ нимъ, какъ мы уже видѣли, появились проблески истинно національной поэзіи въ совершенно противоположномъ уголкѣ полуострова среди горъ Бискаіи и Астуріи {Члены Французской Академіи въ продолженіи начатой бенедиктинцами знаменитой Histoire Littéraire de la France (Paris, in-4о, т. XVI, 1824, стр. 195) относятъ это событіе къ болѣе отдаленной эпохѣ.}.
   Политическія причины, схожія съ тѣми, въ силу которыхъ провансальская поэзія была впервые перенесена изъ Арля и Марселя въ Барселону, вскорѣ дали ей возможность проникнуть глубже въ центръ Испаніи. Въ 1137 году Барселонскіе графы путемъ брачныхъ связей пріобрѣли королевство Аррагонское, и хотя они не тотчасъ же перенесли столицу въ Сарагоссу, но не замедлили распространить въ своихъ новыхъ владѣніяхъ нѣкоторые изъ плодовъ цивилизаціи, которыми были обязаны Провансу. Замѣчательная семья эта,могущество которой быстро распространилось вплоть до сѣвера, владѣла въ разныя времена, въ теченіе почти трехъ столѣтій, различными областями лежавшими по обѣимъ сторонамъ Пиренеевъ и вообще подчинила всему вліянію значительную часть сѣверо-восточной Испаніи и весь югъ Франціи. Между 1229 и 1253 гг. знаменитѣйшіе члены этой фамиліи присоединили къ своимъ владѣніямъ обширныя земли, отнятыя у мавровъ; затѣмъ могущество Аррагонскаго дома начинаетъ постепенно падать и владѣнія его уменьшаться вслѣдствіе супружествѣ, раздѣловъ и военныхъ неудачъ. Однако одиннадцать аррагонскихъ государей по прямой линіи и трое по боковымъ удерживаютъ свои права надъ королевствомъ вплоть до 1479 г., когда въ лицѣ Фердинанда, Аррагонія соединяется съ Кастиліей, и кладутся прочныя основанія, на которыхъ и донынѣ покоится испанская монархія.
   При помощи этого, хотя и поверхностнаго очерка развитія политическаго могущества сѣверо-восточной части Испаніи, намъ легко будетъ прослѣдить происхожденіе и развитіе литературы, господствовавшей въ этой странѣ съ начала XII до половины XV вѣка, литературы, перенесенной изъ Прованса и сохранившей свой провансальскій характеръ до той поры, пока она не пришла въ соприкосновеніе съ болѣе сильнымъ теченіемъ, шедшимъ въ ту же самую эпоху съ сѣвера-запада и сообщившимъ впослѣдствіи свой тонъ литературѣ упроченной испанской монархіи {Каталонцы по чувству патріотизма отрицали это и утверждали, что провансальская литература сама была отпрыскомъ каталонской. (См. Ant. Bastero. Crusca Provenzale. Коша, 1724, in-folio, pp. 7 sqq. Torres Amat, Prólogo къ "Memorias de los Escritores Catalanes" и другихъ въ мѣстахъ). Достаточно впрочемъ ознакомиться съ доводами приверженцевъ этой гипотезы, чтобы убѣдиться въ ея несостоятельности. Одинъ тотъ фактъ, что разсматриваемая литература существовала въ Провансѣ цѣлымъ столѣтіемъ раньше, чѣмъ какіе.либо проблески ея обнаружились въ Каталоніи, уже рѣшаетъ споръ, если только дѣйствительно возможенъ какой либо споръ по этому вопросу, "Memorias para ayudar а formar un Diccionario Critico de los Autores Catalanes", и проч., написанныя Феликсомъ Торресомъ Аматою, архіепископомъ Асторги и проч. (Barcelona, 1836, in 8о), являются тѣмъ не менѣе необходимою книгою по исторіи каталонской литературы. Авторъ ея, потомокъ одной изъ самыхъ древнѣйшихъ и знаменитѣйшихъ фамилій страны и племянникъ ученаго архіепископа Аматы, умершаго въ 1824 г., посвятилъ большую часть своей жизни и своего громаднаго состоянія на собраніе матерьяловъ для своего труда. Въ немъ встрѣчается больше ошибокъ, чѣмъ бы слѣдовало, но большая часть свѣденій, заключающихся въ немъ, нельзя встрѣтить ни въ какой другой книгѣ. Въ вопросѣ о преимуществѣ каталонскаго языка надъ провансальскимъ Амата держится мнѣнія Бастеро, но во многихъ отношеніяхъ нейдетъ такъ далеко какъ его предшественникъ, который въ числѣ другихъ нелѣпостей, утверждаетъ, что превосходство его отечественнаго языка было подтверждено чудомъ: нѣмой ребенокъ, привезенный изъ Наварры въ Каталонію, по предстательству Богородицы получилъ даръ слова и заговорилъ ни на какомъ иномъ языкѣ, а именно на каталонскомъ, котораго его родители не знали. По мнѣнію Бастеро этотъ фактъ служитъ доказательствомъ поддержки, оказываемой каталонскому языку самимъ божествомъ, (Crusca Provenzale p. 37).}.
   Характеръ старинной провансальской поэзіи одинъ и тотъ же по обоимъ склонамъ Пиренеевъ. Въ цѣломъ поэзіи эта прелестна и преимущественно посвящена любви; иногда она вдается въ современную политику, а мѣстами даже переходитъ въ рѣзкую и непристойную сатиру. Въ Каталоніи, какъ и на родинѣ, она составляла украшеніе двора: личности, высокія по положенію и власти, стоятъ въ числѣ древнѣйшихъ и знаменитѣйшихъ поэтовъ. Такъ напр. двое первыхъ государей, носившихъ соединенную корону Барселоны и Прованса и царствовавшіе между 1113 и 1162 гг., нерѣдко заносятся въ списокъ поэтовъ лимузенскихъ или провансальскихъ, хотя ихъ права на эту честь весьма ничтожны, такъ какъ до сихъ поръ не было издано ни одного стиха, который можно было бы съ увѣренностью приписать одному изъ нихъ {См. статьи Торреса Амати въ Memoriae, р. 104, 1058.}.
   Впрочемъ Альфонсъ II, вступившій на аррагонскій престолъ въ 1162 г. и занимавшій его до 1196, по всей справедливости носилъ имя трубадура. Изъ произведеній его сохранилось донынѣ нѣсколько cobias или стансовъ, нелишенныхъ изящества; они посвящены дамѣ его сердца. Произведенія эти любопытны, какъ древнѣйшій образчикъ поэзіи, написанный на одномъ изъ испанскихъ діалектовъ и дошедшій до насъ съ именемъ автора. По древности стансы Альфонса нужно признать современными или почти современными анонимной поэзіи Кастиліи и сѣверныхъ провинцій {Стансы эти помѣщены у Ренуара, Troubadours, T. III, р. 118. Они начинаются словами:
   
   Per mantas guizas m' es datz
   Joys e deport e solatz.
   
   Біографическія свѣденія объ Альфонсѣ можно найти въ книгѣ Зуриты "Anales de Aragon" (Lib II); но необходимыя литературныя свѣденія о немъ почерпаются главнымъ образомъ у Латассы, "Biblioteca Antigua de los Escritores Aragoneses" (Zaragoza, 1796, 8 vo, T. I, p. 175) и изъ "Htstoire Littéraire de la France" (Paris, 4 to, Tom. XV, 1820, p. 158). Что касается слова copilas, то не смотря на остроумныя догадки Ренуара (T. II, рр. 174--178) и Дица, "Troubadours" (стр. III и примѣчаніе) я держусь того мнѣнія, что оно однозначуще съ испанскимъ словомъ copias, и что поэтому его можно всюду переводить словомъ стансы, или даже куплеты.}. Подобно другимъ государямъ своего времени, любившимъ веселую науку (gai saber) и упражнявшимся въ ней, Альфонсъ также окружалъ себя поэтами. При дворѣ его жили Пьеръ Рожье, Пьеръ Рэмонъ Тулузскій и Эмерикъ Пегилевъ, оплакавшій въ стихахъ смерть своего покровителя. Всѣ трое были знаменитыми трубадурами своего времени и пользовались въ Барселонѣ почетомъ и королевскими милостями {О Пьерѣ Рожье см. Ренуара, Troubadours, T. V, р. 330, T. III, р. 27 и проч.; Millot, Hist. littéraire des troubadours, Paris, 1774, in-12о, T. I, P103 и проч., и Hist. littéraire de la France, т. XV, p. 459. Относительно Пьера Рамона Тулузскаго, см. Ренуара, T. V, р. 322 и T. III, р. 120; Hist. littéraire de la France, T. XV, p. 457; Crescimbeni, Storia della Volgar Poesia (Rome, 1710, 4 Vol. T. II, p. 55), гдѣ на основаніи рукописи, находящейся въ Ватиканѣ, онъ говоритъ о Пьерѣ Рэмонѣ, что поэтъ пришелъ ко двору Альфонса Аррагонскаго, принявшаго его съ большими почестями. ("Andò in corte del Re Alfonso d'Aragona, che l'accolse e molto onorò"). Свѣденія объ Эмерикѣ Пегиленѣ, можно найти въ Hist. Litt. de la France, Парижъ, in-4о, T. XVIII, 1835, p. 684.}. Слѣдовательно не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что провансальскій духъ распространился и утвердился въ этой части Испаніи до конца XII вѣка.
   Въ началѣ слѣдующаго столѣтія внѣшнія обстоятельства способствовали развитію этого духа въ Аррагоніи. Съ 1209 по 1229 г., постыдная война противъ Альбигойцевъ, породившая инквизицію, велась съ необыкновенною яростію и ожесточеніемъ. Альбигойцы составляли религіозную секту въ Провансѣ; ихъ обвиняли въ ереси, но причины преслѣдованія были скорѣе политическія, чѣмъ религіозныя. Къ этой сектѣ, возстававшей по нѣкоторымъ вопросамъ противъ притязаній римскаго двора и совершенно уничтоженной крестовымъ походомъ, воздвигнутымъ противъ нее по требованію папы -- принадлежали почти всѣ современные трубадуры, поэзія которыхъ переполнена описаніемъ ихъ страданій и жалобъ {Сисмонди (Hist. des Franèais, Paris in 8о, T. VI и VII, 1823, 1826) подробно описываетъ жестокости и ужасы альбигойской войны, и Хюрантъ (Histoire de l'inquisition, Paris, 1817, in-8о, T. I. p. 43) указываетъ на связь между этою войною и происхожденіемъ инквизиціи. Тотъ фактъ, что почти всѣ трубадуры стояли на сторонѣ преслѣдуемыхъ альбигойцевъ, вполнѣ доказанъ. Histoire Litt. de la France, Tom. XVIII, p. 588 и Fauriel, Introduction à l'Histoire de la Croisade contre les Hérétiques Albigeois, Paris, 1837, in 4-to, p. XV.}. Главнымъ союзникомъ Альбигойцевъ и трубадуровъ въ постигшемъ ихъ разгромѣ былъ Петръ II Аррагонскій, павшій въ 1213 г. смертью героя за ихъ дѣло въ злополучной битвѣ при Мюре, такъ что, когда провансальскимъ трубадурамъ пришлось искать спасенія отъ огня и меча, которому были преданы ихъ очаги, они въ большомъ числѣ поспѣшили укрыться при дружественномъ дворѣ королей аррагонскихъ, гдѣ были увѣрены, что найдутъ пріютъ и почетъ себѣ и своему искусству, такъ какъ сами государи были поэтами.
   Въ числѣ трубадуровъ укрывшихся въ Испанію, въ царствованіе Петра II, были Гюгъ де Сенъ-Сиръ {Raynouard, Troub., Tom. V, стр. 222, Tom. III, стр. 330. Millot, Hist. T. II, p. 174.}, Аземаръ Черный {Hist. Litt. de la France, T. XVIII, p. 586.}, Понсъ Барба {Ibid. p. 644.}, Рэмонъ де-Мираваль, вмѣстѣ съ другими горячо убѣждавшій короля выступить на защиту Альбигойцевъ, въ которой тотъ и погибъ {Raynouard, Troub., T. V, pp. 382, 386. Hist. Litt. de la France, T. XVII, pp. 456-467.}; Пердигонъ {Hist. Litt. de la France, T. XVIII, pp. 603--605. Millot, Hist. T. I, p. 428.}, пользовавшійся самымъ радушнымъ гостепріимствомъ при королевскомъ дворѣ и ставшій, подобно Фольке Марсельскому {Объ этомъ жестокомъ и вѣроломномъ вождѣ крестоносцевъ, восхваляемымъ Петраркой (Trionfo d'Amore, С. IV) и Дантомъ (Paradiso, IX, 94, и проч.) см. Hist. Litt. de la France, T. XVIII, p. 594. Стихотворенія его помѣщены у Ренуара, Troubadours, T. III, pp. 149--162.}, измѣнникомъ своему дѣлу и открыто высказывавшій свою радость по случаю преждевременной смерти короля. Но ни одинъ изъ поэтовъ-сподвижниковъ Петра II не прославлялъ его болѣе автора длинной поэмы "Война противъ Альбигойцевъ", поэмы, въ которой изложена почти вся жизнь короля аррагонскаго, оканчивающаяся подробнымъ описаніемъ его несчастной кончины {Эта замѣчательная поэма, превосходно изданная Шарлемъ Форіелемъ, однимъ изъ самыхъ основательныхъ французскихъ ученыхъ XIX вѣка, входить въ составъ цѣлой серіи сочиненій по исторіи Франціи, изданныхъ по повелѣнію короля подъ редакціей Гизо бывшаго тогда министромъ народнаго просвѣщенія. Поэма эта озаглавлена "Histoire de la Croisade contre les Hérétiques Albigeois, écrite en vers Provenèaux, par un poète contemporain", Paris, 1837, in-4о. Она состоитъ изъ 9578 стиховъ. Подробности о Петрѣ II находятся главнымъ образомъ въ первой части, а описаніе его смерти, начиная отъ стиха 3061 и далѣе.}. Всѣ трубадуры за исключеніемъ Пердигона и Фольке были проникнуты чувствомъ глубокой благодарности, къ этому государю-поэту {Все что уцѣлѣло изъ его поэтическихъ произведеній можно найти у Ренуара, Troubadours, T. V, р. 290 и проч. и въ Hist. Litt. de la France, T. XVII, 1832, pp. 443--447. Тутъ же помѣщенъ его довольно обстоятельный біографическій очеркъ.}, который, выражаясь словами одного изъ нихъ, "стоялъ во главѣ ихъ и служилъ для нихъ источникомъ почестей" {Reis d'Aragon, tornem а vos,
   Car etz capz de bes et de nos
   Pons Barba.}.
   Послѣдовавшее затѣмъ славное царствованіе Іакова Завоевателя, продолжавшееся съ 1213 по 1276 г., было полно того же поэтическаго духа, который наполнялъ собой и менѣе счастливое царствованіе его непосредственнаго предшественника. Іаковъ покровительствовалъ трубадурамъ и трубадуры въ свою очередь восхваляли и прославляли его. Гильомъ Анелье посвятилъ ему сирвенту, гдѣ называетъ его "юнымъ аррагонскимъ королемъ, поддерживающимъ льготы и права и противодѣйствующимъ злу" {Hist. Litt. de la France, T. XVIII, p. 553. Поэма начинается такъ:
   
   Аl jove rei d'Arago, que confernia
   Merce e dreg, e malvestat desferma, и проч.
   
   Поэма его о междоусобной войнѣ въ Пампелунѣ, въ 1276 г., повлекшей за собою продолжительныя смуты и описанной имъ въ качествѣ очевидца, была издана въ Пампелунѣ въ 1847 г. Она состоитъ почти изъ пяти тысячъ двѣнадцати-стопныхъ стиховъ, раздѣленныхъ по серединѣ цезурою, и представляетъ собою явное подражаніе упомянутой въ примѣчаніи 18 "Histoire de la Croisade". Для насъ въ ней важны указанія, что провансальскій языкъ проникъ даже въ Наварру. Стихосложеніе этой поэмы чисто провансальское: одна и таже риѳма распространяется на много стиховъ, иногда отъ сорока до пятидесяти, но въ цѣломъ поэма лишена поэтическихъ достоинствъ. Слѣдуетъ замѣтить, что въ предисловіи къ поэмѣ объ авторѣ ея Гильомѣ Анелье говорится, какъ о неизвѣстномъ поэтѣ. Это ошибка. Онъ былъ въ числѣ извѣстнѣйшихъ трубадуровъ. О немъ упоминаетъ Бастеро, въ 1724, (р. 85) ошибочно переиначивая его имя въ Анкліе; Crescimbeni, 1710, T. II, р. 201; Millot, 1774, Т. III, р. 404; Raynouard, 1817, T, V, р. 179; и проч. Говоря о распространеніи провансальскаго языка въ Наваррѣ, нужно добавить, что языкъ этотъ былъ одинаково распространенъ, какъ въ Кастиліи такъ и въ Португаліи, такъ что не подлежитъ сомнѣнію, что онъ былъ въ употребленіи на всей территоріи, хотя временно принадлежавшей Испаніи. Король Діонисій (1261--1325) повидимому ввелъ его въ Португалію. Diez, Über die erste Portugiesische Kunst und Hofpoesie. Bonn, 1863, s. 10 и слѣд:}. Патъ де Монсъ послалъ ему два письма въ стихахъ; въ одномъ изъ нихъ поэтъ даетъ королю совѣты касательно устройства его двора и управленія {Millot, Hist. des Troubadours, T. II, p. 186 и слѣд.}. Арно Планьесъ поднесъ chanso (пѣсенку) его женѣ прекрасной Элеонорѣ, королевѣ Кастильской {Hist. Litt. de la France, T. XVIII, p. 635, и Raynouard, Troubadours, T. V, p. 50.}, а Матье де Керси, пережившій великаго завоевателя, излилъ на его могилѣ скорбь своихъ соотечественниковъ христіанъ о потерѣ великаго борца, ихъ опоры въ борьбѣ противъ мавровъ {Raynouard, Troubadours, T. V, pp. 261, 262. Hist. Litt. de la France, T. XIX, Paris, 1838, p. 607.}. Около того же времени, Гюгъ де Матаплана, благородный каталонецъ, устроилъ въ своемъ замкѣ "суды любви" и поэтическія состязанія, въ которыхъ и самъ принималъ горячее участіе {Hist. Litt. de la France, T. XVIII, pp. 571--575.}, а одинъ изъ его сосѣдей, Гильомъ де Бержеданъ, не менѣе его извѣстный своимъ поэтическимъ талантомъ и древностью рода, но уступавшій ему въ благородствѣ характера, впадалъ въ своихъ поэтическихъ произведеніяхъ въ такой грубый тонъ, какой трудно встрѣтить во всей поэзіи трубадуровъ {Ibid. pp. 576--579. Поэтическія произведенія Гильома или Гильема Бержедана были изданы нѣмецкимъ ученымъ Адальбертомъ Келлеромъ (Leipzig. 1749, in-8о).}. Однако, всѣ эти поэты, и хорошіе и плохіе, и тѣ, которые подобно Сорделло {Millot, Hist., Т. II, p. 92.} и Бернару де Ровеваку {Raynouard, Troubadours, T. IV, pp. 203--205.}, сочиняли сатиры на короля и тѣ, которые, подобно Пейру Карденалю, пользовались его милостями и восхваляли его {Ibid., T. V, p. 302. Hist. Litt. de la France, T. XX, 1842, p. 574.}, -- всѣ согласны въ томъ, что трубадуры въ его царствованіе продолжали искать въ Каталоніи и Аррагоніи покровительства, которое привыкли издавна находить тамъ и что ихъ поэзія пускала все глубже и глубже свои корни въ почву, гдѣ питаніе ея было обезпечено. Имя самого Іакова не разъ попадается въ спискѣ поэтовъ своего вѣка {Quadrio (Sloria d'Ogni Poesin, Bologna, 1741, in-4о, T. II. p. 132) и Zurita (Anales, Lib, X, c. 42) приводятъ этотъ фактъ, но безъ всякихъ доказательствъ.}. Хотя ни одно изъ его поэтическихъ произведеній и не дошло до насъ, но весьма вѣроятно, что онъ дѣйствительно былъ поэтомъ, такъ какъ стихи такъ легко слагались на плавномъ языкѣ, которымъ онъ говорилъ и были очевидно въ большомъ ходу при его дворѣ, гдѣ примѣры его отца и дѣда, бывшихъ трубадурами, конечно не могли остаться безъ вліянія на него. Во всякомъ случаѣ несомнѣнно одно, что онъ любилъ литературу и оставилъ послѣ себя обширное прозаическое сочиненіе, болѣе соотвѣтствующее, чѣмъ какая бы то ни было поэзія, его характеру мудраго государя и счастливаго завоевателя, законодательство котораго и управленіе опередили на много общій уровень развитія его подданныхъ {Въ Guia del Comercio de Madrid 1848 г. помѣщено описаніе открытія въ IIоблетѣ въ 1846 останковъ нѣсколькихъ царственныхъ особъ, за долго погребенныхъ тамъ. Между ними найдено тѣло Дона Іакова превосходно сохранившееся, не смотря на то, что протекло пятьсотъ семьдесятъ лѣтъ послѣ его погребенія. Его легко можно было распознать по его росту, такъ какъ онъ имѣлъ 7 футовъ и по ясно обозначенному шраму на лбу отъ раны стрѣлою, полученной имъ при осадѣ Валенсіи. Очевидецъ утверждаетъ, что лицо короля на столько сохранилось, что живописецъ могъ бы воспроизвести главныя его черты. (Faro Industrial de la Habana, 6-го апрѣля, 1848).}.
   Сочиненіе это -- Хроника или комментарій къ главнымъ событіямъ его царствованія, раздѣленный на четыре части., Въ первой описываются смуты, сопровождавшія его вступленіе на престолъ послѣ долгаго несовершеннолѣтія и освобожденіе Минорки и Майорки изъ подъ власти мавровъ между 1229 и 1233 г. Во второй великое завоеваніе королевства Валенсіи, совершенно оконченное въ 1239 г.-- событіе, послѣ котораго ненавистные язычники никогда уже не могли стать твердой ногой во всей сѣверо-восточной части полуострова. Въ третьей описывается война, которую Іаковъ велъ въ Мурсіи въ 1266 г. съ цѣлью помочь своему родственнику Альфонсу Мудрому, королю кастильскому; а въ послѣдней -- пріемъ посольствъ отъ татарскаго хана и византійскаго императора Михаила Палеолога и собственная попытка Іакова въ 1268 г. отправить экспедицію въ Палестину. Экспедиція эта была уничтожена бурями. Оба послѣднія событія Іаковъ считалъ славнѣйшими событіями своего царствованія. Хроника доведена до конца царствованія Іакова; она подъ конецъ имѣетъ форму мелкихъ замѣтокъ, носящихъ за исключеніемъ послѣдней автобіографическій характеръ. Послѣдняя же. разсказывающая въ нѣсколькихъ словахъ смерть короля, послѣдовавшую въ Валенсіи, единственная, написанная третьимъ лицемъ.
   Изъ Хроники Іакова Завоевателя было въ весьма раннюю эпоху заимствовано описаніе завоеванія Валенсіи, начинающееся самымъ простодушнѣйшимъ образомъ съ бесѣды короля въ Алканьисѣ (Алканьизасѣ) съ дономъ Бласко Алагономъ и гросмейстеромъ монашескаго ордена Госпиталитовъ, Нуко Фоллалкеромъ, подстрекавшимъ его, на основаніи успѣховъ въ Миноркѣ, предпринять великій подвигъ завоеванія Валенсіи. Описаніе заканчивается смутами, сопровождавшими дѣлежъ добычи, послѣдовавшій за паденіемъ богатаго валенсійскаго королевства и его столицы Это послѣднее сочиненіе вышло въ 1515 г. великолѣпнымъ изданіемъ, и составляло введеніе къ Foros, или собранію привиллегій, дарованныхъ городу Валенсіи со времени завоеванія и вплоть до конца царствованія Фердинанда Католика {Его первое заглавіе таково "Aureum Opus Regalium Privilegiorum Civitatis et Rëgni Valentiae", и проч., но самое сочиненіе начинается словами "Comenèa la conquests per Іо serenisimo e Catholich Princep de inmortal memoria, Don Jaume" и т. д. Въ немъ нѣтъ раздѣленія ни на главы, ни на страницы, но въ замѣнъ этого каждый параграфъ начинается красивой прописной буквой. Оно состоитъ изъ сорока двухъ страницъ, in-folio, въ два столбца напечатанныхъ готическими буквами, и было издано, какъ значится на послѣдней страницѣ, въ Валенсіи, въ 1515, Діеномъ Гюміелемъ. Валенсія была взята 28-го сентября 1238 и, нѣсколько дней спустя Мавры въ числѣ почти пятидесяти тысячъ покинули ее навсегда. Недвижимое имущество города, дома съ прилегавшими къ нимъ землями были въ силу изданнаго repartimiento тотчасъ же раздѣлены между завоевателями "въ силу жестокой системы, принятой христіанами относительно невѣрныхъ, системы, не признававшей на невѣрными никакого права на почву Испаніи. (Aschbach, т. II. 1837, стр. 189). Слѣдуетъ припомнить, что эта система repartimientos была примѣнена испанцами въ Кубѣ, Мексикѣ и т. д. и подала поводъ къ безконечнымъ раздорамъ между ними и туземцами. Дѣйствительно, прошло много времени, прежде чѣмъ испанцы рѣшились признать гдѣ бы то ни было за язычниками что либо большее, чѣмъ право на жизнь, и даже это послѣднее не всегда признавалось.}. Въ полномъ же своемъ составѣ. Хроника Іакова появилась лишь въ 1557 г. и была напечатана по распоряженію Филиппа II {Rodriguez, Biblioteca Valentina, Valencia. 1747, in-folio, p. 574. Ея заглавіе таково "Chrònica о Commentari del Gloriosissim e Invictissim Rey En Jacme, Rey d'Aragò, de Mallorques e de Valencia, Compte de Barcelona e de Urgell e de Muntpeiller, feita e scrita per aquell en sa llengua natural, e treita del Archiu del molt magnifich Rational de la insigne Ciutat de Valencia, hon stava custodita". Она была напечатана по приказанію членовъ валенсійскаго городскаго совѣта (Jurats) вдовою Хуана Мея, въ 1557, in-folio. Такъ какъ "Rational" былъ оффиціальнымъ архиваріусомъ, "Jurats" составляли городской совѣтъ, а сочиненіе было посвящено Филиппу II, выразившему желаніе видѣть его въ печати, то нѣтъ повода сомнѣваться въ его подлинности. Каждая часть его раздѣлена на коротенькія главы. Первая содержитъ въ себѣ сто пять главъ, вторая сто пятнадцать и т. д. Jos. Villaroya и "далъ въ Валенсіи въ 1800 цѣлый рядъ писемъ, въ которыхъ доказывалъ, что Іаковъ не былъ авторомъ этой Хроники; письма эти остроумны, отличаются богатствомъ свѣденій, но, по моему мнѣнію, не достигаютъ своей цѣли. Лучшимъ опроверженіемъ ихъ можетъ служить то обстоятельство, что Франциско Діаго въ своихъ весьма почтенныхъ и тщательно составленныхъ "Anales de Valencia" (Valencia, 1613, fol.) считаетъ Іакова несомнѣннымъ авторомъ Хроники, (f. 272 b.). Маріана также не сомнѣвался въ ея подлинности; это видно изъ того, какъ онъ пользуется ею въ прекрасной главѣ о завоеваніи Валенсіи, (въ концѣ двѣнадцатой книги). Въ 1848 было роскошно издано на островѣ Майоркѣ Іохимомъ Маріа Баверо любопытное сочиненіе, иллюстрирующее царствованіе Іакова Завоевателя. Оно состоитъ изъ пятисотъ пятидесяти четырехъ стихотворныхъ надписей, большею частію въ одиннадцать строкъ и лишь изрѣдка въ двѣнадцать. Надписи эти служатъ къ объясненію гербовъ пятисотъ пятидесяти четырехъ дворянскихъ фамилій, участвовавшихъ при взятіи Валенсіи; и въ числѣ ихъ встрѣчается не мало именъ, ставшихъ впослѣдствіи извѣстными въ исторіи Валенсіи. Авторъ этой книги Jaime Febrer, сопровождавшій Іакова Завоевателя въ его несчастной экспедиціи въ Святую Землю въ 1269 и занимавшій довольно важное мѣсто при дворѣ, составилъ эти надписи въ 1276 по просьбѣ инфанта Педро. Ничтожныя въ поэтическомъ отношеніи, онѣ имѣютъ значеніе, какъ памятники лемузенскаго или провансальскаго нарѣчія, бывшаго тогда въ употребленіи въ Валенсіи, гдѣ родился Фебреръ въ помѣстьи, доставшемся его отцу при repartimiento города. Первое изданіе книги Фебрера вышло въ Валенсіи въ 1796 г.}.
   Она написана простымъ, энергическимъ слогомъ, который, не претендуя на изящество, часто изображаетъ событія необыкновенно живо; впрочемъ въ немъ нерѣдко встрѣчаются удачные обороты рѣчи и выраженія, свидѣтельствующія о несомнѣнномъ литературномъ талантѣ автора. Была ли эта замѣчательная Хроника задумана по образцу подобнаго рода сочиненій, данному Альфонсомъ X, Кастильскимъ, въ его "Обшей Хроникѣ Испаніи", или она обязана своимъ происхожденіемъ Аррагоніи, -- рѣшить трудно. Вѣроятно, какъ то, такъ и другое сочиненіе шли на встрѣчу потребностямъ времени и въ виду того, что оба были написаны почти одновременно, а также въ виду родственныхъ узъ, связывавшихъ обоихъ государей и постоянныхъ сношеній между ними, едва ли при болѣе полномъ знакомствѣ съ этими двумя замѣчательными хрониками различныхъ частей полуострова, намъ не удастся открыть между ними нѣкоторой связи. Притомъ, нѣтъ ничего невозможнаго, что старшинство относительно времени написанія придется признать за Хроникою короля Аррагонскаго, не только старшаго Альфонса годами, но и часто бывшаго для него мудрымъ и полезнымъ совѣтникомъ {Альфонсъ родился въ 1221 г., а умеръ въ 1284, Іаковъ I, (имя котораго пишется по испански Ja y me, Jaumè, Jaime и Jacme), родился въ 1208, а умеръ въ 1276. Вѣроятно, какъ я уже замѣтилъ, Хроника Альфонса была написана немного ранѣе 1260, т. е. двадцатью годами позже всѣхъ событіи, занесенныхъ въ Хронику Іакова о завоеваніи Валенсіи. Въ связи съ вопросомъ о старшинствѣ этихъ двухъ хроникъ стоитъ тотъ фактъ, что Іаковъ пытался ввести каталонскій языкъ въ законодательные и другіе оффиціальные акты за тридцать лѣтъ до подобной же попытки Альфонса X относительно кастильскаго языка. Villanueva, Viage Literario à las Iglesias de España, Valencia, 1821, Tom. VII, p. 195.
   Другое сочиненіе короля осталось въ рукописи. Это нравственный и философскій трактатъ, озаглавленный "Lo Libre de la Saviesa", т. е. "Книга мудрости"; обзоръ ее содержанія можно найти у Кастро, Biblioteca Española, T. II, p. 605.}.
   На долю Іакова Аррагонскаго выпало счастіе имѣть и другаго хроникера въ лицѣ Рамона Мунтанера, родившагося въ Пераладѣ, за девять лѣтъ до его кончины. Это былъ каталонскій дворянинъ, почувствовавшій въ преклонныхъ лѣтахъ, послѣ жизни богатой тревогами и приключеніями, особое призваніе написать исторію своего времени {Наиболѣе точныя свѣденія о Мунтанерѣ находятся у Антоніо, Bib. Vetus (изд. Баейра, T. II, р. 145), и въ переводѣ его хроники сдѣланномъ Моизй, о которомъ будетъ сказано ниже. Біографическія данныя о немъ находятся также у Торреса Аматы въ его Memories (р. 437) и у другихъ писателей. Заглавіе его хроники слѣдующее: "Crónica о Descripcio dels Fets e Hazanyes del Inclyt Rey Dbn Jaume Primer, Rey Daragó, de Mallorques, e de Valencia, Compte de Barcelona, e de Munpeslier, e de molts de sos Descendents, feta per lo magnifich En Ramon Muntaner, loqual servi axi al dit inclyt Rey Don Jaume com á sos Fills e Descendents, es troba present a las Coses contengudes en la present Historia". Существуютъ два старинныя изданія этой хроники, первое помѣчено: Валенсія 1558, а второе Барселона 1562; оба in-folio и послѣднее содержитъ въ себѣ 248 листовъ. Цурита, очевидно, довѣрялъ этой хроникѣ и много пользовался ею. (См. его Anales, Lib. VII, с. I и проч.) Изящное изданіе ея, in-8о, подъ редакціею Карла Ланца, было выпущено въ 1844 Штутгардскимъ литературнымъ обществомъ, а переводъ ея на нѣмецкій языкъ, сдѣланный тѣмъ же ученымъ, появился въ Лейпцигѣ, въ 1842, въ 2 т. in 8о. Я имѣю ее также въ итальянскомъ переводѣ, весьма тщательно сдѣланномъ Филиппомъ Моизо и озаглавленнымъ "Cronache Catalane del Secolo XIII e XIV (Firenze, 1844, 2, 8vo). Въ этомъ изданіи кромѣ хроники Мунтанера помѣщена еще хроника Д'Ескло, написанная около 1300 и обнимающая періодъ отъ 1207 по 1285 г. Эта послѣдняя была издана Бюшономъ (Paris 1840) у меня есть старинный испанскій переводъ ея, сдѣланный Рафаелемъ Серверою (Barcelona 1616), но въ немъ много сокращеній, вслѣдствіе чего онъ имѣетъ мало значенія. Цурита восхваляетъ Д'Ескло и охотно пользуется его хроникою; и въ самомъ дѣлѣ слогъ ея отличается искренностью и простотою. Я имѣю также въ переводѣ сочиненіе Д'Ескло или Дескло, относящееся къ нашествію французовъ на Каталонію въ 1285, и напечатанное въ Мадритѣ въ 1793 г. О Мунтанерѣ см. интересную и ученую книгу Финлея, Mediaeval Greece and Trebizond, Edinburgh and London, 1851, 8 vv, pp. 199--200.}. "Однажды", говоритъ онъ, "когда я находился на моей фермѣ Хилвеллѣ, расположенной въ цвѣтущей долинѣ Валенсіи и лежалъ въ постелѣ, мнѣ явилось видѣніе въ образѣ почтеннаго старца, облеченнаго въ бѣлое одѣяніе, который обратился ко мнѣ со словами; "Пробудись, Мунтанеръ, встань и обдумай, какъ изложить великія чудеса, видѣнныя тобою и явленныя Богомъ въ войнахъ, въ которыхъ ты участвовалъ; Богу угодно, чтобы ты повѣдалъ о нихъ". Первоначально, по словамъ Мунтанера, онъ ослушался небеснаго видѣнія; его не искусилъ павшій на него лестный выборъ быть лѣтописцемъ столь важныхъ событій". "Въ другой разъ, на томъ же самомъ мѣстѣ" -- продолжаетъ онъ -- "мнѣ снова явился почтенный старецъ и сказалъ: "Сынъ мой, что дѣлаешь ты? Зачѣмъ ослушиваешься моихъ приказаній? Встань же, исполни мою волю и знай, что своимъ послушаніемъ, ты пріобрѣтешь себѣ, дѣтямъ своимъ, родственникамъ и друзьямъ милость Божію". Послѣ втораго видѣнія Мунтанеръ приступилъ къ составленію хроники. Онъ началъ ее, по его словамъ, 15-го мая 1325 г., а заканчивается она описаніемъ событій, совершившихся въ апрѣлѣ 1328 г.; отсюда ясно, что онъ употребилъ на составленіе своей хроники не менѣе трехъ лѣтъ.
   Она начинается самымъ простѣйшимъ образомъ съ описанія перваго важнаго событія, сохранившагося съ дѣтства въ памяти автора посѣщенія его отца великимъ завоевателемъ Валенсіи {"Е per èo coinenè, al feyt del dit senyor, Rey En Jacme, com yol vîu, e asenyaladament essenl yo fadri, e lo dit senyor Rey essent à la dita viia de Peralada hon yo naxqui, e posa en labberch de mon pare En Joan Muntaner, qui его dels majors alberchs daquell Hoch, e era al cap de la plaèa" (Cap. II.) -- "И такъ я начинаю съ факта о поименованномъ Донѣ королѣ Іаковѣ, о томъ, какъ я видѣлъ его, еще будучи мальчикомъ, а поименованный король былъ въ городѣ Перепадѣ, гдѣ я родился и пребывалъ въ домѣ отца моего, Дона Іоана Мунтанера. Домъ нашъ былъ самымъ большимъ въ городѣ и съ садомъ позади". En соотвѣтствуетъ кастильскому Don. См. Andrev Bosch, Titois de Honor de Cathalunya, etc, Perpinya, folio, 1628, p. 574.}. Подобное посѣщеніе естественно должно было произвести глубокое впечатлѣніе на воображеніе ребенка; въ данномъ случаѣ, впечатлѣніе это, повидимому, было особенно сильно. Съ этой минуты король сталъ для него не только героемъ, какимъ онъ былъ и на самомъ дѣлѣ, но какимъ-то высшимъ существомъ, чье рожденіе было чудеснымъ и чья жизнь была полна милостей и благъ, какими Богъ не надѣлялъ еще ни одного смертнаго. По словамъ престарѣлаго энтузіаста-хроникера "это былъ самый богобоязненный, мудрѣйшій, милостивѣйшій и справедливѣйшій государь въ мірѣ, болѣе всѣхъ другихъ государей любимый всѣми, какъ своими подданными, такъ и чужеземцами" {Отрывокъ этотъ напоминаетъ прекрасную характеристику.Іансе.юта въ концѣ "Morte Darthur", поэтому и привожу въ подлинникѣ эти простыя и выразительныя слова стариннаго романа: "Е apres ques vae le pus bell princep del mon, e lo pus savi, e Io pus gracies, e lo pus dreturer, e cell qui fo nies amat de totes gents, axi dels seus sotsmesos coin daltres estranys e privades gents, que Rey qui hanch fos". Гл. VII.}.
   Впрочемъ, жизнь завоевателя служитъ не болѣе какъ введеніемъ къ сочиненію, такъ какъ Мунтанеръ заранѣе заявляетъ о своемъ намѣреніи говорить подробно лишь о фактахъ, лично ему извѣстныхъ, а изъ царствованія завоевателя онъ могъ только помнить послѣднія славныя событія. Слѣдовательно хроника его содержитъ главнымъ образомъ описаніе того, что произошло въ теченіе царствованія четырехъ государей той же династіи и преимущественно Петра III, ея главнаго героя. Въ одномъ мѣстѣ онъ украшаетъ свой разсказъ поэмою въ двѣсти сорокъ стиховъ, посвященную Іакову II и его сыну Альфонсу, полною совѣтовъ и предостереженій, ибо въ то время послѣдній готовился отправиться на завоеваніе Сардиніи и Корсики {Поэма эта находится въ главѣ CCLXXII хроники и состоитъ изъ двѣнадцати стансовъ, каждый въ двадцать стиховъ, оканчивающихся на одну и ту-же риѳму. Риѳма перваго станса оканчивается на о, втораго на ent, третьяго на ayle и такъ далѣе. Она содержитъ совѣты Мунтанера королю и принцу по поводу задуманнаго ими завоеванія; совѣты, которые по словамъ хроникера, хотя и были исполнены, но только на половину; экспедиція удалась, но она принесла бы еще большіе плоды, еслибы совѣтамъ его слѣдовали до конца. На сколько полезны были совѣты Мунтанера, мы теперь, конечно, не можемъ судить; что касается до его поэзіи, то она несомнѣнно плоха. Стихи его написаны въ крайне искусственномъ стилѣ трубадуровъ и вѣрно озаглавлены самимъ авторомъ serraо. По словамъ Мунтанера поэма его дѣйствительно была поднесена королю.}.
   Въ цѣломъ сочиненіе это любопытно и носитъ на себѣ рѣзкій отпечатокъ личности своего автора,-- человѣка храбраго, любившаго приключенія и пышныя зрѣлища, благовоспитаннаго и вѣрнаго королю, не лишеннаго умственнаго развитія, хотя и не ученаго, чистосердечнаго и безпристрастнаго, одинаково неспособнаго какъ утаить истину, такъ и удержаться при всякомъ удобномъ случаѣ, чтобы не выказать свое простодушное личное тщеславіе. Его преданность аррагонскому дому была замѣчательна: онъ посвятилъ всѣ свои силы на служеніе этому дому; нѣсколько разъ попадался въ плѣнъ; участвовалъ въ различныя эпохи своей жизни не менѣе чѣмъ въ тридцати двухъ сраженіяхъ, защищая права династіи, или расширяя ея владѣнія въ войнѣ съ Маврами. Жизнь его дѣйствительно была полнымъ олицетвореніемъ рыцарской вѣрности и всѣ двѣсти девяносто восемь главъ его хроники дышатъ тѣмъ же самымъ чувствомъ преданности королю, какимъ было переполнено его вѣрное сердце.
   При описаніи фактовъ, которыхъ онъ самъ былъ очевидцемъ или участникомъ, разсказъ его, повидимому, вѣренъ и несомнѣнно полонъ свѣжести и жизни. Что до остальнаго, то автору кой-гдѣ случается впадать въ хронологическія ошибки или простодушное легковѣріе въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ выдаетъ за истину неправдоподобныя вещи, слышанныя отъ другихъ. Своимъ веселымъ нравомъ и пристрастіемъ къ внѣшнему блеску, равно также какъ и своимъ простымъ, но не небрежнымъ слогомъ, онъ напоминаетъ намъ Фруассара, особенно въ концѣ своей Хроники, которую онъ заканчиваетъ, очевидно къ своему великому удовольствію, тщательно отдѣланнымъ разсказомъ о церемоніяхъ сопровождавшихъ коронованіе Альфонса IV въ Сарагоссѣ, въ которомъ онъ самъ участвовалъ въ качествѣ синдика отъ города Валенсіи. Это было послѣднее событіе, занесенное въ Хронику и послѣднее, вышедшее изъ подъ пера престарѣлаго автора-рыцаря, уже приближавшагося къ своему великому климактерическому году.
   Подъ конецъ эпохи, описанной въ хроникѣ, въ литературѣ произошли важныя перемѣны. Смуты и безпорядки, обуревавшіе Провансъ со времени жестокихъ преслѣдованій альбигойцевъ и завоевательныя стремленія сѣвера, постоянно тяготѣвшія съ царствованія Филиппа Августа къ Средиземному морю, были слишкомъ рѣшительными событіями, чтобы поэтическій, но не смѣлый духъ трубадуровъ могъ устоять противъ нихъ. Одни изъ нихъ бѣжали, другіе покорились своей судьбѣ съ отчаяніемъ въ сердцѣ, и всѣ упали духомъ. Къ концу XIII столѣтія пѣсни трубадуровъ все рѣже и рѣже раздаются на почвѣ, породившей ихъ триста лѣтъ тому назадъ. {Дицъ (Poesie der Troubadours, s. 69) ставитъ вопросъ шире и приводитъ въ связь паденіе провансальской поэзіи съ обѣдненіемъ рыцарства и исчезновеніемъ его поэтическаго духа, которому около половины XIII в. шелъ уже на смѣну эгоистическій духъ сухой и прозаической буржуазіи. Какъ экзотическое растеніе выросшее на почвѣ покровительства знатныхъ, она должна была пасть вмѣстѣ съ ними. Примѣчаніе переводчика.} Въ началѣ XIV вѣка даже чистота нарѣчія утрачивается, а немного позднѣе перестаетъ разработываться и самый языкъ {Мы находимъ подтвержденіе этого у Ренуара въ T. III и болѣе пространно въ T. V въ спискѣ поэтовъ. См. также Hist. littéraire de la France T. XVIII и Форіеля "Введеніе къ изданной имъ Poëme sur l'histoire des Croisades contre les Albigeois T. XV, XVI.}.
   Какъ слѣдовало ожидать, это нѣжное растеніе, которому помѣшали вполнѣ распуститься на родной почвѣ, не могло долго цвѣсти, будучи пересажено на чужую. На время, правда, трубадуры изгнанники, укрывшіеся при дворѣ Іакова Завоевателя и его отца, придали Сарагоссѣ и Барселонѣ извѣстную долю поэтическаго блеска, бывшаго столь привлекательнымъ въ Арлѣ и Марсели. Но оба эти государя должны были охранять себя отъ подозрѣній въ сочувствіи ереси, которой было заражено большинство трубадуровъ; съ этой цѣлью Іаковъ въ 1233 г. строго запретилъ мірянамъ читать лимузенскую библію, только что приготовленную для нихъ, чтеніе которой должно было содѣйствовать упроченію провансальскаго языка и образованію его литературы {Castro, Biblioteca Española, T. I, p. 411, и Schmidt, Gosch. Aragoniens im Mittelalter, s. 465.}. Наслѣдники его однако продолжали покровительствовать распространенію духа провансальскихъ менестрелей. Между ними слѣдуетъ упомянуть Петра III {Latassa, Bib. Antigua de los Escritores Aragoneses, T. I, p. 242 Hist. Litt. de la France, T. XX, p. 529.}, и если Альфонсъ III и Іаковъ II сами не были поэтами, то все-же поэтическій духъ не былъ чуждъ ни имъ лично, ни ихъ двору {Antonio, Bib. Vetus, изд. Байера, т. II, кн. VIII, г. VI, VII, и Ашаі, р. 207. Но Serveri de Girona около 1277 сожалѣетъ о золотомъ времени Іакова I (Hist. Litt. de la France, T. XX, p.. 552), какъ будто въ ту пору, когда онъ писалъ, число поэтовъ, жившихъ при аррагонскомъ дворѣ, стало уменьшаться.}. Разсказываютъ, что при коронованіи въ Сарагоссѣ въ 1328 г. Альфонса IV ихъ непосредственнаго наслѣдника, было прочитано по случаю торжества нѣсколько поэмъ Петра, брата короля, и одна изъ этихъ поэмъ состояла изъ семисотъ стиховъ {Muntaner Crónica, изд. 1562, in-folio, лис. 247, 248.}.
   Но это были послѣдніе проблески провансальской литературы въ сѣверо-восточной части Испаніи, и ее здѣсь начала мало по малу вытѣснять литература, заимствовавшая свои краски у нарѣчія ближе стоявшаго къ народному языку страны, Что это было за нарѣчіе, мы уже говорили. Его обыкновенно называли каталонскимъ по имени страны, гдѣ говорили на немъ, но вѣроятно, въ эпоху отвоеванія Барселоны у мавровъ въ 985 году, оно мало отличалось отъ разговорнаго провансальскаго, которымъ говорили по ту сторону Пиренеевъ, въ Перпиньянѣ. {Du Cange, Glossarium Mediae et Infimae Latinitatis, Parisiis, 1733, fol.. T. I, Praefatio, sect. 34--36. Ренуаръ (Troubadours, T. I, p. XII и XIII) относитъ происхожденіе діалектовъ каталонскаго и валенсійскаго къ 728 г. Но авторитетъ Луитиранда, на которомъ онъ основывается, недостаточенъ, тѣмъ болѣе, что самъ Луитпрандъ высказываетъ мнѣніе, что оба эти діалекта существовали во времена Страбона, Единственное заключеніе, которое можно вывести изъ цитаты, проводимой Ренуаромъ, это то, что они существовали около 950 г., въ то время, когда писалъ Луитпрандъ, хотя съ трудомъ вѣрится, чтобы они были распространены даже въ самой грубой формѣ между христіанами сѣверо-восточной части Испаніи. Нѣсколько вѣскихъ замѣчаній о сношеніяхъ южной Франціи съ Каталоніею и объ ихъ общемъ языкѣ встрѣчаются у Капмани, Memoriae Històricas de Barcelona (Madrid, 1779--92, in-4о.) Parte. I, введеніе и примѣчанія къ нему. Второй и четвертый томы этого цѣннаго историческаго сочиненія содержатъ много документовъ одинаково любопытныхъ и важныхъ для исторіи каталонскаго языка. Оно было напечатано на счетъ городской "Junta de Comercio".} По мѣрѣ того, какъ провансальскій языкъ становился нѣжнѣе и изящнѣе, заброшенный каталонскій дѣлался грубѣе и энергичнѣе, когда же христіанское владычество распространилось, въ 1118 г., до Сарагоссы, а въ 1289 г., до Валенсіи и соотвѣтственно этому туземный діалектъ обогатился новыми словами и оборотами, то это обогащеніе, конечно, содѣйствовало скорѣе самостоятельному развитію мѣстныхъ нарѣчій, чѣмъ приближенію ихъ къ болѣе обработанному языку трубадуровъ."
   Можетъ быть, еслибы трубадуры сохранили свое высокое положеніе въ Провансѣ, ихъ вліяніе не было бы такъ легко уничтожено въ Испаніи. По крайней мѣрѣ по нѣкоторымъ даннымъ можно судить, что оно не могло бы такъ скоро исчезнуть. Альфонсъ X Кастшьскій, при дворѣ котораго находилось нѣсколько знаменитѣйшихъ трубадуровъ, въ своихъ произведеніяхъ подражалъ духу провансальской поэзіи, а можетъ быть и самъ писалъ на провансальскомъ языкѣ. Даже ранѣе его въ царствованіе Альфонса IX, умершаго въ 1214, въ самомъ центрѣ Испаніи встрѣчаются несомнѣнные слѣды успѣховъ провансальскаго языка. {Millot, Hist. des Troubadours, T. II, p. 186--201. Hist. Lilt, de la France, T. XVIII, p.p. 588, 634, 635. Dies, Troubadours, S. 75, 227 и 331--350. Сомнительно, не написалъ-ли Рикье и отвѣтъ Альфонса, такъ какъ просьба, поданная Альфонсу и приведенная Дицомъ, была несомнѣнно имъ написана.} Но уничтоженный на родной почвѣ, онъ конечно не могъ уцѣлѣть и на чужой; привитая вѣтвь погибла вмѣстѣ съ деревомъ, отъ котораго была первоначально взята.(Съ первыхъ же годовъ XIV вѣка мы не встрѣчаемъ въ Кастиліи чисто провансальской поэзіи, а во второй половинѣ этого столѣтія она начинаетъ исчезать въ Каталоніи и Аррагоніи или вѣрнѣе искажаться, соприкасаясь съ болѣе грубымъ и энергическимъ нарѣчіемъ, на которомъ говорила масса народа. Петръ IV, царствовавшій въ Аррагоніи съ 1336 по 1387 г., даетъ образцы столкновенія и смѣшенія этихъ двухъ вліяній какъ въ своихъ поэтическихъ произведеніяхъ, такъ и въ письмѣ, обращенномъ къ сыну. {Bouterwek, Hist. de la Lit. Española, traducida por Cortina, T. I, p. 162. Latassa, Bib. Antigua, T. II, p. 25--38.} Это смѣшеніе, или переходное состояніе, могло бы быть прослѣжено съ большею ясностью, еслибы имѣли подъ рукою словарь риѳмъ (Diccionario de rimas), экземпляръ котораго еще существуетъ въ подлинной рукописи, сдѣланной по приказанію этого короля въ 1371 г. Яковомъ Марчемъ, однимъ изъ членомъ семьи поэтовъ того же имени, столь прославившейся впослѣдствіи. {Bouterwek, переводъ Cortina, p. 177. Рукопись эта, которую давно слѣдовало бы издать нѣкогда принадлежала Фердинанду Колумбу, сыну великаго мореплавателя, открывшаго новый свѣтъ. Ее еще и теперь можно видѣть среди уцѣлѣвшихъ остатковъ его севильской библіотеки. Замѣтка, написанная рукою Колумба, гласитъ, что "онъ купилъ ее въ Барселонѣ въ іюнѣ 1536 за 12 динеро, а дукатъ тогда стоилъ 588 динеро". См. также примѣчанія Cerdà y Rico къ "Diana Enamorada" Монтемайора, 1802, р. 487 и 293--295.} Во всякомъ случаѣ, нѣтъ достаточныхъ поводовъ сомнѣваться въ томъ, что вскорѣ послѣ первой половины XIV столѣтія, если не ранѣе, появляются явственные проблески собственно каталонскаго нарѣчія и въ поэзіи и въ прозѣ его родной страны. {Bruce Whyte (Histoire des Langues Romanes e det leur Littérature, Paris, 1841, 8 vo, Tom. II, pp. 406--414) приводитъ замѣчательную выдержку изъ рукописи, находящейся въ Парижской Публичной Библіотекѣ,-- выдержку, ясно доказывающею смѣшеніе діалектовъ провансальскаго и каталонскаго. Онъ относитъ ее къ половинѣ XIV вѣка, но безъ всякихъ на то доказательствъ.}
   

ГЛАВА XVII.

Попытки воскресить провансальскую поэзію.-- Поэтическія состязанія въ Тулузѣ (Jeux Floraux).-- Консисторія "Веселой Науки" въ Барселонѣ.-- Поэзія каталонская и валенсійская.-- Лузіасъ Марчъ. Іаковъ Роигъ.-- Упадокъ этой поэзіи.-- Вліяніе Кастиліи.-- Поэтическія состязанія въ Валенсіи.-- Валенсійскіе поэты, писавшіе на кастильскомъ языкѣ.-- Преобладаніе кастильскаго языка.

   Упадокъ провансальскаго языка и въ особенности упадокъ провансальской культуры не былъ принятъ равнодушно въ странахъ, лежавшихъ по обоимъ склонамъ Пиренеевъ, гдѣ они такъ долго господствовали. Напротивъ, попытки воскресить ихъ были сдѣланы первоначально во Франціи, а затѣмъ и въ Испаніи. Съ этою цѣлью въ Тулузѣ, на берегахъ Гаронны, у подножія Пиренеевъ, городскія власти постановили, въ 1323 г., составить общество или корпорацію и послѣ долгихъ совѣщаній дѣйствительно основалось товарищество подъ именемъ "Sobregaya Companhia des Sept Trobadors de Tolosa", т. e. "Веселое товарищество семи тулузскихъ трубадуровъ". Общество это немедленно разослало приглашенія, написанныя частью прозою, частью стихами, всѣмъ поэтамъ прибыть въ Тулузу къ первому дню мая, 1324 г., чтобы "съ веселымъ сердцемъ вступить въ состязаніе за золотую фіалку", долженствовавшею служить наградою тому, кто представитъ лучшую поэму по случаю празднества. Стеченіе народа было громадное, и первая награда была присуждена за поэму въ честь Мадонны, написанную Рамономъ Видалемъ де Безалу, каталонскимъ дворяниномъ, бывшимъ, повидимому, составителемъ программы празднества и провозглашеннымъ вслѣдствіе этого докторомъ Веселой Науки (Gay Saber). Въ 1355 году общество выработало для себя болѣе обширный уставъ, частью въ прозѣ, частью въ стихахъ, подъ заглавіемъ "Ordenanzas dels Sept Senhors Mantenedors del Gay Saber", т. e. Постановленія семи сеньоровъ блюстителей Веселой Науки". Постановленія эти съ нѣкоторыми необходимыми измѣненіями соблюдаются и донынѣ, и на основаніи ихъ устраиваются ежегодно въ Тулузѣ въ первый день мая празднест-на, извѣстныя подъ именемъ Jeux Floraux. {Sarmiento, Memories, Sect. 759--768. Torres Ainat Memories, p. 651, статья Vidal de Besalù. Santillane, Proverbios, Madrid, 1799, 18 mo, Introduccion, P. XXIII. Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, pp. 5--9. Sismondi, Litt. du Midi de l'Europe, Paris, 1813, 8 vo, Tom. I, pp. 227--230. Andres, Storia d'Ogni Letteratura, Roma, 1808, 4 to, Tom II, Lib. I, c. I, sect. 23 Заслуживаютъ особаго вниманія замѣчанія на страницахъ 49 и 50. См. также. Ant. Bastero (Csusca Provenzale, Roma, 1724, folio, pp. 88, 94--101). Въ качествѣ уроженца Барселоны Бастеро является важнымъ свидѣтелемъ и сообщаетъ любопытныя данныя объ исторіи учрежденія, пользовавшагося впослѣдствіи такою громадною славою въ этомъ городѣ. Не слѣдуетъ забывать еще того, что Андресъ, будучи родомъ изъ Валенсіи, долженъ былъ близко интересоваться провансальскимъ языкомъ.}
   Тулуза отдѣлялась отъ Аррагоніи только величественной цѣпью пиренейскихъ горъ; но даже эти горы вслѣдствіе тождества языка и старинныхъ политическихъ сношеній не служили серьезнымъ препятствіемъ къ общенію обѣихъ странъ. Все происходившее въ Тулузѣ становилось въ скоромъ времени извѣстно въ Барселонѣ, обычномъ мѣстопребываніи аррагонскаго двора, гдѣ вслѣдствіе благопріятныхъ обстоятельствъ поэтическія учрежденія трубадуровъ могли быть учреждены самимъ правительствомъ. Іоаннъ I, наслѣдовавшій въ 1387 г. Петру IV по кротости своего характера былъ явленіемъ весьма рѣдкимъ въ современную ему бурную эпоху; онъ любилъ празднества и пышность болѣе, можетъ быть, чѣмъ это требовалось для счастія его государства и конечно болѣе, чѣмъ это приходилось по вкусу его буйному и непокорному дворянству. {Mariana, Hist. de España, Lib. XVIII, c. 14.} Въ числѣ другихъ его достоинствъ была также и любовь къ поэзіи. Въ 1388 г. онъ отправилъ торжественное посольство, какъ будто по важному государственному дѣлу, къ Карлу VI, королю Французскому, съ просьбою прислать въ Барселону нѣсколькихъ поэтовъ тулузскаго общества для основанія тамъ учрежденія, подобнаго существующему во Франціи обществу Gay Saber. Вслѣдствіе этого посольства двое изъ семи блюстителей Jeux Floraux прибыли въ Барселону въ 1390 г. и основали тамъ такъ называемую Consistorio de la Gaya Ciencia", составивъ ея законы и постановленія, по образцу устава учрежденія, котораго они были представителями. Мартинъ, вступившій на престолъ послѣ Іоанна, расширилъ привиллегіи консисторіи и увеличилъ ея денежныя средства. Но послѣ его смерти въ 1409 г. она была перенесена въ Тортозу и ея собранія прекращены вслѣдствіе возникшихъ смутъ по поводу испанскаго наслѣдства.
   Они возобновились лишь по вступленіи на царство Фердинанда Справедливаго. Энрике де Виллена -- который, замѣтимъ мимоходомъ, принадлежалъ къ одной изъ первыхъ фамилій въ государствѣ и находился въ близкомъ родствѣ съ обоими царствующими домами Кастильскомъ и Аррагонскимъ,-- прибылъ съ новымъ государемъ въ Барселону въ 1412 г., и, будучи страстнымъ поклонникомъ поэзіи, занялся возобновленіемъ и преобразованіемъ консисторіи, которой и былъ нѣкоторое время главой и руководителемъ. Это, несомнѣнно, была пора наибольшаго ея процвѣтанія. Самъ король часто присутствовалъ на ея собраніяхъ. Множество поэмъ было прочитано самими авторами передъ совѣтомъ избранныхъ для этой цѣли судей и награды и другія отличія были розданы наиболѣе счастливымъ соискателямъ. { "El Arte de Trobar," или "Gaya Sciencia," -- это трактатъ о поэтическомъ искусствѣ, посланный Дономъ Энрике де Виллена въ 1433 его родственнику, знаменитому Иньиго Лопецу де Мендозѣ, маркизу де Сантильяна съ цѣлью способствовать введенію въ Кастиліи поэтическихъ учрежденій, подобныхъ тѣмъ, какія уже существовали тогда въ Барселонѣ. Трактатъ содержитъ въ себѣ лучшее описаніе основанія Барселонской Консисторіи, игравшей на столько важную роль въ жизни Испаніи, что Маріана, Цурита и другіе серьезные историки сочли нужнымъ упомянуть объ ней. Трактатъ Виллены никогда не былъ изданъ вполнѣ. Краткій и плохой обзоръ его содержанія съ нѣсколькими цѣнными выдержками помѣщенъ въ Origenes de la Lengua Española, Mayans y Siscar, Madrid, 1737, 12 mo, Tom. II. Рукопись, которой пользовался Майянсъ находится въ Британскомъ Музеѣ.} Съ этой поры поэзія на народныхъ нарѣчіяхъ страны начинаетъ входить въ моду въ столицахъ Каталоніи и Аррагоніи. Отъ времени до времени устраивались публичныя поэтическія состязанія; подъ ихъ вліяніемъ образовалось нѣсколько поэтовъ, процвѣтавшихъ въ царствованіе Альфонса V и Іоанна II, по смерти котораго, послѣдовавшей въ 1479 г., совершается возсоединеніе испанской монархіи въ одно цѣлое государство, имѣвшее своимъ непосредственнымъ результатомъ преобладаніе кастильскаго языка. {См. Zurita, passim и Eichhorn, Allg. Geschichte der Cultur, Gòttingen, 1796, 8 vo, B. I, S. 127--131 и источники приводимые имъ въ примѣчаніяхъ.}
   Въ теченіе періода, о которомъ сейчасъ шла рѣчь, обнимающаго собою столѣтіе, предшествовавшее царствованію Фердинанда и Изабеллы, каталонская школа провансальской поэзіи достигаетъ высшей точки своего развитія и пораждаетъ цѣлый рядъ знаменитыхъ писателей. Въ началѣ этого періода правдивый аррагонскій лѣтописецъ Цурита, описывая царствованіе Іоанна I, замѣчаетъ, что "воинственныя упражненія всякаго рода, составлявшія до той поры главное время препровожденіе государей, смѣнились стихотвореніями на отечественномъ языкѣ и изученіемъ ея искусства называемаго "Gaya Sciencia"; для изученія этой веселой науки начали учреждать особыя школы", которыя -- какъ онъ сообщаетъ далѣе -- были такъ переполнены, что достоинство изучаемаго въ нихъ искусства умалилось вслѣдствіе самой многочисленности лицъ, посвятившихъ себя его изученію {Anales de la Corona de Aragon, Lib. X, c. 43 ed. 1610, Tom. II, f. 393.}. Какіе были поэты въ это время, серьезный историкъ, конечно, не находитъ нужнымъ сообщать, но мы имѣемъ о нихъ свѣденія изъ другаго и болѣе достовѣрнаго источника. По обыкновенію того времени, Cancionero, или сборникъ поэтическихъ произведеній, былъ составленъ въ началѣ второй половины XV вѣка; онъ обнимаетъ собой весь этотъ періодъ и содержитъ имена и отчасти произведенія болѣе или менѣе извѣстныхъ поэтовъ. Онъ открывается указомъ Фердинанда Справедливаго о дарованіи пособія барселонской консисторіи въ 1413 г., затѣмъ восходя къ временамъ Якова Марча, дѣятельность котораго, какъ мы знаемъ, относится къ 1371 г., предлагаетъ намъ длинный рядъ стихотвореній (болѣе 330), различныхъ авторовъ вплоть до Аузіаса Марча, жившаго несомнѣнно около 1460 г. и сочиненія котораго по всей справедливости занимаютъ самое видное мѣсто въ сборникѣ.
   Въ числѣ поэтовъ упомянутыхъ здѣсь находится Люисъ де Вилараза, жившій около 1416 г.; {Torres Amat, Memoriae, p. 666.} Беренгеръ де Масдовеллесъ, повидимому пользовавшійся извѣстностью вскорѣ послѣ 1453; {Ibid., p. 408.} Хорди, подавшій поводъ къ многочисленнымъ спорамъ; впрочемъ осторожная критика помѣщаетъ періодъ его извѣстности между 1450-- 460 г.; {Благодаря этому спору вполнѣ выяснились два факта: 1) что существовалъ человѣкъ, по имени Хорди (имя на валенсійскомъ діалектѣ соотвѣтствующее Георгію), жившій въ XIII вѣкѣ въ царствованіе Іакова Завоевателя, бывшій однимъ изъ приближенныхъ этого государя и описавшій, какъ очевидецъ, бурю, разсѣявшую королевскій флотъ, близь Маіорки, въ сентябрѣ, 1269 (Ximeno, Escritores de Valencia, T. I; p. I; и Fuster, Biblioteca Vaienciana, T. I p. 1): и 2), что въ XV вѣкѣ былъ поэтъ, по имени Хорди, такъ какъ маркизъ Сантилльяно въ извѣстномъ своемъ письмѣ, написанномъ между 1454 и 1458 гг., упоминаетъ о поэтѣ этого имени, какъ о своемъ современникѣ. (См. это письмо у Санчеса, T. I, p. LVI и LVII и примѣчанія къ нему, р. 81--85). Теперь вопросъ въ томъ, которому изъ этихъ двухъ лицъ принадлежатъ поэмы, подписанныя именемъ Хорди и помѣщенныя въ различныхъ Cancionero, такъ напр.: въ "Cancionero General", 1573, лис. 301, и въ рукописномъ Cancionero XV в. Парижской Публичной Библіотеки, (Torres Amat, p. 328--333)Вопросъ этотъ не лишенъ значенія, такъ какъ стихотвореніе приписываемое Хорди до того схоже съ 103 сонетомъ Петрарки (Parte I), что одно изъ этихъ произведеній должно было быть безцеремонной копіей другаго. Испанцы и особливо каталонцы положительно утверждаютъ, что стихотвореніе, о которомъ идетъ рѣчь, принадлежитъ старшему Хорди и слѣдовательно выставляютъ Петрарку плагіаторомъ. Мнѣніе это раздѣляется и нѣкоторыми иностранными учеными (Retrospective Review, T. IV, p. 46, 47, и Foscolo's Essay on Petrarch, London, 1823, in-8о p. 65). Но я нахожу, что безпристрастному читателю трудно не быть убѣжденнымъ, что стихи, приписываемые Торресомъ Аматою Хорди и взятые имъ изъ парижскаго рукописнаго Cancionero, относятся къ одному вѣку съ прочими стихотвореніями этого сборника, и что авторъ ихъ Хорди жилъ послѣ 1400 г. и стало быть былъ подражателемъ Петрарки.-- Самый фактъ похожденія ихъ въ подобномъ сборникѣ, равно какъ ихъ тонъ и характеръ, говорятъ въ пользу этого мнѣнія.} и Антоніо Валлманіа, многія стихотворенія котораго помѣчены 1457 и 1458 г. {Torres Amat, p. 636--643.} Кромѣ того въ сборникъ вошли произведенія поэтовъ, Хуана Рокаберти, Фогасота, Герау и другихъ, жившихъ вѣроятно, въ ту же эпоху, такъ что въ цѣломъ этотъ сборникъ XV и является образчикомъ каталонскихъ и валенсійскихъ подражаній провансальскимъ трубадурамъ {Въ 1834 г. Тастю доставилъ Торресу Аматѣ, занятому въ ту пору составленіемъ своихъ "Memories para un Diccionario de Autores Catalanes" (Barcelona, 1836, in 8о), описаніе этой замѣчательной рукописи, хранящейся въ Парижской Публичной Библіотекѣ. Она находится подъ номеромъ 7699 и содержитъ 260 листовъ. См. Memoriae стр. XVIII и XLI и многочисленныя изъ нея выдержки, встрѣчающіяся въ этомъ сочиненіи. Было бы весьма желательно видѣть эту рукопись напечатанною вполнѣ, но объ общемъ ея характерѣ и теперь уже можно составить себѣ ясное понятіе по многочисленнымъ выдержкамъ приводимымъ изъ нея Торресомъ Аматою. Другое и во многихъ отношеніяхъ болѣе пространное описаніе ея находится у Очоа "Catalogo de Manuscrites" (in-4о, Paris, 1844, pp. 286--374). Изъ этого послѣдняго описанія мы узнаемъ, что въ рукописи помѣщены произведенія тридцать одного поэта. Другой Cancionero, содержащій въ себѣ стихотвореніе Аузіаса Марча и тридцати двухъ поэтовъ каталонскихъ и валенсійскихъ, писавшихъ почти иск.цочительно на отечественныхъ діалектахъ, хранится въ университетской библіотекѣ въ Сарагоссѣ, а описаніе его помѣщено въ испанскомъ переводѣ моей книги (т. I, 1851, стр. 533--535). Одна изъ поэмъ помѣщена 1458, а весь сборникъ повидимому составленъ въ 1500. Любопытно было бы сличить этотъ Cancionero съ парижскимъ, чтобы видѣть на сколько тожественно ихъ содержаніе.}. Если прибавить къ этому любопытному Cancionero переводъ "Divina Comedin" на каталонскій діалектъ, сдѣланный Андреемъ Фебреромъ въ 1428 г., {Torres Amat, p. 237. Фебреръ положительно утверждаетъ, что она переведена "en rimes vulgars Cathalans". Вотъ ея начало, переведенное слово въ слово съ итальянскаго:
   
   En lo mig (lol cam! de nostra vida
   Me retrobe per una selva oscura, etc.,
   
   Послѣдній же стихъ звучитъ такъ:
   
   L'а mor qui mou lo sol e les estelbs.
   
   Судя по рукописной копіи перевода, хранящейся въ Эскуріалѣ, онъ сдѣланъ въ Барселонѣ и оконченъ 1-го августа 1428 г.} и романъ "Tirante el Bianco", переведенный на валенсійское нарѣчіе самимъ авторомъ, Жоано Марторелемъ,-- романъ который Сервантесъ называетъ "сокровищемъ удовольствія и богатымъ источникомъ забавы {См. Don Quixote, Parte I, c. 6, откуда видно, что Tirante уцѣлѣлъ отъ auto de fé, которому предана была библіотека сумасброднаго рыцаря и заслужилъ приводимую въ текстѣ чрезмѣрную похвалу Сервантеса. Но Соути (Omniana, 1812, Vol. Il, pp. 219--232) говоритъ, что, "онъ не встрѣчалъ другаго сочиненія, изобличающаго въ такой мѣрѣ скотскіе инстинкты автора". Какъ похвала, такъ и порицаніе преувеличены. Tirante несомнѣнно книга болѣе разсудительная, чѣмъ большинство рыцарскихъ романовъ и содержитъ по мнѣнію самого Соути, "много любопытныхъ мѣстъ", но она отнюдь не "сокровище удовольствія и богатый источникъ забавы", какъ ее называетъ Сервантесъ. Во всякомъ случаѣ она далеко не такъ неприлична, какъ думаетъ Соути. Онъ очевидно составилъ свое мнѣніе на основаніи итальянскаго перевода французской обработки самыхъ скандальныхъ сценъ романа, сдѣланной графомъ Кайлюсомъ и изданной въ 1740 г. въ Лондонѣ съ предисловіемъ Фрерё, нѣсколько знакомаго съ испанскою литературою. Но по мнѣнію Барбье (Anonymes et Pseudonymes, 1823, No 8110). "Tout est presque de l'imagination du comte de Caylus dans sa prétendue traduction de Tiran le Blanc.
   Такъ что въ сущности, почти вся отвѣтственность за то, что такъ сильно и справедливо возмутило Соути падаетъ на французскаго переводчика. Трудно разъяснить себѣ удовлетворительнымъ образомъ исторію Tirant lo blanch. Какъ извѣстно, на валенсійскомъ діалектѣ сохранилось только два или три экземпляра его, и заодинъ изъ нихъ въ 1825 г. было заплачено 300 фун. (Répertorie Americano. Londres, Tom. IV, pp. 57--60. Одинъ изъ двухъ остальныхъ, хранящійся въ Римѣ въ Biblioteca Allessandrina или Sapienza подъ знакомъ IV, h, 3, я имѣлъ случай видѣть въ зиму 1856--57. Онъ in-4o, превосходно напечатанъ мелкимъ шрифтомъ въ два столбца безъ пагинаціи и раздѣленъ на 487 небольшихъ главъ. На послѣднемъ листѣ значится, что онъ оконченъ въ Валенсіи, 20-го ноября, 1490 г. Въ немъ недостаетъ листа, содержащаго часть главъ 152 и 153 и я полагаю, что его не было во время переплета книги, т. е. въ XVI вѣкѣ, такъ какъ недостающій листъ замѣненъ бѣлымъ. Но за исключеніемъ этого пробѣла и другаго листа немного попорченнаго) гл. 155--156) экземпляръ этотъ превосходно сохранился.
   Въ письмѣ -- предисловіи, адресованномъ принцу Фердинанду Португальскому, полнаго знакомства съ литературою сѣверовосточной части Испаніи въ теченіе большей части вѣка, въ который она процвѣтала. Впрочемъ, два писателя, наиболѣе прославившіе эту литературу заслуживаютъ болѣе подробнаго разсмотрѣнія.)
   Первый изъ нихъ это -- Аузіасъ или Августинъ Марчъ. Семья его родомъ изъ Каталоніи прибыла въ Валенсію въ эпоху ея завоеванія въ 1238 г. и отличалась изъ поколѣнія въ поколѣніе любовью къ литературѣ. Самъ онъ принадлежалъ къ высшему классу, сыну перваго герцога Браганцскаго Хуанъ Марторель говоритъ, что книга была начата 11-го января 1460, но это замѣчаніе, вѣроятно, относится къ переводу книги, а не къ напечатанію ея. Что касается до самаго произведенія, то по словамъ Хуана, оно первоначально было написано на англійскомъ языкѣ, а онъ перевелъ его на португальскій по настоятельной просьбѣ принца Фердинанда, и затѣмъ на валенсійское нарѣчіе, чтобы доставить своимъ соотечественникамъ удовольствіе прочесть его. Но онъ умеръ не докончивъ его. На послѣднемъ листкѣ снова значится, что романъ сначала былъ переведенъ съ англійскаго на португальскій и впослѣдствіи en vulgar lengua Valenciana. Такъ какъ нѣтъ повода предполагать, чтобы Tirante былъ написанъ первоначально на англійскомъ языкѣ, то и слѣдуетъ, я полагаю, заключить изъ этого, что Марторелль, слѣдуя модѣ того времени, упомянулъ объ англійскомъ подлинникѣ, чтобы дать понять, что онъ первоначально написалъ его на португальскомъ языкѣ и впослѣдствіи съ 1460 началъ переводить на валенсійское нарѣчіе. Достовѣрно одно, что романъ на валенсійскомъ нарѣчіи появился въ 1490 и что многія изъ его приключеній, хотя и пересыпанныя нравственными сентенціями, какъ напр. въ глазахъ 194--200, среди которыхъ разъ попадается даже цѣлая проповѣдь (гл. 276), не отличаются отъ приключеній, наполняющихъ другіе рыцарскіе романы. Историческій характеръ, на который онъ заявляетъ претензію, ограничивается указаніемъ на то, что въ ту эпоху занимало умы людей (напр. завоеваніе Константинополя Турками); равнымъ образомъ изъ упоминаній объ Артурѣ и Амадисѣ Гальскомъ можно узнать, что особенно охотно читалось тогдашней публикой. Другое изданіе валенсійскаго перевода, на которое указываютъ Мендезъ (Typographie, 1769, рр72 etc., and 115) и Сальва (Répertorie Americano 1827, Tom. IV, 58), какъ полагаютъ, было напечатано въ Барселонѣ 1497 г. По всѣмъ вѣроятіямъ изданіе это болѣе не существуетъ. Тоже можно сказать и объ испанскомъ переводѣ, напечатанномъ Діего Гудіэлемъ въ Валльядолидѣ въ 1511, in-folio. Не многимъ удалось видѣть его. Мнѣ однако посчастливилось отыскать переводъ его на итальянскій языкъ, сдѣланный Лемо Ман' фреди, изданный въ Венеціи въ трехъ томахъ, въ 1621 г.; первое изданіе этого перевода появилось, какъ я полагаю, въ 1538Сопоставляя этотъ переводъ съ валенсійскимъ изданіемъ 1490 года, я нахожу, что онъ сдѣланъ такъ, какъ обыкновенно въ то время дѣлались переводы книгъ подобнаго содержанія. Иногда, какъ напр. въ главѣ 469, содержащей завѣщаніе умирающаго Тиранте, онъ близокъ къ подлиннику, но вся первая глава совершенно выкинута, прочія же отчасти сокращены и измѣнено общее дѣленіе книги. Изъ всѣхъ обработокъ и переводовъ Тиранте научное значеніе, имѣетъ, по моему мнѣнію, лишь валенсійскій переводъ его, представляющій собой интересный матеріалъ для изученія діалекта, на которомъ онъ написанъ. Basiere (Crusca Provenzale, 1724, p. 56) называетъ Марторелля "uno dei piu chiari lumi della nostra lengua", т. e. однимъ изъ самыхъ яркихъ свѣточей нашего языка. Замѣтки о немъ, или скорѣе объ его Тиранте, можно найти въ книгахъ, уже указанныхъ выше и у Diosdado Caballero, De primá typographiae Hispanicae aetate 1794, p. 32; 1. Ximeno, Tom. I, p. 12; у Fuster, Tom. I, p. 10; и у Клеменсина въ его примѣчаніяхъ къ Донъ Кихоту, Tom. I, рр. 132--134.
   Діосдадо Кавальеро, былъ изгнанный испанскій іезуитъ, умершій въ Римѣ въ глубокой старости, около 1820--21 гг., какъ сообщили мнѣ въ Coliegio Romano, гдѣ онъ нашелъ себѣ послѣднее убѣжище.} -- мы исчерпаемъ все необходимое для владѣлъ на основаніи сеньоріальнаго права городомъ Беніархо и окружающими деревнями, и былъ выбранъ въ кортесы отъ города Валенсіи въ 1446 г. Но кромѣ этихъ немногочисленныхъ фактовъ мы знаемъ изъ его жизни лишь то, что онъ былъ задушевнымъ другомъ благороднаго и несчастнаго принца Донъ Карлоса де Віаны и что онъ умеръ, вѣроятно, въ 1460,-- несомнѣнно до 1462,-- вполнѣ заслуживши отзывъ, сдѣланный объ немъ его современникомъ, маркизомъ Сантилльяною, назвавшимъ его "великимъ трубадуромъ и человѣкомъ возвышеннаго духа" {Біографія Аузіаса Марча находится въ трудѣ "Ximeno, Escritores de Valencia" (Tom. I, p. 41); и въ книгѣ Фюстера, служащей его продолженіемъ (Tom. I, рр. 12, 15, 24); см. также пространное примѣчанія Серды и Рико къ "Diana" Gil Polo (1802, рр. 290, 293, 486). Объ его отношеніяхъ къ принцу Віана молодому человѣку (по прекрасному выраженію Маріаны) "достойному лучшей участи и болѣе кроткаго отца" говорится у Цуриты въ его Anales (Lib. XVII, с. 24) и въ изящно составленной біографіи этого несчастнаго принца, написанной Квинтаною, см. его "Españoles Célèbres" (Madrid, Tom. I, 1807 12 mo.).}.
   Все уцѣлѣвшее изъ его поэтическихъ произведеній посвящено воспѣванію любимой имъ женщины, которой онъ вѣрно служилъ при жизни и обезсмертилъ своею любовью и которую, если вѣрить ему вполнѣ, онъ увидимъ въ первый разъ, точь въ точь какъ Петрарка Лауру, въ страстную пятницу въ церкви. Но это, вѣроятно, не болѣе какъ подражаніе великому итальянскому поэту, слава о которомъ въ ту пору проникала всюду, гдѣ только существовало какая нибудь литература. Во всякомъ случаѣ поэмы Марча не оставляютъ ни малѣйшаго сомнѣнія въ томъ, что онъ былъ послѣдователемъ Петрарки. Онѣ имѣютъ форму, называемую имъ пѣсня, (cants), изъ которыхъ каждая обыкновенно содержитъ въ себѣ отъ пяти до десяти стансовъ. Въ полномъ собраніи его сочиненій насчитывается до ста шестнадцати подобныхъ небольшихъ поэмъ, подраздѣляющихся на четыре отдѣла. Первый изъ отдѣловъ, заключающій въ себѣ девяносто три cants или canzones посвященъ воспѣванію любви; здѣсь поэтъ также жалуется на невѣрность своей возлюбленной, далѣе слѣдуютъ четырнадцать нравственныхъ и дидактическихъ канцонъ, одна духовная и восемь о смерти. Марчъ, заимствуя у Петрарки канву своихъ стихотвореній, оставался тѣмъ не менѣе вполнѣ самостоятельнымъ относительно формы. Поэтическій стиль его важенъ, простъ, ясенъ, безъ излишней изысканности и дышетъ искреннимъ чувствомъ. Вслѣдствіе ли нарѣчія, на которомъ писалъ Марчъ, или вслѣдствіе его характера, но только способъ выраженія его отличается правдивостью, свѣжестью и нѣжностью. Несомнѣнно, онъ былъ лучшимъ изъ всѣхъ извѣстныхъ намъ поэтовъ Валенсіи и Каталоніи; но что отличало его отъ его собратій по искусству и въ особенности отъ провансальской школы вообще это -- глубокое чувство и нравственный духъ, которымъ проникнуто большинство его произведеній. Благодаря этимъ качествамъ, память о немъ и уваженіе къ нему сохранилось и понынѣ на его родинѣ. Его сочиненія выдержали четыре изданія въ теченіе XVI вѣка и удостоились чести быть прочитанными юношѣ Филиппу II его наставникомъ; они были переведены на латинскій и итальянскій языки и переложены въ стихи на гордомъ кастильскомъ діалектѣ такимъ извѣстнымъ поэтомъ, какъ Монтемайоръ {Существуетъ нѣсколько изданіи сочиненій Марча на каталонскомъ діалектѣ; они помѣчены годами 1543, 1545, 1555 и 1560; послѣднее -- наилучшее; переводовъ на кастильскій языкъ существуетъ три: Романи, 1539 и Монтемайора, 1532; оба они вошли въ изданіе 1579. Есть также полный, по неизданный переводъ, принадлежащій Арано у Оньяте (Arano y Onate). Vicente Mariner перевелъ сочиненія Марча на латинскій языкъ и написалъ біогргафію поэта (Opera, Turnoni, 1633, 8-мо, рр. 497--856). Кто перевелъ ихъ на итальянскій языкъ, я не могъ доискаться. См. кромѣ Химено и другихъ, указанныхъ въ послѣднемъ примѣчаніи Rodriguez, Bib. Val., p. 68, etc. Барселонское изданіе сочиненій Марча, (1560, in-12o), представляетъ собою изящный томъ, въ концѣ котораго приложенъ короткій и неполный перечень неясныхъ выраженій съ объясненіемъ ихъ на испанскомъ языкѣ. Какъ полагаютъ, поясненія эти были сдѣланы наставникомъ Филиппа II, епископомъ Осма, когда онъ ради развлеченія молодаго принца и его свиты читалъ имъ вслухъ произведенія Марча. Я видѣлъ лишь переводы сочиненій Марча, сдѣланные Монтемайоромъ и Маринеромъ. Оба хороши, но послѣдній не полонъ.}.
   Другой современный поэтъ, принадлежавшій къ одной поэтической школѣ съ Марчемъ, былъ подобно ему уроженецъ Валенсіи. Имя его Іановъ Ротъ. Онъ былъ придворнымъ докторомъ королевы Маріи, супруги Альфонса V Аррагонскаго. Если придавать его собственному свидѣтельству историческое значеніе, то онъ былъ человѣкомъ извѣстнымъ въ свое время и пользовавшимся уваженіемъ не только на родинѣ, но и заграницею. За исключеніемъ этихъ данныхъ, мы знаемъ о немъ только то, что имя его внесено въ списокъ соискателей награды на поэтическомъ состязаніи въ Валенсіи въ 1474 г. и что онъ умеръ въ этомъ городѣ отъ удара 4-го апрѣля 1478 г. {Ximeno, Escritores de Valencia, Tom. I, p. 50, и продолженіе этого труда написанное Фюстеромъ, Tom, I, р. 30. Rodriguez, р. 196; и примѣчанія Серды къ "Diana" Polo, рр. 300, 302, etc.} Сочиненія его также мало извѣстны, какъ и его жизнь. Самымъ замѣчательнымъ изъ дошедшихъ до насъ слѣдуетъ считать поэму въ триста страницъ поперемѣнно озаглавленную "Книга совѣтовъ" или "Книга для женщинъ" {"Libre de Conseils fet per lo Magnifich Mestre Jaume Roig" -- таково заглавіе изданія 1531, выставленное Хименою, и изданія 1561 (Valencia, 12-mo, 149 листовъ) которымъ я пользовался.-- Валенсійское же изданіе 1735 (in-4о), находящееся также у меня подъ рукою, носитъ названіе "Lo Libre de les Doues e de Conceits", etc.}. Это -- сатира на женщинъ съ заключеніемъ, посвященнымъ восхваленію и прославленію Мадонны. Поэма кромѣ того изобилуетъ замѣтками о самомъ авторѣ и его времени, пересыпанными совѣтами его племяннику, Балтазару Бу, для назиданія котораго, повидимому, и была она главнымъ образомъ написана.
   Поэма состоитъ изъ четырехъ книгъ, подраздѣляющихся на части, имѣющія мало связи одна съ другою и часто мало общаго съ главнымъ сюжетомъ поэмы. Однѣ изъ нихъ имѣютъ притязаніе на ученость и усѣяны именами различныхъ ученыхъ; другія бьютъ на то, чтобъ казаться благочестивыми, хотя господствующій въ нихъ духъ, конечно, не имѣютъ въ себѣ ничего религіознаго. Поэма написана короткими риѳмованными стихами отъ двухъ до пяти слоговъ, размѣромъ, называвшимся cudolada. Поэты, хорошо знакомые съ структурой этого неправильнаго размѣра, умѣвшіе пользоваться необходимыми въ немъ элизіями и сокращеніями, превозносятъ его благозвучность; въ глазахъ же другихъ онъ не имѣетъ иныхъ достоинствъ кромѣ живости и оригинальности {Origenes de la Lengua Española de Mayans y Siscar, Tom. I, p. 57.}. Слѣдующій отрывокъ, гдѣ Роигъ описываетъ самого себя, можетъ служить образчикомъ этого размѣра и доказательствомъ того, что авторъ обладалъ въ такой же малой степени поэтическимъ духомъ, какъ и Скельтонъ, съ которымъ во многихъ отношеніяхъ можно сопоставить его. Ройгъ разысказываетъ, что въ дѣтствѣ онъ былъ боленъ лихорадкою и по выздоровленіи поступилъ въ услуженіе къ каталонскому дворянину, искателю приключеній, напоминающему Рокъ Гинара или Рока Гинардо, историческое лицо той же Каталоніи, принадлежавшее почти къ той же эпохѣ и фигурирующее во второй части Донъ-Кихота.
   "Я всталъ съ постели -- и полуисцѣленный,-- пустился въ путь.-- Я шелъ, куда влекла меня судьба.-- Въ Каталоніи, дворянинъ, -- первостатейный разбойникъ,-- древняго рода -- взялъ меня въ пажи.-- При немъ я жилъ, -- пока не сталъ -- зрѣлымъ человѣкомъ.-- У этого мудреца -- я не потерялъ времени, -- отъ него я научился -- быть хорошимъ слугою, -- владѣть оружіемъ. Я сталъ охотникомъ, -- оруженосцемъ,-- сокольничимъ,-- наѣздникомъ. Трубить въ рогъ,-- танцовать,-- даже разрѣзать мясо за обѣдомъ онъ научилъ меня {Sorti del Hit,
   E mi g guarit,
   Yo men parti,
   А peu ani
   Seguint fortuna.
   En Catalunya,
   Un Cavalier,
   Gran vandoler,
   Dantitch llinatge
   Me près per patge.
   Ab ell vixqui
   Fins quem ixqui,
   Ja home fet.
   Ab ihom discret
   Temps no hi perdi,
   Dell aprengui,
   De ben servir,
   Amies seguir,
   Fuy caèador,
   Cavalcador,
   De Cetreria,
   Menescalia,
   Sonar, ballar,
   Fins à tallar
   Ell men nostrà.
   
   Libre de les Dones, Primera Part del Primer Libre, ed. 1561, 4 to, f. XV. bВыраженіе подлинника: "Cavalier, grand vandoller, dantitch llinaige", переведенное нами словами "первостатейный разбойникъ, древняго рода", относится къ одному изъ потомковъ средневѣковыхъ рыцарей-мародеровъ, не лишенныхъ иногда чувства великодушія и справедливости. Типъ подобнаго рода прекрасно обрисованъ Сервантесомъ въ лицѣ Рокъ Гинара или Рокъ Гинардо, (Don Quixote, Parte II, cap. 60 и 61). Ему и его послѣдователямъ Сервантесъ даетъ прозваніе Bandoleros; это изгои, отщепенцы, фигурирующіе въ "Robin Hood'ѣ" и въ "The Nut Brown Maid". Прозвище свое Bandoleros они получили отъ носимой ими перевязи или бандильера. Пьеса Кальдерона "Luis Perez, ei Gallego" основана на исторіи одного такого Bandolero, жившаго, какъ полагаютъ, въ эпоху непобѣдимой Армады, въ 1588 г.}.
   Поэма эта написанная, по словамъ ея автора, въ 1460 г. была такъ популярна, что до 1562 г. выдержала пять изданій. Нѣкоторыя мѣста ея были столь соблазнительны для церкви, что въ 1735 г., когда задумали перепечатать ее, издатель, чтобы оправдаться передъ читателями въ многочисленныхъ выпускахъ, которые онъ вынужденъ былъ сдѣлать, прибѣгнулъ къ забавной выдумкѣ: онъ утверждалъ, что не могъ отыскать ни одного стариннаго изданія, заключавшаго въ себѣ мѣста, выкинутыя имъ самимъ {Послѣднее изданіе вышло подъ редакціей Карлоса Роса, составившаго любопытную коллекцію пословицъ валенсійскаго края (in-12 mo, Valencia, 1733) и издавшаго нѣсколько сочиненій на валенсійскомъ и кастильскомъ язикахъ. Одни изъ нихъ юридическаго содержанія и находятся въ связи съ исполняемою имъ должностью папскаго нотаріуса, другія характера литературнаго и посвящены исторіи его роднаго діалекта. Онъ умеръ 1773 г. (Ximeno, Tom. II, p. 291. Fitster, Tom. II, p. 69). Около того же времени появилась стихотворная сатира на женщинъ Франциска де Ланіа, напоминающая сатиру Роига и озаглавленная "Libre de Fra Rernat". Она состоитъ изъ небольшаго томика въ 41 листъ (безъ означенія года и мѣста изданія) и повидимому превосходитъ своею непристойностью сатиру Роига. См. Gayangos Hist. de la Lit. Española, 1851, Tom. I, pp. 539, 540.}. Роига, конечно, въ настоящее время мало кто читаетъ. Темнота языка и масса непристойностей, наполняющихъ его сочиненія, оттолкнули отъ него образованную часть испанскаго общества, хотя смѣлая, и остроумная сатира его представляетъ не мало данныхъ для характеристики нравовъ, образа жизни и направленія мысли его времени.--
   Смерть Роига совпадаетъ съ эпохою упадка литературы въ восточной части Испаніи, простирающейся вдоль береговъ Средиземнаго моря {Отецъ Мигуэль Карбонелль, родившійся около 1437 г. и умершій въ 1517, написалъ между годами 1495 и 1513 на каталонскомъ діалектѣ "Chroniques de Españya", изданныя въ 1546 т. и часто упоминаемыя въ исторіи Каталоніи и Аррагоніи. Но поэтическія его произведенія и другія различныя сочиненія, менѣе замѣчательныя, еще находятся въ рукописи и написаны частью на кастильскомъ языкѣ. Обзоръ всѣхъ его сочиненій можно найти въ испанскомъ переводѣ моей книги, m. I, 1851, стр. 535--537.}. Упадокъ ея былъ естественнымъ и печальнымъ слѣдствіемъ какъ характера самой литературы, такъ и обстоятельствъ, въ которыя она была случайно поставлена. Будучи первоначально провансальской и по духу и по своимъ составнымъ элементамъ, она имѣла скорѣе быстрый, чѣмъ здоровый ростъ; это было роскошное растеніе, пышно распустившееся подъ первыми лучами весенняго солнца; оно съ трудомъ могло рости въ другое время года при температурѣ болѣе суровой, чѣмъ та, которой оно обязано своимъ происхожденіемъ. Постепенно распространяясь, вслѣдствіе перенесенія центра политической власти изъ Э (Аіх) въ Барселону, а изъ Барселоны въ Сарагоссу, она постоянно приближалась къ литературѣ, первоначально появившейся въ горахъ сѣверо-западной Испаніи; сильному и стремительному натиску этой литературы она, конечно, не была въ силахъ противостоять. Поэтому, когда обѣ онѣ пришли въ соприкосновеніе, борьба за превосходство была не продолжительна. Побѣда почти мгновенно оказалась на сторонѣ литературы, вышедшей изъ нѣдръ суроваго и энергическаго народнаго характера и предназначенной служить орудіемъ политическаго преобладанія на всемъ полуостровѣ и вслѣдствіе этого вооруженной силою, которой не могла противостоять ея болѣе живая и граціозная соперница.--
   Пора, когда эти двѣ литературы, шедшія съ противоположныхъ концевъ полуострова, наконецъ встрѣтились, не можетъ быть по самой своей природѣ опредѣлена съ точностью. Но, какъ и прогрессъ обѣихъ, пора эта была результатомъ политическихъ причинъ и стремленій, вполнѣ ясныхъ и доступныхъ анализу. Династія, царствовавшая въ Аррагоніи со времени Іакова Завоевателя, была соединена родственными узами съ династіями, утвердившими свое владычество въ Кастиліи и сѣверной Испаніи. Фердинандъ Справедливый, коронованный въ Сарагоссѣ въ 1412 г., былъ кастильскимъ принцемъ, такъ что съ этой эпохи оба престола были несомнѣнно заняты членами одной и той же королевской семьи. Валенсія и Бургосъ, по мѣрѣ того какъ ихъ дворы сближались между собою, въ значительной степени испытывали одинаковыя вліянія. Этотъ взаимный контроль не былъ лишенъ значенія и не остался безъ результатовъ. Въ тотъ вѣкъ поэзія повсюду искала убѣжища и покровительства при дворахъ и легко находила ихъ въ Испаніи. Хуанъ II Аррагонскій былъ извѣстнымъ и дѣятельнымъ покровителемъ литературы, а когда Фердинандъ прибылъ принять аррагонскій престолъ его сопровождалъ Донъ Энрике де Виллена, дворянинъ, громадныя владѣнія котораго лежали на границѣ Валенсіи, но который, не смотря на свое участіе въ литературѣ южныхъ провинцій и барселонской консисторіи, считалъ кастильскій языкъ своимъ роднымъ языкомъ и не писалъ ни на какомъ языкѣ кромѣ кастильскаго. Поэтому есть основаніе думать, что въ царствованіе Фердинанда Справедливаго и Альфонса V, между 1412 и 1458 г., вліяніе сѣвера стало вторгаться въ поэзію юга, хотя и нѣтъ указаній на то, чтобы Марчъ или Роигъ, или какой либо другой писатель, непосредственно примыкавшій къ ихъ школѣ, пытался серьезно измѣнить своему родному нарѣчію.
   Наконецъ спустя сорокъ лѣтъ послѣ смерти Виллены мы находимъ положительное доказательство того, что кастильскій языкъ пріобрѣтаетъ извѣстность и начинаетъ разработываться на.берегахъ Средиземнаго моря. Въ 1474 г., въ Валенсіи устраивается публичное поэтическое состязаніе въ честь Мадонны -- нѣчто въ родѣ литературнаго турнира, на подобіе тѣхъ, которые впослѣдствіи сдѣлались столь частыми во времена Сервантеса и Лопе де Веги. Сорокъ поэтовъ конкурировали между собою на премію. Предсѣдательствовалъ вице-король. Это было торжественное и величественное зрѣлище. Всѣ представленныя поэмы были напечатаны въ томъ же году Бернардо Фенолларомъ, секретаремъ собранія, въ одномъ томѣ, считавшемся второю книгою, напечатанною въ Испаніи и первою по значенію {Fuster, Tom. I, 62, и Mendez, Typographie Española, p. 66. Роигъ былъ однимъ изъ соискателей. Лучшій отчетъ объ этой любопытной и весьма важной книгѣ, существующей, сколько мнѣ извѣстно, всего въ одномъ экземплярѣ и которая, какъ большинство другихъ incunabula, не имѣетъ заглавнаго листа, можно найти въ "Disertacion sobre ei origen del nobilisimo arte tipografico у su introduccion у uso en la Ciudad de Valencia, ec., Escribiòla D. José Villaroya" (Valencia, 1796, 8 vo, pp. 65--66). Трактатъ Вилларона представляетъ собою цѣнное пособіе для изученія ранняго періода книгопечатанія въ Валенсіи. Впрочемъ Валенсія не можетъ уже больше претендовать на честь, приписываемую ей Вилларона и другими, честь введенія въ Испанію типографскаго искусства, такъ какъ въ 1833 было доказано, что одна не большая и довольно плохая грамматика была ранѣе напечатана въ Барселонѣ. Грамматика эта состоитъ изъ 50 листовъ безъ нумераціи и единственный извѣстный экземпляръ ея, находящійся въ Trinitarios Descalzos Vieh, по счастію вполнѣ сохранился. Въ немъ говорится, что грамматика заимствована изъ сочиненія Bartolomeus Mates, какимъ-то Іоанномъ Матозесомъ: оба лица эти мнѣ совершенно неизвѣстны. Брошюра, заявившая объ открытіи этого единственнаго памятника древнѣйшаго типографскаго искусства, появилась въ Вичѣ въ 1833 г. подъ литерами J. В. V., (Jaime Ripoll, Vieh.) Такъ какъ на послѣднемъ листѣ книги, о которой идетъ рѣчь, ясно сказано "mira arte impressum per Johannem Gherliug, Alamannum"; и далѣе "finitur Bareynone nonis Oetobris, anni а Nativitate Christi, MCCCCLXVIII", то этотъ вопросъ можетъ считаться поконченнымъ. Ранѣе, однако, Капмани въ своихъ "Memorias" (1779, 4 to, Tom. I, p. 256) не приводя никакихъ доказательствъ, самымъ рѣшительнымъ образомъ призналъ за Барселоною честь введенія въ Испанію типографскаго искусства. Но Мендезъ въ своей "Typografie" (1796, рр. ій, 56, and 59) на такихъ вѣскихъ основаніяхъ приписывалъ эту честь Валенсіи, что Капмани, не смотря на свою склонность къ полемикѣ, не возражалъ ему и тѣмъ самымъ отрекся отъ прежняго мнѣнія. Брошюра Рипполя констатировала фактъ, что древнѣйшая изъ извѣстныхъ нынѣ книгъ, напечатанныхъ въ Испаніи, была издана въ Барселонѣ 5 октября 1468 г. Изабелла, надо отдать ей справедливость, способствовала какъ введенію книгопечатанія, такъ и ввозу иностранныхъ книгъ въ Испанію. (Mem. de la Acad. de Historia. Tom. VI, 1821, pp. 244 and 430, note).}. Четыре изъ этихъ поэмъ были уже на кастильскомъ языкѣ. Появленіе ихъ не оставляетъ никакого сомнѣнія въ томъ, что въ ту пору стихотворенія на кастильскомъ языкѣ считались подходящимъ чтеніемъ на публичномъ собраніи въ Валенсіи. Фенолларъ, написавшій кромѣ стиховъ, представленныхъ на конкурсъ, небольшой томикъ стихотвореній на тему о страданіяхъ Спасителя, оставилъ намъ также одну пѣсню (cancion) на кастильскомъ языкѣ, хотя всѣ остальныя его сочиненія были на родномъ его нарѣчій валенсійскомъ и были вѣроятно написаны для развлеченія его друзей въ Валенсіи, гдѣ онъ пользовался общимъ уваженіемъ и занималъ каѳедру въ основанномъ въ 1449 г. университетѣ {Ximeno, Tom. I, p. 59; Fuster, Tom. I, p. 51; и Діана Поло ed. Cerdà у Rico, p. 317Его поэмы помѣщены въ "Cancionero General", 1573 (стр. 210, 251, 307), въ Obres de Ausias March" (1560, f. 134) изъ "Process de les Olives", упомянутомъ въ слѣдующемъ примѣчаніи. "Historia de la Passio de Noslre Senyor" была напечатана въ Валенсіи, въ 1493 и 1564 гг.}.
   По всѣмъ вѣроятіямъ въ теченіе XV вѣка въ Валенсіи поэты лишь изрѣдка писали на кастильскомъ нарѣчіи и чаще всего на валенсійскомъ. "Процессъ Оливъ", напр., написанъ всецѣло на этомъ нарѣчіи Гасулемъ, Фенолларомъ и Хуаномъ Мореною, поэтами, бывшими повидимому связанными между собою узами тѣсной дружбы и соединившими свои поэтическіе таланты для созданія этой сатиры. Въ ней подъ именемъ оливковыхъ деревьевъ и языкомъ, не всегда соотвѣтствующемъ требованіямъ хорошаго тона, поэты указываютъ на опасности, которымъ подвержены юность и старость въ погонѣ за мірскими удовольствіями {"Lo Process de les Olives é Disputa del Jovens hi del Vels" былъ первоначально напечатанъ въ Барселонѣ, 1532. Но изданіе, которымъ я пользовался, напечатано въ Валенсіи Іоанномъ де Аркосъ, 1561 (in-8o, 40 листовъ). Нѣсколько другихъ поэтовъ принимало также участіе въ состязаніи и благодаря имъ, путемъ цѣлаго ряда добавленій, книга достигла своихъ настоящихъ размѣровъ.}. Другой діалогъ, принадлежащій тѣмъ же тремъ поэтамъ и написанный на томъ же нарѣчіи, появился вслѣдъ за первымъ ихъ совокупнымъ произведеніемъ и помѣченъ 1497 г. Его дѣйствіе происходитъ въ спальнѣ дамы, только что оправившейся послѣ родовъ; въ немъ обсуждается вопросъ -- какіе мужья лучше, молодые или старые? Венера рѣшаетъ споръ въ пользу молодыхъ и діалогъ заканчивается вопреки всякимъ ожиданіямъ религіознымъ гимномъ {Существуетъ изданіе этой книги, 1497 г. (Mendez, р. 88), но я пользовался древнѣйшимъ изданіемъ, озаглавленнымъ: "Comenèa lo Somni de Joan Joan ordenat per lo Magnifich Mossen Jaume Gaèull, Cavalier, Natural de Valencia, en Valencia, 1561" (in-18о). Въ концѣ приложена юмористическая поэма Гассуля въ отвѣтъ Феноллару, насмѣшливо отнесшемуся къ нѣсколькимъ словамъ валенсійскаго діалекта, защиту которыхъ принялъ на себя Гассуль. Она озаглавлена "La Brama dels Llauradors del Orto de Valencia". (Крики 14 работниковъ публичнаго сада въ Валенсіи), Гассуль принималъ также участіе въ "Process de làs Olives" и въ поэтическомъ состязаніи 1474 г. См. его біографію у Химено, T. I, р. 59 и у Фустера, T. I, р. 37.}. Изъ числа поэтовъ, оставшихся вѣрными отечественному языку, нужно упомянуть о Хуанѣ Эскрива, посланникѣ католическихъ государей при папскомъ дворъ въ 1497 г., послѣднемъ изъ высокопоставленныхъ лицъ, писавшихъ на валенсійскомъ нарѣчіи {Ximeno, Tom. I, p. 64.} и Винсенте Феррандисѣ, принимавшемъ участіе въ поэтическомъ состязаніи, устроенномъ въ честь св. Екатерины Сіенской въ Валенсіи въ 1511 г. Другія поэтическія произведеніи этого поэта были увѣнчаны на многихъ конкурсахъ -- отличіе, котораго онѣ по своей прелести и силѣ, вполнѣ заслуживали {Стихотворенія Феррандиса помѣщены въ Cancionero General, Севилья, 1535, листы 17, 18 и въ антверпенскомъ Cancionero, 1573, листы 31--34. Описаніе поэтическаго состязанія въ 1511 г. можно найти у Фустера (Tom. I рр. 56--58), но въ описаніи этомъ встрѣчается не мало ошибокъ, указанныхъ Гаянгосомъ. Называютъ еще нѣсколько старинныхъ валенсійскихъ поэтовъ, какъ то: Хуана Рейса де Корелла (Ximeno, Tom. I, p. 62), друга несчастнаго принца Карлоса де Віаны; двухъ или трехъ анонимныхъ поэтовъ, не безъ достоинствъ (Fuster, Tom. I, рр. 284--293); и нѣсколько другихъ принимавшихъ участіе въ валенсійскомъ состязаніи, 1498 г., устроенномъ въ честь св. Христофора (Ibid., рр. 296; 297). Но попытка приписать валенсійскому поэту XIII вѣка поэмы о св. Маріи Египетской и Аполлоніи Тирскомъ, находящіяся въ числѣ рукописей Эскуріяльской библіотеки и которыя были уже нами упомянуты (см. стр. 20--21) въ числѣ древнѣйшихъ памятниковъ кастильскаго языка, конечно, не могла имѣть успѣха.}.
   Однако съ другой стороны нѣтъ недостатка и въ валенсійскихъ поэтахъ, писавшихъ болѣе или менѣе часто на кастильскомъ нарѣчіи. Однимъ изъ нихъ былъ Франсиско Кастельви, другъ Феноллара {Cancionero General, 1573, f. 251.}. Другимъ -- Нарсисъ Виньолесъ, жившій около 1500 и писавшій съ одинаковой легкостью на тосканскомъ и кастильскомъ нарѣчіяхъ какъ на своемъ родномъ и очевидно считавшій свой природный языкъ отчасти варварскимъ {Ximeno, Tom. I, p. 61. Fuster, Tom. I, p. 54. Cancionero General, 1573, ff. 241, 251, 316, 318. Примѣчанія Cerda y Rico къ "Diana" Polo, 1802, p. 304. Виньолесъ, въ своемъ прологѣ къ переводу латинской хроники (Summa Cbronicarum) на страницѣ 195, выражается слѣдующимъ образомъ: "Я осмѣлился протянуть свою дерзновенную руку и воспользоваться чистымъ и граціознымъ кастильскимъ нарѣчіемъ, единственнымъ изъ множества дикихъ и варварскихъ нарѣчій нашей Испаніи, которое безъ лжи и лести, можетъ быть уподоблено латинскому по звучности и изяществу". (Suma de Todas las Crónicas, Valencia, 1510, folio, f. 2).}. Третьимъ -- Хуанъ Тальанте, религіозный стихотворенія котораго помѣщены въ началѣ стариннаго Общаго Сборника {Поэтическія произведенія Тальанте въ религіозномъ духѣ попадаются какъ мнѣ кажется, на первыхъ листахъ всѣхъ Cancioneros Generales съ 1511 по 1573 года.}. Четвертымъ -- Люисъ Креспи, членъ старинной семьи Вальдора, бывшій въ 1506 г. ректоромъ валенсійскаго университета {Cancionero General, 1573, ff. 238, 248, 300, 301. Fuster, Tom. I, p. 65: и примѣчанія Серда къ Діанѣ Поло, р. 306.}. Однимъ изъ послѣднихъ, если не самымъ послѣднимъ, былъ Фернандесъ Гередіа, умершій въ 1549 г. и не оставившій намъ почти ничего на родномъ нарѣчіи и весьма много на кастильскомъ {Ximeno, Tom. I, p. 102. Fuster, Tom. I, p. 87. Diana de Polo, ed. Cerdà, 326, Cancionero General. 1573, ff. 185, 222, 225, 228, 230, 305--307-- 281}. Не можетъ быть сомнѣнія въ томъ, что кастильское нарѣчіе въ первую половину XVI вѣка получило несомнѣнное преобладаніе въ сферѣ поэзіи и изящной литературы вдоль всего побережья Средиземнаго моря. Еще при жизни Гередіа Босканъ покинулъ свое родное каталонское нарѣчіе и положилъ основаніе въ испанской литературѣ школѣ, которая съ тѣхъ поръ не прекращала своего существованія. Вскорѣ затѣмъ Тимонеда и его послѣдователи успѣшными представленіями кастильскихъ фарсовъ на общественныхъ площадяхъ Валенсіи доказали, что древнее валенсійское нарѣчіе перестало быть необходимымъ въ своей собственной столицѣ. Съ этихъ поръ языкъ кастильскаго двора становился во всѣхъ подобныхъ случаяхъ преобладающимъ языкомъ на всѣмъ югѣ.
   Таковы были, дѣйствительно, причины опредѣлившія судьбу всего, что оставалось въ Испаніи отъ учрежденій, выросшихъ на почвѣ провансальской культуры. Короны кастильская и аррагонская были соединены посредствомъ супружества Фердинанда и Изабеллы; дворъ удалился изъ Сарагоссы, хотя этотъ городъ тѣмъ не менѣе продолжалъ считать себя независимою столицею; съ перенесеніемъ центра власти и потокъ цивилизаціи сталъ распространяться мало по малу съ запада и сѣвера на весь полуостровъ. Впрочемъ нѣкоторые изъ поэтовъ юга и въ позднѣйшую пору рисковали писать на своемъ родномъ нарѣчіи. Самымъ замѣчательнымъ изъ нихъ былъ Висенте Гарсіа, другъ Лопе де Веги, умершій въ 1623 {Произведенія его первоначально были изданы подъ слѣдующимъ заглавіемъ: "La Armenia del Parnas mes numerosa en las Poesias varias del Allant del Cel Poétic, lo Dr. Vicent Garcia" (Barcelona, 1700, 4 to, 201 pp.) He разъ поднимался вопросъ относительно времени этого изданія; здѣсь я привожу годъ, которымъ помѣченъ мой экземпляръ. См. Torres Amat, Memories, рр. 271--274). Изданіе это содержитъ главнымъ образомъ лирическія произведенія, сонеты, décimas redondillas, романсы и проч. Въ концѣ помѣщена драма подъ заглавіемъ "Santa Barbara", состоящая изъ трехъ небольшихъ j orna das съ сорока или пятидесятые дѣйствующими лицами, частью аллегорическими, частью сверхъестественными. Въ общемъ она столь же фантастична, какъ и всѣ произведенія эпохи ее породившей. Второе изданіе произведеній Гарсіа появилось въ Барселонѣ въ 1840 г. и разборъ его помѣщенъ въ Seminario Pintoresco, 1843, стр 84. Гарсіа былъ любимцемъ Филиппа IV, нашедшаго въ немъ остроумнаго помощника и актера для своихъ импровизированныхъ представленій. Не смотря на все это, онъ жилъ въ Мадритъ въ большой бѣдности.}. Но его поэтическія произведенія, при всемъ разнообразіи ихъ формъ, представляютъ странную смѣсь различныхъ нарѣчій и не смотря на ихъ провинціальный характеръ носятъ на себѣ слѣды вліянія двора Филиппа IV, гдѣ ихъ авторъ проживалъ нѣкоторое время. Что касается поэтическихъ произведеній, изданныхъ позднѣе, или розыгрываемыхъ въ наше время на народныхъ театрахъ Барселоны и Валенсіи, они написаны на такомъ грубомъ и искаженномъ нарѣчіи, что даже трудно признать въ нихъ нарѣчіе потомковъ Мунтанера и Марча {Валенсійскій діалектъ считался всегда однимъ изъ самыхъ мелодичныхъ. Сервантесъ не разъ восхваляетъ его за сладкую грацію, "ineliflua gracia". См. "Gran Sultana" актъ II и начало двѣнадцатой главы третьей книги "Persiles y Sigismunda". Майянсъ-и-Сискаръ не пропускаетъ случая отнестись о немъ съ похвалою, но не нужно забывать, что онъ самъ былъ уроженецъ Валенсіи и исполненъ валенсійскихъ предразсудковъ. Исторія литературы королевства Валенсіи, какъ въ періодъ преобладанія роднаго діалекта, такъ и въ болѣе близкую къ намъ эпоху преобладанія кастильскаго, была разработываема съ большимъ успѣхомъ. Первый писатель, посвятившій свои силы этому труду, былъ Іосифъ Родригесъ, ученый священникъ, родившійся въ Валенсіи въ 1630 и умершій въ ней въ 1703, чуть не наканунѣ выхода въ свѣтъ его "Biblioteca Valentina", такъ какъ ему оставалось отпечатать всего нѣсколько страницъ. Не смотря на то, прошло еще не мало времени прежде чѣмъ она на самомъ дѣлѣ явилась на свѣтъ, ибо другъ Родригеса, Ignacio Savalls, которому онъ поручилъ докончить изданіе, умеръ въ 1746, не исполнивъ своей задачи. Между тѣмъ въ теченіе этого времени неполные экземпляры труда Родригеса стали распространяться въ публикѣ и одинъ изъ нихъ попалъ въ руки Висенте Химено, бывшаго, подобно Родригесу, уроженцемъ Валенсіи, и подобно ему интересовавшимся исторіею литературы своего отечества. Первоначально Химено хотѣлъ только дополнить трудъ своего предшественника, но затѣмъ вскорѣ измѣнилъ свое намѣреніе и предпочелъ воспользоваться собраннымъ матеріаломъ для составленія другаго болѣе обширнаго сочиненія, въ которомъ обозрѣніе литературы было бы доведено вплоть до его времени. Планъ этотъ онъ вскорѣ привелъ въ исполненіе и издалъ книгу въ Валенсіи, въ 1747--49, въ 2-хъ томахъ, in-folio, подъ заглавіемъ "Escritorcs de Valencia". Не смотря на поспѣшность, ему все таки не удалось предупредить выхода въ свѣтъ Библіотеки Родригеса, изданной въ Валенсіи въ 1747 за нѣсколько мѣсяцевъ до появленія перваго тома его труда. Химено не отличается ни тщательностью, ни точностью своего ученаго предшественника, матеріаломъ котораго онъ пользовался черезчуръ произвольно. Въ словарѣ Химено, умершаго въ 1764, исторія валенсійской литературы доведена до 1748 г. Съ 1748 г. по 1829 она продолжена въ "Biblioteca Valenciana" Фустера (Valencia, 1827--30, 2 tom., folio). Въ этой замѣчательной книгѣ содержится множество новыхъ статей по древнему періоду литературы, который обнимаютъ собою труды Родригеса и Химено и добавочныя свѣдѣнія ко многимъ статьямъ, оставленнымъ этими писателями въ неоконченномъ видѣ. Словарь Химено, оконченный Фустеромъ, состоитъ изъ пяти томовъ in-folio, заключающихъ въ себѣ 2841 статью. Я не считалъ, какъ велико число статей Химено, относящихся къ авторамъ, уже разобраннымъ Родригесомъ, равнымъ образомъ и статей Фустера, относящихся къ авторамъ, разобраннымъ однимъ или обоими изъ его предшественниковъ, но полагаю, ихъ меньше чѣмъ можно было бы ожидать; за то количество новыхъ статей и дополненій къ старымъ гораздо значительнѣе и важнѣе. Разсматривая всѣ эти труды въ совокупности, нельзя не признать, что ни одна страна въ Европѣ, равная Валенсіи по занимаемому ею пространству, не имѣетъ исторіи литературы, столь тщательно разработанной, какъ Валенсія. Обстоятельство это тѣмъ болѣе замѣчательно, что первый предпринявшій этотъ трудъ, Родригесъ былъ, какъ онъ самъ говоритъ, первымъ задумавшимъ подобное сочиненіе на одномъ изъ новѣйшихъ языковъ, и что Фустеръ, докончившій трудъ Родригеса, хотя повидимому и обладавшій обширными познаніями, былъ по ремеслу переплетчикъ, который, благодаря въ значительной степени рѣдкимъ книгамъ, отъ времени до времени попадавшимъ въ его руки и возбудившимъ въ немъ любознательность, возъимѣлъ намѣреніе продолжать изслѣдованія своихъ предшественниковъ.}.
   Искаженіе этихъ двухъ наиболѣе развитыхъ нарѣчій южной и восточной части Испаніи, начавшееся съ царствованія Фердинанда и Изабеллы, достигаетъ своего апогея въ эпоху перенесенія столицы національнаго правительства сперва въ Старую, а затѣмъ въ Новую Кастилію. Благодаря этому обстоятельству, главенство кастильскаго нарѣчія было окончательно признано и упрочено. Замѣна эта, конечно, была весьма разумной и своевременной. Языкъ сѣвера былъ тогда уже богаче, выразительнѣе и обильнѣе своеобразными оборотами онъ почти во всѣхъ отношеніяхъ былъ болѣе способенъ стать національнымъ языкомъ Испаніи, чѣмъ южныя нарѣчія. Тѣмъ не менѣе, мы не безъ нѣкотораго весьма естественнаго чувства сожалѣнія слѣдимъ за результатами этой замѣны. Постепенный упадокъ и совершенное исчезновеніе какого бы то ни было языка необходимо наводятъ на печальныя размышленія. Намъ кажется, будто частица міроваго генія угасла, будто у насъ самихъ похитили долю умственнаго наслѣдія, на которую мы имѣли во многихъ отношеніяхъ одинаковое право съ тѣми, кто уничтожилъ ее и на чьей обязанности лежало передать ее намъ въ томъ неприкосновенномъ видѣ, въ какомъ они сами получили ее. Тоже самое чувство испытываемъ мы по отношенію къ языкамъ греческому и латинскому, звучавшихъ въ устахъ народовъ, достигшихъ апогея цивилизаціи и оставившихъ послѣ себя памятники, при свѣтѣ которыхъ грядущія поколѣнія могутъ оцѣнить ихъ величіе и сдѣлаться участниками ихъ славы. Но наша печаль становится еще глубже при видѣ вымиранія народнаго языка въ пору его юности, прежде достиженія имъ полнаго развитія, когда поэтическія его достоинства только что начали обнаруживаться, когда все въ немъ сулило надежду на блестящее будущее. {Каталонцы не переставши жалѣть о своемъ нарѣчіи и никогда вполнѣ не примирялись съ введеніемъ у нихъ кастильскаго языка. По ихъ увѣреніямъ, родной ихъ діалектъ во времена Фердинанда и Изабеллы былъ несравненно богаче и гармоничнѣе гордаго соперника, пришедшаго ему на смѣну. (Villanueva, Viage а las Iglesias, Valencia, 1821, 8 vo, Tom. VII, p. 202.}
   Такова была оригинальная и злосчастная судьба провансальскаго языка и двухъ главныхъ нарѣчій, выросшихъ на его почвѣ, подъ вліяніемъ которыхъ онъ самъ видоизмѣнился. Провансальскій языкъ возникъ въ самую мрачную эпоху, когда либо пережитую Европой со времени зарожденія греческой цивилизаціи. Онъ мгновенно озарилъ своимъ блескомъ всю южную Францію и распространилъ свое вліяніе не только на сосѣднія страны, но даже на дворы холоднаго и негостепріимнаго сѣвера. Онъ цвѣлъ долгое время съ тропической быстротою и пышностью и съ самаго начала явилъ признаки жизнерадостнаго духа, обѣщавшаго подъ условіемъ полнаго своего развитія, создать поэзію, не похожую, конечно, на поэзію древности, съ которой онъ не имѣлъ ничего общаго, но поэзію тѣмъ не менѣе столь же свѣжую, какъ почва, породившая ее и столь же живительную, какъ климатъ, способствовавшій ея росту. Но жестокая и несправедливая альбигойская война прогнала трубадуровъ по ту сторону Пириней, а перевороты въ политическомъ мірѣ и превосходство геніи сѣвера уничтожили ихъ вліяніе на испанскомъ побережьѣ Средиземнаго моря. Съ естественнымъ и неизбѣжнымъ чувствомъ сожалѣнія мы слѣдимъ за ихъ долгимъ и труднымъ отступленіемъ, усѣявшимъ весь ихъ путь -- изъ Э въ Барселону, а оттуда въ Саргоссу и Валенсію -- остатками и отрывками ихъ оригинальной поэзіи и цивилизаціи. Въ этомъ послѣднемъ пунктѣ, подъ гнетомъ болѣе энергическаго и сильнаго кастильскаго нарѣчія, все что оставалось отъ языка, сообщившаго первый толчекъ поэтическимъ чувствамъ новѣйшаго времени, умалилось до заброшеннаго нарѣчія. Нарѣчіе это, не достигши степени развитія,-- которая одна могла бы сохранить грядущимъ поколѣніямъ его имя и славу -- стало мало по малу такимъ же мертвымъ языкомъ, какъ языки греческій и латинскій. {Одинъ изъ самыхъ цѣнныхъ памятниковъ старинныхъ испанскихъ діалектовъ, это -- переводъ Библіи на валенсійское нарѣчіе, сдѣланный Бонифасіо Ферреромъ, умершимъ въ 1477 г., братомъ св. Висента Феррера. Онъ былъ напечатанъ въ Валенсіи, съ 1478 г., in-folio. Но инквизиція такъ быстро изъяла его изъ употребленія, что онъ не могъ оказать большаго вліянія ни на литературу, ни на языкъ страны. Всѣ экземпляры его были уничтожены, за исключеніемъ одного послѣдняго листа, содержащаго конецъ Апокалипсиса съ 9-го стиха XX главы до конца книги. (Ocios de Españoles emigrados 8 vo, Londres, 1824, Tom. I, pp. 36--40. Ximeno, Bib. Tom. I, p. 20. Fuster, Bib., Tom. I, p. 15). По всему видно, что существовали рукописные экземпляры этого перевода, уцѣлѣвшіе отъ усердія инквизиторовъ; одинъ изъ нихъ находится въ парижской національной библіотекѣ. Въ этомъ фактѣ легко убѣдиться, сличивъ рукопись съ печатнымъ листомъ, перепечатаннымъ у Кастро въ его Bib. Española (Tom. I, pp. 444--448, Villaroya, Arte tipog. en Valencia, ec. (pp. 89, sqq.) и Mclrie's "Reformation in Spain" (Edinburgh, 1829, 8 vo, pp. 191 and 414). Сисмонди въ концѣ главы о провансальской литературѣ въ своей "Littérature du Midi de l'Europe" высказываетъ нѣсколько сужденій объ ея упадкѣ, имѣющихъ много общаго съ тѣмъ, что говорится у меня, поэтому я отсылаю къ нему читателя для дальнѣйшаго разъясненія вопроса и провѣрки моихъ собственныхъ сужденій. Нѣкоторыя данныя по исторіи провансальскихъ діалектовъ можно найти у А. Bastero въ его Crusca Provenzale (Roma 1724. Fol. pp. 20, sqq.). Изысканія Bacтеро тѣмъ болѣе цѣнны, что онъ былъ каталонецъ и страстный поклонникъ своего роднаго языка. "Провансальскій языкъ", говоритъ онъ на 5-ой страницѣ, "есть тотъ же языкъ, что и мой родной каталонскій". Цѣль его была составить словарь, который служилъ бы для провансальскаго языка тѣмъ, чѣмъ служилъ словарь Della Crusca для тосканскаго. Но Бастеро издалъ всего только одинъ томъ, да и тотъ почти весь занятъ предисловіемъ. Такъ какъ Бастеро долго жилъ въ Италіи (около двадцати лѣтъ), то словарь его былъ написанъ на итальянскомъ языкѣ и изданъ въ Римѣ. Трудъ Бастеро замѣчателенъ, какъ сочиненіе испанца, жившаго въ царствованіе Филиппа V; онъ содержитъ въ себѣ множество любопытныхъ свѣденій и самостоятельныхъ изслѣдованій по рукописнымъ источникамъ, но къ сожаіѣнію на сужденіе автора не всегда можно положиться. Бастеро умеръ въ Барселонѣ, въ 1737 г.. шестидесяти двухъ лѣтъ. Біографія его помѣщена въ Diario de los Literatos, 1738, Tom. IV, p. 379.
   См. остроумныя философскія разсужденія о первоначальной каталонской литературѣ и отношеніяхъ ея къ провансальской въ предисловіи къ небольшому сочиненію Адольфа Гелффериха, изданному въ Берлинѣ, въ 1858 и озаглавленному "Raymond Lull und die Anfánge der Catalonischen Literatur". См. также Ebert's Quellenforschungen der Geschichte Spanien's, 1849, стр. 50--51 и примѣчанія.}
   

ГЛАВА XVIII.

Провансальская и придворная школы въ кастильской литературѣ.-- Вліяніе на нихъ итальянской литературы.-- Религіозныя, умственныя и политическія связи Испаніи съ Италіей.-- Сходство языковъ обѣихъ странъ.-- Переводы съ итальянскаго.-- Царствованіе Хуана II.-- Трубадуры и Миннезенгеры въ Западной Европѣ.-- Кастильскій дворъ.-- Король.-- Донъ Энрике де Виллена.-- Его "Искусство рѣзать мясо" (Arte Cisoria).-- Его "Поэтическое искусство" (Arte de Trobar).-- Его "Геркулесовы подвиги".

   Провансальская литература, появившаяся въ Испаніи въ весьма раннюю пору и опередившая въ эпоху своего въ ней преобладанія поэтическую культуру почти всей остальной Европы, не могла не оказать вліянія на о-бокъ съ ней развивавшуюся кастильскую литературу. Но прежде чѣмъ перейти къ изученію этого вліянія слѣдуетъ упомянуть о вліяніи другой литературы на испанскую, вліяніи первоначально менѣе замѣтномъ и значительномъ, чѣмъ вліяніе провансальской, но предназначенномъ стать впослѣдствіи болѣе обширнымъ и болѣе продолжительнымъ. Я разумѣю, конечно, вліяніе итальянской литературы.
   Начало этого вліянія относится къ отдаленнѣйшей порѣ исторіи цивилизаціи испанскаго народа. Дѣйствительно, за долго до того, какъ поэтическій духъ пробудился гдѣ-либо въ южной Европѣ, испанскіе христіане въ теченіе долгихъ, томительныхъ столѣтій борьбы съ Маврами, привыкли обращать свои взоры на Италію, какъ на мѣстопребываніе власти, покоющейся на вѣрѣ и надеждѣ, казавшихся имъ безконечно важнѣе отчаянной борьбы, въ которую они были вовлечены. Это происходило не вслѣдствіе того, что политическій авторитетъ папскаго престола стоялъ тогда высоко въ Испаніи, но потому что, благодаря тяжелымъ испытаніямъ, выпавшимъ на долю Пиринейскаго полуострова, римско-католическая религія нигдѣ не имѣла послѣдователей болѣе вѣрующихъ и преданныхъ, чѣмъ испанскіе христіане. {Въ 1843 нѣкто Эллендорфъ издалъ въ Дармштадтѣ весьма ученую брошюру подъ заглавіемъ "Die Stellung der Spanischen Kirche zum Bòhmischen Stuhle". Цѣль ея доказать полную независимость испанской церкви отъ римскаго престола по взятіи Толедо въ 1085 г. и установившуюся съ той поры самостоятельность испанскаго правительства. Эллендорфъ доказываетъ, что эта самостоятельность существовала даже въ царствованіе Филиппа II, не терпѣвшаго папскаго посягательства на прерогативы короны. Къ ряду фактовъ, превосходно подобранному Эллендорфомъ, можно присоединить еще необычайную угрозу Фердинанда Католика, въ 1508 г., отказаться отъ всякаго повиновенія церкви, если папа будетъ настаивать на нѣкоторыхъ мѣрахъ, нарушавшихъ права испанской короны. Вотъ подлинныя слова Фердинанда своему посланнику въ Римѣ: "Estamos muy deterininados si su Santidad no revocaluegoel Breve у los Autos por virtud del fechos de le quitar la obedienciadetodoslos regnos de las coronas de Castilla у Aragon", Quevedo, Obras, 1794, Tom. XI, p. 4. См. post, гл. XXIV, примѣчаніе 4.}
   Дѣйствительно, со времени великаго нашествія арабовъ и до на-денія Гренады этотъ благочестивый народъ рѣдко входилъ въ какія бы то ни политическія сношенія съ остальною Европою. Занятый междоусобными войнами и истощенный ими, онъ съ одной стороны почти не возбуждалъ чужеземной алчности и честолюбія, а съ другой никогда не могъ, не смотря на овладѣвавшее имъ порою страстное желаніе, ни принять участія въ жгучихъ міровыхъ вопросахъ, рѣшавшихся по ту сторону горъ, ни привлечь къ себѣ симпатіи странъ, находившихся въ болѣе благопріятныхъ условіяхъ и съ Италіею во главѣ приводившихъ въ исполненіе цивилизаторскую миссію христіанства. Но тѣмъ не менѣе Исшанцы всегда смотрѣли на себя, какъ на бойцовъ за вѣру и были постоянно и всецѣло проникнуты сознаніемъ, что ихъ призваніе, какъ христіанъ, бороться съ невѣрными. Вслѣдствіе этого ихъ религіозныя симпатіи были выражены очень рѣзко и зачастую преобладали надъ всѣми остальными, такъ что, если Испанцы и не были тѣсно связаны съ римскою церковью политическими узами, державшими въ рабствѣ половину Европы, за то они находились въ болѣе близкомъ духовномъ единеніи съ нею, чѣмъ прочіе современные народы, даже чѣмъ полчища крестоносцевъ, которыхъ сама церковь собрала со всего христіанскаго міра, снабдивъ по возможности и своими денежными средствами и своимъ одушевленіемъ.
   Къ этому религіозному вліянію Италіи на Испанію присоединилось въ раннюю пору вліяніе высшей умственной культуры. До 1300 года, въ Италіи находилось по меньшей мѣрѣ пять университетовъ; большинство изъ нихъ пользовалось европейской извѣстностью и привлекало слушателей изъ отдаленнѣйшихъ странъ. Въ ту же эпоху Испанія имѣла всего одинъ университетъ въ Саламанкѣ и тотъ весьма плохо оранизованный {Основаніе Саламанкскому университету было положено Альфонсомъ X, въ 1264 г. Въ 1310 онъ находился уже въ состояніи крайняго упадка и лишь нѣсколько времени спустя началъ пріобрѣтать снова значеніе. Hist. de la Universidad de Salamanca, por Pedro Chacon. Semanario Erudito, Madrid, 1789, 4 to, Tom. XVIII, pp. 13--21, etc. Чаконъ, умершій въ 1585 г., былъ человѣкъ ученый, на авторитетъ котораго можно вполнѣ положиться. Lileratura Españóla.... en el Prefacio de N. Antonio, 1787, p. 74, примѣчаніе.}. Университеты, основанные въ послѣдующемъ вѣкѣ въ Гюескѣ и Валльядолидѣ, пользовались сравнительно небольшимъ вліяніемъ. Весь полуостровъ находился еще въ слишкомъ большомъ разстройствѣ, и не былъ въ состояніи оказать должную поддержку наукамъ; вслѣдствіе этого люди, искавшіе образованія, отправлялись,-- нѣкоторые въ Парижъ, а большая часть въ Италію. Въ Болонскомъ университетѣ, какъ кажется, старѣйшемъ и долгое время считавшимся лучшимъ изъ итальянскихъ университетовъ, испанцы, какъ извѣстно, находили въ теченіе XIII столѣтія гостепріимство въ качествѣ слушателей и почетъ въ качествѣ профессоровъ {Tiraboschi, Storia della Leteratura Italiana, Roma, 1782, 4to, Tom. IV. Lib. I, c. 3; and Fuster, Biblioteca Valenciana, Tom. I, pp. 2, 9.}. Въ Падуанскомъ университетѣ, второмъ по значенію, въ 1280 г. ректоромъ или завѣдующимъ лицомъ былъ испанецъ {Tiraboschi, ut sup.}. Несомнѣнно, что во всѣхъ главныхъ и всѣхъ доступныхъ центрахъ науки, преимущественно же въ Римѣ и Неаполѣ, испанцы въ раннюю пору искали образованія, котораго они не могли получить въ собственномъ отечествѣ, такъ какъ оно находилось въ зависимости отъ различныхъ случайностей.
   Въ послѣдующемъ столѣтіи кардиналъ Карилло де Альберносъ положилъ обученію испанцевъ въ Италіи прочныя основанія. Прелатъ, государственный человѣкъ и воинъ, Карилло, въ качествѣ архіепископа Толедскаго, стоялъ во главѣ испанской церкви въ царствованіе Альфонса XI, а впослѣдствіи въ качествѣ регента папы подчинилъ своей власти значительную часть владѣній, отпавшихъ во время возстанія Ріензи. Этотъ замѣчательный человѣкъ, проживая въ Италіи, созналъ необходимость положить прочныя основы для образованія своихъ соотечественниковъ и основалъ спеціально для этой цѣли въ Болоньѣ въ 1364 г. коллегію св. Климента, великолѣпное учрежденіе, сохранившееся до нашего времени {Tiraboschi, Tom. IV, Lib. I, c. 3, sect. 8. Antonio, Bib. Vetus, ed. Bayer, Torn. Л, pp. 169, 170. Гиббонъ называетъ кардинала Альберноса "вполнѣ опытнымъ государственнымъ человѣкомъ" "^добавляетъ въ примѣчаніи, что "онъ возстановилъ своимъ оружіемъ и совѣтами свѣтскую власть папы" (гл. LXX). Коллегія св. Климента была дѣйствительнымъ памятникомъ его мудрости и долгое время приносила громадную пользу. При моемъ посѣщеніи ея въ 1856 г. мнѣ вручили пустенькую брошюрку, заключавшую ея исторію и озаглавленную "Cenni storici dell'almo collegio maggiore di San Climente della nazione Spagnola in Bologna", 1855, pp. 16. Во времена Наполеона I-го эта коллегія находилась почти въ полномъ упадкѣ и хотя въ 1819, благодаря поддержкѣ испанскаго правительства, она снова была возстановлена, но проходя по ея громаднымъ заламъ и прелестнымъ садамъ, я былъ пораженъ ея запустѣніемъ.}. И такъ не подлежитъ сомнѣнію, что съ половины XIV вѣка устанавливается непосредственная передача культуры изъ Италіи въ Испанію. Наиболѣе сильнымъ доказательствомъ этого служитъ Антоніо Лебрикса, болѣе извѣстный подъ именемъ Nebrissensis и воспитывавшійся въ этой коллегіи спустя столѣтіе послѣ ея основанія; онъ, по возвращеніи на родину, способствовалъ процвѣтанію наукъ въ Испаніи болѣе, чѣмъ какой либо другой современный ему ученый {Antonio, Bib. Nova, Tom. I, pp. 132--138.}.
   Сношенія коммерческія и политическія еще болѣе способствовали свободному культурному и литературному обмѣну между Италіей и Испаніею. Барселона, бывшая долгое время мѣстопребываніемъ образованнаго двора, -- городъ, свободныя учрежденія котораго создали первый коммерческій банкъ и вызвали составленіе перваго торговаго устава въ новой Европѣ -- Барселона со временъ Іакова Завоевателя оказывала значительное вліяніе на прибрежныя страны Средиземнаго моря и счастливо конкурировала съ Генуей и Пизою. Наука и цивилизація, привозимыя ея кораблями въ соединеніи съ духомъ коммерческой предпріимчивости, разсылавшимъ ихъ по всему свѣту, сдѣлали Барселону въ XIII, XIV и XV вѣкахъ однимъ изъ великолѣпнѣйшихъ городовъ Европы. Вліяніе ея распространялось не только на королевства Аррагонское и Валенское, для которыхъ она во многихъ отношеніяхъ служила столицею, но и на сосѣднее Кастильское королевство, находившееся въ теченіе большей части этого періода въ тѣсныхъ сношеніяхъ съ Аррагонскимъ {Prescott's Hist. of Ferdinand and Isabella, Introd., Section 2; и какъ дополненіе къ этому разсказъ о пребываніи въ Барселонѣ Карлоса де Віаны, помѣщенный въ біографіи этого несчастнаго принца, составленной Квинтаною (Vidas de Españoles Célébrés, Tom. I) и весьма любопытное описаніе Барселоны въ Leo Von Ròzinital's Ritter-Hof-ufd-Pilger Reise, 1465--1467, Stuttgard 1844, 8 vo, p. 111. Какъ извѣстно, первая книга, напечатанная въ Испаніи съ обозначеніемъ года, появилась въ Барселонѣ въ 1468 г. (См. выше, гл. XVII, прим. 21), хотя правильное книгопечатаніе установилось тамъ повидимому нѣсколько позже.}.
   Политическія сношенія между Испаніей и Сициліей, болѣе раннія и близкія, чѣмъ сношенія Испаніи съ Италіей, повели къ тѣмъ же результатамъ. Джьовани да Прочида, долго старавшійся подготовить свой прекрасный островъ къ низверженію ненавистнаго Французскаго ига, поспѣшилъ въ 1282 г., тотчасъ послѣ ужасовъ Сицилійскихъ Вечерень, повергнуть къ стопамъ Петра III Аррагонскаго вѣрноподданническія чувства Сициліи, на которую этотъ государь заявилъ притязанія отъ имени своей супруги, наслѣдницы Конрадина, послѣдняго потомка по мужской линіи императорскаго дома Гогенштауфеновъ {Zurita, Anales de Aragon, Zaragoza, 1604, folio, Lib. IV'. c. 13, etc.; Mariana, Hist. Lib. XIV, c. b. Оба эти писателя весьма замѣчательны, особенно первый, какъ представитель испанской точки зрѣнія на вопросъ, который мы привыкли разсматривать съ точки зрѣнія итальянской или французской.}. Вызванная горячимъ патріотизмомъ, эта революція увѣнчалась успѣхомъ, и Сицилія съ этой поры находилась или въ числѣ ленныхъ владѣній аррагонской короны, или составляла независимое государство подъ управленіемъ отрасли аррагонскаго дома, пока она не вошла вмѣстѣ съ другими владѣніями Фердинанда Католика въ составъ возсоединенной испанской монархіи.
   Сношенія съ Неаполемъ, носившія тотъ же характеръ, установились позже, но были не менѣе близки. Альфонсъ V Аррагонскій, государь рѣдкой мудрости и замѣчательнаго литературнаго образованія, послѣ продолжительной войны, завоевалъ Неаполь силою оружія въ 1441 г. {Schimidt: Geschichte Aragoniens im Mittelalter, pp. 337--354. Heeren, Geschichte des Studiums der Classischen Literatur, Gòttingen, 1797, 8 vo, Tom. II, pp. 109--111. Нѣкто, хорошо знавшій Альфонса и могшій быть компетентнымъ судьею, заявилъ, что онъ былъ "unicus doctorum hominum cultor suae tempestatis" (Bart. Facius de Rebus Gestis ab Alphonse, etc. Lugduni, 1560, fol., p. 181). Въ этомъ же сочиненіи Фаціо находится описаніе завоеванія Неаполя. Въ словарѣ Бэйля (Изд. 1740, Tom. III, р. 461) есть интересная біографія Альфонса, бывшаго, дѣйствительно, великимъ человѣкомъ и по образованію своему стоявшаго выше своего вѣка. Маріана (Lib. XXII, с. 18, ed. 1780, Tom. II, р. 419) расточаетъ похвалы ему, но ошибочно предполагаетъ, что смерть его была ускорена скорбью о потери Фаціо, ибо послѣдній пережилъ Альфонса нѣсколькими годами. Альфонсъ V былъ седьмымъ изъ потомковъ Альфонса Мудраго и унаслѣдовалъ отъ своего великаго предка любовь къ литературѣ. Въ подтвержденіе этого послѣдняго Кабрера приводитъ весьма оригинальный фактъ, что когда Падуанцы заявили о своей находкѣ останковъ Ливія, Альфонсъ просилъ дать ему одну изъ костей римскаго историка и заплатилъ за нее большія деньги. (De Historia para entenderia y para escrivirla, 1611, f. 8).}. Но пріобрѣтенная такимъ образомъ корона Неаполитанская перешла при посредствѣ четырехъ потомковъ Альфонса къ побочной линіи, во владѣніи которой и оставалась до 1503 г. Въ этомъ же году вслѣдствіе постыднаго договора съ Франціей) и военнаго генія Гонзальво Кордуанскаго была завоевана вновь и съ этихъ поръ поставлена въ непосредственную зависимость отъ Испанскаго престола {Prescott's Hist. of Ferdinand and Isabella, vol. III.}. Въ качествѣ ленныхъ владѣній, Сицилія и Неаполь были подчинены испанской коронѣ вплоть до восшествія Бурбоновъ и сношенія ихъ съ Кастиліей и Аррагоніей доставляли постоянные случаи для ознакомленія Испаніи съ итальянскою цивилизаціею и литературою.
   Но главнымъ средствомъ общенія, можетъ быть, болѣе важнымъ и дѣйствительнымъ, чѣмъ всѣ остальныя, былъ итальянскій языкъ, происшедшій подобно испанскому отъ латинскаго. Сходство между ними было таково, что ни тотъ, ни другой не могли похвастаться самобытностью своего склада: Facies non ипа nec diversa tarnen; qualem decet esse sororum. Для испанца не составляло большаго труда усвоить себѣ итальянскій языкъ. Вслѣдствіе этого переводы немногихъ заслуживавшихъ перевода итальянскихъ писателей попадались въ меньшемъ количествѣ, чѣмъ слѣдовало бы этого ожидать, но во всякомъ случаѣ ихъ было столько, что и на основаніи ихъ можно сдѣлать заключеніе, что итальянскіе писатели и итальянская литература не были въ пренебреженіи въ Испаніи. Айяла, хроникеръ умершій въ 1407 г., былъ, какъ мы уже говорили, знакомъ съ сочиненіями Боккачьо {См. выше стр. 150.}. Немного позже, насъ поражаетъ фактъ, что "Divina Commedia" Данте была два раза переведена въ одномъ и томъ же году въ 1428: въ первый разъ Фебреро на каталанскій діалектъ и во второй Д. Энрике де Вилленою на кастильскій. Двадцать лѣтъ спустя маркизъ де Сантильяна превозносится какъ писатель, способный исправить и даже превзойти великаго поэта Италіи; самъ же Сантильяна трактуетъ о Данте, Петраркѣ и Боккачьо, какъ о писателяхъ хорошо ему извѣстныхъ {"Con vos que emendays las Obras del Dante" говоритъ Гомесъ Манрике въ поэмѣ, посвященной его дядѣ, знаменитому маркизу и находящейся въ "Cancionero General", 1573, f. 76, b. Въ приведенныхъ словахъ, какой бы смыслъ имъ ни придавать, заключается указаніе на близкое знакомство съ Данте, на которое самъ маркизъ намекаетъ еще яснѣе въ его хорошо извѣстномъ письмѣ къ коннетаблю португальскому. (Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, p. vol). Но, затѣмъ Манрике, оплакивая смерть маркиза, высказываетъ такого рода нелѣпость что въ сравненіи съ маркизомъ Данте былъ глупецъ.
   
   En las metras, el Dante
   Ante el se mostravanecio.
   
   Я привожу этотъ примѣръ въ доказательство прискорбнаго упадка вкуса въ тѣ грубыя времена.}. Имя этого знаменитаго вельможи сразу переноситъ насъ къ временамъ Хуана II, въ царствованіе котораго встрѣчаются явные слѣды вліянія итальянской литературы и дѣлаются попытки образовать въ Испаніи итальянскую школу. На этой эпохѣ мы теперь и остановимся.
   Долгое царствованіе Хуана II, (съ 1407 по 1454 г.), хотя и несчастное для него самого и для Испаніи, было однако довольно благопріятнымъ для преуспѣянія нѣкоторыхъ отраслей изящной литературы. Почти въ теченіе всего своего царствованія слабый король, вѣчно находившійся подъ вліяніемъ властительнаго генія коннетабля Альваро де Луны, постоянно сожалѣлъ, если случайно въ тѣ смутныя времена ему приходилось лишаться этого, нерѣдко тяготившаго его контроля, и нести одному отвѣтственность, свойственную главѣ государства. Повидимому коннетабль съ намѣреніемъ предоставлялъ короля его природной безпечности и поощрялъ изнѣженность его, наполняя его время забавами, благодаря которымъ всякой трудъ казался ему болѣе тяжелымъ чѣмъ самовластіе министра, освобождавшаго его отъ бремени государственныхъ заботъ {Mariana, Historia, Madrid, 1780, fol, Tom. II, рр. 236--407. См. также замѣчательныя подробности, приводимыя Фернаномъ Пересомъ де Гусманомъ въ его "Generaciones у Semblanzas", с. 33.}.
   Изъ упомянутыхъ забавъ ни одна не приходилась болѣе по вкусу лѣнивому королю, какъ литература. Онъ далеко не былъ лишенъ литературнаго таланта, и самъ писалъ стихи. Онъ окружилъ себя многочисленною свитою изъ современныхъ поэтовъ, награждалъ ихъ своимъ довѣріемъ и осыпалъ милостями болѣе чѣмъ это допускало благоразуміе. Весьма возможно, что онъ отчасти даже сознавалъ пользу умственнаго образованія для своего государства и во всякомъ случаѣ для своего двора. Чтобы понравиться королю и его приближеннымъ одинъ изъ его домашнихъ секретарей составилъ около 1449 г. обширный сборникъ лучшихъ и извѣстнѣйшихъ произведеній испанской поэзіи, куда вошли стихотворенія болѣе, чѣмъ пятидесяти авторовъ {Cancionero de Baena, con notas у Comentarios. Madrid, 1851, 8 мо. См. ниже, гл. XXIII.}. Хуанъ де Мена, знаменитѣйшій изъ современныхъ поэтовъ, состоялъ въ должности придворнаго исторіографа, и король препровождалъ къ нему документы съ весьма подробными и проникнутыми забавнымъ личнымъ тщеславіемъ указаніями относительно того, какъ нужно писать исторію его царствованія, а Хуанъ де Мена съ своей стороны, какъ истый придворный, посылалъ свои стихотворенія на исправленіе королю {См. забавныя письма въ "Centon Epistolario". Fern. Gomez de Cibdareal, Лоз. 47, 49, 56 and 76. Впрочемъ, подлинность этого сочиненія будетъ впослѣдствіи подвергнута сомнѣнію.}. Врачемъ, находившимся неотлучно при особѣ короля, былъ живой и веселый Фердинандъ Гомесъ, оставившій намъ забавную и характеристическую коллекцію писемъ, (если только ихъ считать за подлинные). Прослуживъ своему царственному паціенту сорокъ лѣтъ, повсюду сопровождая его, проводя ночи, какъ онъ самъ говоритъ, въ ногахъ у постели короля и обѣдая за его столомъ, Гомесъ оплакиваетъ смерть Хуана II, какъ потерю человѣка, чья доброта къ нему была неизмѣнна и неистощима {Ibid., Epistola 105.}.
   Окруженный подобными личностями, находясь съ ними въ постоянномъ общеніи, притягиваемый къ литературѣ и своей природной безпечностью и желаніемъ уйти отъ государственныхъ заботъ, Хуанъ II сдѣлалъ свое царствованіе мало почетнымъ для себя лично, какъ государя, и злополучнымъ для Кастиліи, какъ независимаго государства, но интереснымъ, благодаря окружавшему его въ нѣкоторомъ родѣ поэтическому двору и важнымъ, благодаря импульсу, данному имъ цивилизаціи, импульсу, результаты котораго замѣтно отразились на нѣсколькихъ послѣдующихъ поколѣніяхъ.
   Въ исторіи почти всѣхъ новоевропейскихъ государствъ былъ періодъ, подобный описываемому намъ, когда вкусъ къ поэзіи былъ распространенъ только при дворѣ и среди высшихъ классовъ общества, въ рукахъ которыхъ сосредоточивалось тогда умственное образованіе. Для Германіи такой періодъ наступилъ весьма рано въ XII и XIII столѣтіяхъ. Юный и несчастный Конрадинъ, погибшій въ 1268 г. и воспѣтый Данте, былъ однимъ изъ послѣднихъ въ сонмѣ государей, прославившихъ эту эпоху. Въ Италіи подобное поэтическое движеніе начинается почти около того же времени при дворѣ Сицилійскомъ; не смотря на то, что церковь и торговыя республики -- вродѣ Пизы, Генуи и Флоренціи,-- чуждыя рыцарскаго духа, оживлявшаго и въ сущности вызвавшаго къ жизни первоначальную цивилизацію въ Европѣ, относились къ этому движенію враждебно, оно тѣмъ не менѣе можетъ быть прослѣжено вплоть до временъ Петрарки.
   Съ зарожденіемъ подобнаго же поэтическаго духа въ южной Франціи, въ Каталоніи, въ Аррагопіи и распространеніемъ его въ Кастиліи подъ покровительствомъ Альфонса Мудраго, мы уже познакомили читателя. Теперь мы встрѣчаемся съ нимъ въ центрѣ полуострова и даже на сѣверѣ; онъ проникаетъ также въ Андалузію и Португалію, принося всюду свои обычныя черты -- рыцарство и обожаніе женщины. Хотя онъ еще и не вполнѣ освободился отъ напыщенности, отличавшей его первые шаги, тѣмъ не менѣе въ немъ иногда проявляется естественность и еще чаще граціозная простота, которыя и понынѣ не утратили своей привлекательности. Подъ его вліяніемъ образовалась поэтическая школа, отмѣченная тѣми же выдающимися качествами и носившая въ Германіи названіе школы Миннезингеровъ или пѣвцовъ любви и рыцарской вѣжливости {Слово Minne соотвѣтствуетъ слову любовь въ "Nibelungenlied, и вообще въ старинной нѣмецкой поэзіи. Это слово служитъ иногда для обозначенія духовныхъ и религіозныхъ чувствъ, но въ большинствѣ случаевъ имъ обозначается любовь, сопровождаемая рыцарской вѣжливостью. Относительно этимологіи этого слова и его первоначальнаго значенія существуетъ бездна предположеній въ словаряхъ Вахтера, Менажа, Аделунга и др., но для насъ достаточно знать, чтооно служитъ главнымъ образомъ для обозначенія фантастической и болѣе или менѣе напыщенной поэтической школы, всюду появившейся подъ вліяніемъ рыцарства. Изъ нѣмецкаго слова mіnnе образовалось французское mignon, англійское minion и др.}. Школа эта или была повсюду обязана своимъ происхожденіемъ провансальскимъ трубадурамъ, или, постепенно развиваясь, усвоила себѣ многія характеристическія черты ихъ поэзіи. Въ концѣ XIII вѣка духъ ея начинаетъ уже обнаруживаться въ Кастиліи, и съ этой поры мы можемъ не разъ прослѣдить его проблески до того момента, къ которому мы теперь пришли, т. е. до первыхъ лѣА царствованія Хуана II, когда школа эта подпадаетъ итальянскому вліянію и дѣлается на столько важна, что требуетъ отдѣльнаго разсмотрѣнія.
   Первое лице группы, привлекающее наше вниманіе, какъ центръ ея, это -- самъ король Хуанъ II. Его исторіографъ выражается о немъ справедливо, хотя и не безъ оттѣнка лести: "это былъ человѣкъ самый привлекательный, самый чистосердечный, самый любезный, самый набожный, самый смѣлый и большой любитель философскихъ книгъ и стиховъ. Онъ былъ хорошій теологъ, порядочно владѣлъ латинскимъ языкомъ и былъ великій почитатель людей науки. Онъ имѣлъ много прирожденныхъ талантовъ: очень любилъ музыку, игралъ, пѣлъ, сочинялъ стихи и хорошо танцовалъ" {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1454, c. 2.}. Другой писатель, еще ближе знавшій Хуана II, описываетъ его съ большимъ искусствомъ. "Это былъ", по словамъ Фернана Переса де Гусмана, "человѣкъ, говорившій умно и разсудительно онъ хорошо понималъ людей и всегда могъ отличить изъ нихъ того, кто говорилъ лучше, разумнѣе и изящнѣе Онъ любилъ слушать умныхъ людей и запоминалъ сказанное ими. Онъ понималъ и говорилъ по латыни. Онъ много читалъ и любилъ книги и исторію. Онъ охотно выслушивалъ риѳмованныя остроты и умѣлъ подмѣтить ихъ недостатки. Онъ находилъ большое удовольствіе въ веселой и остроумной бесѣдѣ и охотно принималъ въ ней участіе. Онъ любилъ охоту на дикихъ звѣрей и былъ посвященъ во всѣ ея тонкости. Музыкальное искусство было также знакомо ему: онъ самъ пѣлъ и игралъ. Онъ былъ хорошій гимнастъ и искусный боецъ въ конномъ состязаніи на палкахъ" {Generaciones y Semblanzas, Cap. 33. Діего де Валеро, подобно Гусману, близко знавшій короля, рисуетъ намъ его портретъ штрихами не менѣе естественными и рѣзкими: "Это былъ" говоритъ лѣтописецъ, "человѣкъ набожный и человѣколюбивый, великодушный и кроткій, посредственно владѣвшій латинскимъ языкомъ, смѣлый, любезный и обворожительный. Онъ былъ большаго роста и имѣлъ царскую осанку, исполненную естественной граціи. При этомъ онъ былъ хорошимъ музыкантомъ, пѣлъ, игралъ и писалъ хорошіе стихи (trobava muy bien). Онъ любилъ охоту; охотно читалъ философскія книги и поэтическія произведенія и былъ хорошимъ теологомъ", Crónica de Hyspana, Salamanca, 1495, folio, f. 89. Хуанъ, повидимому, любилъ также и живопись. По крайней мѣрѣ, Делло, флорентійскій живописецъ, находился при дворѣ короля, который покровительствовалъ ему и возвелъ въ санъ рыцаря. См. книгу Старлинга Annals of the Artists of Spain (London, 3, 8 vo, 1848, Vol. I, p. 97), замѣчательную no точности данныхъ, здравомыслію и художественному вкусу, а также по множеству любопытныхъ свѣденій о различныхъ вопросахъ, тѣсно связанныхъ съ главнымъ предметомъ и естественно входящихъ въ составъ подобнаго рода сочиненій. Я не имѣлъ ее подъ рукою при первомъ изданіи моей книги, но въ настоящемъ я буду часто имѣть случай ссылаться на нее.}.
   Намъ неизвѣстно количество его поэтическихъ произведеній. По отзыву его врача "король развлекается сочиненіемъ стиховъ" {Fernen Gomei de Cibdareai, Centon, Epistolario, Ep. 20.}; фактъ этотъ подтверждается и другими. Но лучшимъ доказательствомъ его искусства служатъ слѣдующія строки, уцѣлѣвшія до настоящаго времени и написанныя, по провансальскому образцу, на невѣрность дамы его сердца {Стихи эти обыкновенно помѣщаются въ сочиненіяхъ Хуана де Мены, (см. Севильское изданіе 1534, in-folio, лис. 104), но ихъ можно также найти и въ другихъ мѣстахъ.
   
   Amor, yo nunca pensé
             Que tan poderoso eras,
             Que podrias tener maneras
             Para trastornar la fé,
             Fasta agora que lo sé.
   
   Pensaba que conocido
             Te debiera yo tener,
             Mas no pudiera creer
             Que fueras tan mal sabido.
   
   No jamas no Io pensé,
             Aunque poderoso eras,
             Que podrias tener maneras
             Para trastornar la fé.
             Fasta agora que lo sé.
   
   Три другія довольно пустыя стихотворенія, приписываемыя королю, находятся въ приложеніи къ статьѣ Пидаля, предпосланной новому изданію Баенскаго Cancionero, 1851 г. рр. LXXXI, LXXXII.}.
   "Любовь, я никогда не думалъ,-- чтобы твое могущество было настолько сильно, -- чтобы быть въ состояніи -- разрушить вѣру -- до той поры пока не испыталъ этого.
   "Я думалъ, что путемъ долгаго знакомства я наконецъ узналъ тебя;-- но не могу заставить себя вѣрить -- чтобы ты была такъ неблаговоспитана.-- Нѣтъ, никогда не воображалъ я -- чтобы, не смотря на все твое могущество,-- ты могла имѣть силу -- разрушать вѣру -- до той поры, пока я не испыталъ этого".
   Въ числѣ лицъ наиболѣе интересовавшихся успѣхами поэзіи въ Испаніи и непосредственно содѣйствовавшихъ введенію ея при кастильскомъ дворѣ находился Донъ Энрике аррагонскій, или Донъ Энрике де Виллена, которому часто, по недоразумѣнію, придаютъ титулъ маркиза. Онъ родился въ 1384 г. и происходилъ со стороны отца отъ аррагонскаго королевскаго дома, а со стороны матери отъ кастильскаго {Его семья владѣла первоначально единственнымъ маркизатомъ въ королевствѣ (Salazar de Mendoza, Origen, de las Dignidades Seglares de Castilla у. Leon, Toledo, 1618, folio, Lib. III, c. XII) и онъ названъ маркизомъ на заглавномъ листѣ его "Arte Cisoria", изданнаго въ 1766 Эскуріальскою библіотекою. Впослѣдствіи его часто величаютъ маркизомъ, хотя онъ не имѣлъ на это права по закону, такъ какъ его дѣдъ, донъ Алонзо аррагонскій, умершій въ 1412 г., продалъ свой маркизатъ Генриху III, королю кастильскому, такъ что до вступленія дона Энрике въ права наслѣдства, титулъ принадлежалъ уже по закону коронѣ (Gudiel, Familia de los Girones, 1577, f. 86. b. Salazar de Mendoza, Monarquia de España, 1770, Lib. III, Tit. VII, cap. 3, 4). Его настоящая фамилія Don Enrique de Aragon или Don Enrique de Villena, Уже Квеведо пытался исправить ошибку относительно титула Виллены, ошибку часто повторяемую какъ въ его время, такъ и въ наше. Въ своей Visita de los Christes, говоря о донъ Энрике, онъ положительно заявляетъ "no nombre no fue del tilulo aunque tuve muchos".}. "Въ ранней молодости", говоритъ одинъ проницательный современный наблюдатель, "онъ выказывалъ болѣе склонности къ наукамъ и искусствамъ, чѣмъ къ рыцарскимъ упражненіямъ или къ дѣламъ церкви и государства; не имѣя учителя, не имѣя никого кто побуждалъ бы его къ ученію, а скорѣе встрѣчая помѣху въ своемъ прадѣдѣ, желавшемъ сдѣлать изъ него рыцаря, онъ въ возрастѣ, когда другихъ дѣтей обыкновенно силою тащатъ въ школу, самъ принялся за ученіе, вопреки желанію всѣхъ. Онъ обладалъ такимъ острымъ и обширнымъ умомъ, такъ усвоивалъ изучаемыя науки и искусства, что онѣ казались какъ бы прирожденными ему" {Fernen Perez de Guzman, Gen. у Semblanzas, Cap. 28.}.
   По своему званію и положенію онъ былъ вынужденъ принимать участіе въ мірскихъ дѣлахъ и смутахъ того времени, не смотря на свое нерасположеніе играть въ нихъ какую бы то ни было роль. Избранный гросмейстеромъ военнаго и монашескаго ордена Калатравы, онъ вслѣдствіе неправильностей, допущенныхъ при его избраніи, былъ вскорѣ отрѣшенъ отъ этой должности и очутился въ положеніи худшемъ, чѣмъ до поступленія въ нее {См. Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1407, Cap. 4, и 1434, Cap, 8, гдѣ его характеръ описанъ въ слѣдующихъ энергическихъ выраженіяхъ: "Este caballero fue muy grande letrado o supo muy poco en lo que le cumplia". Въ "Comedias Escogidas" (Madrid, 4 to, Tom. IX, 1657) помѣщена плохенькая: пьеса, подъ заглавіемъ "El Rey Enrique ei Enferme, de seis Ingenios, гдѣ этотъ несчастный король и по отношенію къ Вилленѣ выставленъ въ свѣтѣ еще менѣе благопріятномъ, чѣмъ въ его хроникѣ или въ исторіи Маріаны.}. Въ этотъ промежутокъ времени, главнымъ мѣстопребываніемъ Виллены былъ кастильскій дворъ; но съ 1412 по 1414 г. онъ жилъ при дворѣ своего родственника, Фердинанда Справедливаго аррагонскаго, въ честь котораго при коронованіи его въ Сарагоссѣ онъ сочинилъ аллегорическую драму, по несчастію утраченную. Впослѣдствіи онъ сопровождалъ этого государя въ Барселону, гдѣ, какъ мы видѣли, онъ много способствовалъ къ возстановленію и поддержанію поэтической школы, наименованной Консисторіею Веселой науки (Gaya Sciencia). Лишившись мѣста гросмейстера ордена Калатравы, онъ пересталъ появляться при дворѣ. Кастильскій регентъ, желая отчасти, вознаградить его за понесенную имъ утрату, надѣлилъ его небольшимъ помѣстьемъ Иніеста въ Куэнскомъ епископствѣ. Тамъ провелъ онъ послѣдніе двадцать лѣтъ своей жизни въ сравнительной бѣдности, всецѣло посвятивъ себя наукамъ. Онъ умеръ при посѣщеніи Мадрита въ 1434 г. и былъ послѣднимъ отпрыскомъ своего знаменитаго дома {Zurita, Anales de Aragon Lib. XIV, c. 22. Лучшій біографическій очеркъ Донъ Энрике де Виллена составленъ Хуаномъ Антоніемъ Пеллиссеромъ и помѣщенъ въ его "Biblioteca de Traductores Españoles" (Madrid, 1778, 8 vo, Tom. 11, pp. 58--76). См. также Antonio (Bib. Velus, ed. Bayer, Lib. X, c. 3) и Mariana (Hist., Lib. XX, c. b). Изображеніе Виллены человѣкомъ смѣлымъ, неразборчивымъ на средства и честолюбивымъ, какимъ изображаетъ его Ларра въ своемъ романѣ, озаглавленномъ "El Doncel de Don Enrique el Doliente" (Madrid 1835), не имѣетъ историческихъ основаній.}.
   Въ числѣ любимыхъ предметовъ его занятій, помимо поэзіи, исторіи и изящной литературы, находились также философія, математика, астрологія и алхимія, науки которыя нельзя было безнаказанно изучать въ тотъ вѣкъ невѣжества и суевѣрія. Дѣйствительно, Донъ Энрике, подобно другимъ, прослылъ чернокнижникомъ и вѣра въ это пустила такіе глубокіе корни, что народное преданіе до сихъ поръ обвиняетъ его въ этомъ преступленіи {Пеллисеръ упоминаетъ о преданіяхъ, выставляющихъ донъ Энрике волшебникомъ (loc. cit. р. 65). На сколько нѣкоторыя изъ этихъ преданій нелѣпы, можно видѣть изъ примѣчанія Леллисера къ его изданію Донъ-Кихота (Parte I, с. 49), и изъ статьи Feyjoo, "Teatro Critico" (Madrid, 1751, 8 vo, Tom. VI, Disc. II. sect. 9). Маріана очевидно былъ того же мнѣнія или по крайней мѣрѣ онъ даетъ поводъ предполагать это, что донъ Энрике занимался чернокнижіемъ (Hist., Lib. XIX, c. 8). Такое мнѣніе поддерживается и до сихъ поръ, судя по народной книгѣ "Historia ес. del célébré Hechicero Don Enrique de Villena" (4 to., Madrid, 1848, pp. 24), которую я имѣю въ рукахъ. Roxas высказываетъ то же самое въ своей "Ее que queria ver el Marques de Villena". Comedias, 1680, Tom. II.}. Обвиненія подобнаго рода могли въ ту пору повести къ крайне печальнымъ послѣдствіямъ. Обширная и рѣдкая коллекція оставленныхъ Вилленой книгъ, возбудила тревогу тотчасъ послѣ его смерти. "Два фургона были наполнены ими", говоритъ нѣкто, выдающій себя за его современника и друга, "и отвезены къ королю, но такъ какъ это были книги, трактовавшія о магіи и запрещенныхъ наукахъ, то король отослалъ ихъ монаху Лопе де Барріенто {Лопе де Барріенто былъ исповѣдникомъ Хуана II, и вѣроятно знакомство съ библіотекой Виллены подало ему мысль написать трактатъ противъ волшебства, который никогда не былъ напечатанъ (Antonio, Bib. Vetus, Lib. X. c. 11). Благодаря обязательности Гайянгоса я обладаю значительными выдержками изъ этого любопытнаго сочиненія. Въ одной изъ нихъ говорится, что въ сожженныхъ книгахъ находилась одна подъ заглавіемъ "Baziel," названная по имени одного изъ ангеловъ, охранявшихъ входъ въ рай и по преданію обучившаго искусству прорицанія сына Адамова. Слѣдуетъ, впрочемъ, прибавить, что Барріенто былъ доминиканецъ, т. е. принадлежалъ къ монашескому ордену, которому тридцать лѣтъ спустя Испанія была главнымъ образомъ обязана учрежденіемъ инквизиціи, которая вскорѣ перещеголяла Барріенто, такъ какъ сжигала не только книги, но и людей. Барріенто умеръ въ 1469, восьмидесяти семи лѣтъ и занималъ въ различное время важнѣйшія государственныя должности.}. Монахъ же, болѣе озабоченный желаніемъ угодить королю, чѣмъ заниматься разборомъ книгъ о магіи, сжегъ ихъ болѣе ста томовъ, хотя онъ былъ знакомъ съ ними не болѣе Мороккскаго короля и столь же мало зналъ въ нихъ толку, какъ дэканъ Сіюдадъ Родриго. Не мало встрѣчается и теперь людей, слывущихъ учеными, благодаря тому, что они другихъ выдаютъ за невѣждъ, но еще хуже, когда люди создаютъ себѣ ореолъ святости, обвиняя другихъ въ колдовствѣ" {Cibdareal, Centon Epistolario. Epist. LXVI.}.
   Хуанъ де Мена, которому было адресовано письмо, заключающее эти подробности, заплатилъ дань благодарности памяти Донъ Энрике въ трехъ изъ своихъ трехсотъ copias {Стихотвореніе это помѣщено въ "Cancionero General", (ff. 34--37). Это подражаніе видѣнію Данте.}; а маркизъ де Сантильяна, извѣстный своею любовью къ литературѣ, написалъ отдѣльную поэму на смерть своего благороднаго друга, вознося его, но обычаю того вѣка и своей страны, выше всѣхъ греческихъ и римскихъ писателей. {Copias 126--128.}
   Хотя злополучный Донъ Энрике де Виллена по своимъ познаніямъ можетъ быть и на самомъ дѣлѣ былъ передовымъ человѣкомъ своего времени, но небольшое число его произведеній, дошедшее до насъ, отнюдь не оправдываетъ той громкой репутаціи, которую ему создали его современники. Его "Arte Cisoria", т. е. "Искусство разрѣзывать мясо за столомъ" служитъ тому доказательствомъ. Оно было написано въ 1423 г. по просьбѣ его друга, главнаго стольничаго Хуана II, и начинается самымъ избитымъ и педантическимъ образомъ съ сотворенія міра и изобрѣтенія всѣхъ искусствъ, въ числѣ которыхъ искусство рѣзать мясо призвано занять первое мѣсто. Затѣмъ слѣдуетъ описаніе того, что необходимо для хорошаго стольничаго и перечисленіе всѣхъ тайнъ этого искусства въ примѣненіи его къ королевскому столу. Изъ многочисленныхъ выдержекъ книги очевидно, что Донъ Энрике самъ имѣлъ нѣкоторое пристрастіе къ хорошему столу; по этому поводу онъ пускается въ самыя мелкія подробности; вѣроятно благодаря этому обстоятельству онъ и получилъ подагру, причинявшую ему, по его словамъ, сильныя страданія въ послѣдніе годы его жизни. Что касается до слога и композиціи книги, то этотъ образчикъ дидактической прозы XV-го вѣка имѣетъ мало значенія и представляетъ интересъ развѣ для историка культуры. {"Arte Cisoria o Tratado del Arte de cortar del Cuchillo" было впервые издано Эскуріальской библіотекой (Madrid, 1766, 4 to) по рукописи, составлявшей часть драгоцѣнной коллекціи, спасенной отъ пожара 1671 г. Вѣроятно еще не скоро окажется необходимость во второмъ ея изданіи. Еслибы понадобилось сравнить ее съ однимъ изъ современныхъ сочиненій, то я сравнилъ бы съ старинною англійскою книгою "Treatyse on Fyshynge with an Angle", приписываемою иногда г-жѣ Юліанѣ Бернеръ, но это послѣднее сочиненіе въ литературномъ отношеніи стоитъ гораздо выше.}
   Почти тоже самое можно сказать и о его "Arte de Trobar" или "Gaya Sciencia" -- нѣчто въ родѣ руководства къ поэзіи. Оно посвящено маркизу де Сантильяна и имѣетъ цѣлью ознакомить хотя отчасти Кастилію съ поэтическимъ искусствомъ, составлявшемъ на югѣ достояніе трубадуровъ. Впрочемъ до насъ это сочиненіе дошло въ сокращенномъ видѣ, и лишь небольшое количество оригинальныхъ отрывковъ его имѣетъ важное значеніе, какъ древнѣйшее изъ всего что написано по этому предмету на кастильскомъ языкѣ. {Всѣ дошедшіе до насъ отрывки изъ "Arte do Trobar" помѣщены у Майянса -- и -- Сискара, въ "Origenes de la Lengua Española" (Madrid, 1737, 12 mo, Tom. II, pp. 321--342). Произведеніе это повидимому было написано въ 1432 г.} Но гораздо большій интересъ, чѣмъ оба эти сочиненія, должны были представлять его переводы Риторики Цицерона, Божественной Комедіи Данта и Энеиды Виргилія. Первый изъ этихъ переводовъ утраченъ; о второмъ мы знаемъ только, что онъ былъ сдѣланъ прозой и посвященъ другу и родственнику автора, маркизу Сантильяна. Отъ Энеиды осталось всего девять книгъ, три изъ нихъ съ комментаріями, изъ которыхъ было напечатано лишь нѣсколько отрывковъ. {Обстоятельнѣйшій разборъ ихъ можно найти у Пеллисера въ Bib. de Traductores, loc. cit. Къ сожалѣнію я долженъ замѣтить, что образчикъ перевода Виргилія, приведенный у Пеллисера, даетъ поводъ предполагать, что донъ Энрике довольно плохо зналъ латинскій языкъ. Переводъ прозаическій и предисловіе гласитъ, что онъ былъ сдѣланъ по просьбѣ Хуана, короля Наварскаго, желавшаго познакомиться съ произведеніями поэта, о которомъ съ такимъ почтеніемъ упоминаетъ Дантъ въ своей "Dtvina Commedia". См. также Memories de la Academia de Historia, Tom. VI, p. 455 примѣчаніе. Въ Парижской публичной библіотекѣ находится также прозаическій переводъ послѣднихъ девяти книгъ Энеиды Виргилія, сдѣланный въ 1430 г. Хуаномъ де Вилленою, именующимъ себя слугой Иньиго Лопеса де Мендозы (Ochoa, Catülogo de Manuscrites, Paris, 1844, 4 to, p. 375). Но тутъ кроется ошибка. Несомнѣнно, что послѣднія девять книгъ были переведены донъ Энрике.}
   Своей литературной извѣстностью Донъ Энрике главнымъ образомъ обязанъ своей книгѣ "Trobajos de Hercules", "Подвиги Геркулеса", написанной по желанію одного изъ его кастильскихъ друзей Перо Пардо, хотѣвшему имѣть понятіе о доблестяхъ и подвигахъ Геркулеса, считавшагося также великимъ національнымъ героемъ Испаніи. Сочиненіе это повидимому было весьма распространено и имѣло большой успѣхъ еще въ рукописи; по введеніи же книгопечатанія въ Испаніи оно выдержало до 1500 г. два изданія. Но вскорѣ затѣмъ оно было до того забыто, что лучшіе знатоки испанской литературы вплоть до нашего времени называютъ его обыкновенно поэмою. На самомъ же дѣлѣ это небольшой трактатъ въ прозѣ, заключавшій въ первомъ изданіи (1483 г.) всего тридцать листовъ. Онъ раздѣленъ на двѣнадцать частей по числу двѣнадцати великихъ подвиговъ Геркулеса, изъ которыхъ каждая въ свою очередь дѣлится на четыре главы. Въ первой главѣ сообщается миѳологическое сказаніе объ извѣстномъ подвигѣ; во второй -- аллегорическое объясненіе этого сказанія; въ третьей -- историческіе факты, на которыхъ оно основано и наконецъ четвертая заключаетъ въ себѣ примѣненіе нравственнаго поученія, извлеченнаго изъ предыдущихъ главъ, къ одному изъ двѣнадцати состояній, на которыя авторъ совершенно произвольно дѣлитъ человѣческій родъ, начиная съ государей и оканчивая женщинами. Такъ напримѣръ въ четвертой части, изложивъ общеизвѣстное сказаніе, или, какъ онъ называетъ ее, "голую исторію11 сада Гесперидъ, авторъ даетъ намъ ея аллегорическое толкованіе, по которому Ливія, гдѣ помѣщенъ прекрасный садъ, знаменуетъ собою человѣческую природу сухую и песчаную; Атласъ, обладатель сада -- есть образъ мудреца, умѣющаго воздѣлывать печальную пустыню; самый садъ аллегорически изображаетъ собою садъ знанія, подраздѣляющійся соотвѣтственно наукамъ; центральное дерево, это -- философія; драконъ, охраняющій дерево -- трудность пріобрѣтенія знаній, а три Геспериды -- умъ, память и краснорѣчіе. Болѣе подробныя разъясненія авторъ даетъ въ третьей главѣ этой части, гдѣ приводитъ факты, послужившіе, по его мнѣнію, основаніемъ для первыхъ двухъ главъ. Въ Атласѣ, напримѣръ, онъ видитъ мудрѣйшаго изъ царей древности, впервые приведшаго въ порядокъ и раздѣлившаго всю область знанія на отдѣлы; къ нему Геркулесъ приходитъ учиться и, овладѣвъ всѣми науками, оставляетъ его чтобы передать пріобрѣтенныя познанія королю Эрнстею. Наконецъ въ четвертой главѣ этой части авторъ примѣняетъ все вышеизложенное къ христіанскому духовенству, на обязанности котораго лежитъ овладѣть наукой и объяснять священное писаніе невѣжественнымъ мірянамъ, -- какъ будто возможна какая либо аналогія между духовенствомъ съ одной стороны и Геркулесомъ съ другой! {"Trabajos de Hercules" одна изъ самыхъ рѣдкихъ книгъ въ свѣтѣ, хотя она и была издана нѣсколько разъ -- въ 1483, 1499 и даже, можетъ быть, въ 1502. Я пользовался экземпляромъ перваго изданія, составляющимъ собственность Гайянгоса. Оно было напечатано въ Саморѣ Сентенерой, 15 января 1483 г. Книга состоитъ изъ 30 листовъ in-folio въ два столбца и украшена одиннадцатью картинками, вырѣзанными на деревѣ и замѣчательными по работѣ, въ особенности если принять въ разсчетъ время и страну, гдѣ онѣ были сдѣланы. Приводимыя мною подробности не лишены значенія въ виду того заблужденія, въ какое впадали многіе по поводу этого произведенія. Antinio (Bib. Vetus, ed. Bayer, Tom. II, p. 222), Velasquez (Origenes de la Poesia Castellana. 4 to, Màlaga, 1754, p. 49), L. F. Moratin (Obras, ed. de la Academia, Madrid, 1830, 8 vo, Tom. I, Parte I, p. 114), Torres Amat "Memorias" (Barcelona, 1836, 8 vo, p. 669), всѣ говорятъ о немъ, какъ о поэмѣ. Я не видалъ ни одного экземпляра изданія, напечатаннаго въ Бургосѣ въ 1499 и упоминаемаго Мендесомъ въ Туpog. Esp. (p. 289). Книга эта вообще составляетъ такую рѣдкость, что за исключеніемъ экземпляра перваго изданія, которымъ я пользовался и другаго неполнаго находящагося въ парижской публичной библіотекѣ, я нигдѣ болѣе не встрѣчалъ ее.}
   Книга тѣмъ не менѣе заслуживаетъ быть прочитанною. Она, несомнѣнно, полна недостатковъ, присущихъ ея вѣку и изобилуетъ неумѣстными цитатами изъ Виргилія, Овидія, Лукана и другихъ латинскихъ писателей, составлявшихъ большую рѣдкость въ ту пору въ Испаніи и потому мало извѣстныхъ, такъ что выдержки изъ нихъ значительно возвышаютъ интересъ и цѣнность самого трактата. {См. Heeren, Geschichte der Class. Litteratur im Mittelalter, Gòttingen, 8 vo, Tom. II, 1801, pp. 126--131. Изъ предисловія къ переводу Энеиды, сдѣланнаго дономъ Энрике, видно, что даже Виргилій былъ весьма мало извѣстенъ въ Испаніи въ началѣ XV вѣка.} Впрочемъ и самая аллегорія его по временамъ забавна, слогъ почти всегда хорошъ и пересыпанъ изящными архаизмами; въ цѣломъ тонъ книги серьезенъ и исполненъ достоинства, не лишеннаго свойственной ему силы и прелести. {Sempere y Guarinos, "Historia del Luxo de España" (Madrid, 1788,8 vo, Tom. I, pp. 176--179) упоминаетъ еще о другомъ сочиненіи Дона Энрике де Виллена, озаглавленномъ "El Triunfo de las Doñas". По его словамъ онъ нашелъ его въ рукописи XV столѣтія "вмѣстѣ съ другими сочиненіями того же писателя". Въ отрывкѣ изъ этого сочиненія, напечатанномъ у Sempere, весьма остроумно описаны щеголи того времени. Гайянгосъ говоритъ, что одна изъ характеристикъ озаглавлена "Cadira del honor", а Н. Антоніо (Bib. Vet, Lib. X. cap. VI) приписываетъ ее къ Родригесу дель Падроно. Изъ остальныхъ двухъ, одна озаглавлена "Vestiduras y Paredes, а другая "Consolatoria". Испанскій анти-папа, Венедиктъ XIII (Pedro de Luna), умершій въ 1423 и причисляемый иногда къ лику святыхъ (см. Mariana, Lib. XX, cap. 14, and Lib. XXI, cap. 2, гдѣ впрочемъ этотъ послѣдній фактъ опровергается) написалъ книгу по латыни, которая была переведена -- только, полагаю, не имъ самимъ -- на испанскій языкъ подъ заглавіемъ "Consolaciones de la Vida Humana". Этотъ весьма древній переводъ имѣетъ значеніе по своему языку и былъ напечатанъ въ первый разъ Гайянгосомъ въ 51 томѣ Biblioteca Rivadeneyra Madrid 1860.}
   Отъ Дона Энрике де Виллены естественно перейти къ одному изъ его сподвижниковъ, извѣстному лишь подъ именемъ "Macias el Enamorado" (Влюбленнаго Маціаса). Съ этимъ именемъ связано въ испанской литературѣ воспоминаніе о трагической исторіи поэта, носившаго его. Маціасъ былъ галиційскій дворянинъ, состоявшій при Донъ Энрике въ качествѣ пажа; онъ влюбился въ дѣвушку, находившуюся въ услуженіи у той же семьи. Но его возлюбленная, хотя и платившая ему взаимностью, была выдана замужъ за рыцаря Поркуну. Это обстоятельство однако нисколько не охладило страсти Маціаса, который продолжалъ по прежнему изливать свою любовь къ ней въ стихахъ. Оскорбленный мужъ принесъ жалобу Дону Энрике. Послѣдній послѣ тщетныхъ увѣщаній прибѣгнулъ къ власти, которою онъ былъ облеченъ въ качествѣ гросмейстера ордена Калатравы и заключилъ Маціаса въ тюрьму. Въ тюрьмѣ Маціасъ еще сильнѣе предался своей страсти и постоянствомъ своей любви еще болѣе раздражилъ мужа возлюбленной, который тайно пробрался въ тюрьму въ Архониллѣ и увидѣвъ поэта воспѣвающимъ свою любовь и свои страданія, въ порывѣ ревности пустилъ въ него черезъ оконную рѣшетку копье. Несчастный Маціасъ палъ мертвымъ съ именемъ возлюбленной на устахъ.
   Впечатлѣніе, произведенное этою смерью, было именно таково, какого и можно было ожидать отъ эпохи, когда воображеніе играло весьма видную роль, когда человѣкъ, погибшій вслѣдствіе того, что былъ въ одно и то же время и трубадуромъ и влюбленнымъ, долженъ былъ возбуждать живѣйшія симпатіи. Всѣ, желавшіе прослыть людьми образованными, оплакивали его смерть. Небольшое число его поэмъ, частью написанныхъ на родномъ его галиційскомъ нарѣчіи и частью на неустановившемся въ то время кастильскомъ, пользовались всеобщей извѣстностью и имѣли большой успѣхъ. Господинъ его, Донъ Энрике де Виллена, Родригесъ дель Падронъ, его соотечественникъ, Хуанъ де Мена, извѣстный придворный поэтъ и маркизъ де Сантилльяна еще болѣе знаменитый, всѣ они почти одновременно оплакавшіе кончину Маціаса -- были только выразителями общаго горя. Ихъ примѣру послѣдовали и другіе поэты, такъ что воспоминаніе о Маціасѣ и его несчастной судьбѣ стало обычнымъ въ романсахъ и народныхъ пѣсняхъ, пока наконецъ въ поэтическихъ произведеніяхъ Лопе де Веги, Кальдерона и Квеведо самое имя Маціаса не перешло въ пословицу и не сдѣлалось синонимомъ нѣжнаго и страстнаго любовника. {Лучшій біографическій очеркъ Маціаса и обстоятельнѣйшій разборъ его стихотвореній можно найти у Беллерманна въ "Alte Liederbücher der Portuguiesen" (Berlin, 1840, 4 to, pp. 24--26), а также у Арготе де Молина въ "Nobleza del Andaluzia" (Sevilla, 1588, folio, Lib. II, c. 148, f. 272, у Кастро въ "Biblioteca Española" (Tom. I, p. 312) и въ примѣчаніяхъ Кортины къ сочиненію Бутервэка (р. 195). Доказательства же его ранней и далеко распространившейся извѣстности находятся: у Sanchez "Poesias Anteriores" (Tom. I, p. 138); въ "Cancionero General" 1535 (стр. 67, 91); въ сочиненіяхъ Хуана де Мены (изданіе 1566), Соріа 105 и примѣчаніе къ ней въ пьесѣ; "Celestina" Act. И; во многихъ изъ пьесъ Кальдерона, какъ напр. въ Para vencer Amor querer vencerlo" и въ "Qual es mayor Perfeecion"; въ романсахъ Гонгоры и во многихъ мѣстахъ сочиненій Лопе де Веги и Сервантеса. Въ Ochoa, Manuscrites Españoles (Paris 1848, p. 505) помѣщены также нѣкоторыя свѣденія о Маціасѣ, а въ 48 листѣ Comedias Escogidas (1704 г.) есть цѣлая пьеса неизвѣстнаго автора, посвященная судьбѣ Маціаса, въ которой наперекоръ исторіи Маціаса умерщвляютъ послѣ того какъ маркизъ выпускаетъ его изъ тюрьмы.}
   

ГЛАВА XIX.

Маркизъ де Сантильяна.-- Его жизнь.-- Его желаніе подражать итальянскимъ и провансальскимъ понтамъ.-- Придворный стиль маркиза.-- Его произведенія и характеръ.-- Хуанъ де Мена.-- Его жизнь.-- Мелкія стихотворенія -- "Лабиринтъ" и его достоинства.

   Непосредственно за королемъ и домомъ Энрике де Вилленой по общественному положенію и много выше по заслугамъ, во главѣ придворныхъ поэтовъ царствованія Іоанна II, стоитъ Иньиго Лопесъ де Мендоза, маркизъ де Сантильяна, одинъ изъ наиболѣе выдающихся членовъ знаменитой фамиліи Мендозы, которая при случаѣ ссылалась на Сида, какъ на своего родоначальника {Perez de Guzman, Generaciones у Semblanzas, Cap. 9.} и которая путемъ длиннаго ряда почестей несомнѣнно доходитъ до нашихъ временъ {Эта знаменитая фамилія съ раннихъ временъ связана съ поэзіей Испаніи. Дѣдъ Иньиго добровольно пожертвовалъ своей жизнью для спасенія жизни Іоанна I въ битвѣ при Альхубароттѣ, въ 1385 году, и потому сдѣлался героемъ трогательной и прекрасной баллады, начинающейся словами:
   
   Si el cavallo vos han muerto,
   Subid, Rey, en mi cavallo,
   
   т: e: Государь, если ваша лошадь убита -- садитесь на мою.
   Салазаръ-и-Мендоза, въ своей Cronica del gran Cardenal de España (Toledo, 1625, folio, Lib. I. cap. 10), говоритъ, что эта замѣчательная баллада была написана Хуртадо де Веларде и приводитъ варіантъ ея, отличающійся отъ всѣхъ мнѣ извѣстныхъ какъ простотою такъ и достоинствомъ. См. выше, гл. VII, примѣч. 18. Луисъ Велесъ де Гверара построилъ драму на этой балладѣ, взявъ первыя строки ея эпиграфомъ къ своей пьесѣ. Самъ Веларде былъ авторомъ драмы озаглавленной: "Los Siete Infantes de Lara", которая написана, какъ гласитъ предисловіе: "стариннымъ языкомъ" и находится въ томѣ пьесъ, напечатанномъ въ Алкалѣ въ 1615 г. и принимаемомъ иногда за пятый томъ Comedias Лопе де Веги. Фигуэроа, въ своемъ, "Plaza Universal", изданномъ въ томъ же 1615 году, указывая на эту особенность въ стилѣ, называетъ Веларде unіcо en el lenguage antiguо. См. л. 323 b., гдѣ, впрочемъ, имя его читается Веларде.}. Онъ родился въ 1398 году, но остался сиротою въ ранней юности, такъ что хотя отецъ его, великій адмиралъ Кастиліи, имѣлъ передъ смертію состояніе, равнаго которому не было ни у одного изъ вельможъ королевства, сынъ, когда достигъ возраста, въ которомъ могъ понимать цѣну такого состоянія, нашелъ его почти отторгнутымъ беззастѣнчивыми баронами, самымъ беззаконнымъ образомъ дѣлившими тогда между собою власть и доходы короны.
   Но юный Мендоза былъ не изъ тѣхъ характеровъ, которые терпѣливо подчиняются подобнымъ обидамъ. Въ шестнадцатилѣтнемъ возрастѣ онъ упоминается уже въ хроникахъ того времени въ числѣ государственныхъ сановниковъ, присутствовавшихъ при коронованіи Фердинанда Аррагонскаго {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1414, cap. 2.}; а восемнадцати лѣтъ, какъ разсказываютъ, онъ смѣло потребовалъ обратно свое состояніе, которое частью путемъ закона, частью же силой оружія онъ взялъ обратно {Пересъ Гусманъ, дядя маркиза, говоритъ (Generaciones у Semblanzas, cap. 9), что отецъ маркиза владѣлъ болѣе обширными помѣстьями чѣмъ любой изъ кастильскихъ рыцарей; къ чему можно прибавить, что Овіедо такъ характеристично говоритъ объ этомъ молодомъ человѣкѣ, именно: "вступивъ въ возрастъ, онъ возвратилъ себѣ свои имѣнія частью въ силу закона, и частью -- оружіемъ, и вслѣдъ за этими въ немъ начали признавать настоящаго мужа". Batalla, I, Quinquagena I, Dialogo 8, М.S.}. Съ этой поры мы находимъ его въ продолженіе царствованія Іоанна Втораго занятымъ дѣлами государственными, какъ гражданскими такъ и военными, лицомъ постоянно высоко уважаемымъ и притомъ человѣкомъ, который въ трудныхъ обстоятельствахъ и въ тѣ грубыя времена руководился истинно рыцарскими мотивами. Будучи всего тридцати лѣтъ отъ роду онъ съумѣлъ устроить бракъ инфэнты Аррагонской {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1428, Cap. 7.}, и вскорѣ потомъ получилъ въ отдѣльное командованіе отрядъ, посланный противъ Наваррцевъ; хотя въ этой экспедиціи онъ и потерпѣлъ сильное пораженіе отъ непріятеля, много превосходившаго его силами, но пріобрѣлъ прочную славу своей личной храбростью и стойкостью {Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I pp. V etc.}. Въ экспедиціяхъ противъ Мавровъ онъ также командовалъ долгое время и часто съ большимъ успѣхомъ. Послѣ битвы при Ольмедо въ 1445 году онъ былъ возведенъ въ почетное званіе маркиза -- титулъ котораго никто не носилъ въ Кастиліи, за исключеніемъ уже вымершей фамиліи Виллены {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1438, cap. 2; 1445, cap. 17; и Салазаръ де Мендоза, Dignidades be Castilla, Lib. III. cap. 14.}.
   Съ ранняго возраста онъ стоялъ въ оппозиціи, правда не рѣзкой, къ знаменитому королевскому фавориту коннетаблю Альваро де Луна. Въ 1432 г., когда нѣкоторые изъ его друзей и родныхъ, между прочимъ добрый графъ Гаро и епископъ Паленсіи съ ихъ приверженцами были арестованы по приказанію коннетебля, Мендоза заперся въ своихъ замкахъ, пока не увѣрился вполнѣ въ своей безопасности {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1432, cap. 4 и 5.}. Разумѣется, съ этого времени отношенія между двумя такими лицами не могли уже быть дружественными; впрочемъ наружная вѣжливость продолжала соблюдаться, и въ слѣдующемъ году на большомъ турнирѣ, происходившемъ въ Мадритѣ, въ присутствіи короля, когда Мендоза вызывалъ на поединокъ всѣхъ находившихся тутъ рыцарей, коннетабль былъ однимъ изъ его противниковъ; затѣмъ послѣ поединка они весело и любезно вмѣстѣ пировали {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1433, cap. 2.}. На самомъ дѣлѣ раздоры между ними были незначительны до 1448 и 1449 гг., когда строгія мѣры, принятыя коннетаблемъ противъ многихъ изъ друзей и родныхъ Мендозы, сразу поставили послѣдняго въ болѣе рѣшительную оппозицію, {Ibid. Año 1549, cap. 11. Къ этимъ мрачнымъ годамъ (1450--1454) мы, быть можетъ, вправѣ отнести "Lamentacia en profecia de la segunda Destruycion de España", сочиненіе, которое по силѣ и краснорѣчію напоминаетъ намъ "Perdida de España", въ Crónica General.} принявшую въ 1452 году форму организованнаго заговора, въ которомъ кромѣ Мендозы приняли участіе двое первенствующихъ сановниковъ королевства. Въ слѣдующемъ году судьба фаворита была рѣшена {Ibid. Año 1452, cap. 1, etc.}. Впрочемъ, въ послѣднихъ сценахъ этой необыкновенной трагедіи маркизъ Сантильяна принималъ, повидимому, незначительное участіе.
   Король, огорченный потерей министра, на властительный геній котораго онъ привыкъ такъ долго полагаться, умеръ въ 1454 году. Но Генрихъ IV, наслѣдовавшій ему на престолѣ Кастиліи, казалось, еще болѣе отца своего благоволилъ къ великой фамиліи Мендозы. Впрочемъ, маркизъ мало былъ расположенъ пользоваться этимъ благоволеніемъ. Въ 1454 году умерла его жена, и предпринятое имъ по этому поводу паломничество къ Гвадалупской Богоматери, и религіозныя стихотворенія, писанныя имъ въ томъ же году, показываютъ, какое направленіе приняли теперь его мысли {Онъ былъ весьма набоженъ въ своемъ поклоненіи Богоматери, по отношенію которой онъ избралъ своимъ девизомъ "Dios y vos".}. Въ этомъ душевномъ настроеніи онъ повидимому и остался; и хотя впослѣдствіи Мендоза совмѣстно съ другими вельможами настоятельно представлялъ королю безпорядочное и гибельное состояніе государства, самъ онъ со времени паденія коннетабля и до своей смерти въ 1458 году отдавался преимущественно литературѣ и другимъ занятіямъ и размышленіямъ, наиболѣе гармонировавшимъ съ его уединенною жизнію {Главные факты изъ жизни маркиза де Сантильяны, какъ и слѣдуетъ ожидать отъ человѣка его положенія и значенія въ государствѣ, можно извлечь изъ хроники царствованія Іоанна II, въ которой послѣ 1414 г. имя его встрѣчается постоянно; но весьма живой и удачный очеркъ его дѣятельности находится въ четвертой главѣ Pulgar'а "Claros Varones" а плохо составленную біографію его можно прочесть въ первомъ томѣ Sanchez'а "Poesias Anteriores". Обширная и тщательная біографія маркиза де Сантильяны, занимающая болѣе стастраницъ, составлена Амадоромъ де Лосъ Ріосъ и предпослана его цѣнному изданію произведеній Сантильяны, 1852 г. Кромѣ того, подвиги маркиза и фамиліи Мендозы до и послѣ него подробно изложены въ исторіи Гвадалахары, Alonso Nuñez'омъ de Castro, хроникеромъ (Fol., 1663). Имя и положеніе его были настолько велики, что всякій изучающій эту эпоху, не можетъ не замѣтить его значительнаго участія въ ея событіяхъ.}.
   Замѣчателенъ фактъ, что этотъ человѣкъ, который по рожденію и положенію своему былъ такъ глубоко поглощенъ государственными дѣлами въ эпоху смутъ и анархіи, могъ съ такимъ усердіемъ заниматься изящной литературой. Но маркизъ де Сантильяна былъ убѣжденъ, какъ онъ и писалъ къ одному изъ своихъ друзей и повторилъ впослѣдствіи принцу Генриху, что наука не притупляетъ остріе копья и не ослабляетъ руки, носящей рыцарскій мечъ {Въ "Introducion (sic) del Marques á los Proverbios", Anvers. 1652, 18-mo, f. 150. Fago de este trabajo reposo de los otros, изящно говоритъ онъ въ своемъ письмѣ или "Вопросѣ" къ епископу Бургосскому.}. Поэтому онъ не стѣсняясь отдался поэзіи и другимъ изящнымъ искусствамъ, быть можетъ поощряемый мыслію, что, идя этимъ путемъ, онъ могъ если не смягчить грознаго и всемогущаго временщика, то по крайней мѣрѣ угодить своенравному монарху, которому онъ служилъ. Одно изъ лицъ, получившихъ воспитаніе при дворѣ, котораго маркизъ былъ такимъ виднымъ украшеніемъ, говоритъ: "Онъ имѣлъ большую библіотеку, и занимался изученіемъ въ особенности нравственной философіи и древностей; въ его домѣ постоянно бывали доктора и ученые, съ которыми онъ бесѣдовалъ о наукѣ и книгахъ, которыя онъ изучалъ. Точно также онъ и самъ писалъ книги въ стихахъ и прозѣ съ цѣлью побудить людей къ добродѣтели и отвратить отъ порока. И такимъ образомъ онъ проводилъ большую часть своего досуга. Большою извѣстностью и славой онъ пользовался также во многихъ государствахъ за предѣлами Испаніи, но онъ считалъ, что гораздо важнѣе снискать уваженіе мудрыхъ, чѣмъ имя и славу у толпы" {Pulgar, Claros Várones, ut supra.}.
   Произведенія маркиза де Сантильяны показываютъ съ достаточной ясностью отношенія, въ которыхъ онъ стоялъ къ своему времени и направленіе, котораго онъ держался. Благодаря своему общественному положенію, онъ могъ легко удовлетворять своей литературной любознательности или направленію вкуса; ибо всѣ средства королевства были къ его услугамъ, и онъ могъ слѣдовательно не только добыть для своего личнаго изученія ходившія тогда по рукамъ произведенія, но даже приглашать къ себѣ самихъ поэтовъ. Онъ родился въ Астуріи, гдѣ находились его большія родовыя помѣстья, и воспитывался въ Кастиліи, такъ что въ этомъ отношеніи онъ принадлежалъ къ настоящей народной школѣ испанской поэзіи. Но онъ былъ также близокъ съ Дономъ Энрике де Вилленой, президентомъ литературнаго общества въ Барселонѣ, который съ цѣлью поощрить его занятія стихотворствомъ, обратился къ нему въ 1433 году съ замѣчательнымъ письмомъ объ искусствѣ трубадуровъ, которое донъ Энрике предлагалъ тогда ввести въ Кастилію {См. предыдущее замѣчаніе о Вилленѣ.}. Маркизъ де Сантильяна жилъ главнымъ образомъ при дворѣ Іоанна Втораго и былъ здѣсь другомъ и покровителемъ поэтовъ; благодаря этому обстоятельству, а также своей любви къ иностранной литературѣ, онъ естественно долженъ былъ вступить въ сношеніе съ великими итальянскими поэтами, которые пользовались тогда большимъ вліяніемъ на своей родинѣ и уже были извѣстны въ Испаніи. Намъ не слѣдуетъ поэтому удивляться, что его собственныя произведенія носятъ на себѣ отпечатокъ каждой изъ этихъ школъ, ибо онъ стоялъ въ близкихъ отношеніяхъ и въ только что изслѣдованной нами провансальской поэзіи въ Испаніи и къ итальянской, вліяніе которой стало тогда распространяться и наконецъ къ оригинальной испанской, которой суждено было наконецъ побѣдить своихъ обѣихъ соперницъ, не смотря на то, что она часто носитъ на себѣ слѣды ихъ вліянія.
   Обильныя доказательства его близкаго знакомства съ провансальской поэзіей можно найти въ предисловіи къ его Пословицамъ, которое было написано имъ въ юности, и въ письмѣ его къ коннетаблю Португаліи, относящемуся къ позднѣйшей порѣ его жизни. Въ обоихъ случаяхъ онъ признаетъ правила этой поэзіи вполнѣ основательными, объясняя ихъ въ томъ же смыслѣ, какъ это дѣлалъ его другъ и родственникъ донъ Энрике де Виллена, а о нѣкоторыхъ выдающихся ея представителяхъ въ Испаніи,-- Бергведанѣ, Педро и Аузіасѣ Марчѣ -- отзывается съ большимъ уваженіемъ {Во введеніи къ своимъ пословицамъ онъ хвалится своимъ знакомствомъ съ провансальскими правилами версификаціи.}. Одному изъ своихъ современниковъ Хорди онъ посвятилъ аллегорическую поэму значительнаго размѣра и достоинства, въ которой онъ превозноситъ Хорди, какъ трубадура {Она находится въ древнѣйшемъ Всеобщемъ Пѣсенникѣ (Cancionero General, и отсюда перепечат. въ "Floresta" Фабера No 87.}.
   Но помимо этого, онъ явно подражалъ провансальскимъ поэтамъ. Одно изъ его небольшихъ произведеній, которое можно поставить на ряду съ прелестнѣйшими стихотвореніями на испанскомъ языкѣ, написано совершенно въ провансальскомъ родѣ. Оно называется "Una Serranilla" (Горная пѣсенка), и было написано въ честь одной маленькой дѣвочки, которую въ одномъ изъ своихъ походовъ, онъ встрѣтилъ пасущею на холмахъ стада своего отца. Многія изъ такихъ небольшихъ стихотвореній встрѣчаются у позднѣйшихъ провансальскихъ поэтовъ, подъ именемъ "Pastoretas" и Vaqueiras" (пастушескихъ пѣсенъ и пѣсенъ о коровахъ), одна изъ которыхъ, принадлежащая Жиро Рикіе, -- тому самому, который написалъ стихотвореніе на смерть Альфонса Мудраго, -- могла послужить прототипомъ вышеупомянутому стихотворенію: такъ очевидно сходство между ними. Но ни одно изъ стихотвореній этого рода у провансальскихъ или испанскихъ поэтовъ, никогда не могло сравниться съ этой "Seranilla" храбраго воина, которая, при ея естественной простотѣ и плавной нѣжности, отличается такою прелестью и легкостью движенія, что не только не носитъ на себѣ ни малѣйшихъ слѣдовъ рабскаго подражанія, но напротивъ должна почитаться образцомъ первобытной древней кастильской пѣсни, никогда не поддающейся переводу на другой языкъ и которой едва ли можно удачно подражать даже на ея собственномъ языкѣ {О Serr anas Гитскаго пресвитера было уже сказано при обзорѣ его произведеній; но десять такихъ пѣсенокъ, принадлежащихъ маркизу де Сантильяна, подходятъ ближе къ провансальскому образцу и отличаются большимъ поэтическимъ достоинствомъ. Объ ихъ формѣ и постройкѣ см. у Лица, Troubadours, S. 114. Особенно упомянутая въ текстѣ пѣснь такъ прелестна, что я привожу здѣсь отрывокъ изъ нея, съ соотвѣтствующимъ мѣстомъ изъ пѣсни трубадура Рикье.
   
   Moza tan fermosa
   Novi vi en la frontera,
   Como una vaquera
   De la Finojosa.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   En un verde prado
   De rosas e flores,
   Guardando ganado
   Con otros pastures,
   La vi tan fermoza
   Que a penas creyera,
   Que fuese vaquera,
   De la Finojosa.
   "Я не встрѣчалъ на границѣ столь прелестной молодой дѣвушки какъ фияохозская пастушка. На зеленомъ лугу, усѣянномъ цвѣтами, она вмѣстѣ съ другими пастухами пасла свое стадо. Она была такъ хороша, что я съ трудомъ могъ повѣрить, что она пастушка изъ Финохозы."
   Sanchez. Poesias anteriores, Tom. I, XLIV.
   
   Слѣдующія строки составляютъ начало стихотворенія Рикье:
   
   Gaya pastorelha
   Trobey l'autre dia
   En una ribeira,
   Que per caut la belha
   Sos anhels tenia
   Desotz un ombreira,
   Un nnnplh fiizia
   De flors e sezia,
   Sus en la fresqueria, ets., т: е:
   "Я встрѣтилъ однажды на берегу рѣки прекрасную пастушку: во время жары опа пасла свое стадо подъ тѣнью деревьевъ и плела себѣ шляпу изъ цвѣтовъ и. т. д.
   Raynouard, Troubadours, Tom. III, p. 470.
   
   Serranilla и Serrana произошли отъ Sierra, "горная цѣпь", которая на извѣстномъ разстояніи походитъ на Sierra, что значитъ "Пила". Ни одинъ изъ провансальскихъ поэтовъ, по моему мнѣнію, не писалъ такихъ прекрасныхъ Pastoretas, какъ Рикье, поэтому-то маркизъ и избралъ его своимъ образцомъ.}.
   Не менѣе замѣтны и важны слѣды вліянія итальянскихъ образцовъ въ стихотвореніяхъ маркиза де Сантильяны. Наряду съ похвалами Данту, Петраркѣ и Боккачьо {См. письмо къ коннетаблю Португальскому.}, подражаетъ онъ началу "Inferno" перваго въ длинной поэмѣ, писанной октавами, на смерть дона Энрике де Виллены {Cancionero General, 1573, f. 34. Этотъ "Всеобщій Пѣсенникъ" былъ составленъ вѣроятно послѣ 1434 года, въ которомъ умеръ Виллена.}; а въ своемъ "Коронованіи Хорди" онъ показалъ свою воспріимчивость къ художественной силѣ многихъ мѣстъ "Purgatorio" того же геніальнаго творца {Faber Floresta, ut supra.}. Кромѣ того, за нимъ остается заслуга -- если можно назвать заслугой -- введеніе чисто итальянской формы сонета въ Испанію; своими собственными стихотвореніями онъ началъ длинный рядъ сонетовъ, который со времени Боскана завоевалъ себѣ такое обширное мѣсто въ испанской литературѣ. По поводу изданія въ свѣтъ своихъ сорока двухъ сонетовъ маркизъ де Сантильяна говоритъ, что они написаны по "итальянскому способу41, и ссылается на Кавальканти, Гвидо д'Асколи, Данта, и особенно Петрарку, какъ на своихъ предшественниковъ и образцовъ; но такая ссылка едва-ли нужна для того, кто читалъ ихъ -- до такой степени очевидно его желаніе подражать величайшимъ изъ своихъ учителей. Впрочемъ, сонеты маркиза де Сантильяны, за исключеніемъ ихъ тщательной версификаціи, не имѣютъ большихъ достоинствъ, и потому они были скоро забыты {Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, pp. XX, XXI, XL. Quintana, Poesias Castelianas, Madrid, 1807, 12о, Tom. I, p. 13. Мнѣнія относителі, но введенія сонета въ испанскую поэзію въ,Discurso" Арготе де Молины, въ концѣ,Conde Lucanor" "(1575, f. 77), и въ изданіи Херреры Garcilasso (Sevilla, 1580; Sоp. 75). страдаютъ неполнотой. Но всѣ сомнѣнія разсѣяны и на всѣ вопросы даны отвѣты въ книгѣ:,Rimas Ineditas de Don Inigo Lopez de Mendosa", изданной Ochoa въ Парижѣ въ 1844, 8vo) и въ болѣе полномъ и лучшемъ ихъ изданіи, принадлежащемъ Амадору де лосъ-Ріосъ (Madrid, 1852); здѣсь маркизъ въ письмѣ, помѣченномъ 4 мая 1444 и адресованнымъ при посылкѣ его стихотвореній доньѣ Violante de Pròdas, прямо говоритъ ей, что въ своихъ поэмахъ подражалъ итальянскимъ образцамъ.}.
   Его главныя произведеніи были принаровлены ко вкусу, преобладавшему тогда при испанскомъ дворѣ. Большая часть ихъ писана стихами, и, подобно небольшому стихотворенію въ честь королевы, многимъ загадкамъ и нѣсколькимъ религіознымъ стихотвореніямъ, отличается игрой словъ, аффектаціей, и не имѣетъ большаго значенія въ какомъ бы то ни было отношеніи {Онѣ находятся въ Cancionero General 1573 г. ff. 24, 27, 38, 40 и 234. Маркизъ былъ невысокаго мнѣнія о народной поэзіи. Раздѣляя всю поэзію на три разряда:-- высокую, каковы греческая и римская; среднюю,-- каковы итальянская и провансальская и низкую.-- Послѣднюю онъ характеризуетъ такъ: "infimes son aquellos pue sin ningunt orden, régla, ni cuento facen estos romances è cantares de que la gente haxa è de servil condicion se alegra". Proemio al Condestable, у Sanchez'а, Poesias Anteriores, Tom. I, p. LIV.}. Впрочемъ, два или три изъ нихъ заслуживаютъ вниманія. Одно подъ заглавіемъ "Жалоба любви" и относящееся повидимому къ исторіи Маціаса, написано плавно и нѣжно и замѣчательно въ томъ отношеніи, что содержитъ стихи на галиційскомъ нарѣчіи, которые, вмѣстѣ съ другими подобными стихами и его письмомъ къ коннетаблю Португальскому, показываютъ, что онъ ввелъ въ кругъ своихъ занятій и этотъ древній діалектъ, на которомъ написаны нѣкоторые изъ самыхъ раннихъ памятниковъ испанской литературы {Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, pp. 144--147.}. Другая приписывается ему поэма, названная "Возрасты Міра", есть сокращенная всемірная исторія, начинающаяся съ міроздавія и доходящая до времени Хуана Втораго, неуклюжимъ панегирикомъ которому она и оканчивается. Поэма эта, сочиненная въ 1426 году и состоящая изъ трехсотъ тридцати двухъ стансовъ, писана двойными redondillas, которые сначала до конца скучны и прозаичны {Она получила свое имя отъ Очоа (Ochoa), который первый напечаталъ ее въ своемъ изданіи поэмъ маркиза (рр. 97--240); но Амадоръ де лосъ Ріосъ, въ его "Estudios Sòhre los ludios de España" (Madrid, 1848, 8-vo, p. 342), приводитъ основанія, побудившія его признать ее произведеніемъ Пабло де санта Маріи, о которомъ будетъ сказано впослѣдствіи. Поэтому Амадоръ де лосъ Ріосъ не включилъ эту поэму въ свое изданіе поэмъ маркиза Сантильяны, но возобновилъ я подкрѣпилъ свои прежнія возраженія по ея поводу въ своемъ предисловіи (рр. CLXXXII, sqq).}. Третья -- это моральная поэма, имѣющая форму діалога между влеченіемъ и судьбою, излагающая доктрину стоиковъ о ничтожности всѣхъ внѣшнихъ благъ. Она состоитъ изъ ста восьмидесяти октавныхъ стансовъ краткой испанской мѣры, и была написана въ утѣшеніе кузена и много любимаго друга семейства Толедо, заточеніе котораго въ 1448 году по приказанію коннетабля произвело большія смуты въ королевствѣ и содѣйствовало окончательному разрыву между маркизомъ и фаворитомъ {Faber, Floresta, No 743. Sanchez, Tom. I, p. XII. Claros Varones de Pulgar, ed. 1775, p. 224. Cronica de Jüan II, Año 1448, cap. 4.}. Сюжетъ четвертой -- это паденіе и казнь самого коннетабля въ 1453 году; она состоитъ изъ пятидесяти трехъ восьмистрочныхъ стансовъ съ двумя redondillas въ каждомъ, и содержитъ въ себѣ признанія, какъ полагаютъ, сдѣланныя осужденнымъ на эшэфотѣ частію народу и частію духовнику {Cancionero General, 1573 f. 37.}. Въ обѣихъ послѣднихъ поэмахъ, и особенно въ діалогѣ между влеченіемъ и судьбою, встрѣчаются прекрасныя мѣста, которыя не только гармоничны, но и сильны; не только сжаты и мѣтки, но и изящны {Ochoa приводитъ еще двѣ или три другія поэмы Сантильяны; одна изъ нихъ "Pregunta de Nobles", нѣчто вродѣ душевной жалобы поэта на то, что онъ не можетъ видѣть и знать великихъ мужей всѣхъ временъ. Другая поэма "Doze Trabajos de Ercoles" (Двѣнадцать подвиговъ Геркулеса) смѣшивалось иногда съ одноименнымъ прозаическимъ произведеніемъ Виллены; и наконецъ третья "Infierno de los Enamorados" (Адъ влюбленныхъ) вызвала впослѣдствіи подражаніе Garci Sanchez'а de Badajoz'а. Всѣ эти три поэмы не велики по объему и незначительны по литературнымъ достоинствамъ.}.
   Но наиболѣе важное изъ поэтическихъ произведеній маркиза Сантильяны приближается по формѣ къ драмѣ и называется "Соmedieta de Ponza", или Комедійка Ловцы. Она основана на исторіи одного большаго морскаго сраженія, происходившаго въ 1435. году на неаполитанскомъ берегу, вблизи острова Понцы, въ которомъ короли Аррагоніи и Наварры и инфзитъ донъ Генрихъ Кастильскій со многими вельможами и рыцарями, были взяты въ плѣнъ генуезцами; описаніе этого пораженія Испаніи занимаетъ обширное мѣсто въ старыхъ народныхъ хроникахъ {Напримѣръ, Crónica de D. Juan el Segundo. Año 1435, Cap, 9. Но, быть можетъ, лучшій разсказъ для иллюстраціи "Комедіэты" находится въ Bart. Facius, de Rebus Gestis ab Alfonso, etc., Lib IV, Lugduni, 1560, fol.}. Поэма Сантильяны, написанная непосредственно послѣ катастрофы, о которой она вспоминаетъ, названа комедіей, потому что пьэса имѣетъ счастливый конецъ, причемъ авторъ ссылается на Данта, какъ на авторитетъ въ употребленіи этого слова {Въ письмѣ къ доньѣ Віоланте де Прадасъ, въ которомъ онъ говоритъ, что началъ пьесу непосредственно вслѣдъ за сраженіемъ.}. На самомъ же дѣлѣ, это сонъ или видѣніе, и одно изъ начальныхъ мѣстъ изъ "Inferno", которому авторъ подражаетъ съ самыхъ первыхъ строкъ, не оставляютъ никакого сомнѣнія на счетъ того, что было на умѣ у автора, когда онъ писалъ свою пьесу {Упоминая о діалогѣ который онъ слышалъ о сраженіи, маркизъ почти пословно воспроизводитъ Данта.
             Tan panrosо,
   Que solo en pensarlo me vence piedad.}. Главными дѣйствующими лицами въ этой драматической поэмѣ являются королевы Наваррская и Аррагонская и инфанта донья Каталина, какъ лица наиболѣе заинтересованныя въ исходѣ несчастной битвы. Впрочемъ и Боккачьо играетъ тоже важную роль, хотя повидимому единственно на томъ только основаніи, что онъ написалъ разсужденіе о Паденіи Монарховъ. Въ отвѣтъ на весьма торжественное обращеніе къ нему трехъ царственныхъ дамъ и самаго автора онъ произноситъ не менѣе торжественную рѣчь на своемъ родномъ итальянскомъ языкѣ. Затѣмъ королева Элеонора разсказываетъ ему о славѣ и величіи ея дома, наряду съ зловѣщими предзнаменованіями, которыя она едва успѣваетъ высказать, какъ приходитъ письмо, возвѣщающее объ ихъ исполненіи въ битвѣ при Понцѣ. Выслушавъ содержаніе письма, королева-мать падаетъ замертво. Входитъ фортуна въ образѣ богато одѣтой женщины и утѣшаетъ ихъ всѣхъ, представивъ имъ сначала блестящую картину прошлыхъ временъ и обѣщая еще большую славу ихъ потомкамъ, и вслѣдъ за этимъ приводитъ здравыми и невредимыми тѣхъ самыхъ принцевъ, плѣненіе которыхъ только что поразило ихъ такимъ ужасомъ и горемъ. Этимъ и оканчивается комедьета, заключающая въ себѣ сто двадцать старыхъ итальянскихъ октавъ,-- такихъ, какія встрѣчаются въ "Filostrato" Боккачьо; большая же часть пьесы писана легкимъ размѣромъ. Въ пьесѣ замѣтно желаніе щегольнуть классической ученостью, введенной сюда довольно неловко и съ дурнымъ вкусомъ, но за то въ ней есть одно мѣсто, въ которомъ описаніе фортуны очень искусно заимствовано изъ седьмой пѣсни "Inferno", и другое, заключающее прелестную передѣлку Гораціевой оды Beatus ille {Какъ лучшій образчикъ стиля Комедіеты, я привожу этотъ перефразъ по рукописи, полагаю, лучшей чѣмъ та, которою пользовался Ochoa:
   st. XVI.
   Benditos aquellos que, con el ajada,
   Sustentan sus vidas y biven contentos,
   Y de quando en quando conoscen morada,
   Y sufren placcientes las lluvias y vientos.
   Ca estos no temen los sus movimientos,
   Nin saben las cosas del tiempo pasado,
   Nin de las presentes se hacen cuidado,
   Nin las venideras do an nascimientos.
   
   st. XVII.
   Benditos aquellos que siguen las fieros
   Con las gruesas redes y canes ardidos,
   Y saben las troxas у las delanteras,
   Y fieren de arcos en tiempos devidos.
   Ca estos por daña no son comovidos,
   Nin vana cobdicia los tiene subjetos,
   Nin qnieren tesoros, ni sienten defetos,
   Nin turba fortuna sus libres sentidos.}. Техническая часть пьесы поражаетъ васъ своею крайнею слабостью; впрочемъ въ то время, когда она была написана и еще болѣе при ея представленіи, можетъ быть въ присутствіи нѣкоторыхъ изъ пострадавшихъ въ описываемой въ ней катастрофѣ, она могла производить впечатлѣніе неправильностью свой постройки, но яркимъ изображеніемъ одного изъ самыхъ мрачныхъ событій той эпохи. Въ этомъ отношеніи пьеса и до сихъ еще не утратила интереса.
   Понцская "Комедіета" если и была наиболѣе важнымъ, то никакъ не самымъ популярнымъ изъ произведеній Сантильяны. Популярность выпала на долю сборника пословицъ, составленнаго имъ по желанію Хуана Втораго для воспитанія его сына Генриха, впослѣдствіи Генриха Четвертаго. Сборникъ этотъ состоитъ изъ ста риѳмованныхъ изреченій, изъ которыхъ каждое составляетъ пословицу и поэтому называется иногда "Стословомъ" (Centiloquio.) Сами пословицы несомнѣнно отчасти заимствованы у той неписанной мудрости простаго народа, которою въ этой формѣ Испанія всегда славилась предъ всѣми другими странами, но общимъ направленіемъ своего сборника, равно какъ и многими отдѣльными изреченіями, маркизъ всего болѣе обязанъ премудрости царя Соломона и Новому Завѣту. Во всякомъ случаѣ онѣ пользовались -- быть можетъ въ связи съ ихъ назначеніемъ для наслѣдника престола -- замѣчательнымъ успѣхомъ, какъ свидѣтельствуетъ объ этомъ множество старинныхъ списковъ, сохранившихся до нашего времени. Онѣ были напечатаны уже въ 1496 году, и въ теченіе слѣдующаго столѣтія можно насчитать девять или десять изданій этихъ пословицъ, по большей части снабженныхъ учеными объясненіями доктора Педро Діаса изъ Толедо. Впрочемъ, поэтическаго значенія онѣ не имѣютъ и любопытны для васъ только по обстоятельствамъ сопровождавшимъ ихъ составленіе и въ томъ еще отношеніи, что онѣ представляютъ собою древнѣйшее собраніе пословицъ, составленное въ новѣйшія времена. {Есть еще другой сборникъ пословицъ, составленный маркизомъ де Сантильяной и впервые напечатанный въ 1508 году; онъ вошелъ въ сочиненіе Mayans у Siscar: "Origenes de la Lengua Casteliana" (Tom. II, рр. 179, etc.). Впрочемъ, пословицы эти нериѳмованы и не объяснены, а просто приведены въ алфавитномъ порядкѣ, въ томъ видѣ какъ онѣ записывались изъ устъ простаго народа, или, какъ говоритъ собиратель, "отъ старухъ у комелька". Перечень печатныхъ изданій риѳмованныхъ пословицъ, составленный для принца Генриха, см. у Mendez'а, Typog. Esp. p. 196, и у Sanchez'а, Tom. I, p. XXXIV. Семнадцатая пословица, на тему Благоразуміе можетъ служить прекраснымъ образчикомъ цѣлаго, такъ какъ всѣ онѣ составлены въ томъ же духѣ и тѣмъ же размѣромъ. Вотъ она:
   
   Si fiieres gran eloquente
   Bien sera
   Pero mas te converrá
   Ser prudente.
   Que el prudente es obediente
   Todavia
   А moral filosofia
   Y sirviente, т. e. "Если ты краснорѣчивъ, благо тебѣ будетъ, но еще лучше будетъ, если ты благоразуменъ. Кто благоразуменъ -- тотъ и послушенъ: онъ повинуется внушеніямъ нравственной философіи".
   Изъ ста пословицъ къ двадцати имѣются прозаическія объясненія самаго маркиза; цо ни одной изъ нихъ не удалось ускользнуть отъ ученаго комментарія толедскаго доктора, бывшаго капелланомъ и духовникомъ маркиза. Комментарій къ первымъ двадцати пяти изъ этихъ пословицъ за исключеніемъ восьмой, составленный Луисомъ де Аранда (см. ниже глава XXI) и впервые напечатанный въ Гранадѣ въ 1576 г., можно найти у Ni pho въ Cajon de Sastre (1781, Tom. V, pp. 211--255); но онъ скученъ и безполезенъ.
   Тотъ же толедскій докторъ Перо Діасъ, который обременилъ Пословицы маркиза де Сантильяны комментаріями, составилъ, по желанію короля Хуана II, сборникъ изреченій изъ Сенеки, впервые напечатанный въ 1482 г. и впослѣдствіи выдержавшій нѣсколько изданій (Mendez, Typog., рр. 266 и 197). У меня есть севильское изданіе 1500 г. (fol. въ 66 листовъ). Оно содержитъ въ себѣ около ста пятидесяти пословицъ, причемъ сопровождающія каждую изъ нихъ объясненія составлены съ большимъ вкусомъ и умѣлостью сравнительно съ комментаріями того же автора къ риѳмованнымъ пословицамъ маркиза.}
   Въ послѣдніе годы жизни маркиза де Сантильяны слава его распространилась весьма широко. Хуанъ де Мена говоритъ, что изъ чужихъ краевъ приходили люди, чтобы только увидать его {Въ предисловіи къ "Coronaciоn", Obras, Alcala, 1566, 12-mo, f. 260.}, а молодой коннетабль Португаліи, -- тотъ самый принцъ, который впослѣдствіи вмѣшался въ смуты Каталоніи и заявлялъ притязанія на корону Аррагоніи -- обратился къ маркизу съ просьбой выслать его стихотворенія, которыя и были посланы ему при письмѣ, замѣнявшимъ предисловіе. Посланіе это носитъ названіе О Поэтическомъ Искусствѣ. Оно было написано между 1448 и 1445 годами и, заключая въ себѣ замѣтки объ испанскихъ поэтахъ, бывшихъ предшественниками или современниками маркиза, есть дѣйствительно самый важный и единственный источникъ, какой мы имѣемъ въ настоящее время по отношенію къ самому раннему періоду испанской литературы. Кромѣ того упомянутое посланіе выгодно отличается отъ письма подобнаго же содержанія, полученнаго имъ самимъ, за двадцать лѣтъ предъ тѣмъ отъ донъ Энрике де Виллены и показываетъ, какъ далеко онъ былъ впереди своего вѣка въ дѣлѣ критики и въ разумной любви къ наукамъ. {Это важное письмо -- которое, по мнѣнію Арготе де Молина (Nobleza, 1588, f. 335), составляло какъ бы введете къ Cancionero маркиза -- помѣщено вмѣстѣ съ учеными примѣчаніями къ нему, въ первомъ томѣ Sanchez'а. Коннетабль Португаліи, которому оно было адресовано, умеръ въ 1466 г.}
   Изъ сказаннаго ясно, что Сантильяна былъ во всѣхъ отношеніяхъ замѣчательнымъ человѣкомъ, тѣсно связаннымъ съ своей эпохой и обладавшимъ большимъ запасомъ духовныхъ силъ. Въ этомъ убѣждаетъ насъ его участіе въ дѣлахъ съ самой ранней юности, а также выборъ его пословицъ, письма его къ заключенному кузену и его поэма на смерть Альваро де Луны. Онъ былъ и поэтомъ, хотя и не высокаго достоинства, но во всякомъ случаѣ человѣкомъ весьма начитаннымъ въ то время, когда чтеніе еще было рѣдкостью, {Я не могу признать его ученымъ, ибо онъ не обладалъ способностью общею всѣмъ ученымъ людямъ его времени -- способностью говорить по латыни. Это видно изъ весьма любопытнаго и рѣдкаго трактата о "Vita Beata" Хуана де Люсены (Juan de Lucena), его современника и друга, гдѣ (ed. 1483, fol., f. II. b.) онъ заставляетъ маркиза сказать о себѣ: "Me veo defetuoso de letras Latinas", и прибавляетъ, что епископъ бургосскій и Хуанъ де Мена продолжали бы свой споръ по латыни, а не по испански, еслибъ маркизъ былъ въ состояніи примкнуть къ бесѣдѣ на этомъ ученомъ языкѣ. Что онъ могъ читать по латыни,-- это доказывается его произведеніями, переполненными ссылками палатинскихъ авторовъ, а иногда и подражаніями имъ. Онъ самъ признается въ своемъ плохомъ знаніи латинскаго языка въ письмѣ къ своему сыну, студенту саламанскаго университета. О bras, 1852, р. 482.} а также критикомъ съ самостоятельнымъ сужденіемъ въ эпоху, когда сужденіе и критическіе пріемы рѣдко сочетались вмѣстѣ. Наконецъ онъ былъ основателемъ итальянской и придворной школы въ испанской поэзіи, которая, взятая въ цѣломъ, противорѣчила народному духу и наконецъ была побѣждена имъ, но которая долго оказывала значительное вліяніе и наконецъ принесла нѣчто въ тотъ матерьялъ, изъ котораго въ шестнадцатомъ столѣтіи создалось прочное зданіе національной литературы Испаніи.
   Въ царствованіе Хуана Втораго и при его дворѣ жилъ еще другой поэтъ, общее вліяніе котораго въ то время ощущалось хотя и менѣе вліянія его патрона, маркиза Сантильяны; но о которомъ съ тѣхъ поръ часто упоминалось съ признательностью, -- я разумѣю Хуана де Мену, величаемаго иногда, хотя и совершенно неудачно, Энніемъ испанской поэзіи. Онъ родился въ Кордовѣ, около 1411 года, отъ почтенныхъ хотя и неблагородныхъ родителей. {Главнѣйшія свѣденія о жизни Хуана де Мены находятся въ плохихъ стихахъ Франциско Ромеро, въ его "Epicedio en la Muerte del Maestro Hernan Nunez" (Salamanca, 1578, 12-mo, pp. 485, etc.) помѣщенныхъ въ концѣ "Refranes de Hernan Nußez". Относительно мѣста его рожденія сомнѣній быть не можетъ. Онъ самъ намекаетъ на это мѣсто (Trescientas, Соріа 124) въ выраженіяхъ, которыя дѣлаютъ ему честь.} Онъ рано остался сиротою и съ двадцати трехъ-лѣтняго возраста всецѣло посвятилъ себя наукамъ, проходя полный курсъ ихъ сначала въ Саламанкѣ, а потомъ въ Римѣ. По возвращеніи своемъ на родину, онъ сдѣлался Veintequatro Кордовы, или однимъ изъ двадцати четырехъ лицъ, составлявшихъ администрацію города; кромѣ того мы рано встрѣчаемъ его при дворѣ въ качествѣ приближеннаго поэта и мы знаемъ далѣе, что онъ вскорѣ затѣмъ былъ секретаремъ для латинской корреспонденціи при Хуанѣ Второмъ и исторіографомъ Кастиліи. {Cibdareal, Epist. XX, XXIII.} Это поставило его въ непосредственныя отношенія къ королю и коннетаблю, отношенія важныя сами по себѣ, о которыхъ случайно дошло до насъ нѣсколько любопытныхъ свѣденій. Король, если вѣрить сообщающему это свидѣтелю, желалъ занять почетное мѣсто въ исторіи и, чтобы обезпечить себѣ его, поручилъ своему приближенному медику время отъ времени давать указанія его исторіографу, какъ ему слѣдуетъ изображать различныя части своего предмета. И дѣйствительно, въ одномъ письмѣ къ историку этотъ послѣдній серьезно говоритъ: "король сильно желаетъ похвалъ"; и затѣмъ слѣдуютъ указанія какъ разсказать извѣстный щекотливый случай, именно -- нежеланіе графа де Кастро подчиниться велѣніямъ короля. {Cibdareal, Epist. XLVII.}. Въ другомъ письмѣ ему пишутъ: "король ожидаетъ отъ васъ большей славы," каковое замѣчаніе опять сопровождается пересказомъ событій въ томъ видѣ, какъ они должны быть изображены {Cibd., Erist. XLIX.}. Впрочемъ, хотя Хуанъ де Мена уже съ 1445 года занимался этимъ важнымъ трудомъ и повидимому былъ поощряемъ какъ королемъ, такъ и коннетаблемъ, все же нѣтъ основанія предполагать, что бы какая либо часть его историческаго труда сохранилась въ хроникѣ Хуана Втораго совершенно такою, какою она вышла изъ его рукъ.
   При всемъ томъ исторіографъ, повидимому обладавшій счастливымъ складомъ характера, обезпечившимъ ему успѣхъ при дворѣ, оставилъ достаточно образчиковъ тѣхъ средствъ, которыми онъ достигалъ его. Онъ былъ нѣчто въ родѣ поэта-лауреата только безъ оффиціальнаго званія; онъ писалъ вирши и на битву при Ольмедо 1445 года и на примиреніе, состоявшееся между королемъ и его сыномъ въ 1446 г. и на сраженіе при Пеньяфилѣ въ 1449, и по случаю легкой раны, полученной коннетаблемъ въ Паленсіи въ 1452 году; во всѣхъ этихъ стихотвореніяхъ, равно какъ и въ другихъ болѣе обширныхъ произведеніяхъ, онъ выказываетъ глубокую преданность царственнымъ правителямъ государства {Относительно стиховъ первой категоріи см. Liciniano Saez'а: Valor de las Monedas de Enrique IV., Madrid, 4-to, 1805, pp. 547--552; что же касается его стиховъ на коннетабля, то см. его хронику, Milano, 1546, fol., f. 60b. Tit. 95.}.
   Не мудрено послѣ этого, что онъ пользовался большой извѣстностью и въ Португаліи. Инфзитъ донъ Педро -- стихотворецъ не безъ дарованій, много путешествовавшій въ разныхъ частяхъ свѣта -- завязалъ въ Испаніи личное знакомство съ Хуаномъ де Меной, и по возвращеніи своемъ въ Лиссабонъ отправилъ ему нѣсколько стихотвореній, которыя по достоинству были лучше вызваннаго ими отвѣта; кромѣ того онъ не безъ остроумія подражалъ "Лабиринту" Мевы въ одной испанской поэмѣ состоящей изъ ста двадцати пяти стансовъ {Стихи инфанта: "Do Ifante Dom Pedro, Fylho del Rey Dom Joam, em Eoor de Joam Mena", съ отвѣтомъ Хуана де Мены, краткимъ возраженіемъ инфанта, и заключеніемъ находятся въ Cancioneiro Резенде (Lisboa, 1516 folio, f. 72. b.). См. также C. F. Bellermann, Die Alten Liederbücher der Portugiesen, (Berlin, 1840, 4-to, pp. 27, 64), и Mendez': Typographia (p. 137, прим.) Этотъ инфантъ донъ Педро, по моему мнѣнію, есть тотъ великій путешественникъ, на котораго находимъ намекъ въ домъ Кихотѣ (въ концѣ 23 гл. II части). Впрочемъ, ни Пеллиссеръ, ни Клеменсинъ не даютъ намъ на этотъ счетъ никакихъ разъясненій.}. Обладая такими связями и качествами, при остроуміи, дѣлавшемъ его общество пріятнымъ {См. Діалогъ Хуана де Люсены "La Vita Beata", въ которомъ Хуанъ де Мена фигурируетъ какъ одинъ изъ главныхъ собесѣдниковъ.}, а также веселомъ характерѣ, благодаря которому онъ пользовался хорошимъ пріемомъ въ лагеряхъ самыхъ враждебныхъ другъ другу партій въ королевствѣ {Онъ былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ королемъ, принцемъ, коннетаблемъ, маркизомъ Сантильяной, и др.}, Хуанъ де Мена велъ, повидимому, пріятную жизнь. По случаю его скоропостижной смерти въ 1456 г., послѣдовавшей отъ паденія съ мула, маркизъ Сантильяна, его неизмѣнный другъ и покровитель, написалъ эпитафію и поставилъ ему въ Торрелагунѣ памятникъ, сохранившійся до нашихъ дней {Ant. Роnz, Viage de España, Madrid, 1787, 12-mo, Tom. X, p. 38. Clemencin, примѣч. къ Донъ Кихоту, ч. II, гл. 44, том. V. стр. 379.}.
   Произведенія Хуана де Мены при первомъ ихъ появленіи обратили на себя вниманіе двора. Еще во время его молодости они, если вѣрить простодушнымъ письмамъ приписываемымъ придворному врачу, были предметомъ постоянныхъ толковъ во дворцѣ {Cibdareal, Epist XX. Изъ ста пяти писемъ придворнаго врача не менѣе двѣнадцати обращены къ поэту: письма эти свидѣтельствуютъ, если только они подлинныя, какимъ особеннымъ благоволеніемъ пользовался Хуанъ де Мена при дворѣ.}, и сборникъ стихотвореній, составленный Баэной для развлеченія короля и двора около 1450 г. и другой, извѣстный подъ именемъ сборника Эстуньиги, содержатъ въ себѣ множество доказательствъ, что расположеніе къ Хуану де Менѣ не измѣнялось при его жизни, ибо въ каждый изъ этихъ сборниковъ вошло столько его стихотвореній, сколько ихъ можно было въ то время найти. Но хотя это обстоятельство равно какъ и фактъ помѣщенія стихотвореній Хуана де Мены въ двухъ или трехъ изъ весьма древнихъ печатныхъ сборниковъ не оставляетъ никакого сомнѣнія, что они сначала пользовались нѣкоторымъ моднымъ успѣхомъ -- тѣмъ не менѣе едва ли можно сказать, чтобы они когда либо были дѣйствительно популярны. Впрочемъ, два-три изъ его небольшихъ стихотвореній, между прочимъ стихи писанные имъ дамѣ своего сердца, съ цѣлью показать ей, какъ опасна она для его спокойствія, и наконецъ стихи на упрямаго мула, купленнаго имъ у одного монаха, отличаются такою живостью тона, которая всюду обезпечила бы имъ успѣхъ {Послѣднее стихотвореніе, не лишенное юмора, два раза упоминается въ сборникѣ Cibdareal'а, именно въ письмѣ XXXIII и XXXVI, и повидимому нравилось королю и двору.}. Но большая часть его мелкихъ стихотвореній, изъ которыхъ около двадцати разсѣяно по разнымъ рѣдкимъ сборникамъ {Мелкія стихотворенія Хуана де Мены встрѣчаются преимущественно въ старыхъ "Всеобщихъ Пѣсенникахъ (Cancioneros Generales), но за нѣкоторыми изъ нихъ приходится обращаться къ стариннымъ изданіямъ его собственныхъ произведеній. Такъ, напримѣръ, въ одномъ изъ рѣдкихъ folio 1524 г., въ которомъ "Trescientas". (Триста стансовъ) и "Coronacion" составляютъ отдѣльныя части, съ отдѣльными заглавіями, пагинаціей и заключительными страницами,-- каждая изъ нихъ сопровождается нѣсколькими мелкими стихотвореніями нашего автора.}, носятъ на себѣ отпечатокъ тона того общества, въ которомъ онъ вращался: они до такой степени преисполнены аффектаціей, игрой словъ и темными намеками, что даже при первомъ своемъ появленіи могли имѣть нѣкоторый интересъ развѣ только для лицъ, которымъ они были написаны или для тѣснаго круга ихъ знакомыхъ.
   Его поэма Семь Смертныхъ Грѣховъ, состоящая почти изъ восьмисотъ краткихъ стиховъ, раздѣленныхъ на двойныя redondillas, представляетъ собой трудъ съ болѣе высокими претензіями. Но это просто скучная аллегорія, кишащая педантизмомъ и метафизическими бреднями по поводу войны между разумомъ и волею человѣка. При всей ея растянутости, она осталась, однако, неоконченною, и одинъ, поэтъ по имени Херонимо де Оливаресъ прибавилъ къ ней еще четыреста стиховъ, съ цѣлью привести эту фабулу къ естественному по его мнѣнію заключенію. Но обѣ части такъ скучны, какъ только могла ихъ сдѣлать педантическая теологія той эпохи {Прибавленія Оливареса находятся въ изданіи 1552 г. и во многихъ другихъ изданіяхъ произведеній Хуана де Мены. Другое добавленіе, по размѣрамъ почти втрое длиннѣе и нисколько не лучшее, сдѣланное Гомесомъ Манрико, помѣщено въ изданіи 1566 г., но есть еще и третье добавленіе,-- весьма краткое -- написанное ученикомъ, какъ онъ себя называетъ, Хуана де Мены и "маркиза Сантильяны,-- нѣкіимъ Педро Гилленомъ (Guillen).-- Значительное количество стихотвореній этого неизвѣстнаго поэта, писанныхъ во вкусѣ того времени, доселѣ хранится въ рукописи въ Севильѣ, какъ я узналъ изъ примѣчанія къ испанскому переводу моего сочинеоія, T. I, р, 551--553. Этотъ Педро Гилленъ былъ отцомъ дона Діего Гвиллена де Авила, автора Panegirico королевѣ Изабеллѣ, о которомъ будетъ упомянуто въ примѣчаніи 57, въ концѣ этой главы.}.
   Гораздо лучше его "Коронація", состоящая изъ пятисотъ стиховъ, писанныхъ двойными пятистрочными стансами (quintillas). Названіе поэмы объясняется тѣмъ, что она есть описаніе воображаемаго путешествія Хуана де Мены на Парнассъ для присутствованія при ко ронованіи Музами и Добродѣтелями маркиза Сантильяны въ качествѣ поэта и героя. Собственно говоря, эта поэма въ честь высокаго покровителя Хуана де Мены, и съ этой точки зрѣнія представляется нѣсколько страннымъ, что она написана въ такомъ игривомъ и почти сатирическомъ тонѣ. Судя по началу и по нѣкоторымъ другимъ мѣстамъ, она кажется какъ бы пародіей на "Divina Comedia", ибо начинается блужданіями автора по темному лѣсу, послѣ чего онъ проходитъ чрезъ юдоль скорби, гдѣ видитъ наказанія грѣшниковъ, посѣщаетъ жилища блаженныхъ, гдѣ встрѣчаетъ великихъ мужей прошлыхъ временъ и наконецъ приходитъ къ горѣ Парнассу, на которой присутствуетъ при своего рода апоѳеозѣ еще живущаго лица, предмета его почтенія и удивленія. Поэма написана гладкими стихами, и нѣкоторыя мѣста въ ней не лишены интереса; но въ цѣломъ она утомляетъ своею безцѣльной ученостью. Лучшія мѣста въ ней исключительно описательнаго характера.
   Но хотѣлъ или нѣтъ Хуанъ де Мена въ своемъ "Коронованіи" сознательно подражать Данту, во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что въ его главномъ произведеніи озаглавленномъ, "Лабиринтъ", онъ является положительнымъ подражателемъ Данта. Эту длинную поэму Хуанъ де Мена началъ, повидимому, очень рано; но хотя онъ весьма много трудился надъ своимъ произведеніемъ, оно все таки осталось неоконченнымъ вслѣдствіе внезапной смерти его автора. "Лабиринтъ" заключаетъ въ себѣ почти двѣ тысячи пятьсотъ строкъ, раздѣленныхъ на стансы, каждая изъ которыхъ состоитъ изъ двухъ redondillas, писанныхъ тѣми длинными строками, которыя назывались тогда "versos de arte major", или стихами высшаго рода, ибо предполагалось, что они требуютъ большей степени искусства чѣмъ короткіе стихи, употреблявшіеся въ старинныхъ народныхъ балладахъ {См. Renjifo, Arte Poetica, ed. 1727, p. 82. Versos de arte mayor состояли обыкновенно изъ двѣнадцати слоговъ, а arte menor изъ восьми. Стихи въ одиннадцать слоговъ или, какъ Куэва называетъ эту форму стиха "еі grande endecasilabo", которая употреблялась маркизомъ Сантильяной въ его сонетахъ, была впослѣдствіи въ большой модѣ. Vargas у Ponce, Declamacion, 1793, pp. 62 и слѣд.}. Сама поэма называется иногда "Лабиринтъ", вѣроятно вслѣдствіе запутанности ея плана а иногда "Триста стансовъ" (Las Trescientas), такъ какъ таково было первоначальное число ея copias или стансовъ. Въ основаніи ея лежитъ довольно широкая задача -- путемъ фантастическихъ образовъ и аллегорій выяснить все что относится къ обязанностямъ или судьбѣ человѣка. Пріемы, которыми руководствовался авторъ въ созданіи своей поэмы, очевидно заимствованы у Данта въ его "Divina Commedia" и изъ его же наставленій, изложенныхъ въ разсужденіи "De Vulgari Eloquentiá".
   Послѣ посвященія "Лабиринта" королю Хуану Второму и исполненія нѣкоторыхъ другихъ формальностей, поэма начинается странствованіями автора въ лѣсу, наполненномъ, какъ у Данта, хищными звѣрями. Здѣсь встрѣчается ему Провидѣніе, которое является во образѣ красивой женщины и предлагаетъ провести его вѣрнымъ путемъ среди окружающихъ его опасностей и объяснить, "насколько это доступно человѣческому пониманію", тѣ непроницаемыя тайны жизни, которыя удручаютъ его духъ. Провидѣніе исполняетъ это обѣщаніе и вводитъ автора въ то, что онъ называетъ Сферическимъ центромъ пяти круговъ, или, другими словами, ставитъ его на такую точку, съ которой поэтъ можетъ разомъ видѣть всѣ страны и народы земли. Тамъ оно показываетъ ему три большихъ мистическихъ колеса судьбы, изъ которыхъ два неподвижные означаютъ прошедшее и будущее, а третье, находящееся въ постоянномъ движеніи, настоящее. Каждому колесу соотвѣтствуетъ особая часть человѣческаго рода и на каждую изъ этихъ частей распространяется семь круговъ тѣхъ семи планетныхъ вліяній, которыя управляютъ судьбою смертныхъ. Характеры знаменитѣйшихъ изъ этихъ смертныхъ объясняются поэту его божественнымъ руководителемъ, по мѣрѣ того какъ тѣни ихъ возстаютъ предъ нимъ въ этихъ таинственныхъ кругахъ.
   Съ этого пункта поэма становится галлереей миѳологическихъ и историческихъ фигуръ, расположенныхъ какъ въ "Paradiso" Данта, согласно порядку семи планетъ {Авторъ "Dialoge de las lenguas" (Mayans у Siscar, Origenes' Tom. II, p. 148) уже кажется лѣтъ триста тому назадъ жаловался на множество неясностей въ стихотвореніяхъ Хуана де Мены.-- Этотъ недостатокъ доказывается съ яркой очевидностью обстоятельными объясненіями темныхъ мѣстъ въ произведеніяхъ его, предложенныхъ двумя его старѣйшими и наиболѣе учеными коментаторами.}. Какъ портреты, онѣ вообще отличаются небольшимъ достоинствомъ и большею частію обрисованы весьма неясно; лучше удались характеристики современниковъ или соотечественниковъ поэта; нѣкоторыя изъ этихъ послѣднихъ писаны льстивой кистью придворнаго; таковы напр. характеристики короля и коннетабля: другія же обрисованы съ большей правдой и искусствомъ, какъ напр. донъ Энрике де Виллена, Хуанъ де Мерло и молодой Даваносъ, преждевременная кончина котораго, оплакана въ немногихъ строкахъ съ необычайной силой и нѣжностью {Хуанъ де Мена всегда пользовался расположеніемъ своихъ согражданъ, если и не былъ вполнѣ народнымъ поэтомъ. При его жизни стихотворенія его появились въ Cancionnere Баэны (Baena), и вслѣдъ за тѣмъ въ Хроникѣ Коннетабля. Другія же находятся въ упомянутомъ уже собраніи стихотвореній, напечатанномъ въ Сарагоссѣ въ 1492 года и въ другомъ сборникѣ того же времени, но безъ означенія года. Они находятся также во всѣхъ старыхъ Cancioneros Generales и въ послѣдовательномъ рядѣ отдѣльныхъ изданій, начиная съ 1496 г: и вплоть до нашего времени. Затѣмъ, кромѣ всѣхъ этихъ изданій, ученый Хернанъ Нуньесъ (Nunez) де Гусманъ напечаталъ въ 1499 году такія объясненія къ нимъ, какихъ едва-ли можно было ожидать отъ сотрудника по "Полиглоттѣ" Комплютензія, а еще болѣе ученый Франциско Санчесъ де ласъ Бросасъ, обыкновенно называемый Эль Бросензе (Brocense), напечаталъ въ 1582 г. другое болѣе краткое и лучшее изданіе въ весьма изящной небольшой книжкѣ. То или другое изъ этихъ объясненій обыкновенно помѣщается почти во всѣхъ послѣдующихъ изданіяхъ упомянутыхъ поэмъ.}.
   Наиболѣе подробно излагается здѣсь исторія графа Ніеблы который въ 1436 году при осадѣ Гибралтара пожертвовалъ своею жизнью въ геройской попыткѣ спасти одного изъ своихъ подчиненныхъ, такъ какъ лодка, въ которой могъ бы спастись графъ, оказалась слишкомъ мала для спасенія всего отряда, который весь и погибъ въ волнахъ. Этотъ несчастный случай, и особенно самопожертвованіе Ніеблы, бывшаго однимъ изъ первыхъ вельможъ королевства и въ это самое время готовившагося къ отважному походу противъ Мавровъ, былъ описанъ во многихъ хроникахъ той эпохи, и Хуанъ де Мена занесъ его въ слѣдующіе характерные стансы {Crónica de D. Juan el Segundo, Año 1436c. 3. Mena, Trescientas, Cop. 160-162.
   
   Aquel que en la barca parece sentado,
             Vestido, en engafio de las bravas ondas
             En aguas crueles, ya mas que no hondas
   
   Con mucha gran gente en la mar anegado,
   Es el valiente, no bien fortunado,
   
             Muy virtuoso perinclito Conde
             De Niebla, que todus sabeis bien adonde
   
   Diò fin al dio del curso liadado.
   Y los que lo cercan por el derredor,
   
             Puesto que fuessen magnificos hombres,
             Los titulos todos de todos sus nombres,
   
   El nombre les cubre deaquel su señor;
   Que todos los hechos que son de valor
   
             Para se in ostrar por si cada uno,
             Quando se juntan у van de consuno:
   
   Pierden el uombre delante el mayor.
   Arlanza, Pisuerga у aun Carrion,
   
             Gozan de nombre de rios; empero
             Despues de juntados llamamos los
             Duero; liacenios de muchos una relacion.}, приводимые нами въ прозаическомъ переводѣ:
   "Мужъ, сидящій въ лодкѣ, окруженной свирѣпыми волнами, болѣе свирѣпыми чѣмъ глубокими, въ сообществѣ многихъ своихъ боевыхъ товарищей, подобно ему поглощенныхъ моремъ -- это храбрый, благородный, но несчастный графъ де Ніебла; всѣмъ извѣстно, что онъ погибъ въ день, назначенный судьбою".
   "И рыцари, окружающіе его, хотя они люди храбрые и знаменитые, всѣ блѣднѣютъ въ лучахъ славы своего предводителя. Такъ подвиги мужества, имѣющіе значеніе каждый отдѣльно, даже если они соединятся вмѣстѣ, все-таки блѣднѣютъ передъ однимъ великимъ героическимъ подвигомъ".
   "Такъ Арланса, Писуэрга и Карріонъ называются рѣками и каждая изъ нихъ имѣетъ свое особое имя, но когда онѣ соединятся вмѣстѣ, мы ихъ называемъ однимъ общимъ именемъ Дуэро".
   Такіе стихи не могутъ, конечно, претендовать на большое художественное значеніе; но въ произведеніяхъ Хуана де Мены не много найдется равнаго приведенному отрывку, за которымъ остается по крайней мѣрѣ та заслуга, что онъ чуждъ всякаго педантизма и манерности, искажающихъ большую часть его твореній.
   Какъ бы тамъ ни было, однако "Лабиринтъ" возбудилъ при дворѣ Хуана Втораго большой энтузіазмъ и главнымъ образомъ у самаго короля, лейбъ-медикъ котораго, какъ увѣряютъ насъ, писалъ поэту: "Ваше изящное и ученое произведеніе, подъ названіемъ "Второй порядокъ Меркурія", до того понравилось его величеству, что онъ беретъ его съ собою въ путешествія или на охоту" {Cibdareal, Epist. XX.}; и далѣе: "Въ особенности понравился королю конецъ третьяго круга. Я читалъ это произведеніе его величеству, и король положилъ ваше произведеніе на столъ рядомъ съ молитвенникомъ и часто перечитываетъ его" {Ibid., Epist. XLIX.}. Впрочемъ, вся поэма была, повидимому, представляема королю глава за главой по мѣрѣ ея сочиненія, и мы знаемъ, что по меньшей мѣрѣ въ одномъ случаѣ она носитъ на себѣ слѣды королевскихъ поправокъ, которыя и доселѣ остались въ неизмѣненномъ видѣ {Ibid., Edist., XX.}. Его величество совѣтовалъ даже увеличить поэму съ трехсотъ стансовъ до трехсотъ шестидесяти пяти, впрочемъ, съ единственной наивной цѣлью привести число стансовъ въ точное соотвѣтствіе съ числомъ дней въ году. Полагаютъ, что тѣ двадцать четыре станса, которые помѣшаются обыкновенно въ концѣ поэмы, представляютъ собой попытку исполненія королевскаго желанія; все это можетъ быть, но въ настоящее время навѣрно никто не пожелаетъ поэмѣ Хуана де Мены быть длиннѣе, чѣмъ она есть {Они въ первые появились въ 1517 г. и помѣщены отдѣльно въ Cancionero General 1577 г., но ихъ вовсе нѣтъ въ собраніи произведеній поэта, изданныхъ 1566 г., и потому они не были комментированы Хернаномъ Нуньесомъ. Сомнительно, впрочемъ, чтобы эти стансы были написаны Хуаномъ де Меной; въ противномъ случаѣ они вѣроятно составлены послѣ смерти короля, ибо отнюдь не льстятъ ему. Это соображеніе заставляетъ меня сомнѣваться въ ихъ подлинности, ибо въ своихъ произведеніяхъ поэтъ оставилъ безъ измѣненія свои пышныя восхваленія короля и коннетабля послѣ смерти ихъ обоихъ.
   Хуанъ де Мена перевелъ также напыщенной прозой, испещренной латинизмами, передѣлку Авзопія, писателя четвертаго столѣтія, одной части Иліады, переводъ этотъ былъ изданъ въ 4о, въ Вальядолидѣ, 1519 г., и заключалъ въ себѣ около 47 стр. См. Примѣчанія Гайянгоса къ испанскому переводу моего сочиненія, T. I, р. 547.
   По справедливому замѣчанію Гайянгоса, слѣды вліянія школы Хуана де Мены замѣтны даже въ шестнадцатомъ столѣтіи. О нѣкоторыхъ изъ нихъ мнѣ придется упомянуть впослѣдствіи, какъ напр. о второй и третьей частяхъ "Triaca del Alma", 1515 г., Лебрихи (Lebrixa), "Retablo y Triunfos", 1518 г., Хуана де Падильи, и о самомъ нелѣпомъ изъ всѣхъ произведеній этой школы,-- о стихотвореніяхъ Тапко де Фрехеналя (Tanco de Frexenal) посвященныхъ Карлу V и изданныхъ въ 1547 г. Но два или три автора, на которыхъ намекаетъ Гайянгосъ также относятся сюда. Богъ они: 1) Хернанъ Васкесъ де Такія (Hernan Vasquez de Tapia), издавшій въ 1497 г., въ ста пятидесяти двухъ стансахъ, напоминающихъ собою стансы Хуана де Мены, описаніе празднествъ Fiestas дававшихся въ Сантандерѣ и въ другихъ мѣстахъ, по случаю пріѣзда Маргариты Фландрской, дочери императора Максимильяпа. 2) Діего Гилленъ де Авила (Diego Guillen de Avila), котораго Panegirico королевѣ Изабеллѣ и нѣсколько стихотвореній на всѣмъ извѣстнаго Алонзо Карилло, архіепископа Толедскаго, были изданы въ 1500 г. въ Римѣ, гдѣ жилъ самъ авторъ. И 3) Альфонсо Фернандесъ, написавшій длинную поэму на подобіе стихотворной хроники въ честь Гонзальво Кордуапскаго и завоеванія Неаполя, подъ заглавіемъ Partenopea, изданной въ Римѣ, въ 1516 г., послѣ смерти ея автора, который въ этомъ городѣ провелъ послѣдніе годы своей жизни. Но, по моему мнѣнію, всѣ эти произведенія имѣютъ значеніе, только какъ показатели борьбы, веденной для удержанія стараго стиля поэзіи въ формѣ copias de arte mayor по примѣру Хуана де Мены.}.
   

ГЛАВА XX.

Развитіе Кастильскаго языка.-- Поэты временъ Хуана Втораго.-- Вилласандино.-- Франциско Имперіалъ.-- Баэна.-- Родригесъ дель Падровъ.-- Прозаическіе писатели.-- Сибдареаль и Фернанъ Пересъ де Гусманъ.

   Въ одномъ только отношеніи произведенія Хуана де Мены имѣютъ важное значеніе. Они выражаютъ собою прогрессъ кастильскаго языка, который подъ его перомъ развился больше, чѣмъ въ длинный періодъ, ему предшествовавшій. Со времени Альфонса Мудраго протекло почти два столѣтія, въ которыя этотъ властительный діалектъ почти всецѣло утвердилъ свое господство надъ своими соперниками и силою политическихъ обстоятельствъ распространился въ большей части Испаніи; при всемъ томъ мало было сдѣлано для обогащенія и ничего для обработки или очищенія этого діалекта. Съ одной стороны серьезный и величавый тонъ "Partidas" и "Всеобщей хроники" (Альфонса Мудраго) былъ утраченъ послѣдующими писателями, съ другой стороны никто не пытался также воскресить болѣе легкій и игривый стиль "Графа Луканора". Положимъ, дикія и тревожныя времена Петра жестокаго и трехъ государей слѣдовавшихъ за нимъ ни о чемъ другомъ не позволяли думать, кромѣ личной безопасности и непосредственнаго благосостоянія народа, теперь же, въ царствованіе Хуана Втораго, хотя дѣла государства были едва ли въ лучшемъ порядкѣ, чѣмъ прежде, но они приняли скорѣе характеръ феодальной вражды между крупными сановниками, чѣмъ войнъ короля съ своими подданными. Одновременно съ этимъ наука и литературное образованіе вслѣдствіе различныхъ случайныхъ причинъ были не только въ почетѣ, но и вошли въ моду при дворѣ. По этому стилю стали придавать важное значеніе, и, какъ первый шагъ на пути къ его поднятію и улучшенію, являлись попытки извѣстнаго выбора словъ со стороны тѣхъ, кто желалъ пользоваться расположеніемъ высшаго класса, дававшаго тогда тонъ всѣмъ проявленіямъ культурной жизни. Но вскорѣ оказалось серьезное препятствіе къ выбору желаемыхъ выраженій. Кастильское нарѣчіе было издавна сильнымъ, живописнымъ, но оно никогда не было богатымъ выраженіями. Поэтому Хуану де Менѣ приходилось обращаться во всѣ стороны съ цѣлью обогатить свой поэтическій словарь, и еслибъ онъ дѣйствовалъ осторожнѣе, или выказалъ-бы большую разборчивость въ выборѣ и усвоеніи новыхъ словъ и выраженій, то онъ почти могъ бы отлить испанскій языкъ въ ту форму, которая ему казалась наилучшею.
   Во всякомъ случаѣ, впрочемъ, онъ оказалъ языку большія услуги. Онъ смѣло заимствовалъ такія слова, которыя считалъ соотвѣтствующими его цѣли, гдѣ бы ни находилъ ихъ -- преимущественно изъ латинскаго, но иногда и изъ другихъ языковъ {Такъ онъ употреблялъ валенсійское или провансальское fі вмѣсто hіjо (сынъ) въ "Trescientas", copia 37, и trinquete въ смыслѣ парусь на фокъ-мачтѣ въ copia 165. Лопе де Вега (Obras Sueltas, Tom. IV, p. 474) жалуется на латинизмы Хуана де Мены, которые дѣйствительно слишкомъ неуклюжи и часты и приводитъ слѣдующій стихъ: --

El amor es ficto, vaniloco, pigro.

   Я не помню этого мѣста; но оно нисколько не хуже стиховъ того же рода, за который былъ осмѣянъ Ронсаръ. Слѣдуетъ замѣтить однако, что въ раннюю эпоху кастильскаго языка онъ стоялъ гораздо ближе къ французскому, чѣмъ это было во время Хуана де Мены. Такъ въ "Поэмѣ о Сидѣ", мы встрѣчаемъ cuer въ смыслѣ сердце, tіestа -- голова, и т. д.; въ Берсео находимъ asemblar -- сходиться, sopear-- ужинать, и пр. (См. Don Quixote, ed. СІеmencin, 1835, Tom. IV, p. 56). Если же мы находимъ у Хуана де Мены кое-какія французскія слова, которыя впослѣдствіи вышли изъ употребленія, въ родѣ напр. sage, изъ котораго онъ дѣлаетъ двусложный гортанный звукъ, для риѳмы съ словомъ Vіаgе въ copia 167, то мы должны допустить, что онъ нашелъ ихъ въ языкѣ, изъ котораго впослѣдствіи они изчезли. Но вообще говоря, Хуанъ де Мена былъ слишкомъ смѣлъ, поэтому ученый Сарміенто имѣлъ право сказать о немъ въ одной принадлежащей мнѣ рукописи: "многія изъ его словъ вовсе не кастильскія и никогда не употреблялись ни до, ни послѣ него".}. Къ сожалѣнію, онъ не обнаружилъ особеннаго такта и вкуса въ выборѣ. Нѣкоторыя изъ введенныхъ имъ словъ были безцвѣтны и тривіальны, и его примѣръ не могъ придать имъ силу и красоту; другія были не лучше тѣхъ, взамѣнъ которыхъ они вводились, и потому впослѣдствіи вышли изъ употребленія; наконецъ были еще и такія слова, которыя были слишкомъ чужды по составу и звуку, чтобы они могли пустить корни въ такой почвѣ, на которую ихъ никогда не слѣдовало пересаживать. Поэтому многое изъ сдѣланнаго Хуаномъ де Меной въ этомъ отношеніи осталось безуспѣшнымъ. Впрочемъ, не подлежитъ никакому сомнѣнію, что его усиліями языкъ испанской поэзіи возмужалъ и стихосложеніе его облагородилось и что данный имъ примѣръ, которому весьма скоро послѣдовали Люсена, Діего де Санъ Педро, Гарей Санчесъ де Бадахосъ, оба Манрико и другіе, положилъ истинныя основанія болѣе широкому и разумному обогащенію сокровищницы кастильскаго языка въ послѣдовавшемъ столѣтіи.
   Другой поэтъ эпохи Хуана Втораго, пользовавшійся извѣстностью, поблекшей гораздо ранѣе извѣстности Хуана де Мены, былъ Альфонсо Альваресъ де Вилласандино, называемый иногда де Иллескасъ (De Illescas). Его первыя стихотноренія написаны, повидимому, еще при Генрихѣ II, но остальныя относятся къ царствованіямъ Генриха III и Хуана Втораго. Нѣкоторыя изъ нихъ обращены къ этому послѣднему монарху, но гораздо большее число -- къ его царственной супругѣ, коннетаблю, инфанту донъ Фердинанду, впослѣдствіи королю Аррагонскому и другимъ высокопоставленнымъ личностямъ того времени. Изъ разныхъ мѣстъ его стихотвореній видно, что ихъ авторъ былъ вмѣстѣ воиномъ и придворнымъ, что онъ былъ два раза женатъ и горько каялся въ своемъ второмъ бракѣ, что вообще онъ былъ бѣденъ и часто обращался съ безцеремонными просьбами ко всѣмъ, начиная съ короля, относительно мѣстъ, денегъ, и даже платья.
   Заслуги его, какъ поэта, незначительны. Онъ говоритъ о Дантѣ, но ни въ чемъ не выказываетъ своего знакомства съ итальянской литературой. Въ сущности, его стихотворенія писаны скорѣе въ провансальскомъ родѣ, хотя ихъ придворный тонъ и его личныя чувства преобладаютъ до такой степени, что за ними ничего другаго невозможно распознать. Съ цѣлью понравиться своимъ друзьямъ и покровителямъ онъ всюду примѣшиваетъ каламбуры, загадки и шутки; при всемъ томъ онъ снискалъ себѣ ихъ расположеніе главнымъ образомъ своей версификацій, которая по временамъ отличается необыкновенною легкостью и плавностью и замѣчательно богатыми и правильными риѳмами {Свѣденія о Вилласандино находятся у Antonio, Bib. Vetus, ed. Bayer, Tom. II, p. 341, ну Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, pp. 200, etc. Нѣкоторыя изъ его стихотвореній помѣщены въ академическомъ изданіи Хроники Аната (Ayala), Tom. II, рр.-- 604, 615, 621, 626, 646; но большая часть его произведеній находится въ Cancionero Баэны, 1851 г. Число ихъ, какъ я полагаю, простирается до двухсотъ сорока трехъ. Наиболѣе точныя свѣденія о немъ находящихся въ примѣчаніяхъ къ этому Cancionero (рр. 640, 509.), гдѣ прибавлено нѣсколько другихъ его стихотвореній; по сдѣланному здѣсь расчету, періодъ времени, въ который были написаны всѣ извѣстныя его произведенія, приходится между 1374 -- и 1423 годами.}.
   Во всякомъ случаѣ онъ пользовался большимъ почетомъ у современниковъ. Маркизъ Сантильяна говоритъ о немъ какъ о первенствующемъ поэтѣ своего времени и сообщаетъ, что онъ написалъ огромное количество пѣсенъ и другихъ небольшихъ стихотвореній, или decires, которыя были весьма любимы и популярны {Sanchez, Tom. I, p. LX.}. Неудивительно поэтому, что Баэна, составившій для увеселенія Хуана Втораго и его двора, сборникъ стихотвореній, извѣстный теперь подъ его именемъ, большую часть его наполнилъ стихами Вилласандино, котораго придворный піита называетъ "свѣтомъ, зеркаломъ, вѣнцомъ и монархомъ всѣхъ поэтовъ жившихъ до его времени въ Испаніи". Но почти всѣ стихотворенія, которыми восхащался Баэна, такъ кратки и субъективны, что они скоро были забыты вмѣстѣ съ породившими ихъ обстоятельствами. Нѣкоторыя изъ нихъ любопытны, въ виду того, что были написаны для важныхъ сановниковъ въ государствѣ, какъ напр. для Аделантадо Манрико, графа Буэльны и Великаго Коннетабля, которые всѣ были поклонниками таланта Вилласандино, и заказывали ему стихи, которые впослѣдствіи прослыли ихъ собственными. Объ одномъ небольшомъ стихотвореніи -- гимнѣ къ Богоматери -- самъ авторъ былъ такого высокаго мнѣнія, что часто высказывалъ, что оно на томъ свѣтѣ навѣрное избавитъ его отъ когтей дьявола {Упомянутый гимнъ находится у Castro, Tom. I, p. 269; но какъ образчикъ наиболѣе игривой манеры Вилласандино я предпочитаю слѣдующіе стихи, написанные имъ по порученію графа Перо Ниньо для поднесенія доньѣ Беатрисѣ, въ которую, какъ было упомянуто выше, графъ былъ влюбленъ:--
   La que siempre obedeci
             E obedezco todavia,
   Mal pecado, solo un dia
             Non se le membra de mi.
   
                       Perdi
             Men tempo en servir
             А la que me fas vevir
   Coidoso desque la vi, etc. т. e. "Та, которой я повиновался всегда и повинуюсь теперь, на мое несчастье ни разу не вспомнила обо мнѣ. Я потратилъ даромъ время, служа той, которая причинила мнѣ столько горя и заботъ съ тѣхъ поръ какъ я увидѣлъ ее и т. д....
   Но, какъ говорить издатель хроники Перо Ниньо (Madrid, 1782 4-to, p. 223), "это такіе стихи, которые всякій влюбленный могъ поднести дамѣ своего сердца, такъ что кажется, будто Вилласандино заранѣе кропалъ такіе стишки съ тѣмъ, чтобы уступить ихъ первому кто ихъ попроситъ". Я потому привожу здѣсь эти слова, что они примѣняются къ огромной массѣ стихотвореній временъ Хуана II, вращающихся обыкновенно въ сферѣ общихъ мѣстъ и что нѣкоторыя изъ нихъ возникли безъ сомнѣнія приведеннымъ образомъ.}.
   Точно также и Франциско Имперіалъ, родившійся въ Генуѣ, но по крови испанецъ, жившій въ Севильѣ, стоитъ въ ряду поэтовъ, весьма популярныхъ въ описываемое время. Онъ принадлежалъ къ той же искусственной школѣ, какъ и Вилласандино. Важнѣйшее изъ его болѣе крупныхъ произведеній написано на рожденіе короля Хуана въ 1405 году, а большая часть другихъ писана на случаи столь же преходящаго значенія. Впрочемъ, одно изъ нихъ до сихъ поръ еще не лишено интереса по своему тону и оригинальному сюжету. Оно посвящено судьбѣ одной красавицы, взятой Тамерланомъ въ плѣнъ послѣ одной великой побѣды на дальнемъ востокѣ, и присланной въ даръ Генриху Третьему Кастильскому, и надо отдать справедливость, что генуэзецъ относится къ ея несчастному положенію съ истинно -- поэтической нѣжностью {Свѣденія о Франциско Имперіалѣ находятся у Санчеса (Tom. I, рр. LX, 205, etc.); у Арготе де Молины въ "Nobleza del Andaluzia" (1588, ff. 244, 260), и въ его разсужденіи, предпосланномъ "Vida del Gran Tamorlan" (Madrid, 1782, 4-to, p. 3). Его стихотворенія помѣщены у Кастро, Tom. I, pp. 296, 301 etc., и въ Cancionero Баэны, 1851. Онъ говоритъ о Дантѣ и дѣлаетъ другіе намеки на свое знаніе итальянскаго языка, какіе можно ожидать отъ природнаго генуэзца; но ни одно изъ его стихотвореній не напоминаетъ итальянской манеры и не обнаруживаетъ ни какого желанія ввести эту манеру въ испанскую поэзію. Его аллегорическая поэма о Семи Добродѣтеляхъ (No 250) ближе всего имъ написаннаго подходитъ къ стилю итальянскихъ поэтовъ; но хоть онъ и ссылается въ немъ на Данта и даже цитуетъ его, ни по манерѣ, ни по формѣ оно не итальянское.}.
   Объ остальныхъ поэтахъ, пользовавшихся большею или меньшею извѣстностью въ Испаніи, въ половинѣ пятнадцатаго столѣтія, нѣтъ надобности упоминать. Большая часть ихъ извѣстна теперь развѣ только любознательнымъ антикваріямъ. Отъ значительнаго большинства этихъ поэтовъ весьма мало дошло до насъ; затѣмъ во множествѣ случаевъ остается сомнительнымъ, были ли лица, именами которыхъ подписаны стихотворенія, дѣйствительными ихъ авторами, или нѣтъ. Хуанъ Альфонсо де Баэна, издатель сборника, въ которомъ находится большинство этихъ произведеній, писалъ довольно много {Castro, Tom I, рр. 319--330, etc.}; ему не уступали въ плодовитости Ферраятъ Мануэль де Ландо {Феррантъ Мануэль де Ландо названъ поэтомъ Хуана Втораго у Арготе де Молины въ его "Sucesion de Manueles", предпосланномъ его изданію "Conde Lucanor", 1575 г. а о стихотвореніяхъ его сказано, что они были пріятнымъ явленіемъ въ то время" (agradables para aquel siglo). Тридцать одно изъ нихъ можно найти въ "Cancionero" Баэны, 1851 г. О времени его смерти неизвѣстно, но въ 1414 году онъ былъ уже повидимому въ преклонныхъ лѣтахъ. См. Baena р. 651.}, Хуанъ Родригесъ дель Падронъ {Только въ такомъ случаѣ, если Хуанъ Родригесъ дель Падронъ, стихотворенія котораго встрѣчаются у Баэны (Cancionero, р. 506), и въ рукописномъ Сборникѣ романовъ, приписываемомъ Эстуньигѣ (f. 18), окажется, какъ обыкновенно и предполагаютъ, тождественнымъ съ Хуаномъ Родригесомъ дель Падронъ, фигурирующимъ въ "Cancionero General", 1573 г. (ff. 121--124 и въ др. мѣстахъ). Но я позволяю себѣ сомнѣваться въ этомъ. Впрочемъ, Маркизъ Пидаль принимаетъ ихъ за одно и то же лицо. Въ примѣчаніи CCLIII къ "Cancionero" Баэны находится забавная мистификація, напечатанная имъ впервые въ 1839 году, относительно мнимыхъ, любовныхъ похожденій Родригеса дель Падрона, изображеннаго здѣсь арагонскимъ дворяниномъ, съ королевой, супругой Генриха IV. Но въ томъ же примѣчаніи, въ 1851 г., онъ сознается, что Родригесъ дель Падронъ, или Родригесъ де ла Камара, какъ его часто называли, былъ не арагонскій дворянинъ, состоявшій при дворѣ Генриха IV, а галиціецъ, служившій при особѣ дона Педро де Сервантеса, кардинала архіепископа севильскаго во времена Хуана II, и что не имѣется никакихъ доказательствъ, чтобы онъ жилъ въ царствованіе Генхиха IV. Упоминаемая супруга Генриха IV есть та самая, о которой Маріана, съ чувствомъ истиннаго кастильца, считаетъ умѣстнымъ сообщить (Lib. XXIII, с. 5), что протанцевавъ съ ней тотчасъ послѣ прибытія своего въ Мадритъ, въ 1463 году, на придворномъ балу французскій посланникъ любезно поклялся никогда больше не танцевать. Она была очень привлекательна, и Маріана нѣсколько ниже (cap. 11) сообщаетъ о ней скабрезную исторію, не хуже той, которая была выдумана маркизомъ Пидалемъ.}, Педро Велесъ де Гуевара, Херена и Калавера {Sanchez, Tom. I, рр. 199, 207, 208.}. Впрочемъ по всей вѣроятности отъ этихъ второстепенныхъ авторовъ ничего не осталось болѣе любопытнаго, чѣмъ видѣніе, написанное лѣтописцемъ Діего де Кастильо на смерть Альфонса Пятаго Аррагонскаго {Оно помѣщено у Ochoa въ одномъ томѣ съ неизданными стихотвореніями Маркиза Сантильяны, за которыми слѣдуютъ стихотворенія Сувро де Рибера встрѣчающіяся также въ "Cancionero" Баэны и сборникѣ Эстуньиги), Хуана де Дуэньяса (встрѣчается у Эстуньиги), и одного или двухъ другихъ поэтовъ, не представляющихъ никакого значенія. Всѣ они относятся ко времени Хуана II.} и очеркъ жизни и характера Генриха Третьяго Кастильскаго, составленный Перо Феррусомъ {Castro, Tom. I, рр. 310--312.}. Оба эти произведенія сильно напоминаютъ намъ подобныя же описанія, встрѣчающіяся въ старомъ англійскомъ "Зерцалѣ для судей" (Mirror for Magistrates).
   Но въ то время, когда стихотворная форма обработывалась такъ тщательно, проза, хотя и пользовалась меньшимъ вниманіемъ, и не входила собственно въ кругъ тогдашней модной литературы, сдѣлала нѣкоторые успѣхи. Поэтому мы переходимъ теперь къ двумъ писателямъ, которые процвѣтали въ царствованіе Хуана Втораго, сочиненія которыхъ наряду съ современными хрониками и другими уже упомянутыми подобными произведеніями дадутъ намъ понятіе объ истинномъ характерѣ прозаической литературы въ изучаемую эпоху.
   Первый изъ нихъ, Фернанъ Гомесъ де Сибдареаль (если только вѣрить существованію такого лица) былъ придворнымъ врачомъ и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ повѣреннымъ и домашнимъ другомъ короля. Онъ родился, судя по приписываемымъ ему письмамъ, около 1386 года {Лучшая біографія Сибдареаля предпослана изданію его писемъ (Madrid, ed. 1775, 4-to). Время рожденія его показано тамъ около 1388 года, хотя онъ самъ (Ер, 105) говоритъ, что былъ шестидесяти восьми лѣтъ въ 1454 году, изъ чего слѣдуетъ, что онъ родился въ 1386 году. Но мы не знаемъ о немъ положительно ничего, кромѣ того что находимъ въ письмахъ извѣстныхъ подъ его именемъ. Біографическія свѣдѣнія, предпосланныя этому изданію какъ, мы узнаемъ изъ введенія въ Хронику Альваро де Луны (Madrid, 1784, 4-to) -- были составлены Ллягуной Амирола (Llaguna Amirola).}; будучи не знатнаго происхожденія, онъ тѣмъ не менѣе былъ крестникомъ Педро Лопеса де Аналы (Ayala), великаго хроникера и канцлера Кастиліи. Когда Сибдареалю не было еще двадцати четырехъ лѣтъ отъ роду, а Хуанъ Второй былъ еще ребенкомъ, онъ вступилъ въ королевскую службу и продолжалъ состоять при особѣ короля до самой его смерти, послѣ чего мы совершенно теряемъ его самаго изъ виду. Впродолженіи длиннаго періода слишкомъ въ сорокъ лѣтъ онъ велъ переписку, на которую мы уже не разъ ссылались, съ многими изъ важнѣйшихъ государственныхъ людей того времени: съ самимъ королемъ, съ многими архіепископами и епископами и со множествомъ вельможъ и ученыхъ; въ числѣ этихъ послѣднихъ были Альфонсо де Картагена и Хуанъ де Мена. Часть этой переписки, всего сто пять писемъ, писанныхъ между 1425 и 1454 годами, появилась въ двухъ изданіяхъ; изъ нихъ первое должно отнести къ 1499 г., а послѣднее, сдѣланное довольно тщательно г. Амиролой, секретаремъ испанской исторической академіи, вышло въ 1775 г. въ Мадритѣ. Большая часть вопросовъ, обсуждаемыхъ въ этихъ письмахъ почтеннымъ медикомъ и царедворцемъ, и теперь еще не утратила своего интереса, а нѣкоторые изъ нихъ, какъ напримѣръ письмо о смерти коннетабля, которую онъ подробно описываетъ архіепископу Толедскому, важны въ историческомъ отношеніи, если только они въ самомъ дѣлѣ подлинныя. Почти во всемъ имъ написанномъ онъ выказываетъ прекрасный характеръ и здравый взглядъ на вещи, снискавшіе ему расположеніе предводителей самыхъ враждебныхъ другъ другу партій. Хотя онъ самъ принадлежалъ къ партіи коннетабля, но не былъ нисколько слѣпъ по отношенію къ его ошибкамъ и никогда не думалъ связывать свою судьбу съ судьбою этого великаго человѣка.
   Тонъ его писемъ естественный, непринужденный, строго кастильскій, но по временамъ весьма забавный, какъ напримѣръ, въ тѣхъ случаяхъ, когда онъ передаетъ придворныя сплетни великому судьѣ Кастиліи, или разсказываетъ анекдоты Хуану де Менѣ. Одно очень любопытное письмо къ епископу провинціи Орензе, содержащее описаніе смерти Хуана Втораго, быть можетъ дастъ лучшее понятіе объ его литературной манерѣ и въ тоже время выкажетъ предъ нами его личный характеръ.
   "Я предвижу съ полной ясностью", пишетъ онъ епископу, "что вы со слезами будете читать это письмо, которое я пишу, подавленный скорбью. Мы оба осиротѣли, а съ нами и вся Испанія; ибо добрый, благородный и справедливый король Хуанъ, нашъ великій государь -- скончался. И я, несчастный человѣкъ,-- которому не было еще двадцати четырехъ лѣтъ, когда я поступилъ на его службу вмѣстѣ съ баккалавромъ Арревало, я, дожившій до моихъ теперешнихъ шестидесяти восьми лѣтъ, въ дворцѣ короля, или вѣрнѣе въ его опочивальнѣ, рядомъ съ его постелью, въ постоянномъ его довѣріи и при всемъ никогда не помышлявшій о себѣ,-- я получалъ бы теперь за мою долгую службу жалкую пенсію въ тридцать тысячъ мараведи, еслибъ предъ самой смертью король не приказалъ передать управленіе городомъ Сибдареалемъ моему сыну, котораго да содѣлаетъ Господь счастливѣе, чѣмъ былъ его отецъ. На самомъ дѣлѣ я всегда расчитывалъ умереть прежде его величества, а между тѣмъ онъ умеръ въ моемъ присутствіи, наканунѣ дня св. Маріи Магдалины, блаженной угодницы, которой онъ чрезвычайно уподоблялся сокрушеніемъ въ своихъ грѣхахъ. Его сломила сильная горячка. При томъ же онъ былъ крайне утомленъ своими непрестанными путешествіями. Смерть Альваро де Луны постоянно носилась предъ его глазами; онъ втайнѣ скорбѣлъ о коннетаблѣ, видя что смерть его нисколько не успокоила аристократію" и что напротивъ того, король Наварскій убѣдилъ короля Португальскаго воспользоваться войнами въ Африкѣ и нарушить миръ съ нами. Узнавши объ этомъ, покойный король написалъ королю португальскому очень энергическое письмо. Все это терзало его сердце. И вотъ, когда онъ ѣхалъ въ такомъ настроеніи изъ Авилы въ Медину, съ нимъ сдѣлался лихорадочный пароксизмъ до того сильный, что его сочли погибшимъ. Пріоръ Гвадалупскій послалъ тотчасъ же за принцемъ Генрихомъ, такъ какъ онъ опасался, что нѣкоторые вельможи станутъ за инфанта дона Альфонса; но Богу угодно было возстановить силы короля преподанными ему мною врачебными средствами. Такимъ образомъ онъ продолжалъ путешествіе до Вальядолида; но едва онъ вступилъ въ этотъ городъ, какъ тотчасъ же былъ пораженъ смертью, какъ я заранѣе предупреждалъ объ этомъ баккалавра Фріаса, считавшаго этотъ припадокъ не опаснымъ, и баккалавра Бетета, принявшаго мое предупрежденіе за пустыя рѣчи.... Мнѣ остается одно утѣшеніе, что онъ умеръ, какъ истинный король -- христіанинъ, вѣрнымъ и преданнымъ своему Творцу. За три часа до послѣдняго вздоха онъ сказалъ мнѣ: "Баккалавръ Сибдареаль, мнѣ надлежало родиться сыномъ торговца; тогда я былъ бы монахомъ въ Аброхо, а не королемъ Кастиліи." Затѣмъ онъ просилъ всѣхъ окружающихъ простить его, если онъ обидѣлъ кого изъ нихъ, и поручилъ мнѣ попросить прощеніе отъ его имени у тѣхъ, у кого онъ не успѣлъ попросить самъ. Я проводилъ его до могилы въ церкви св. Павла, и затѣмъ поселился въ уединенной комнаткѣ въ предмѣстьи города, ибо теперь я такъ утомленъ жизнію, что не считаю труднымъ дѣломъ разстаться съ нею, несмотря на то, что люди обыкновенно боятся смерти. Два дня тому назадъ отправился я навѣстить королеву, но нашелъ дворецъ снизу до верху до того опустѣвшимъ, что дома адмирала или графа Беневенте показались мнѣ болѣе оживленными присутствіемъ людей. Король Генрихъ оставляетъ у себя всѣхъ слугъ покойнаго короля; но я уже слишкомъ старъ, чтобы начинать служить новому государю, и, если Богу будетъ угодно, отправлюсь вмѣстѣ съ моимъ сыномъ въ Сибдареаль, гдѣ король вѣроятно дастъ мнѣ средства дожить остатокъ дней моихъ." Приведенныя слова -- послѣднее, что мы слышимъ отъ огорченнаго старца, умершаго вѣроятно вскорѣ послѣ этого письма, писаннаго, повидимому, въ іюлѣ 1454 года {Это послѣднее письмо въ сборникѣ. Относительно подлинности этого сборника см. Приложеніе (с).}.
   Другимъ наиболѣе извѣстнымъ прозаическимъ писателемъ временъ Хуана Втораго былъ Фернанъ Пересъ де Гусманъ, подобно многимъ знатнымъ испанцамъ, того времени и воинъ и писатель, принадлежавшій къ высшей аристократіи страны и принимавшій участіе въ государственныхъ дѣлахъ. Его мать была сестра великаго канцлера Аналы, а отецъ братъ Маркиза де Сантильяны, стало быть его родственныя связи были какъ нельзя болѣе почетны и имениты. Къ этому мы можемъ прибавить, что съ другой стороны Гарсилассо де ла Вега былъ однимъ изъ его прямыхъ потомковъ, и такимъ образомъ нисходящія отъ Гусмана поколѣнія были такъ же славны, какъ и тѣ, которыя ему предшествовали.
   Онъ родился около 1400 года, и получилъ рыцарское воспитаніе. Въ сраженіи при Хигеруэлѣ (Higueruela), близь Гранады, въ 1431 году, находясь при отрядѣ епископа валенсійскаго,-- который, по выраженію честнаго Сибдареаля, "дрался въ этотъ день, какъ Іисусъ Навинъ",-- Гусманъ былъ такъ неблагоразуменъ въ своей отвагѣ, что по окончаніи битвы король, бывшій свидѣтелемъ его неосторожности, приказалъ арестовать его, и освободилъ лишь по ходатайству одного изъ его вліятельныхъ друзей {Cibdareal, Epist. 51. Alcantara, Hist. de Granada, Tom. Ш, 1845, рр. 233--239.}. Пересъ де Гусманъ, говоря вообще, стоялъ, какъ и большая часть членовъ его фамиліи, въ ряду противниковъ коннетабля; но, повидимому, онъ не обнаружилъ при этомъ мятежнаго или строптиваго духа и, испытавъ однажды незаслуженное тюремное заключеніе, онъ нашелъ свое положеніе до того ложнымъ и непріятнымъ, что вовсе удалился отъ дѣлъ.
   Къ числу наиболѣе образованныхъ и ученыхъ друзей его принадлежали братья Санта Марія, двое изъ которыхъ, бывшіе епископами картагенскими, болѣе извѣстны по этому носимому ими сану, чѣмъ подъ своими собственными именами. Старшій изъ всѣхъ братьевъ былъ родомъ еврей -- Соломонъ Галеви -- который, въ 1390 году будучи уже сорока лѣтъ, былъ крещенъ подъ именемъ Пабло де Санта Марія и, благодаря своей замѣчательной учености и силѣ характера, впослѣдствіи поднялся до высшихъ должностей въ испанской церкви, которой онъ былъ виднымъ украшеніемъ до самой своей смерти въ 1435 году. Братъ его, Альваръ Гарсія де Санта Марія и его три сына: Гонзало, Алонзо и Педро, изъ которыхъ послѣдній жилъ еще въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы, отличались, подобно главѣ фамиліи, литературными дарованіями, чему множество доказательствъ представляютъ современныя хроники и сборники пѣсенъ; этими дарованіями, повидимому, не мало гордился и дворъ Хуана Втораго. Впрочемъ, Пересъ де Гусманъ находился въ особенно близкихъ отношеніяхъ съ Алонзо, который былъ долгое время епископомъ картагенскимъ, и написалъ для своего друга религіозный трактатъ. Смерть этого друга, послѣдовавшую въ 1456 году, Пересъ де Гусманъ оплакалъ въ одномъ стихотвореніи, гдѣ онъ сравнивалъ почтеннаго епископа съ Сенекой и Платономъ {Наиболѣе обширныя выдержки изъ произведеній этого замѣчательнаго еврейскаго семейства и наиболѣе точныя свѣденія о немъ находятся у Castro, въ "Biblioteca Española" (Tom. I, 235 etc.), и у Amador de los Rios, въ Estudios sobre los ludios de España" (Madrid, 1848, 8-vo, pp. 339--398, 458 etc.) Многія изъ ихъ стихотвореній, помѣщенныхъ въ Cancioneros Generales любовнаго содержанія и не уступаютъ въ достоинствѣ большей части стихотвореній, попадающихся въ этихъ старыхъ сборникахъ. Изъ сочиненій Алонсо два были изданы: "Oracional" или Молитвословъ, въ текстѣ котораго упомянуто, что онъ написанъ для Переса де Гусмана, напечатанный въ 1487 году, въ Мурсіи, и "Doctrinal de Cavalleros" (Руководство для рыцарей), вышедшее въ томъ же году въ Бургосѣ (Dіоsdаdо, De Prima Typographiae Hispan. Aetate, Romae, 1793, 4-to, pp. 22, 26, 64). Обѣ книги любопытны; но въ послѣдней изъ нихъ многое взято изъ "Partidas" Альфонса Мудраго. Его Anacephalaeosis, или перечень царствованій королей Испаніи, изданный Антоніо де Небрихои (Nebrija) въ 1545 году, находится въ Andreae Schotti, Hispania Illustrata, Tom. III, Francofurti; 1603, pp. 246--291. Письмо объ обязанностяхъ рыцарей, написанное епископомъ къ маркизу Сантильянѣ, помѣщенное въ произведеніяхъ маркиза, и помѣченное 1444 годомъ, вполнѣ заслуживаетъ вниманія по его благородству, смѣлости и силѣ. Стихотворенія, слывущія подъ именемъ Картагены въ Cancioneros Generales повидимому были писаны главнымъ образомъ или даже всѣ сплошь Педро, жившимъ еще въ 1480 году. Но не такъ то легко разобраться въ вопросахъ, которые часто возникаютъ по поводу авторовъ въ этихъ Cancioneros. См. Испанскій переводъ моего труда, Tom. I, рр. 554--558.}.
   Занятія Переса де Гусмана въ уединеніи его помѣстій въ Батрасѣ, гдѣ онъ провелъ остатокъ своей жизни и гдѣ около 1470 года онъ умеръ, соотвѣтствовали его характеру и духу его времени {По всей вѣроятности въ послѣднее время его жизни Гонсало де Оканья перевелъ для него -- и перевелъ великолѣпнымъ кастильскимъ языкомъ -- Діалоги св. Григорія. Н. Антоніо (Bib. Nov., Tom. I., p. 559) ссылается на одно изданіе, напечатанное въ 1532 году. Г меня есть другое, помѣченное 1514 г., и напечатанное въ Толедо, In folio, готическими буквами; стало быть ихъ было по меньшей мѣрѣ два.}. Онъ написалъ изрядное количество стихотвореній во вкусѣ, свойственномъ тому общественному положенію, къ которому принадлежалъ самъ, и дядя его, маркизъ Сантильяна, восхищался его произведеніями. Нѣкоторыя изъ его стихотвореній попали въ сборникъ Баэны, чѣмъ доказывается, что онѣ пользовались успѣхомъ при дворѣ Хуана Втораго. Большая же часть ихъ была напечатана отдѣльно въ 1492 году и кромѣ того въ Cancioneros, которые начали появляться нѣсколько лѣтъ спустя, такъ что, повидимому, они все еще цѣнились немногими любителями поэзіи въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы.
   Но самое крупное и быть можетъ наиболѣе замѣчательное изъ написанныхъ имъ стихотвореній -- это "Похвала великимъ людямъ Испаніи", родъ хроники, занимающей четыреста девять октавныхъ стансовъ, къ которымъ должны быть прибавлены сто двѣ риѳмованныя пословицы, упоминаемыя маркизомъ Сантильяной, но написанныя вѣроятно позднѣе сборника, составленнаго самимъ маркизомъ для воспитанія принца Генриха. Послѣ этихъ произведеній слѣдуютъ двѣ поэмы Переса де Гусмана, наиболѣе почтенныя по своимъ размѣрамъ: аллегорическое изображеніе четырехъ главныхъ добродѣтелей въ шестидесяти трехъ стансахъ и другая аллегорія состоящая изъ ста стансовъ на семь смертныхъ грѣховъ и на семь подвиговъ милосердія. Лучшіе изъ написанныхъ имъ стиховъ встрѣчаются въ его краткихъ гимнахъ. Но всѣ его стихотворенія забыты и совершенно заслуженно {Рукопись, которой я пользовался, есть списокъ съ рукописи относящейся вѣроятно къ пятнадцатому столѣтію и хранящейся въ богатомъ собраніи сэра Томаса Филлипса въ Уостерширѣ въ Англіи. Напечатанныя стихотворенія находятся въ "Cancionero General" 1535 г. ff. 28, etc., въ "Obras de Juan de Mena", ed. 1566, въ концѣ; у Castro. Tom. I, pp., 298, 340 -- 342, и у Ochoa, въ концѣ его "Rimas ineditas de Don Inigo Lopez de Mendoza", Paris, 1844, 8--vo, pp. 267--356. См. также Mendez, Typog. Esp. p. 383, и Cancionero General, 1573, ff. 14, 15, 20--22. Гонсало де С-та Марія, умершій въ 1448 году въ преклонныхъ лѣтахъ перевелъ на кастильское нарѣчіе аллегорическую пьесу, написанную Энрике де Вилленой на провансальскомъ и представленную въ 1444 году, при коронованіи Фердинанда Аррагонскаго.}.
   Проза его много лучше. Объ участіи, которое онъ принималъ въ хроникѣ Хуана Втораго, уже было упомянуто, но кромѣ того какъ до участія въ этомъ трудѣ такъ и послѣ, онъ былъ занятъ другимъ сочиненіемъ, болѣе оригинальнымъ по характеру и болѣе высокаго литературнаго достоинства. Оно называется "Генеалогіи и Портреты" (Generationes y Semblanzas) и содержитъ въ своихъ тридцати четырехъ главахъ скорѣе очерки чѣмъ связные разсказы о жизни, характерахъ, и семействахъ тридцати четырехъ наиболѣе выдающихся людей его времени, каковы: Генрихъ Третій, Хуанъ Второй, коннетабль Альваро де Луна и донъ Энрике де Виллена {Эти "Generaciones у Semblanzas" (Генеалогіи и Портреты) впервые появились въ 1512 году, какъ часть rifacimento (обработки) на испанскомъ языкѣ "Mare Historiarum" Джіованни Колонны, каковая могла быть произведеніемъ Переса де Гусмана. Они начинаются въ этомъ изданіи съ гл. 137, послѣ длинныхъ разсказовъ о Троянахъ, Грекахъ, Римлянахъ, Отцахъ Церкви и т. д. заимствованныхъ у Колонны. (Mem. de la Acad. de Historia, Tom. VI, pp. 452, 453, note). Первое отдѣльное изданіе "Generaciones y Semblanzas помѣщено въ концѣ хроники Хуана II, напечатанной въ 1517 году. Они находятся также въ той же хроникѣ изданія 1779 г. и при "Centon Epistolario", въ изданіи Льягуно Амиролы, Мадригъ, 1775, 4-to, гдѣ имъ предпослана біографія Фернана Переса де Гусмана, заключающая въ себѣ то немногое, что мы о немъ знаемъ. На догадку, высказанную въ предисловіи къ хроникѣ Хуана II (1779, p. XI), будто двѣ весьма важныя главы въ концѣ Generaciones y Semblanzas не принадлежатъ Фернану Пересу де Гусману, я полагаю, данъ удовлетворительный отвѣтъ издателемъ хроники Альваро де Луны, Madrid, 1784, 4-to, Prólogo, p. XXIII.}. Часть этого талантливаго произведенія, судя по его содержанію, слѣдуетъ отнести къ 1430 году, тогда какъ другія его части должны быть написаны послѣ 1454 года; изъ нихъ ни одна не могла пользоваться большою извѣстностью, пока были живы фигурирующія въ нихъ лица, другими словами до временъ Генриха Четвертаго, въ царствованіе котораго вѣроятно умеръ и самъ Пересъ де Гусманъ. Сочиненіе это отличается мужественнымъ тономъ и мѣстами носитъ отпечатокъ сильной и оригинальной мысли. Впрочемъ, нѣкоторыя изъ біографическихъ очерковъ кратки и сухи, какъ напримѣръ характеристика королевы Екатерины, дочери Джона Гаунта; другіе же, какъ напр. біографія инфанта донъ Фердинанда подробны и обработаны весьма тщательно. Иногда авторъ обнаруживаетъ умъ, идущій впереди его вѣка, какъ напр. въ тѣхъ случаяхъ когда онъ защищаетъ ново-обращенныхъ евреевъ отъ тяготѣвшихъ надъ ними ужасныхъ подозрѣній. Но еще чаще замѣчается въ авторѣ склонность морализировать и обличать пороки своего времени. Такъ напримѣръ, разбирая характеръ Гонсало Нуньеса де Гусмана, онъ, отвлекаясь отъ предмета, торжественно восклицаетъ:
   "Безъ сомнѣнія дѣло благородное и достойное всякой похвалы сохранять память о благородныхъ родахъ и о заслугахъ, оказанныхъ ими своимъ королямъ и государству; впрочемъ, здѣсь въ Кастиліи, это доселѣ считалось не стоющимъ вниманія. Да, правду сказать, немного и толку въ этой памяти, когда у насъ тотъ и слыветъ болѣе благороднымъ у кого больше денегъ. Зачѣмъ же станемъ мы заглядывать въ книги для ознакомленія съ исторіей этихъ родовъ, когда ихъ патентъ на благородство можемъ найти въ ихъ имуществѣ? Точно также безполезно записывать оказанныя ими заслуги: ибо нынѣ короли даютъ награды не тѣмъ, кто вѣрнѣе имъ служитъ, не тѣмъ также, кто стремится къ достойнѣйшимъ цѣлямъ, по тѣмъ, кто усерднѣе исполняетъ ихъ желанія и наиболѣе успѣваетъ понравиться имъ" {Generaciones у Semblanzas, с. 10. Подобная же рѣзкая выходка встрѣчается въ глазахъ 5 и 30.}.
   Въ этомъ какъ и въ другихъ мѣстахъ сказывается нѣкоторая горечь разочарованнаго государственнаго человѣка или быть можетъ, обманутаго въ своихъ надеждахъ царедворца. Но въ большинствѣ случаевъ, когда онъ, напримѣръ, говоритъ о великомъ коннетаблѣ, разсказъ его дышетъ искренностью и безпристрастіемъ, которыя составляютъ такую почтенную его черту. Нѣкоторыя изъ его характеристикъ, между прочимъ характеристики Виллены и Хуана Втораго, начерчены съ значительнымъ искусствомъ, не говоря уже о томъ, что всѣ онѣ написаны богатымъ и важнымъ кастильскимъ языкомъ, полнымъ тѣхъ мѣткихъ и остроумныхъ выраженій, еще болѣе возвышающихъ его достоинства, которыя до него мы встрѣчаемъ только въ произведеніяхъ Альфонсй Мудраго и донъ Хуана Мануэля {"Въ своемъ мастерскомъ обзорѣ прозаической литературы въ царствованіе Хуана И авторъ сдѣлалъ слѣдующій пробѣлъ: онъ совершенно пропустилъ одного достойнаго упоминанія писателя,-- Алонзо Мартинеса де Толедо, пресвитера Талаверскаго, канцлера Хуана И, написавшаго еще при жизни короля весьма интересное и важное для исторіи нравовъ той эпохи сочиненіе подъ заглавіемъ: Areipreste de Talavera que fabla de los vicies, de les malas mugeres y complisiones de los hombres. Первое изданіе этого сочиненія вышло въ Толедо въ 1499; за нимъ слѣдовало изданіе 1518 г. (тамъ же), 1529 (въ Логрозіо), и 1547. (въ Севильѣ). Эти три послѣднія изданія, представляющія собою большую библіографическую рѣдкость, находятся въ Вѣнской императорской библіотекѣ. Объ авторѣ этого сочиненія см. мою статью по поводу книги Кларуса въ Bláttern für literarische Unterhaltung. "1850. No 234". Примѣчаніе Фердинанда Вольфа.}.
   

ГЛАВА XXI

Семья Манрико.-- Педро, Родриго, Гомесъ и Георгій.-- Стансы этого послѣдняго.-- Фамилія Урреа.-- Хуанъ де Падилья.

   Современницей только что разсмотрѣнныхъ писателей и связанною со многими изъ нихъ узами крови -- была семья Манрико, имѣвшая въ своей средѣ поэтовъ, государственныхъ людей и воиновъ, людей, носившихъ на себѣ строгія характерныя черты своей эпохи. Они принадлежали къ одному изъ самыхъ старинныхъ и благороднѣйшихъ родовъ Кастиліи, начало котораго восходитъ къ фамиліи Лара, воспѣтой балладами и хрониками {Generaciones, etc., c. 11, 15 и 24.}. Педро, отецъ двухъ первыхъ Манрико, о которыхъ намъ придется говорить, былъ изъ числа самыхъ ожесточенныхъ противниковъ коннетабля Альваро де Люны и игралъ такую выдающуюся роль въ смутахъ того времени, что его насильственное заточеніе въ тюрьму незадолго до его смерти потрясло государство до самыхъ основаній. Впрочемъ, когда онъ умеръ въ 1440 году, испытанная имъ несправедливость такъ глубоко отозвалась во всѣхъ партіяхъ, что весь дворъ облекся въ трауръ по немъ, а добрый графъ Харо -- тотъ самый Харо, которому годъ тому назадъ во время тордезильскаго перемирія была ввѣрена честь страны -- предсталъ предъ королемъ, и въ торжественномъ свиданіи, прекрасно описанномъ хронографомъ Хуана Втораго, выхлопоталъ въ пользу дѣтей умершаго Манрико возстановленіе всѣхъ почестей и правъ, которыхъ такъ несправедливо лишенъ былъ ихъ отецъ {Chrònica de Don Juan el II, Año 1437, c. 4; 1438, c. 6; 1440, c. 18.}.
   Однимъ изъ этихъ дѣтей былъ Родриго Манрико, графъ Паредесъ, храбрый полководецъ, прославившійся важными побѣдами, одержанными имъ въ пользу своей страны надъ Маврами. Онъ родился въ 1416 году, и его имя встрѣчается постоянно въ исторіи его времени, ибо онъ участвовалъ не только въ войнахъ противъ общаго врага въ Андалузіи и Гранадѣ, но и.въ не менѣе ожесточенныхъ распряхъ партій, раздиравшихъ тогда Кастилію и всю сѣверную Испанію. Но, несмотря на такую дѣятельную жизнь, онъ, какъ мы знаемъ, находилъ еще время для занятій поэзіей; это подтверждается однимъ изъ дошедшихъ до насъ его стихотвореній, которое во всякомъ случаѣ не лишено поэтическаго достоинства. Онъ умеръ въ 1476 году {Pulgar, Claros Varones, Tit. 13. Cancionero General, 1573, f. 183. Mariana, Hist., Lib. XXIV. c. 14. Онъ началъ отличаться въ 1437 году, и былъ не только первымъ, открыто возставшимъ противъ власти Альваро де Люны, но игралъ дѣятельную роль въ низверженіи этого великаго министра и фаворита. Alcantara, Hist. de Granada, Tom. III, 1845, рр. 255, sqq.}.
   Братъ его, Гомесъ Манрико, о жизни котораго мы имѣемъ менѣе точныхъ свѣдѣній, но о которомъ извѣстно, что онъ былъ воинъ и любитель литературы, оставилъ намъ болѣе доказательствъ своихъ стихотворныхъ занятій и дарованій. Одно изъ небольшихъ его произведеній относится къ царствованію Хуана Втораго, а другое нѣсколько большаго размѣра относится къ эпохѣ католическихъ государей, такъ, что онъ жилъ впродолженіе трехъ различныхъ царствованій {Стихотворенія Гомеса Манрико находятся въ Cancionero General, 1573, ff. 57--77, и 243.}. По желанію графа Беневенте, онъ однажды собралъ все имъ написанное въ одинъ сборникъ, который можетъ быть и существуетъ и понынѣ, но который никогда не былъ изданъ {Adiciones á Pulgar, ed.1775, p. 239.}. Длиннѣйшее изъ извѣстныхъ его произведеній -- аллегорическая поэма въ тысячу двѣсти стиховъ на смерть его дяди маркиза Сантильяны, въ которой выступаютъ семь главныхъ добродѣтелей вмѣстѣ съ поэзіей и самимъ Гомесомъ Манрико, въ холодномъ формальномъ тонѣ оплакиваютъ великую потерю, понесенную эпохой и страною. Поэма эта была написана вскорѣ послѣ 1458 года и отправлена, при исполненномъ забавнаго педантизма посланіи, къ его кузену, епископу Калахоррскому, сыну маркиза Сантильяны {Adiciones á Pulgar, ed. 1775, p. 223.}. Въ другомъ произведеніи, посвященномъ Фердинанду и Изабеллѣ, которое во всякомъ случаѣ нужно отнести не позже какъ къ 1474 году и которое по объему нѣсколько болѣе половины вышеупомянутой поэмы и, подобно ей, аллегорическаго содержанія, фигурируютъ тѣже Семь Добродѣтелей, выступающихъ на этотъ разъ съ своими совѣтами католическимъ королямъ по части управленія государствомъ. Первоначально этому стихотворенію предшествовало посланіе въ прозѣ. Оно было напечатано въ 1482 году, и вслѣдствіе этого принадлежитъ къ самымъ раннимъ произведеніямъ типографскаго искусства въ Испаніи {Mendez, Typog. Esp., p. 265Къ этимъ стихотвореніямъ Гомеса Манрико слѣдуетъ прибавить: во 1) его стихотворное письмо къ своему дядѣ, маркизу Сантильянѣ, просившему у него списокъ его стихотвореній, съ отвѣтомъ его дядѣ; оба эти письма находятся въ Cancioneros Generales; и во 2), нѣкоторыя болѣе мелкія стихотворенія, встрѣчающіяся въ рукописномъ спискѣ стихотвореній Альвареса Гато, принадлежащемъ библіотекѣ Исторической Академіи въ Мадритѣ и значащимся подъ No 114. Эти бездѣлки, впрочемъ, стоило бы издать.}.
   Эти два сравнительно большія стихотворенія вмѣстѣ съ немногими гораздо меньшими,-- лучшее изъ этихъ послѣднихъ написано на дурное управленіе городомъ, въ которомъ авторъ жилъ, -- составляютъ все, что дошло до насъ изъ произведеній Гомеса Манрико. Они находятся въ Cancioneros, печатавшихся время отъ времени впродолженіе шестнадцатаго столѣтія, и тѣмъ убѣждаютъ насъ въ продолжительности популярности, которой они пользовались. Но за исключеніемъ немногихъ мѣстъ, звучащихъ естественнымъ тономъ глубоко-потрясеннаго личнаго чувства, ни одно изъ стихотвореній Гомеса нельзя въ настоящее время прочесть съ удовольствіемъ, а латинизмы, въ которые онъ мѣстами впадаетъ, увлекаемый вѣроятно примѣромъ Хуана до Мены, дѣлаютъ стихи, искаженные такими выраженіями, положительно смѣшными {Какъ напримѣръ слово definicion вмѣсто смерть, и другія подобныя выраженія. Свѣдѣнія о Гомесѣ Манрико находятся у Antonio, Bib. Vetus, ed. Bayer, Tom. II, p. 342. Упоминаемое стихотвореніе помѣщено въ Cancionero General, 1535 г., и начинается словами: "Qnando Roma conquistaba", f. 40, а. Объ его дополненіи къ "Siete Pecados" Хуана де Мены уже было упомянуто выше, въ гл. XIX.}.
   Георгій Манрико -- послѣдній представитель этого рыцарственнаго рода, упоминаемый въ литературной исторіи своей страны. Онъ былъ сыномъ Родриго, графа Паредеса, и въ молодыхъ годахъ отличался необыкновенной мягкостью характера, хотя и не былъ лишенъ духа предпріимчивости, свойственнаго его предкамъ. Какъ поэтъ, онъ былъ исполненъ неподдѣльнаго чувства, чѣмъ весьма выгодно отличался отъ современныхъ ему поэтовъ, лучшіе изъ которыхъ витали въ отвлеченностяхъ, считавшимися тогда изысканнымъ украшеніемъ поэтическаго стиля. До насъ дошло значительное количество его болѣе легкихъ стиховъ, обращенныхъ главнымъ образомъ къ дамѣ его сердца, которые носятъ на себѣ отпечатокъ его времени; они напоминаютъ намъ стихотворенія на подобныя же темы, сочинявшіеся столѣтія спустя въ Англіи, послѣ того какъ итальянскій вкусъ былъ введенъ при дворѣ Генриха Восьмаго {Стихотворенія эти, изъ которыхъ нѣкоторыя слишкомъ смѣлы по отношенію къ католической церкви, помѣщены въ Cancioneros Generales; такъ наприм. въ изданіи 1535 г. ff. 72-76 etc. и въ изд. 1573 г. ff. 131--139, 176, 180, 187, 189, 221, 243, 245. Нѣкоторыя изъ нихъ находятся также въ "Cancionero de Burlas" 1519 г.}. Но капитальное произведеніе Манрико Младшаго почти совершенно свободно отъ всякой аффектаціи. Оно написано на смерть отца его, случившуюся въ 1476 году, и отличается оригинальнымъ древнеиспанскимъ размѣромъ и стилемъ. Оно занимаетъ около пятисотъ строкъ, раздѣленныхъ на сорокъ двѣ copias или стансы и озаглавлено, съ простотою и наивностью соотвѣтствующими его характеру: "Стансы Манрико", какъ будто не было надобности въ болѣе опредѣленномъ названіи.
   Правду сказать, оно и не нуждается въ другомъ заглавіи. Вмѣсто выставки своей печали, или что было бы еще болѣе въ духѣ времени, вмѣсто щеголянія ученостью, стихотвореніе Манрико выражаетъ простое и естественное сѣтованіе на измѣнчивость всякаго земнаго счастія; это чистое изліяніе сердца, переполненнаго грустью при внезапномъ сознаніи ничтожества того что онъ наиболѣе цѣнило и къ чему горячо стремилось. Воспоминаніе объ отцѣ занимаетъ почти половину поэмы, и нѣкоторые изъ стансовъ посвященныхъ непосредственно ему, представляютъ единственныя мѣста, исключеніе которыхъ было бы желательно. Но мы всюду чувствуемъ -- какъ до, такъ и послѣ заявленія о настоящемъ предметѣ поэмы -- что ея авторъ только чти понесъ утрату, сокрушившую его надежды и заставившую его чувствовать лишь мрачную и безотрадную сторону жизни. Въ начальныхъ стансахъ, подавленный первыми приступами налетѣвшаго на него горя, авторъ повидимому боится самъ себѣ объяснить его причину; тѣмъ менѣе онъ способенъ искать въ чемъ либо утѣшенія. Въ порывѣ отчаянія онъ восклицаетъ:
   "Жизни наши -- рѣки, текущія въ безпредѣльное море, которое называется смертію; туда несется и исчезаетъ всякое земное величіе. Туда изливаются могучія рѣки, туда несутся потоки и ручейки. Тамъ всѣ равны и богачи и живущіе трудами рукъ своихъ".
   То же настроеніе, хотя и нѣсколько смягченное, слышится въ тѣхъ мѣстахъ поэмы, гдѣ онъ касается минувшихъ дней своей юности, проведенныхъ при дворѣ Хуана II, и оно чувствуется тѣмъ глубже, что описанные имъ торжества представляютъ рѣзкій контрастъ съ мрачными и торжественными мыслями, на которыя они его наводятъ. Въ этомъ случаѣ стихи его отзываются въ нашемъ сердцѣ подобно звукамъ заунывнаго колокола, приводимаго въ движеніе осторожной и нѣжной рукой, которые становятся все грустнѣе и торжественнѣе, такъ что намъ наконецъ кажется, будто они оплакиваютъ тѣхъ, кого мы сами любили и потеряли. Но мало по малу тонъ мѣняется. Послѣ положительнаго заявленія автора о смерти его отца, тонъ его становится религіознымъ и покорнымъ. Лучъ болѣе свѣтлаго будущаго проникаетъ въ его примиренную душу, и затѣмъ цѣлое кончается кроткимъ и яснымъ солнечнымъ закатомъ, въ лучахъ котораго благородный воинъ мирно отходитъ на покой, окруженный своими дѣтьми и радуясь облегченію своихъ страданій {Стихи относящіеся до двора Хуана II принадлежать къ лучшимъ во всей поэмѣ:
   "Что сталось съ королемъ, донъ Хуаномъ? что сталось съ королевскими принцами? куда дѣлась эта рыцарская любезность, эти принадлежности битвы турниры, поединки, съ ихъ украшеніями, вышитыми знаменами и развѣвающимися на шлемахъ плюмажами? Развѣ все это не было безуміемъ и пустяками, какъ трава растущая на поляхъ? Гдѣ эти знатныя дамы съ ихъ изящными нарядами, прическами и ароматомъ? Гдѣ пламя зазженное въ груди любовника? Гдѣ пѣсни трубадуровъ, исполнявшіеся подъ звуки очаровательной музыки? Гдѣ эти затканныя золотомъ платья, которыя развѣвались въ танцахъ? и т. д.".
   Подобный тонъ могъ быть навѣянъ стихотвореніемъ "Pregunta de nobles" (ed. Ochoa, 1844, пп. 241--244) маркиза Сантильяны, которое вѣроятно было извѣстно Манрико. Мы разумѣемъ слѣдующій куплетъ:
   
   Pregunto que fue del fijo de Aurora.
   Achiles, Ulixes Ayax Talamon,
   Pirro, Diomedes, у Agamemnon?
   Que fue de aqueslos o do sbu agora?
   O quien los rebate en роса de hora,
   Que no veemos dollos sinon la su fama?
   О quien es aqueste que breve los llama?
   О quai es su curso que nunca mejora?
   
   Оба стихотворенія можно сравнить съ однимъ мѣстомъ въ стихотвореніи на Эдуарда IV, которое приписывается Скельтону и находится въ "Mirror for Magistrates" (London, 1815, 4-to, Tom. II, p. 246); здѣсь, въ уста этого государя влагаются слова, которыя онъ произноситъ какъ бы изъ своей могилы:
   "Гдѣ теперь мои завоеванія и побѣды? Гдѣ мои драгоцѣнныя царственныя одежды? Гдѣ мои егеря и быстрые кони? Гдѣ мое веселье, утѣхи и игры?"
   Впрочемъ, всѣ три стихотворенія довольно сходны по тону, хотя старинный англійскій поэтъ лауреатъ никогда не слыхалъ о Манрико, и никогда не создавалъ ничего и на половину столь прекраснаго какъ эти стансы. Они часто вызывали подражанія: такъ, между прочимъ по свидѣтельству Лопе де Веги (Obras sueltas, Madrid, 1777, 4-to, Tom. XI, p. XXIX), имъ подражалъ Камоэнсъ;" но мнѣ неизвѣстны тѣ Redоndіllаs Комоенса, на которыя онъ ссылается. Лопе приходилъ въ восторгъ отъ стансовъ Манрико и говорилъ, что ихъ слѣдовало бы напечатать золотыми буквами. Такія copias, какія писалъ Манрико, съ краткимъ стихомъ въ каждой третьей строкѣ, называются "Redondillas con quebrados". Renjifo. Arte Poetica, ed. 1727, p. 39.}.
   Ни одна изъ болѣе древнихъ испанскихъ поэмъ за исключеніемъ развѣ нѣсколькихъ старинныхъ балладъ не выдержатъ сравненія со стансами Манрико по глубинѣ и искренности чувства, и не многія изъ послѣдующей эпохи достигали красоты и силы, свойственной лучшимъ мѣстамъ этого произведенія. Самый стихъ его превосходенъ: свободный и плавный, онъ не чуждается иногда античнаго склада и оборотовъ, вѣрно отражающихъ характеристическія черты эпохи и еще болѣе усиливающихъ живописность формы и производимое ею впечатлѣніе. Но наибольшая прелесть стансовъ заключается въ изящной простотѣ, не зависимой отъ эпохи и составляющей принадлежность генія во всѣ времена.
   Эти стансы, какъ и слѣдовало ожидать, произвели, при самомъ ихъ появленіи, сильное впечатлѣніе. Они были напечатаны въ 1492 году, спустя шестнадцать лѣтъ послѣ ихъ сочиненія, и встрѣчаются впослѣдствіи въ различныхъ старинныхъ сборникахъ. Затѣмъ послѣдовали и отдѣльныя изданія. Одно изъ нихъ, съ весьма скучными и нравоучительными прозаическими комментаріями Луиса де Аранды, вышло въ 1552 году. Другое съ стихотворными комментаріями Луиса Переса, писанными размѣромъ подлинника, появилось въ 1561 году; далѣе слѣдуютъ изданія Родриго де Вальдепеньяса -- 1588 г. и Грегоріо Сильвестре -- 1589 года, которыя всѣ неоднократно перепечатывались, а первыя два множество разъ. Но комментаріи эти до того затемнили и обременили собою текстъ скромныхъ стансовъ Манрико, что въ XVI столѣтіи они почти исчезли изъ народнаго обращенія. Впрочемъ, впослѣдствіи они освободились отъ этого безполезнаго бремени, и съ начала семнадцатаго столѣтія издавались отдѣльно,-- часто въ формѣ старыхъ балладъ,-- и такимъ образомъ завоевали себѣ въ ряду другихъ прекрасныхъ произведеній старинной испанской литературы то мѣсто, на которое достоинство ихъ даетъ неотъемлемое право {Относительно древнѣйшихъ изданій стансовъ 1492, 1494 и 1501 годовъ см. Mendez, Typog. Española, p. 136. У меня есть десять или двѣнадцать другихъ изданій, одно изъ которыхъ было напечатано въ Бостонѣ, 1833, съ переводомъ Лонгфелло. Принадлежащія мнѣ изданія помѣчены 1574, 1588, 1614, 1632 и 1799 гг. и всѣ имѣютъ стихотворніе Glosas. Изданіе Аранды in folio, 1552, напечатано готическими буквами и въ прозѣ. Впродолженіе почти двухъ столѣтій эти copias издавались въ формѣ народныхъ балладъ. Я видѣлъ подобныя изданія съ датами не раньте 1610 и 1632 гг., и имѣю подъ руками не мало другихъ, изданныхъ втеченіе послѣднихъ двадцати лѣтъ.
   Въ концѣ "Inferno" Данта въ переводѣ Педро Фернандеса до Виллегасъ, архидіакона Бургосскаго, изданномъ въ 1515 году въ Бургосѣ, in folio, съ обширными примѣчаніями, заимствованными главнымъ образомъ у Ландино, -- книги весьма рѣдкой и отличающейся немаловажными достоинствами -- встрѣчается въ немногихъ экземплярахъ стихотвореніе на тему о мірской суетѣ, принадлежащее переводчику, стихотвореніе, которое хотя и не равняется со стансами Манрико, но во многомъ напоминаетъ ихъ. Оно озаглавлено "Aversion del Mundo y Conversion и Dios, (Отверженіе отъ міра и обращеніе къ Богу) и раздѣлено съ излишнимъ педантизмомъ на сорокъ стансовъ, изъ которыхъ первые двадцать трактуютъ о презрѣніи къ міру, а остальные двадцать -- прославляютъ религіозную жизнь; впрочемъ, стихи, написанные стариннымъ народнымъ складомъ, очень гладки и отличаются самымъ чистымъ и богатымъ кастильскимъ языкомъ. Они начинаются такъ:
   "Прочь обманчивый міръ, полный грѣхомъ и скорби! Я ищу болѣе кроткой стези и вѣчнаго небеснаго блаженства. Мы упиваемся здѣсь твоимъ ядомъ, твоей подслащенной отравой, а змѣя между тѣмъ притаилась на лугу, расположенномъ на твоей обманчивой дорогѣ."
   "Прочь со всѣми твоими искушеніями, которыхъ слишкомъ поздно избѣгаю -- я малодушный, слѣдовавшій за тобой до послѣднихъ дней моей жизни. Но твои ужасныя преступленія заставляютъ меня отвергнуться отъ тебя. Теперь я ищу покоя чтобъ отдохнуть отъ твоихъ томительныхъ страданій."
   "Прочь же юдоль скорби со всею твоею испорченностью и твоими безчеловѣчными страданіями, гдѣ братъ предаетъ брата, гдѣ умерло всякое состраданіе, всякое добро! Я ухожу въ пристань, избѣгая твоихъ бурь!"
   Я привожу это мѣсто и въ оригиналѣ какъ образчикъ плавности и силы стиха:
   
   Quedate, mundo malino,
   Lleno de mal y dolor,
   Que me vo tras el dulèor
   Del bien eterno divine.
   Tu tosigo, tu venino,
   Vivemos aèuearado,
   Y la sierpe esta en el prado
   De tu tan falso camino.
   Quedate con tus enganos,
   Maguera te dexo tarde,
   Que te segui de cobarde,
   Fasta mis postreros años.
   Mas ya tus males estranos
   De ti me alanèan forèoso,
   Vome a busear el repose
   De tus trabajosos danos.
   Quedate con tu maldad,
   Con tu trabajo inhumane,
   Donde el hermano al hermano
   No guarda fe ni verdad.
   Muerta es tod а caridad;
   Todo bien en ti es ya muerto;--
   Acojome para el puerto,
   Fuyendo tu tempestad.
   
   За сорока стансами, изъ которыхъ заимствованы приведенныя строфы, слѣдуютъ еще двѣ поэмы, изъ которыхъ первая подъ заглавіемъ "жалоба вѣры", принадлежитъ частію Діего де Бургосу, частію Перо Фернандесу де Виллегасу, а вторая представляетъ собою вольный переводъ десятой сатиры Ювенала, сдѣланный Херонимо де Виллегасомъ, братомъ Перо Фернандеса; каждая изъ этихъ поэмъ заключаетъ въ себѣ отъ семидесяти до восьмидесяти восьми -- строчныхъ строфъ arte mayor, но ни одна изъ нихъ не сравнится по достоинству съ поэмой о Мірской Суетѣ. Херонимо перевелъ также шестую сатиру Ювенала въ copias de arte mayor, и издалъ ее въ Вальядолидѣ въ 1519 году in 4-to.}.
   Смерть младшаго Манрико была достойна его предковъ и его собственной жизни. Въ одномъ возстаніи, случившемся въ 1479 году, онъ стоялъ на сторонѣ короля и, увлекшись своей отвагой, былъ окруженъ и изрубленъ инсургентами. На его груди было найдено нѣсколько еще не оконченныхъ стихотвореній на тему о непрочности всѣхъ человѣческихъ надеждъ, и не одна старинная баллада, оплакивая его судьбу, достойно заключаетъ своимъ простымъ стихомъ исторію этой вѣтви издревле знаменитаго рода. {Mariana, въ Hist., Lib. XXIV, c. 19, упоминая объ его смерти, говоритъ: "Онъ умеръ въ свои лучшіе годы",-- "en lo ineyor de su edad"; но на самомъ дѣлѣ мы не знаемъ, сколько ему тогда было лѣтъ. Въ трехъ другихъ случаяхъ, донъ Георгій упоминается великимъ испанскимъ историкомъ какъ личностъ вліятельная, игравшая важную роль въ событіяхъ его времени; въ четвертый разъ Маріана упоминаетъ о немъ по поводу смерти его отца Родриго;-- на этотъ разъ слова историка такъ прекрасны и мѣтки, что я позволяю себѣ привести ихъ въ оригиналѣ "Su hijo D. Jorge Manrique, en unas trovas muy elegantes, en que hay virtudes poeticas y ricas esmaltes de ingenio, y sentencias graves, a manera de endecha, lloró la muerte de su padre". Lib. XXIV, c. 14. Рѣдко подъ рукой ученаго іезуита исторія отступаетъ съ своего кроваваго пути и приносить дань поэзіи, и еще рѣже дѣлаетъ она это съ такою прелестью, какъ въ приведенномъ мѣстѣ. Одна старинная баллада на смерть Георгія Манрико находится у Фуэнтеса: Libro de los Quarenta Cantos, Alcala, 1587 г., 12-то p. 374; но Вольфъ ссылается на другую и лучшую въ Cancionero General;-- я думаю, что одна изъ нихъ находилась въ изданіи 1573, и другая помѣщена въ Romancero Duran'а 1851 года, подъ No 963.}
   Другая фамилія, процвѣтавшая во времена Фердинанда и Изабеллы и Карла Пятаго и занимавшая важныя должности въ государственномъ управленіи и арміи, обнаруживала подобныя же качества и пріобрѣла себѣ также извѣстность и въ литературѣ,-- я разумѣю фамилію Урреа. Первымъ изъ членовъ этой фамиліи, достигшимъ извѣстности, былъ Лопе, возведенный въ 1488 году въ титулъ графа Аранда; послѣднимъ былъ Хербнимо де Урреа, о которомъ впослѣдствіи намъ придется упомянуть какъ о переводчикѣ Аріоста, и авторѣ разсужденія о "Воинской Чести" (Trataclo de la honra militnr), изданнаго въ 1566 году.
   Оба сына перваго графа Аранда, Мигуель и Педро, были любителями наукъ, но изъ нихъ одинъ Педро обладалъ рѣдкимъ въ его время поэтическимъ духомъ и былъ свободенъ отъ тогдашней манерности и пошлости. Сборникъ его стихотвореній изданный въ 1513 году, посвященъ имъ своей вдовствующей матери и состоитъ изъ пьесъ частію религіознаго, частію свѣтскаго содержанія. Нѣкоторыя изъ нихъ показываютъ, что онъ былъ знакомъ съ итальянскими образцами; другія же всецѣло проникнуты національнымъ духомъ. Въ числѣ этихъ послѣднихъ есть слѣдующая баллада, посвященная воспоминаніямъ объ его первой юношеской любви, когда глубокое недовѣріе къ себѣ казалось слишкомъ сильнымъ для страсти, несомнѣнно отличавшейся необыкновенной нѣжностью:
   "Въ очаровательное лѣтнее время, когда дни бываютъ наиболѣе длинны, кончились мои наслажденія и настали мои печали. Когда земля одѣвается весенней травой, а деревья покрываются цвѣтами; когда птицы вьютъ свои гнѣзда и заливаются соловьи; когда по спокойному морю моряки поднимаютъ свои паруса; когда розы и лиліи наполняютъ своимъ ароматомъ воздухъ; когда, утомленные наступившимъ зноемъ, люди скидаютъ свои платья и ищутъ прохлады въ тѣни, когда такъ хороши сумерки ночи и блескъ утренней зари -- въ это-то искусительное, прелестное время началась моя любовь къ дамѣ сіяющей такой красотой, что всѣ видѣвшіе не переставали превозносить ее. Красота ея имѣетъ столько поклонниковъ, что мнѣ, несчастному, достались на долю только тревоги и горести. Моей любви не отвѣчали, а это хуже смерти. А все таки я никогда не забуду этихъ мучительно-сладкихъ минутъ, ибо истинно-влюбленные отличаются постоянствомъ" {Cancionero de las Obras de Don Pedro Manuel de Urrea, Logroùno, fol. 1513, apnd "Ig. de Asso, De Libris quibusdam Hispanorum Rarioribus, Caesaraugustae", 1794, 4-to, pp. 89--92.
   
   En el placiente verano,
   Dó son los dias inayores,
   Acabaron mis placeres,
   Comenzaron mis dolores.
   Quando la tierra da yerva
   U los arboles dan flores,
   Quando aves hacen nidos
   Y cantan los ruiseñores;
   Quando en la mar sosegada
   Entran los navegadores,
   Quando los lirios y rosas
   Nos dan buenos olores;
   Y quando toda la gento,
   Ocupados de calores,
   Y an aliviando las ropas,
   Y buscando los frescores;
   Do son las mejores oras
   Las noches y los albores;--
   En este tiempo que digo,
   Comenzaron mis amores.
   De uno dama que yo vi,
   Dama de tantos primores,
   De quantos es conocida
   De tantos tiene loores:
   Su gracia por hermosura
   Tiene tantos servidores,
   Quanto yo por desdichado
   Tengo penas y dolores:
   Donde se me otorga muerte
   Y se me niegan favores.
   Mas nunca olvidaré
   Estes amargos dulzores,
   Porque en la mucha firmeza
   Se muestran los amadores.
   
   Вскорѣ послѣ изданія этого тома стихотвореній Педро де Урреа поступилъ на службу и, какъ кажется, отвернулся отъ литературы. Въ 1516 году онъ былъ посломъ Фердинанда Католическаго въ Римѣ. Argensola, Anales de Aragon. Zaragoza, 1630, fol., Tom. I, p. 13.}.
   Послѣднимъ авторомъ поэмы довольно большихъ размѣровъ, котораго еще слѣдуетъ отнести къ старой школѣ, былъ писатель, напоминающій своими подражаніями Данту зарожденіе этой школы во времена маркиза Сантальяны. Это Хуанъ де Падилья, обыкновенно называемый "El Cartuxano" или картезіанецъ, потому, что онъ скромно предпочелъ скрыть свое имя и назваться просто картезіанскимъ монахомъ монастыря Санта Марія де las Cuevas въ Севильѣ {Впрочемъ монахъ увидѣлъ, что эту тайну сохранить долго нельзя и самъ выдалъ ее въ одномъ акростихѣ, помѣщенномъ въ концѣ "Retablo". Онъ родился въ 1468, а умеръ послѣ 1518 года.}. Еще до прибытія въ этотъ монастырь онъ написалъ поэму въ ста пятидесяти copias, подъ названіемъ "Лабирнатъ герцога Кядикскаго", напечатанную въ 1493 году; но два главныхъ его произведенія были написаны впослѣдствіи. Первое изъ нихъ озаглавлено "Retablo de la Vida de Christo", т. e. Изображеніе жизни Христа; это большая поэма, написанная восьми строчными стансами, принадлежащими къ versos de arte mayor, заключающая въ себѣ исторію жизни Спасителя на основаніи пророковъ и евангелистовъ, пересыпанную молитвами и проповѣдями, которыя при всемъ своемъ благочестіи крайне скучны. По его словамъ, поэма эта была окончена наканунѣ Рождества 1500 года.
   Другое произведеніе подъ названіемъ "Двѣнадцать побѣдъ двѣнадцати Апостоловъ", какъ онъ самъ сообщаетъ намъ съ тою же точностью, было окончено 14 февраля 1518 года. Это тоже поэма, во ужасающихъ размѣровъ, такъ какъ она состоитъ почти изъ тысячи стансовъ по девяти стиховъ въ каждомъ. Содержаніе поэмы отчасти аллегорическое, но она исключительно религіозна по своему характеру и обработана съ большимъ тщаніемъ чѣмъ какое либо изъ остальныхъ произведеній ея автора. Дѣйствіе происходитъ въ кругу двѣнадцати знаковъ зодіака; путеводителемъ поэта является Св. Павелъ, который показываетъ ему въ каждомъ изъ знаковъ зодіака сначала чудеса одного изъ двѣнадцати апостоловъ; потомъ даетъ ему заглянуть въ отверстіе одной изъ двѣнадцати адскихъ безднъ и въ соотвѣтствующія отдѣленія чистилища. Дантъ очевидно служитъ образцомъ благочестивому монаху, какъ бы ни было слабо его подражаніе геніальному поэту. Онъ даже начинаетъ почти съ перевода вступленія изъ "Divina Commedia", откуда въ другихъ мѣстахъ повмы онъ нерѣдко заимствуетъ цѣлые фразы и стихи. Но онъ перепуталъ относящееся къ землѣ и небу, въ областямъ ада и чистилища и нагромоздилъ изъ всего этого такую массу аллегорическихъ, миѳологическихъ, астрологическихъ и историческихъ "актовъ, что въ концѣ концовъ произведеніе его представляетъ собою лишь рядъ безсвязныхъ измышленій и туманныхъ безсодержательныхъ описаній. Истинной поэзіи почти нѣтъ и слѣда, за то языкъ, носящій на себѣ рѣзкій отпечатокъ, древнихъ временъ, свободенъ и энергиченъ, а стихъ отличается замечательной для той эпохи плавностью и богатствомъ риѳмы {"Doze Triumfos de los Doze Apòstolos" были изданы цѣликомъ въ Лондонѣ въ 1843, in 4-to, донъ-Мигуэлемъ дель Ріего, канонникомъ Овіедскимъ и братомъ испанскаго патріота и мученика того же имени. Въ книгѣ заключающей "Triumfos" канонникъ привелъ обширныя выдержки изъ "Retablo de la Vida de Christo", опустивъ пѣсни VII, VIII, IX и X. Свѣдѣній о Хуанѣ де Падилья нужно искать у Antonio, Bib. Nov., Tom. I. p. 751, и Tom. И, р. 332; у Mendez, Typog. Esp., p. 193, и у Sarmiento, Memoriae, Sect. 844--847. Изъ послѣдняго сочиненія видно, что Падилья достигъ высокихъ духовныхъ степеней не только въ своемъ орденѣ, но и внѣ его. "Doze Triumfos" были впервые напечатаны въ 1521, а "Retablo" въ 1505 году. Есть одно современное испанское сочиненіе, по заглавію весьма сходное съ "Retablo de la Vida de Christo de! Cartuxano;-- Я разумѣю "Vita Christi Cartuxano", представляющее собою переводъ "Vita Christi" Лудольфа Саксонскаго, картезіанскаго монаха, умершаго въ 1370 году; сочиненіе это переведено на кастильское нарѣчіе Амвросіемъ Монтесано и впервые издано въ Севильѣ въ 1502 году. Это дѣйствительно жизнь Христа, составленная по евангелистамъ съ обширными примѣчаніями и размышленіями, заимствованными у отцевъ церкви.-- Все сочиненіе состоитъ изъ четырехъ томовъ in folio, а въ переводѣ Монтесино оно изложено величавой и чистой кастильской прозой. По словамъ переводчика переводъ былъ имъ сдѣланъ, по повелѣнію Фердинанда и Изабеллы.}.
   

ГЛАВА XXII.

Прозаическіе писатели.-- Хуанъ де Люсена.-- Альфонсо де ла Toppe.-- Діего де Альмила.-- Алонсо Ортисъ.-- Фернандо дель Пульгаръ.-- Діего де Санъ Педро.

   Царствованіе Генриха Четвертаго было болѣе благопріятно для развитія прозаической литературы чѣмъ царствованіе Хуана Втораго. Мы уже имѣли случай отмѣтить этотъ фактъ, когда говорили о современныхъ хроникахъ, о Пересѣ Гусманѣ и объ авторъ "Целестины". Въ другомъ отношеніи замѣтенъ прогрессъ въ гораздо меньшей степени; но хотя писатели эпохи Генриха IV носятъ на себѣ болѣе или менѣе слѣды дурнаго вкуса и педантизма свойственнаго тому времени, произведенія ихъ все таки заслуживаютъ упоминанія, такъ какъ они весьма цѣнились въ свое время.
   Съ этой точки зрѣнія однимъ изъ наиболѣе выдающихся прозаическихъ писателей того вѣка слѣдуетъ признать Хуана де Люсену. Онъ былъ одинаково замѣчателенъ какъ писатель и какъ близкій совѣтникъ Хуана Втораго и дипломатическій агентъ его за границею. При всемъ томъ мы мало знаемъ о его жизни, а изъ сочиненій его до насъ дошло только одно,-- если въ самомъ дѣлѣ онъ написалъ еще что либо. Это дидактическій діалогъ въ прозѣ "О счастливой жизни" будто бы происходившій между замѣчательнѣйшими людьми того времени: великимъ маркизомъ Сантильяной, поэтомъ Хуаномъ де Меной, епископомъ и государственнымъ человѣкомъ Алонсо де Картагена и самимъ авторомъ, который участвуетъ въ преніяхъ отчасти въ качествѣ третейскаго судьи, до тѣхъ поръ пока епископъ не прекращаетъ наконецъ спора заявленіемъ, что истинное счастіе состоитъ въ любви къ Богу и служеніи ему.
   Діалогъ этотъ происходитъ главнымъ образомъ въ одной изъ залъ дворца и въ присутствіи многихъ придворныхъ сановниковъ. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ былъ написанъ послѣ смерти коннетабля, въ 1453 г., такъ какъ въ немъ есть намекъ на это событіе. Въ литературномъ отношеніи онъ представляетъ собою очевидное подраженіе весьма популярному въ то время разсужденію Боэція "Объ утѣшеніи философіею", (De Consolatione Pholosophiae), но подражаніе гораздо живѣе и производитъ болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ оригиналъ. Діалогъ написанъ по большей части изящнымъ и достойнымъ предмета языкомъ, а нѣкоторыя мѣста его весьма любопытны и исполнены замѣчательной силы. Таково напр. сѣтованіе Сантильяны о смерти своего сына, выраженное прекрасно и трогательно; таково заключительное слово епископа, въ которомъ онъ перечисляетъ всѣ испытанія и скорби нашей жизни. Среди этого обмѣна мыслей вставлено прекрасное описаніе ужина, устроеннаго маркизомъ для своихъ собесѣдниковъ, и которое -- вѣроятно преднамѣренно -- напоминаетъ собою греческіе симпозіи и происходившія на нихъ бесѣды. Впрочемъ, намеки на древность которыми изобилуетъ этотъ діалогъ, и выдержки изъ древнихъ писателей, встрѣчающіяся еще чаще, большею частію весьма умѣстны, и обыкновенно свободны отъ неуклюжаго педантизма и щегольства ученостью, отличающихъ большую часть дидактической прозы того времени. Разсматриваемый въ цѣломъ діалогъ Люсены, несмотря на манерность слога и употребленіе множества странныхъ словъ, слѣдуетъ признать однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ литературныхъ памятниковъ разсматриваемой эпохи {У меня есть экземпляръ перваго изданія (Camora, Centenera, 1483) in folio двадцать три листа, въ двѣ колонны, готическаго шрифта. Онъ начинается слѣдующими замѣчательными" словами, служащими вмѣсто заглавія: "Aqui comenèa un tratado en estillo breve, en sentencias no solo largo, mas hondo y prolixe, el quai ha nombre Vita beata, hecho y compuesto por el honrado y muy discreto Juan de Lucena" и т. д. Существуютъ также изданія 1499 и 1541 гг., и, какъ я полагаю, еще одно, относящееся къ 1501 году. Antonio, Bib. Vetus, ed. Bayer, Tom. II, p. 250, и Mendez, Typog., p. 267). Слѣдующій небольшой отрывокъ -- напоминающій начало десятой сатиры Ювенала и написанный съ большимъ вкусомъ, чѣмъ обыкновенно писались подобныя произведенія въ ту эпоху -- можетъ служить хорошимъ образчикомъ его стиля. Отрывокъ заимствованъ мною изъ замѣчаній епископа, въ отвѣтъ на мнѣнія, высказанныя какъ поэтомъ такъ и свѣтскимъ человѣкомъ "Resta, pues, Senor Marques y tu Juan de Mena, mi sentoncia primera verdadera, que ninguno en esta vida vive beato. Desde Cadiz hasta Ganges si toda la tierra expiámes (espiainos?) a ningund mortal contenta su suerte. El caballero entre las puntas se codicia mercader, y el mercader cavallero entre las brumes del mar, si los vientos australes enprenian las vêlas. Alparir de las lombardes desea hallarse el pastor en el poblado; en camp о el cibdadano; fuera religion los de dentro como peèes y dentro querrian estar los de fuera" и т. д. (fol. XVIII, а). Слѣдуя нелѣпому примѣру Хуана де Мены, авторъ допустилъ много латинизмовъ и латинскихъ словъ, но на ряду съ ними въ разсужденіи находится много прекрасныхъ старыхъ словъ, объ изчезновеніи которыхъ изъ употребленія стоитъ пожалѣть.}.
   Къ этому же періоду должны мы отнести "La Vision Deleytable" т. e. Утѣшительное Видѣніе, которое, по моему глубокому убѣжденію, было написано не позже 1461 года, а вѣроятно даже ранѣе. Авторомъ его былъ Альфонсо де ла Toppe, называемый обыкновенно "Баккалавромъ", какъ кажется, уроженецъ Бургосской анархіи, состоявшій съ 1437 года до самой своей смерти членомъ коллегіи св. Варѳоломея въ Саламанкѣ, прекрасномъ учрежденіи, устроенномъ въ подражаніе подобному же учрежденію, основанному кардиналомъ Альборносомъ въ Болоньѣ. Сочиненіе это есть аллегорическое видѣніе, въ которомъ авторъ изображаетъ разумъ человѣка въ образѣ новорожденнаго младенца, вступающаго въ міръ, полный невѣжества и грѣха и воспитывающагося подъ руководствомъ аллегорическихъ фигуръ: Грамматики, Логики, Музыки, Астрологіи, Истины и Природы. Утѣшительное Видѣніе по мысли автора предназначалось быть сводимъ всего человѣческаго знанія и особенно всего, что касается нравственнаго ученія и обязанностей человѣка, души и ея безсмертія; впрочемъ, въ концѣ книги онъ признается, что съ его стороны было слишкомъ смѣло разсуждать о такихъ предметахъ на простонародномъ языкѣ, и проситъ благороднаго Хуана де Беамонте, по желанію котораго онъ предпринялъ это сочиненіе, не давать столь слабаго труда читать другимъ.
   Разсматриваемое произведеніе содержитъ много учености и еще болѣе тонкости схоластической метафизики, весьма цѣнимой въ то время. Но общій складъ его изобличаетъ отсутствіе вкуса, не говоря уже о томъ, что слогъ его сухъ а объясненія безсодержательны. Указанные недостатки, впрочемъ, не помѣшали ему заслужить всеобщую извѣстность. Есть одно изданіе этого произведенія безъ даты, появившееся вѣроятно около 1480 года, которое показываетъ, что желаніе его автора скрыть свой трудъ отъ глазъ публики соблюдалось не долго, ибо вскорѣ встрѣчаются другія изданія 1489., 1526 и 1538 гг., кромѣ напечатаннаго уже въ 1484 году перевода на каталонское нарѣчіе. Но вкусъ къ подобнымъ произведеніямъ прошелъ въ Испаніи также какъ и въ другихъ странахъ, и баккалавръ де ла Toppe вскорѣ былъ до того забытъ, что его "Видѣніе" не только было издано на итальянскомъ языкѣ Доминикомъ Дельфино, какъ его собственное сочиненіе, но было переведено обратно на испанскій языкъ крещенымъ евреемъ, Францискомъ де Касересомъ (Caceres), и напечатано въ 1663 году при полномъ убѣжденіи переводчика, что это было оригинальное итальянское произведеніе, до того времени совершенно неизвѣстное въ Испаніи {Старѣйшее изданіе Видѣнія безъ означенія года, судя по шрифту и бумагѣ, вышло, вѣроятно, изъ типографіи Сентенера въ Саморѣ; въ такомъ случаѣ оно могло быть напечатано между 1480--1483 гг. Оно начинается такъ: "Comenèa el tratado llamadn Vision Deleytable, compuesto por Alfonso delà Torre, bachiller, endereèado al muy noble don luan de Beamonte, Prior de San luan en Navarra". Изданіе это состоитъ изъ семидесяти одного листа in folio безъ пагинацій и напечатано въ двѣ колонны готическимъ шрифтомъ. Не многое, что извѣстно о различныхъ рукописяхъ и раннихъ печатныхъ изданіяхъ Видѣнія, находится у Antonio, Bib. Vetus, ed Bayer, Tom. II, pp. 328. 329 и примѣчаніе, у Mendez, Typog., pp., 100 и 380, и дополненія p. 402, также у Castro, Biblioteca Española, Tom. I, pp. 630--635; впрочемъ, оно было перепечатано и въ Biblioteca de Autores Españoles, Tom. XXXVI, 1855 г. "Видѣніе" было написано въ назиданіе принца Віаны, о которомъ въ концѣ упоминается, какъ о лицѣ еще находящемся въ живыхъ; а такъ какъ этотъ принцъ, сынъ Хуана, короля Наваррскаго и Арагонскаго, родился въ 1421 и умеръ въ 1461 году, то мы знаемъ и границы въ предѣлахъ которыхъ должно быть было написано "Видѣніе". Изъ посвященія его Беамонте, наставнику принца, слѣдуетъ съ большой вѣроятностью заключить, что это произведеніе было написано раньше 1461 года и быть можетъ во время малолѣтства принца. Въ одномъ изъ старинныхъ списковъ "Видѣнія" читаемъ, что "оно пользовалось большимъ уваженіемъ и бережно хранилось въ комнатѣ упомянутаго короля Арагонскаго". Біографія автора находится у Rezabal y Ugarte, Biblioteca de los Autores, que han sido individuos de los seis colegios mayores" (Madrid, 1805, 4-to, p. 359). Лучшее мѣсто въ "Vision Deleytable" находится въ концѣ,-- это обращеніе Истины къ Разуму. Одно стихотвореніе Альфонсо де ла Toppe хранится въ Парижской Національной Библіотекѣ, въ рукописи подъ No 7826 (Ochoa, Manuscrites, Paris, 1844, 4-to, p. 479). Что до стихотвореній баккалавра Франциско де ла Toppe находящихся въ Cancionero 1573 г. 124--127) и въ другихъ мѣстахъ, о которыхъ такъ много говорилось въ связи съ Кеведо (Quevedo), то они иногда приписывались Альфонсу не смотря на разницу именъ.}.
   Подобная же несправедливость случилась съ современникомъ Альфонсо де ла Toppe, нѣкимъ Діего де Альмела и на нѣкоторое время лишила его заслуженной чести считаться авторомъ "Валерія Исторій* (Valerio de las Histories) -- книги долго пользовавшейся популярностью и до сихъ поръ еще не лишенной интереса. Онъ написалъ ее послѣ смерти своего патрона, мудраго епископа Картагенскаго, который самъ задумывалъ такой трудъ, и еще въ 1472 году книга была послана одному изъ членовъ семьи Майриковъ. Но хотя письмо, сопровождавшее посылку, уцѣлѣло до нашихъ дней, и хотя въ четырехъ изданіяхъ, начиная съ изданія 1487 года, книга подписана именемъ ея настоящаго автора, тѣмъ не менѣе въ пятомъ изданіи, появившемся въ 1541 году, авторомъ его названъ извѣстный Фернанъ Пересъ де Гусманъ. Несмотря на то, что Томайо де Варгасъ указалъ на эту ошибку еще во времена Филиппа II, она удержалась въ литературѣ до тѣхъ поръ пока самое произведеніе это не было вновь издано Морено въ 1793 году.
   "Валеріо" написанъ въ формѣ нравственнаго трактата въ которомъ послѣ краткаго объясненія различныхъ добродѣтелей и пороковъ въ томъ видѣ, какъ они тогда понимались, подъ каждою главою приводятся пояснительные примѣры, которые авторъ заимствуетъ частью изъ св. Писанія, частью изъ испанской исторіи. Такимъ образомъ произведеніе это скорѣе представляетъ собою рядъ историческихъ разсказовъ, нежели обстоятельный дидактическій трактатъ и достоинство его главнымъ образомъ состоитъ въ серьезномъ, хотя въ простомъ и пріятномъ стилѣ, которымъ изложены эти разсказы,-- стилѣ который весьма идетъ къ нимъ, такъ какъ большинство ихъ заимствовано изъ старыхъ народныхъ хроникъ. Первоначально эти разсказы сопровождались "Разсужденіемъ о правильныхъ битвахъ", принадлежащимъ перу того же автора, но это разсужденіе вмѣстѣ съ его испанскими хрониками, собраніемъ чудесъ Сантъ-Яго и различными менѣе важными сочиненіями, уже давно забыты. Альмела, пользовавшійся расположеніемъ Фердинанда и Изабеллы, сопровождалъ эту царственную чету при осадѣ Гранады, въ 1491 году, въ качествѣ капеллана, при чемъ онъ подобно другимъ высшимъ духовнымъ сановникамъ того времени имѣлъ при себѣ воинскую свиту, назначенную для службы на войнѣ {An tonio, Bib, Vetus, ed Bayer, Tom. II, p. 325. Mendez, Typog, p. 315. Замѣчательно, что изданіе "Valerio de las Histories" напечатанное въ Толедо въ 1541 году in folio, равно какъ и севильское изданіе 1542--43 гг., носящее на своемъ заглавномъ листѣ имя Пересъ де Гусмана, содержитъ однако на л. 2, то самое письмоАльмелы, помѣченное 1472 годомъ, которое не оставляетъ никакого сомнѣнія въ томъ, что авторъ его былъ также и авторомъ книги. Нѣкоторыя изъ его мелкихъ произведеній хранятся еще въ рукописи. См. Не павск. перев. моего сочиненія, Tom. I, р. 557.}.
   Въ 1493 году другой замѣчательный духовный сановникъ, Алонзо Ортисъ, канонникъ Толедскій, издалъ въ одномъ небольшомъ томѣ два маленькихъ произведенія, которыя нельзя пройдти молчаніемъ. Первое изъ нихъ -- это разсужденіе, состоящее изъ двадцати семи главъ и доставленное чрезъ посредство королевы Изабеллы дочери ея, принцессѣ португальской, потерявшей своего супруга. Оно заключаетъ въ себѣ утѣшенія, какія придворный канонникъ считалъ сообразными съ ея великою утратой и собственнымъ достоинствомъ. Второе -- это рѣчь, обращенная къ Фердинанду и Изабеллѣ послѣ паденія Гранады въ 1492 году, выражающая восторгъ по поводу этого великаго событія, и почти съ такимъ же паѳосомъ прославляющая ихъ за безпощадное изгнаніе всѣхъ евреевъ и еретиковъ изъ Испаніи. Оба произведенія написаны слишкомъ риторическимъ слогомъ, хотя и то и другое не лишено достоинствъ, а въ рѣчи встрѣчается нѣсколько прекрасныхъ и даже трогательныхъ мѣстъ по поводу спокойствія, которымъ будетъ наслаждаться Испанія вслѣдъ за совершившимся нынѣ изгнаніемъ изъ ея предѣловъ, послѣ восьмисотлѣтней борьбы, чужеземнаго и ненавистнаго врага,-- мѣста, несомнѣнно вылившіяся у автора изъ глубины сердца и безспорно находившія отголосокъ въ груди каждаго истиннаго испанца {Изданіе сочиненій ученаго Алонсо Ортиса составляетъ рѣдкость; оно напечатано въ Севильѣ въ 1493 году, in folio и содержитъ въ себѣ 100 страницъ. Объ немъ упоминаютъ Мендесъ (р. 194), и Антоніо (Bib. Nov., Tom. I, p. 39), которые, повидимому, ничего не знали объ его авторѣ, кромѣ того, что онъ завѣщалъ свою библіотеку Саламанкскому университету. Кромѣ двухъ разсужденій, упомянутыхъ въ текстѣ, оно заключаетъ въ себѣ свѣдѣнія о ранѣ, полученной Фердинандомъ Католикомъ отъ руки убійцы въ Барселонѣ 7 декабря 1492 года, затѣмъ два адреса отъ города Толедо и его соборасъ ходатайствомъ, чтобы имя новозавоеванной Гранады не ставилось бы въ королевскомъ титулѣ выше имени Толедо и рѣзкія выходки пронотаріуса Хуана де Люсены -- котораго не нужно смѣшивать съ упомянутымъ выше авторомъ -- дерзнувшаго затронуть инквизицію, находившуюся тогда въ апогеѣ своихъ священныхъ притязаній. Вся книга проникнута ханжествомъ и фанатическимъ тономъ торжествующаго духовенства. Есть еще третій Люсена, первое имя котораго неизвѣстно, но который былъ сынъ Хуана Ремиреса де Люсены, посланника Фердинанда и Изабеллы въ Римѣ, и который издалъ въ 1495 году небольшую книгу въ 51 стр., заключающую въ себѣ 1) "Repeticion de Amores", нѣчто въ родѣ разсужденія о любви и ея послѣдствіяхъ, съ приложеніемъ переписки между авторомъ и дамой его сердца, а также стихотворенія Торрельяса, Иниго де Мендосы и пр., и 2) трактатъ о шахматной игрѣ. См. испанскій перев. моей книги. Tom. I, р. 558.}.
   Другой изъ прозаическихъ писателей пятнадцатаго столѣтія, который заслуживаетъ болѣе почетнаго упоминанія чѣмъ оба предыдущіе -- Фернандо дель Нульгаръ. Онъ родился въ Мадритѣ и получилъ образованіе, какъ онъ самъ сообщаетъ намъ, при дворѣ Хуана Втораго. Въ царствованіе Генриха Четвертаго онъ занималъ должности, которыя показываютъ, что онъ былъ однимъ изъ выдающихся дѣятелей, и въ теченіе большей части царствованія Фердинанда и Изабеллы состоялъ членомъ государственнаго совѣта, королевскимъ секретаремъ и исторіографомъ. Объ его историческихъ трудахъ мы уже упоминали; но работая надъ своей кастильской хроникой (Cronica de Castilla) онъ собралъ матеріалы для другаго труда, болѣе интереснаго и быть можетъ болѣе важнаго, такъ какъ, по его словамъ, онъ нашелъ много знаменитыхъ людей, имена и характеры которыхъ не были сохранены и оцѣнены исторіей въ той мѣрѣ, какъ того требовали ихъ заслуги. Поэтому, движимый патріотизмомъ, и взявъ въ образецъ характеристики Пересъ де Гусмана и біографіи древнихъ, онъ тщательно составлялъ біографическіе очерки выдающихся дѣятелей своего вѣка, начиная съ Генриха Четвертаго и придерживаясь главнымъ образомъ рамокъ царствованія этого государя {Свѣдѣнія о жизни Пульгара взяты изъ предисловія къ изданію его "Cláres Varones" (Знаменитые мужи), напечатаннаго въ 1775 году, In 4-to, въ Мадритѣ; но здѣсь какъ и въ другихъ мѣстахъ онъ, вѣроятно по ошибкѣ, названъ уроженцемъ Толедо. Овіедо, знавшій его лично, говоритъ въ своемъ разсужденіи о Мендосѣ, герцогѣ Инфантадо, что Пульгаръ былъ "de Madrid natural": Quinquagenas, М. S.}.
   Нѣкоторые изъ этихъ очерковъ, которымъ онъ далъ общее заглавіе: "Claios Varones de Castilla", (Славные мужи Кастиліи) какъ напримѣръ біографіи добраго графа Харо {Claros Varones, Tit. 3.} и Родриго Манрико {Claros Varones, Tit. 13.}, интересны по изображаемымъ въ нихъ лицамъ, тогда какъ другіе, въ родѣ біографій крупныхъ духовныхъ сано"вниковъ государства, теперь имѣютъ значеніе только по искусству, съ Которымъ онѣ составлены; стиль, которымъ онѣ написаны, отличается силой и сжатостью и обнаруживаетъ большее пристрастіе къ внѣшней отдѣлкѣ, чѣмъ произведенія Сибдареаля или Гусмана, съ которыми мы главнымъ образомъ должны его сравнивать; но за то мы не встрѣчаемъ здѣсь ни задушевной искренности простодушнаго врача, ни рѣзкихъ сужденій удалившагося отъ дѣлъ государственнаго человѣка. Весь этотъ рядъ біографій посвященъ авторомъ его высокой покровительницѣ, королевѣ Изабеллѣ, въ томъ убѣжденіи, что тонъ сдержаннаго достоинства болѣе всякаго другаго приличествуетъ этой государынѣ.
   Какъ лучшій образчикъ стиля Пульгара, мы можемъ привести слѣдующій отрывокъ, въ которомъ авторъ, упомянувъ о нѣкоторыхъ, наиболѣе замѣчательныхъ личностяхъ Римской исторіи, вдругъ обращается къ королевѣ и смѣло сопоставляетъ между собою великихъ мужей древности съ великими людьми Кастиліи, о которыхъ раньше онъ уже говорилъ подробно:
   "Справедливо, что эти великіе люди, -- кастильскіе рыцари и дворяне,-- память которыхъ здѣсь достойно возстановляется, а равно и мужи прежняго времени, которые сражались за Испанію и вырвали ее изъ власти ея враговъ, не убивали своихъ сыновъ, подобно Бруту или Торквату, не жгли своей руки подобно Сцеволѣ, не совершали также надъ своими кровными жестокостей, возмущающихъ природу и возбраняемыхъ разумомъ; они пріобрѣтали любовь своихъ соотечественниковъ и дѣлались грозою враговъ другими средствами: твердостью и настойчивостью, мудрой терпимостью и разумной энергіей, справедливостью и кротостью; они дисциплинировали свои арміи, предводительствовали въ битвахъ, одолѣвали враговъ, завоевывали непріятельскія земли и защищали собственныя.... Такимъ образомъ, августѣйшая государыня, эти рыцари, прелаты и многіе другіе люди рожденные въ вашемъ государствѣ, о которыхъ я не говорю здѣсь за недостаткомъ времени, своими достохвальными трудами и доблестями заслужили себѣ имя знаменитыхъ людей, которымъ потомки ихъ должны подражать. Одновременно съ этимъ всѣ благородные люди въ вашемъ королевствѣ, имѣя въ памяти эти великіе образцы, должны стремиться къ чистой и безупречной жизни, чтобы подобно имъ окончить жизненное поприще съ незапятнанной славой" {Claros Varones, Tit. 17.}.
   Это мѣсто несомнѣнно замѣчательно какъ по языку, такъ и по образу мыслей? особенно если принять въ соображеніе, что оно есть отрывокъ изъ сочиненія, написаннаго въ концѣ пятнадцатаго столѣтія. Хроника Пульгара и его объясненія на стансы Минго Ревульго, какъ мы уже видѣли, уступаютъ въ достоинствѣ этимъ очеркамъ.
   Тѣмъ же духомъ проникнуты и письма Пульгара. Всѣхъ ихъ тридцать два, и всѣ они писаны въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы, при чемъ самое раннее изъ нихъ помѣчено 1473 годомъ, а послѣднее писано десять лѣтъ спустя. Почти всѣ они писаны къ высокопоставленнымъ лицамъ того времени, напримѣръ къ самой королевѣ, къ дядѣ короля Генриху, къ архіепископу Толедскому и къ графу Тендилья. Нѣкоторые изъ нихъ, какъ напримѣръ, письмо къ королю Португальскому, убѣждающее его не начинать войны съ Кастиліей, очевидно политическаго характера. За то другія, какъ напр. письмо автора къ своему доктору, въ которомъ онъ шутя жалуется на немощи преклоннаго возраста, и другое къ его дочери, бывшей монахиней, отличаются искреннимъ и даже интимнымъ тономъ {Письма помѣщены въ концѣ книги Claros Varones (Madrid, 1775, 4-to), впервые изданной въ 1500 году.}. Взятыя въ цѣломъ, произведенія Пульгара брогаютъ весьма благопріятный свѣтъ на характеръ этого стараго слуги и совѣтника королевы Изабеллы, который, если и не сообщилъ замѣтнаго толчка своей эпохѣ, какъ писатель, то все же опередилъ ее благородствомъ и возвышенностью своихъ мыслей и небрежной роскошью своего языка. Онъ умеръ послѣ 1492, и вѣроятно до 1500 года.
   Мы не можемъ, однако, разстаться съ царствованіемъ Фердинанда и Изабеллы, не упомянувъ о двухъ замѣчательныхъ попыткахъ расширить, или по крайней мѣрѣ измѣнить формы романтическаго творчества, сравнительно съ формами, господствовавшими въ рыцарскихъ романахъ-Первая изъ этихъ попытокъ была сдѣлана Діего де Санъ-Педро, сенаторомъ изъ Вальядолида, стихотворенія котораго находятся во всѣхъ Cancioneros Generalos {Стансы Санъ-Педро на Страсти Христовы и скорбь Богоматери находятся въ Cancionero 1492 (Mendez, р. 135), а многіе изъ другихъ его стихотвореній встрѣчаются въ Cancioneros Generales. 1511--1573; въ послѣднемъ на листахъ: 155--161, 176, 177, 180 и пр.}. Повидимому, онъ пользовался извѣстностью и расположеніемъ при дворѣ Фердинанда и Изабеллы, но если мы въ правѣ судить по его главной поэмѣ, озаглавленной "Презрѣніе къ счастію" (El llesprecio de la Fortuna), его старые годы были не счастливы, и отравлены раскаяніемъ по безразсудствамъ его молодости {"El Desprecio de la Fortuna" -- съ любопытнымъ посвященіемъ графу Гренья, которому, по его словамъ, онъ служилъ двадцать девять лѣтъ -- находится въ концѣ сочиненій Хуана де Мены, изд. 1566 г.}. Впрочемъ, къ числу этихъ безразсудствъ онъ относитъ и тотъ романъ, который теперь составляетъ его единственное право на литературную извѣстность. Онъ называется "Темница Любви" (Carcel de Amor), и былъ написанъ по просьбѣ Діего Хернандеса, воспитателя пажей при дворѣ Фердинанда и Изабеллы.
   Онъ начинается аллегоріей. Авторъ изображаетъ себя гуляющимъ въ одно зимнее утро въ лѣсу, гдѣ онъ встрѣчаетъ свирѣпую, дикой наружности фигуру, которая тащитъ за собою несчастнаго, окованнаго цѣпями, плѣнника. Эта дикая фигура есть желаніе, и жертва ея Лоріано, герой романа. Движимый чувствомъ естественнаго состраданія, авторъ слѣдуетъ за ними до замка или Темницы Любви. Пройдя чрезъ множество тайныхъ ходовъ и препятствій, онъ входитъ наконецъ въ комнату, гдѣ видитъ Лоріано прикованнаго къ огненному сѣдалищу и испытывающаго жесточайшія муки. Страдалецъ сообщаетъ ему, что они находятся въ королевствѣ Македонскомъ, что онъ влюбленъ въ Лауреолу, дочь здѣшняго короля, и что за свою любовь онъ терпитъ это ужасное наказаніе; все это онъ описываетъ и объясняетъ аллегорически и просить автора передать отъ него письмо Лауреолѣ. Авторъ охотно исполняетъ просьбу страдальца и такимъ образомъ начинается переписка между влюбленными, въ силу которой Лоріано освобождается изъ своей темницы, чѣмъ и кончается аллегорическая часть произведенія.
   Съ этого момента разсказъ сильно походитъ на эпизодъ изъ какого нибудь современнаго рыцарскаго романа. Одинъ соперникъ открываетъ любовь между Лоріано и Лауреолой и представляетъ ее королю, отцу ея, какъ преступную страсть. По приказанію короля Лауреолу заключаютъ въ темницу. Лоріано вызываетъ ея обвинителя и побѣждаетъ его на турнирѣ; но обвиненіе возобновляется и вполнѣ подтверждается лжесвидѣтелями, вслѣдствіе чего Лауреолу приговариваютъ къ смерти. Лоріано освобождаетъ дѣвушку вооруженной рукою и для избѣжанія всякихъ злонамѣренныхъ толковъ отдаетъ ее подъ покровительство ея дяди. Оскорбленный этимъ, король осаждаетъ Лоріано въ городѣ Сузѣ. Во время осады Лоріано захватываетъ въ плѣнъ одного изъ лжесвидѣтелей и заставляетъ его признаться въ своей винѣ. Узнавъ объ этомъ, король радостно принимаетъ свою дочь и оказываетъ ея вѣрному любовнику свое полное благоволеніе. Но Лауреола, ревнуя о своей чести, отказывается теперь продолжать съ нимъ прежнія отношенія, вслѣдствіе чего онъ заболѣваетъ и умираетъ отъ горя и истощенія силъ. На этомъ кончается романъ въ своемъ первоначальномъ видѣ; йо существуетъ плохое продолженіе его принадлежащее перу Николая Нуньеса, изображающее скорбь Лауреолы и возвращеніе автора въ Испанію {Мнѣ извѣстны лишь немногіе изъ стихотвореній Николая Нуньеса въ Cancionero General (1573, ff. 17, 23, 176 etc), изъ которыхъ одно или два не дурны.}.
   Языкъ романа, насколько онъ принадлежитъ Діего де Санъ Педро, хорошъ для своего времени: онъ весьма энергиченъ и обилуетъ удачными афоризмами и антитезами. Но въ постройкѣ Фабулы мало искусства, и вся книга показываетъ, какіе ничтожные успѣхи сдѣлало повѣствовательное искусство во времена Фердинанда и Изабеллы. Впрочемъ,"Carcel de Amor" имѣлъ большой успѣхъ. Первое изданіе его появилось въ 1492 году; два слѣдующія вышли въ промежутокъ меньшій восьми лѣтъ, и до истеченія ста лѣтъ можно насчитать не менѣе десяти изданій этого произведенія, помимо многихъ переводовъ {Mendes, рр. 185, 283; Brunet etc. Есть переводъ "Carcel'я на англійскій языкъ, принадлежащій доброму старому лорду Бернерсу. (Walpole's Royal and Noble Authors, London, 1806, 8-vo, Vol. I, p. 241. Dibdin's Ames, London, 1810, 4-to, Vol. III, p. 195; Vol. IV, p. 339). Діего де Сан-Педро приписывается также "Повѣствованіе о любви Арнальто и Люсенды" (Tractado de Aniores de Arnalte у Lucenda), первое изданіе котораго было напечатано въ 1491 году, въ Бургосѣ, а послѣдующія въ 1522 и 1527 г.г. (Asso, De Libris Hisp. Barioribus, Caesaraugastae, 1794, 4-to, p. 44). Изъ одного мѣста въ его "Презрѣніи къ счастію" (Cancionero General, 1573, f. 158), въ которомъ онъ говоритъ объ "aquellas cartas de Aniores, escriptas de dos en dos", я заключаю, что онъ же написалъ и "Proceso de Cartas de Amores, que entre dos amantes pasaron",-- рядъ эксцентричныхъ любовныхъ писемъ, изобилующихъ эвфуизмами во вкусѣ того времени. Если эта догадка справедлива, то онъ могъ быть и авторомъ "Quexa y Aviso contra Amor", или"повѣствованіе о Лусиндаро и Медузинѣ, о которомъ упоминается въ послѣднемъ письмѣ. Но такъ какъ я не знаю ни одного изданія этой повѣсти ранѣе 1548 года, то я предпочитаю отнести ее къ слѣдующему періоду.}.
   Слѣдствіемъ популярности которой пользовался "Carcel de Amor" было появленіе "Question de Amor", анонимнаго разсказа, въ концѣ котораго стоитъ подпись 17 апрѣля 1512 года. Онъ содержитъ въ себѣ разборъ вопроса, такъ часто служившаго предметомъ споровъ со временъ судовъ любви до временъ Гарсилассо де ла Вега,-- о "кто страдаетъ больше, влюбленный ли, котораго возлюбленная отнята у него смертью, или тотъ кто безнадежно любитъ здравствующую красавицу?" Споръ ведется между Васкиранонъ, возлюбленная котораго умерла, и Фламіано, который отвергнутъ своей дамой и потому находится въ отчаяніи. Дѣйствіе происходитъ въ Неаполѣ и другихъ мѣстахъ Италіи, начинается въ 1508 году и оканчивается четыре года спустя битвой при Равеннѣ и ея злополучными послѣдствіями. Отъ разсказа вѣетъ духомъ того времени: рыцарскія игры и процессіи при неаполитанскомъ дворѣ, охотничьи сцены, турниры, поединки на палкахъ -- все это описано до мельчайшихъ подробностей вмѣстѣ съ костюмами оружіемъ, девизами и эмблемами главныхъ дѣйствующихъ лицъ. Въ немъ щедро разсѣяны также мелкія стихотворенія -- villancicos, motes и invenciоnés въ родѣ тѣхъ, которые попадаются въ Cancioneros; въ одномъ мѣстѣ вставлена цѣлая эклога въ томъ видѣ какъ она произносилась или разыгрывалась предъ дворомъ; въ другомъ мѣстѣ -- поэтическое видѣніе, въ которомъ любовникъ, потерявшій свою подругу, видитъ се опять какъ бы въ живыхъ. Большая часть этого произведенія основана на дѣйствительныхъ "актахъ, и нѣкоторые эпизоды его даже признаются историческими; но центръ тяжести разсказа лежитъ въ отвлеченныхъ разсужденіяхъ, излагаемыхъ двумя влюбленными, то въ письмахъ, то въ разговорѣ, въ которыхъ современники несомнѣнно видѣли главное достоинство произведенія. Разсказъ оканчивается смертью Фламіано отъ ранъ полученныхъ въ битвѣ при Равеннѣ; но разбираемый въ немъ вопросъ остается также нерѣшеннымъ какъ и въ началѣ разсказа.
   Стиль соотвѣтствуетъ своему времени: мѣстами выразителенъ, но большею частью тяжелъ и скученъ; разсказъ въ цѣломъ въ настоящее время почти не представляетъ интереса, какъ вслѣдствіе нелѣпости наполняющихъ его отвлеченныхъ разсужденій о любви, такъ и вслѣдствіе массы мелочныхъ подробностей о празднествахъ и битвахъ, подробностей, которыя только обременяютъ собою разсказъ. Такимъ образомъ произведеніе это представляетъ интересъ развѣ только въ смыслѣ весьма ранней попытки написать историческій романъ, точно такъ же какъ вызвавшій его "Carcel de Amor" представляетъ попытку создать сантиментальный романъ {"Question de Amor" былъ изданъ уже въ 1527 году, и, кромѣ многихъ изданій его появлявшихся отдѣльно, онъ часто издавался въ одномъ томѣ съ "Темницей Любви". Оба эти произведенія включены въ число немногихъ книгъ, разбираемыхъ авторомъ "Dialoge de las Lenguas", который отзывается о нихъ довольно лестно, отдавая Carcel'ю по языку преимущество предъ "Question de Amor". (Mayans y Siscar, origines. Tom. II, p. 167). Оба произведенія включены въ "Index Expurgatorius, 1667, рр. 323, 864, въ которомъ послѣднее изъ нихъ по невѣжеству принимается за португальскую книгу.}.
   

ГЛАВА XXIII.

Сборники романсовъ Баэны, Эстуньиги и Мартинеса де Бургосъ.-- Всеобщій Пѣсенникъ Кастильо.-- Его изданія, отдѣлы, содержаніе и характеръ.

   Разсмотрѣнныя нами царствованія Хуана Втораго и его дѣтей Генриха Четвертаго и Изабеллы Католической простираются съ 1407 по 1504 годъ и слѣдовательно занимаютъ почти цѣлое столѣтіе, хотя на такой періодъ времени приходятся только два поколѣнія государей. О главнѣйшихъ писателяхъ, процвѣтавшихъ въ то время когда они занимали престолъ Кастиліи, мы уже говорили, какъ о хроникерахъ и драматургахъ, такъ и о стихотворныхъ или прозаическихъ писателяхъ, относились ли они къ провансальской или кастильской школѣ. Но болѣе ясное представленіе о художественномъ развитіи Испаніи впродолженіи этого столѣтія, помимо всего сказаннаго, можно почерпнуть изъ старинныхъ сборниковъ романсовъ (Cancioneros), этихъ богатыхъ сокровищницъ, наполненныхъ почти исключительно поэтическими произведеніями эпохи, предшествовавшей ихъ составленію.
   Дѣйствительно, изъ всего имѣющаго отношеніе къ литературѣ пятнадцатаго столѣтія въ Испаніи, ничто не выражаетъ такъ полно и наглядно ея характеръ какъ эти объемистые и неумѣло составленные сборники. Старѣйшій изъ нихъ, на который мы уже неоднократно ссылались, былъ составленъ Хуаномъ Альфонсо де Баэной, крещенымъ евреемъ и однимъ изъ секретарей или писцовъ Хуана Втораго. Судя по содержанію этого сборника, онъ былъ составленъ между 1449 и 1454 годами, и, какъ сообщаетъ намъ составитель въ своемъ предисловіи, главнымъ образомъ съ цѣлью сдѣлать пріятное королю; кромѣ того составитель былъ убѣжденъ, какъ онъ самъ и сознается, что сборникъ этотъ не оставятъ безъ вниманія королева, наслѣдникъ престола, а также дворъ и вообще знать. Съ этою цѣлію, по его словамъ, онъ собралъ въ одно цѣлое произведенія всѣхъ испанскихъ поэтовъ, которые либо въ эпоху ему современную, либо въ предшествовавшее столѣтіе прославили то, что онъ называетъ "прелестнымъ искусствомъ Веселой Науки (Gaya Ciencia)".
   Между тѣмъ, перелистывая сборникъ Баэны, мы замѣчаемъ, что изъ составляющихъ его трехсотъ восьмидесяти четырехъ рукописныхъ страницъ цѣлая треть занята стихотвореніями умершаго около 1424 г., Вилласандино, котораго Баэна называетъ "царемъ всѣхъ испанскихъ поэтовъ",-- и что остальныя двѣ трети дѣлятся между Діего де Валенсія, Францискомъ Имперіаль, самимъ Баэной, Фернаномъ Пересъ де Гусманомъ и Феррантомъ Мануэль де Ландо, и что именами пятидесяти другихъ поэтовъ, изъ которыхъ нѣкоторые, какъ напримѣръ, Вилласандино, относятся къ царствованію Генририха Втораго, подписано множество мелкихъ стихотвореній, авторами которыхъ они, невсегда могли быть. Небольшое число стихотвореній, какъ напримѣръ, нѣкоторыя изъ приписанныхъ Маціасу, писаны на галиційскомъ нарѣчіи; большая же часть сочинена кастильцами, которые болѣе всего цѣнили свой модный тонъ и, слѣдуя вкусу своей эпохи, заимствовали обыкновенно легкіе и удобные размѣры у провансальскихъ лириковъ и вмѣстѣ съ тѣмъ старались по возможности усвоить себѣ итальянскую манеру. Истинно поэтическихъ произведеній въ сборникѣ Баэны, за исключеніемъ нѣкоторыхъ мелкихъ стихотвореній Ферранта Ландо, Франциска Имперіаль и Переса де Гусмана, встрѣчается мало {Свѣдѣнія о сборникѣ Баэны находятся у Castro, "Biblioteca Española" (Madrid, 1785, fol о, Tom. I, pp. 265--346); Puybusque, "Histoire Comparée des Littératures Espagnole et Franèaise (Paris, 1843, 8--vo, Tom, I, pp. 393--397), Ochoa, "Manuscritos" (Paris, 1844, in 4-to, pp. 281--286) и у Amador de los Rio s'а "Estudios sobre los Judios" (Madrid, 1848, 8-vo, pp. 408--419). Кастро по всей вѣроятности пользовался экземпляромъ изъ библіотеки королевы Изабеллы (Mem. de la Acad. de Hist; Tom. VI. p. 458, примѣч.), находящимся нынѣ въ Парижской Національной Библіотекѣ. Надъ составителемъ сборника Баэной подсмѣивается въ своемъ Cancionero Фернанъ Мартинесъ де Бургосъ (Memories de Alfonso VIII. por Mondexar, Madrid 1783, 4-to, App. CXXXIX), какъ надъ евреемъ, писавшимъ пошлые вирши.
   Съ тѣхъ поръ, какъ это примѣчаніе было написано, сборникъ Баэны былъ изданъ,-- довольно роскошно и съ замѣчательнымъ вкусомъ,-- на средства маркиза Пидаля по рукописи, находившейся прежде въ Эскуріалѣ, но которую въ 1818 году я видѣлъ въ Королевской, нынѣ Національной, Библіотекѣ въ Мадридѣ. Впрочемъ, въ настоящее время (1852 г.), она находится въ Національной Библіотекѣ въ Парижѣ подъ No 1932. Вѣроятно, это та самая рукопись, которая была принесена въ даръ Хуану II и которая представляетъ собою единственный старинный списокъ этого Cancionero. Изданіе, напечатанное нынѣ съ этой рукописи, озаглавлено: Cancionero de Juan Alfonso de Baena (Siglo XV) ahora por primera vez dado'а Luz, con notas y comentarios". (Madrid, 1851, большое octavo, pp. LXXXVII и 732). Сборникъ изданъ превосходно, и снабженъ ученымъ и остроумнымъ введеніемъ, написаннымъ дономъ П. Пидалемъ, а также примѣчаніями Очоа, Дюрана, Ганангоса и другихъ, причемъ тексту предшествуютъ два тщательно исполненные fac-similé рукописи. Обь авторахъ произведеній сборника я говорилъ уже въ своемъ мѣстѣ (см. выше, гл. XX). Онъ содержитъ въ себѣ двѣсти двадцать четыре стихотворенія Вилласандино и тридцать одно Ферранта Мануэля де Ландо; кромѣ того слѣдуетъ упомянуть о семидесяти восьми стихотвореніяхъ самаго Баэны, четырнадцати Фернана Переса де Гусмана, тридцати Руи Паэса де Риберы (Ruy Paez de Ribera), шестнадцати Ферранта Санчеса де Калаверо и сорока трехъ Діэго де Валенсіи;-- это главные авторы. Общее количество поэтовъ, произведенія которыхъ помѣщены въ сборникѣ Баэны, восходитъ до пятидесяти одного; общее же количество анонимныхъ стихотвореній, включая сюда и принадлежащія "Доктору", "Монаху" и пр.-- около сорока. Всего же стихотвореній въ сборникѣ пятьсотъ семьдесятъ шесть. Нѣкоторыя изъ нихъ составлены въ народномъ тонѣ, слѣды котораго мало замѣтны въ выборѣ сдѣланномъ Кастро. Всѣ они не лишены поэтическаго достоинства. Стихотворенія этого Пѣсенника, принадлежащія вѣроятно не тѣмъ лицамъ, имена которыхъ они носятъ, настолько кратки и незначительны, что они могли быть подносимы знатнымъ лицамъ ничтожными піитами, искавшими ихъ покровительства или жившими при ихъ дворахъ. Такъ одно уже упомянутое стихотвореніе, носящее имя графа Перо Ниньо, какъ ясно видно изъ помѣщеннаго внизу примѣчанія, было написано Вилласандино съ цѣлью помочь своему патрону представиться доньѣ Бельприсе въ болѣе поэтическомъ свѣти, чѣмъ на это былъ способенъ грубый и старый воинъ, мало смыслившій въ поэтической галантности.}.
   Около того же времени было составлено много подобныхъ сборниковъ, изъ которыхъ до насъ дошло достаточное количество, чтобы судить по нимъ, что они отвѣчали духовнымъ потребностямъ эпохи и что въ составѣ ихъ было мало разнообразія. Къ этой категоріи относятся уже упомянутый пѣсенникъ, составленный на Лимузинскомъ діалектѣ {См. выше, гл. XVII, прим. 10.}; далѣе сборникъ извѣстный подъ именемъ Лопе де Стуньиги или Эстуньиги, содержащій въ себѣ произведенія около сорока авторовъ {Сборникъ Лопе де Эстуньиги находится или находился еще недавно въ національной библіотекѣ въ Мадридѣ между рукописями folio подъ знакомъ М. 48. Рукопись содержитъ въ себѣ сто шестьдесятъ три листа и называется по имени Эстуньиги, или, слѣдуя правописанію самой рукописи, Стуньиги только по тому, что первое стихотвореніе въ ней принадлежитъ ему. Содержаніе сборника тщательно изложено Ганангосомъ въ испанскомъ переводѣ моего труда. (Tom. I. р.р. 559--566). По мнѣнію Гайянгоса эта прекрасная рукопись была составлена въ серединѣ пятнадцатаго столѣтія для Альфонса V Неаполитанскаго (тамъ же р. 509). Имя Эстуньиги было, какъ уже сказано выше, искажено въ Zuniga, тогда какъ основатель этой фамилія былъ извѣстный Санчо Иньигесъ Дестуньига жившій въ царствованіе Альфонса X. (Panegirico del Duque de Barcelos por D. Fernando de Alvia de Castro, 4-to, Lisboa, 1628, f. 42). Такимъ образомъ три имени: D'Estuniga, Stuniga и Zuniga оказываются тождественными.
   Въ Національной Библіотекѣ въ Мадритѣ есть другой сборникъ пѣсенъ, обыкновенно называемый Пѣсенникомъ Хуана Фернандеса де Ихара,-- это рукопись, содержащая въ себѣ стихотворенія отъ временъ Генриха III до Карла V, включительно;-- она писана разными почерками, изъ которыхъ ни одинъ повидимому не старѣе шестнадцатаго столѣтія. Она называлась такъ по тому, что до 1645 принадлежала славной арагонской фамиліи Ихаръ; но такъ какъ она была составлена послѣ 1520 г., и содержитъ въ себѣ произведенія уже извѣстныхъ авторовъ, то не представляетъ большаго значенія. См. Gayangos'а Ibid. рр. 566-599.}; за тѣмъ пѣсенникъ, составленный въ 1464 году Фернаномъ Мартинесомъ де Бургосъ и не менѣе семи другихъ, которые хранятся въ Національной Библіотекѣ въ Парижѣ и всѣ содержатъ стихотворенія средины и конца пятнадцатаго столѣтія, часто тѣхъ же авторовъ, а иногда и тѣ же самыя Стихотворенія, которыя помѣщены у Баэны и Эстуньиги {Обычай составлять такіе сборники стихотвореній, называвшихся вообще, "Carcioneros", былъ весьма распространенъ въ Испаніи въ пятнадцатомъ столѣтіи предъ самымъ введеніемъ книгопечатанія и тотчасъ послѣ его введенія. Одинъ изъ этихъ пѣсенныхъ сборниковъ, составленный въ 1464 году Фернаномъ Мартинесомъ де Бургосомъ, но съ позднѣйшими дополненіями, начинается стихотвореніями его отца и продолжается произведеніями Вилласандино, которому воздаются чрезвычайныя похвалы, какъ воину и писателю; затѣмъ слѣдуютъ стихотворенія Фернана Санчеса де Талаверы, изъ которыхъ нѣкоторыя помѣчены 1408 годомъ; Перо Велеса де Гуевары, 1422 г.; Гомеса Манрико, Сантильяны, Фернана Пересъ де Гусмана, и другихъ поэтовъ, наиболѣе цѣнимыхъ тогда при дворѣ. Mem. de Alfonso VIII, Madrid, 1783, 4-to, App. CXXXIV--CXL.
   Три рукописные Пѣсенника, находящіяся въ частной библіотекѣ королевы испанской, подробно описаны Пидалемъ (Cancionero de Baena, 1851, рр. LXXXVI--VII); изъ нихъ два, повидимому, не лишены значенія тѣмъ болѣе, что одинъ почти современенъ сборнику Баэны (Ibid., рр. XXIX--XL, прим. 5, p. XLI, пр. 1). Было бы весьма желательно видѣть ихъ изданными. Другіе Cancioneros той же эпохи, хранящіяся въ Національной Библіотекѣ въ Парижѣ, содержатъ почти исключительно произведенія модныхъ поэтовъ XV столѣтія, какъ-то Сантильяны, Хуана де Мэны, Лопе д'Эстуньиги, Хуана Родригеса дель Падронъ, Хуана де Виллальпандо, Суэро де Риберы, Фернана Пересъ де Гусмана, Гомеса Манрико, Діего дель Кастильо, Альваро Гарсіа де Санта Маріа, Алонзо Альваресъ де Толедо и др. Въ Парижѣ находится не менѣе семи такихъ Cancioneros, свѣдѣнія о которыхъ можно найти у Ochoa: "Catalogo de MSS. Españoles en la Biblioteca Real de Paris", Paris 1844, 4-to, pp, 378--525.}. Всѣ они были порожденіемъ того состоянія общества, когда высшая знать, подражая королю, держала при своихъ дворахъ поэтовъ; таковъ напр. былъ дворъ дона Энрике де Виллены въ Барселонѣ, или, быть можетъ, еще болѣе блестящій дворъ дона Фадрика де Кастро, при которомъ постоянно состояли въ качествѣ домашнихъ лицъ Пуврто Карреро, Гайозо, Мануэль де Ландо и другіе поэты, считавшіеся тогда великими. Что преобладающій характеръ всѣхъ этихъ стихотвореній былъ провансальскій -- въ этомъ не можетъ быть ни малѣйшаго сомнѣнія, хотя изъ многихъ стихотвореній и изъ указаній маркиза Сантильяны въ письмѣ его къ коннетаблю Португальскому мы видимъ, что на нихъ оказывало нѣкоторое вліяніе знакомство ихъ авторовъ съ итальянскими образцами {Sanchez, Poesias Anteriores, Tom. I, p. LXI съ примѣчаніемъ къ мѣсту, относящемуся къ герцогу Фадрику.
   Нѣкоторыя изъ лицъ, проживавшихъ въ качествѣ поэтовъ при дворахъ знаменитыхъ вельможъ своего времени, были -- это необходимо имѣть въ виду -- болѣе чѣмъ скромнаго происхожденія. Одинъ изъ нихъ Антоніо де Монтеро, послѣдній изъ наиболѣе знаменитыхъ трубадуровъ, обыкновенно называемый "El Ropero",-- былъ крещеный еврей родомъ изъ Кордовы, портной или старьевщикъ по ремеслу (Pidal въ Cancionero de Baena 1851, рр. XXXIII--XXXVI.). Другой Хуанъ де Вальядолидъ, или Хуанъ-Поэтъ, сопровождавшій Альфонса V въ Неаполь и покровительствуемый впослѣдствіи королевой Изабеллой, былъ человѣкъ еще болѣе низкаго общественнаго положенія. (Ibid. р. XXXVIII.). Пидаль упоминаетъ еще о нѣкоторыхъ другихъ (Ibid. p. XXXIX), но тѣ не представляютъ особеннаго интереса.}.
   Если принять въ соображеніе тревожное состояніе, въ которомъ находилось общество, то нельзя не признать, что для собранія поэтическихъ сокровищъ было сдѣлано больше, чѣмъ можно было ожидать. Но это собираніе производилось лишь въ одномъ направленіи, да и то съ недостаточной разборчивостью. Король и наиболѣе вліятельные изъ аристократіи могли позволять себѣ такую роскошь какъ заказываніе рукописныхъ Cancioneros или содержаніе при своихъ особахъ поэтическихъ дворовъ, но нельзя было ожидать, чтобы общее художественное образованіе поднялось въ странѣ вслѣдствіе такого пристрастнаго и безразборчиваго поощренія поэзіи. Скоро впрочемъ насталъ новый порядокъ вещей. Въ 1474 году искусство книгопечатанія прочно утвердилось въ Испаніи, и замѣчателенъ фактъ, что первой печатной книгой, о которой положительно извѣстно, что она вышла изъ испанской типографіи, былъ сборникъ стихотвореній, читанныхъ публично въ томъ году сорока поэтами, состязавшимися на премію {Fuster, Bib. Valenciana, Tom. I, p. 52. См. выше гл. XVII.}. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что этотъ сборникъ не былъ составленъ по образцу прежнихъ рукописныхъ Cancioneros, хотя въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ онъ представлялъ сходство съ ними. Какъ бы то ни было, но въ 1492 году былъ напечатанъ въ Сарагоссѣ сборникъ стихотвореній, названный "Cancionero" и содержавшій произведенія девяти авторовъ, въ числѣ которыхъ были Хуанъ де Мена, младшій Манрико и Фернанъ Пересъ де Гусманъ; сборникъ этотъ, повидимому, былъ составленъ на тѣхъ же началахъ и для той же цѣли какъ и сборники Баэны и Эстуньиги и посвященъ королевѣ Изабеллѣ, какъ высокой покровительницѣ всего способствующаго преуспѣянію литературы {Mendez, Typog., рр. 134--137. Въ 1818 году, кромѣ списка хранящагося въ королевской библіотекѣ въ Мадритѣ, былъ еще списокъ принадлежавшій дону Мануэлю Гамесу; но я никогда не слыхалъ о существованіи какого либо другаго списка.}.
   Эта книга, появившаяся такъ скоро послѣ введенія книгопечатанія въ Испаніи, была явленіемъ въ своемъ родъ замѣчательнымъ, ибо тогдашняя типографія выпускала до тѣхъ поръ только никуда негодные латинскіе учебники, но она далеко не заключала въ себѣ всѣ произведенія испанской поэзіи, спросъ на которыя скоро явился. Съ цѣлью удовлетворить этой потребности, Фернандо дель Кастильо издалъ въ 1511 году въ Валенсіи книгу, названную имъ "Cancionero General", или Всеобщій Пѣсенникъ -- первый сборникъ романсовъ, которому было дано это громкое заглавіе. По заявленію составителя здѣсь помѣщены: "многія и разнообразныя произведенія всѣхъ или наиболѣе замѣчательныхъ испанскихъ трубадуровъ, какъ древнихъ, такъ и новыхъ, стихотворенія религіозныя и нравственныя, любовныя, шуточныя, а также баллады, Villancicos, пѣсни, девизы, эпиграфы, сентенціи, вопросы и отвѣты. Дѣйствительно, сборникъ содержитъ въ себѣ стихотворенія около ста тридцати различныхъ поэтовъ, начиная съ эпохи Маркиза Сантильяны до времени его составленія; при чемъ большая часть отдѣльныхъ стихотвореній подписана именами ихъ настоящихъ или предполагаемыхъ авторовъ; остальныя размѣщены по отдѣламъ подъ вышеприведенными рубриками, которыми обозначались тогда любимые при дворѣ сюжеты и стихотворныя формы. О другомъ порядкѣ болѣе систематическомъ, равно какъ о большей разборчивости въ выборѣ пьесъ, составитель, повидимому, заботился мало. Общее количество помѣщенныхъ въ сборникѣ стихотвореній доходитъ до тысячи ста пятнадцати.
   Предпріятіе имѣло успѣхъ. Въ 1514 году появилось новое изданіе сборника, а не далѣе 1540 г. вышло уже не менѣе пяти новыхъ изданій въ Толедо и Севильѣ съ нѣкоторыми измѣненіями въ составѣ, что въ общей сложности составляетъ семь изданій менѣе чѣмъ въ тридцать лѣтъ, -- количество равное которому, если принять во вниманіе спеціальный характеръ и значительный объемъ книги, едва ли въ то время выдержала какая либо другая книга въ европейской литературѣ. Позднѣе, -- въ 1557 и 1573 годахъ,-- появились еще два другія, нѣсколько пополненныя, изданія въ Антверпенѣ въ Нидерландахъ, гдѣ въ силу наслѣдственныхъ правъ и военнаго могущества Карла Пятаго знакомство съ испанскимъ языкомъ было необходимо и онъ изучался весьма ревностно. Не нужно упускать изъ виду, что въ каждомъ изъ девяти изданій этого замѣчательнаго сборника мы вправѣ искать лишь тѣхъ родовъ поэзіи, которые были наиболѣе любимы при дворѣ и въ самомъ образованномъ обществѣ Испаніи XV и начала XVI в. Послѣднее изданіе его содержитъ въ себѣ тысячу восемьдесятъ два стихотворенія, подписанныя именами ста тридцати шести авторовъ, изъ которыхъ одни восходятъ къ началу царствованія Хуана Втораго, а другіе къ эпохѣ Карла Пятаго {Я уже достаточно говорилъ о сборникахъ пѣсенъ, остающихся еще въ рукописи о и сборникѣ Баэны, находившемся также въ рукописи въ то время какъ выходило въ свѣтъ первое изданіе моего труда. Что количество ихъ въ срединѣ пятнадцатаго столѣтія, было велико -- въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія, такъ какъ они отвѣчали господствовавшему направленію вкуса, слѣдовательно, естественно, что какъ только искусство книгопечатанія, утвердилось прочно въ Испаніи, они должны были въ томъ или другомъ видѣ часто выходитъ изъ подъ типографскаго станка. О двухъ изъ нихъ я упоминалъ: именно о сборникѣ, изданномъ въ 1474 году въ Валенсіи, который впрочемъ скорѣе отчетъ о поэтическихъ состязаніяхъ, чѣмъ сборникъ и о другомъ, вышедшемъ въ 1492 году въ Сарагосѣ, на заголовкѣ котораго стоитъ "Cancionero" и который содержитъ въ себѣ пятнадцать стихотвореній, подписанныхъ именами девяти авторовъ. Къ нимъ слѣдуетъ теперь прибавить сборникъ Рамона де Лабіа. Онъ описанъ Мендесомъ на основаніи попавшаго въ его руки экземпляра безъ даты, который содержитъ въ себѣ девятнадцать стихотвореній десяти разныхъ авторовъ, какъ напримѣръ, Фернана Пересъ де Гусмана, Георгія Манрико и другихъ, пользовавшихся большого извѣстностью въ концѣ пятнадцатаго столѣтія, когда этотъ сборникъ выходилъ въ свѣтъ. По мнѣнію Амадора де Лосъ Ріоса сборникъ этотъ былъ напечатанъ въ Сарагосѣ Хуаномъ Хурусомъ, въ 1489 году; но къ сожалѣнію онъ не описываетъ экземпляра, которымъ пользовался и называетъ его просто Romancero (см. Mendez, Typographie, рр. 383--385; Pidal. Предисловіе къ Cancionero Баэны, р. XLI, и Amador de los Rios, Indios de España, 1848, p. 378). Изъ такъ называемыхъ испанскихъ Cancioneros заслуживаютъ особеннаго вниманія сборники Кастильо. Они вѣроятно были составлены по образцу сборника Хуана Фернандеса де Константина, сборника безъ даты, существующаго, какъ извѣстно, только въ двухъ экземплярахъ, изъ которыхъ одинъ находится въ Британскомъ музеѣ, а другой въ Мюнхенской библіотекѣ. Сборникъ озаглавленъ: "Cancionero llamado guirlanda esmaitada de galanes у eloquentes dezires de diverses autores", и состоитъ изъ восьмидесяти восьми нумерованныхъ и четырехъ ненумерованныхъ листовъ. Лучшій, появившійся до сего времени разборъ его, принадлежитъ Ф. Вольфу, см. нѣмецкій переводъ моего труда) Band. II, S. 528--534), и нѣтъ основанія сомнѣваться, что онъ былъ изданъ около 1500 года, или нѣсколько позднѣе.
   Но Cancionero General Кастильо, какъ сказано въ текстѣ, впервые появился въ 1511 году и считается старѣйшимъ изъ всѣхъ сборниковъ, извѣстныхъ подъ этимъ заглавіемъ. Онъ содержитъ много стихотвореній, общихъ ему съ Cancionero Константины, и въ своемъ выборѣ особенно въ выборѣ балладъ -- онъ очевидно широко пользовался этой теперь чрезвычайно рѣдкой книгой. Но, какъ бы то ни было, мы ничего не слышимъ о сборникѣ Константины, тогда какъ съ этого времени Кастильо входитъ въ славу своими Cancioneros. Дюранъ (въ своемъ Romancero General, Tom. II, 1851, рр. 679, 680) сдѣлалъ лучшее описаніе ихъ, хотя, быть можетъ, какъ онъ и самъ намекаетъ, его экземпляръ можетъ оказаться не полнымъ. Въ Romancero General, кромѣ перваго изданія сборника (Валенсіи, 1516 г.), упомянуто восемь другихъ, именно: Валенсіи 1514, Толедо 1517, Толедо 1520, Толедо 1527, Севилья 1535, Севилья 1540, Антверпенъ 1557 и Антверпенъ 1573 г.г.-- всего девять. Изъ нихъ я пользовался семью или пожалуй,-- считая съ дрезденскимъ Cancionero, который не полонъ -- восемью; кромѣ того, у меня подъ руками находятся три изданія: севильское 1534, и антверпенское 1557 и 1573 г.г. Но они такъ часто подвергались обстоятельной критикѣ, что здѣсь нѣтъ надобности о нихъ распространяться.
   Нельзя того же сказать о двухъ другихъ изданіяхъ, знакомствомъ съ которыми мы обязаны Фердинанду Вольфу, Первое изъ нихъ вышло въ Сарагоссѣ въ 1552 году, изъ типографіи Стевана Г. де Нахара, или Нахеры (Stevan G. Najara -- Nagera), который въ 1550 г. напечаталъ сборникъ балладъ. Оно озаглавлено "Secunda (sic) Parte del Cancionero General", и пр. Но, хотя сборникъ здѣсь и названъ второю частью, на самомъ же дѣлѣ содержаніе его въ значительной степени заимствовано изъ подлиннаго Cancionero Кастильо, который Нахара считаетъ первою частью. Изъ итого слѣдуетъ, что сборникъ, напечатанный Нахарой, не имѣетъ того значенія, которое онъ несомнѣнно имѣлъ бы при другихъ условіяхъ. Одно изъ помѣщенныхъ въ немъ стихотвореній относится къ событію, случившемуся въ 1552 году, когда оно вышло въ свѣтъ, и, подобно многимъ другимъ стихотвореніямъ, не заимствовано у Кастильо. Но во всякомъ случаѣ это очень грубое и разнохарактерное собраніе (см. о немъ замѣтку Вольфа въ Wiener îabrbücher CXIV, 8, 9; въ его Romanzen Poesie der Spanier, 1847, pp. 8, 9; и въ его прибавленіяхъ къ нѣмецкому переводу моего сочиненія, В. И, Seite 534--539). Извѣстенъ только одинъ экземпляръ этого изданія, находящійся въ Вѣнской библіотекѣ;-- онъ заключаетъ въ себѣ сто девяносто двѣ страницы in 12-to.
   Другое изданіе, представляющее большій интересъ и, насколько извѣстно, также unicum, найдено въ Вольфенбюттельской Библіотекѣ. Оно озаглавлено: "Cancionero General de Obras nuevas nunca basta aora impresses. Assi por el arte Española como por la Toscana", ec., 1554. Изъ другихъ источниковъ извѣстно, что оно также было напечатано въ Сарагоссѣ Стеваномъ Г. де Нахерой. (См. Вольфа, Beitrag zur Bibliographie der Cancionero s, Wien, 1853). Оно въ 12-ю долю и состоитъ изъ ста трехъ страницъ. Весь сборникъ, повидимому, наполненъ стихотвореніями эпохи Карла V--т. е. за время съ 1520 до 1550 года,-- большая часть которыхъ принадлежитъ извѣстнытъ авторамъ, какъ напримѣръ, Хуану де Колома, Хуану Хуртадо де Мендоза, Боскану, Пуэртокарреро, Урреа и Діего де Мендоза. Любопытнѣе всего въ этомъ сборникѣ, какъ вѣрно замѣтилъ Вольфъ, то, что онъ такъ сказать наглядно отражаетъ на себѣ борьбу между старой испанской школой и шедшей ей на смѣну итальянской, или какъ она называется здѣсь "El Arte Toscano". (Beitrag, p. 28). Онъ замѣчателенъ еще и тѣмъ, что содержитъ произведенія нѣсколькихъ неизвѣстныхъ дотолѣ авторовъ, какъ напримѣръ Педро де Гусмана, вѣрнаго; рыцаря въ войнахъ противъ Comuneros (рр. 6 и 9), Санистевана (рр. 7, 52), Луиса де Нарвазса (рр. 18, 54) и Луиса де Харо (Наго) (рр. 10, 53); но о послѣднемъ будетъ сказано впослѣдствіи, какъ объ одномъ изъ самыхъ дѣятельныхъ основателей итальянской школы (см. ниже, періодъ II, глава III.). Впрочемъ, весь сборникъ, который, какъ я замѣтилъ, представляется продолженіемъ или подражаніемъ Cancionero General Кастильо, заключаетъ, по моему мнѣнію, столь же мало настоящей поэзіи, какъ и его болѣе полный и болѣе извѣстный предшественникъ. Но и въ данномъ видѣ, хотя разсматриваемый сборникъ далеко не послѣдній по времени въ ряду старыхъ Cancioneros, онъ достойно пополняетъ собою ихъ циклъ и съ особенною ясностью показываетъ, какъ впрочемъ въ большей или меньшей степени и всѣ они, переходъ къ новой литературной эпохѣ.}.
   Признавъ этотъ Cancionero вѣрнымъ поэтическимъ представителемъ обнимаемаго имъ періода, мы при бѣгломъ просмотрѣ его прежде всего замѣчаемъ массу благочестивыхъ стихотвореній, очевидно составляющихъ преддверіе, разсчитанное на снисканіе расположенія читателей къ слѣдующимъ за ними свѣтскимъ и вольнымъ произведеніямъ. Стихотворенія эти до того пошлы и грубы, что мы затрудняемся понять какъ, въ какую бы ни было эпоху, они могли считаться благочестивыми. Мало того, чрезъ столѣтіе послѣ изданія Cancionero, религіозная часть его признавалась настолько оскорбительной для церкви, для умилостивленія которой она первоначально предназначалась, что часть эта цѣликомъ вырѣзывалась изъ тѣхъ печатныхъ экземпляровъ, которые попадались въ руки духовныхъ властей {Принадлежащій мнѣ экземпляръ изданія 1535 года, изувѣченный самымъ варварскимъ образомъ, содержитъ въ себѣ такую замѣтку:
   "Este libro esta espurgado por el Expurgatorio del Santo Oficio, con licencia.

F. Baptista Martinez"

   На оборотѣ заглавнаго листа въ моемъ экземплярѣ изданія 1557 г. встрѣчаются слѣдующія грозныя слова:
   "Yo el Doctor Francisco Sobrino, Catedratico de Visperas de theologia у Calificador del S-to Officio desta villa corregi у emendé este Cancionero conforme al Indice Expurgatorio del nuevo Catalogo de libros vedados por el Sto. Officio de la Inquisicion, y lleva quitadas las obras de burlas. Valladolid, à 20 de Novientbre de 1584 años.

"El D-r Sobrino".

   Около шестнадцати страницъ въ этомъ экземплярѣ сдѣлались жертвою инквизиціонныхъ ножницъ, и много небольшихъ стихотвореній замарано чернилами. Въ обоихъ экземплярахъ помѣщенныя въ началѣ религіозныя стихотворенія вырваны.
   Въ принадлежащемъ мнѣ экземплярѣ изданія 1573 г., весьма мало очищенномъ духовной цензурой и въ которомъ недостающія мѣста возстановлены перомъ на заглавной страницѣ, находится слѣдующее удостовѣреніе.
   "Vidit et correxit Vincentius Navarro de Société I. et de Sto Offo Inquisitionis Qualificatore".-- Это именно то, что Мильтонъ называетъ отправить книгу въ новое чистилище.}.
   Впрочемъ, не можетъ быть никакихъ сомнѣній относительно первоначальныхъ благочестивыхъ цѣлей сборника, въ виду того, что нѣкоторыя изъ религіозныхъ произведеній, здѣсь помѣщенныхъ, принадлежатъ маркизу де Сантильянѣ, Фернану Пересъ де Гусману и другимъ извѣстнымъ авторамъ пятнадцатаго столѣтія, которые такимъ направленіемъ желали предать колоритъ благочестія и своей жизни и своимъ произведеніямъ. Нѣкоторыя стихотворенія этого отдѣла сборника, равно какъ нѣсколько стихотвореній, встрѣчающихся въ другихъ частяхъ его, написаны на провансальскомъ нарѣчіи, что по всей вѣроятности объясняется тѣмъ обстоятельствомъ, что сборникъ первоначально составленъ и напечатанъ въ Валенсіи. Но ничего въ этомъ отдѣлѣ нельзя признать поэтическимъ и весьма немногое истинно религіознымъ.-- Лучшимъ изъ небольшихъ религіозныхъ стихотвореній сборника слѣдуетъ признать обращеніе Моссена Хуана Тальанте къ лику Спасителя, умирающаго на крестѣ.
   "О, Боже, безмѣрно великій, создавшій весь міръ, Боже истинный, изъ любви и состраданія умершій за насъ на крестѣ, потому что любви твоей было угодно вынести такія страданія за наши грѣхи. О Агнецъ Божій! Вознеси насъ туда, куда Ты вознесъ разбойника за сказанное имъ: Помяни мя, Господи!" {Imenso Dios, perdurable,
             Que el mundo todo criaste,
                       Verdadero,
   
   Y con amor entranable
             Por nosotros espiraste
                       En el inadero:
   
   Pues te plugo tai passion
             Por nuestras culpas sufrir,
             О Agnus Dei,
   
   Lievanos do está el ladron,
             Que salvaste por decir,
                       Memento mei.
   
   Cancionero General, Anvers, 1573, f. 5.
   
   Фустеръ, въ Bib. Valenciana (Tom. I. p. 81) пытается выяснить ич пость автора этого стихотворенія, но, какъ мнѣ кажется, безуспѣшно. Тальяпте названъ Моссенъ Хуанъ Тальянте, и другія лица имѣютъ такой же префиксъ у своихъ именъ. Это смѣсь французскаго Messire или Monsienr, и провансальскаго Е и, равнозначащаго съ Don. Приставка эта прилагалась преимущественно къ именамъ значительныхъ лицъ въ Арагоніи, Каталонія, Валенсіи и др. по мѣрѣ того какъ провансальское нарѣчіе оказывало свое преобладающее вліяніе въ Испанію.}.
   Непосредственно за отдѣломъ религіозныхъ стихотвореній слѣдуетъ группа авторовъ, на которыхъ главнымъ образомъ былъ основанъ успѣхъ сборника при его первоначальномъ изданіи; группа, составленіемъ которой, какъ говоритъ издатель въ первоначальномъ посвященіи графу Олива, онъ занимался впродолженіи двадцати лѣтъ. О тѣхъ изъ этихъ авторовъ, которые заслуживаютъ болѣе или менѣе подробнаго разсмотрѣнія, какъ напримѣръ Маркизъ де Сантильяна, Хуанъ де Мена, Фернанъ Пересъ де Гусманъ и трое Манрико -- мы уже говорили. Затѣмъ остаются: Виконтъ Альтамира, Діего Лопесъ де Харо {Въ числѣ рукописныхъ сокровищъ библіотеки Исторической Академіи въ Мадритѣ (Mise. Hist., MS., Tom. Ш, No 2) находится поэма Діего Лопеса де Харо, заключающая въ себѣ около тысячи строкъ. Рукопись повидимому конца пятнадцатаго или начала шестнадцатаго столѣтія. Въ имѣющееся у меня спискѣ съ нея поэма озаглавлена "Aviso para Cuerdos" -- Совѣть мудрымъ;-- она написана въ видѣ діалога, съ вставкой нѣсколькихъ стиховъ, вложенныхъ въ уста извѣстныхъ знаменитыхъ мужей, или сверхъестественныхъ, аллегорическихъ существъ или наконецъ историческихъ и библейскихъ лицъ и отвѣтовъ самаго автора на каждый изъ этихъ стихотворныхъ вопросовъ. Такимъ образомъ въ поэмѣ фигурируютъ болѣе шестидесяти лицъ,въ числѣ которыхъ встрѣчаются Адамъ и Ева, съ ангеломъ изгоняющимъ ихъ изъ рая, Троя, Пріамъ, Іерусалимъ, Христосъ, Юлій Цезарь, и такъ далѣе до короля Бамба и Магомета включительно. Все стихотвореніе написано стариннымъ испанскимъ размѣромъ; поэтическія достоинства его весьма незначительны какъ это можно видѣть изъ слѣдующихъ словъ Саула и отвѣта дона Діеги, которые я привожу какъ лучшій обращикъ стиля всего произведенія:
   

Saul.

   En mi pena es de mirar,
   Que peligro es para vos
   El glosar u el mudar
   Lo que manda el alto Dios;
   Porque el manda obedecelle;
   No juzgalle, mas creelle.
   А quien a Dios a de entender
   Lo que el sabe а de saber.
   

Autor.

   Pienso yo que en tal defecto
   Сае presto et coraèon
   Del no sabio en rreligion.
   Creyendo que a lo perfecto
   Puede dar mas perficion,
   Este mal tiene el glosar;
   Luego а Dios quiere enmendar. т. e. Саулъ; "Мнѣ тяжело смотрѣть, какому вы подвергаетесь безпокойству постоянно толковать и мѣнять, слѣдуя волѣ Всевышняго. Но такъ какъ Онъ это повелѣваетъ -- повинуйтесь Ему. Не судите Его, но довѣрьтесь Ему. Тотъ кого слышитъ Богъ -- долженъ знать, что ему слѣдуетъ знать.
   Авторъ. Я думаю, что въ подобную ошибку впадаетъ невѣрующій, воображающій, что можно сдѣлать совершеннѣе то, что само по себѣ уже совершенно. Это заблужденіе автора, который готовъ исправлять самого Бога.
   Овіедо въ своихъ "Quinquagenas" говоритъ, что Діего Лопесъ де Харо былъ "зеркаломъ рыцарской вѣжливости среди молодежи его времени", имя его попало въ исторію за заслуги, оказанныя имъ въ войнѣ съ Гранадой и за его дѣятельность въ качествѣ испанскаго посланника въ Римѣ (См. Clemencia въ Mem. de la Academ. de Hist., Tom. VI, p. 404). Онъ выведенъ въ "Любовномъ Аду" (Infierno de Amor) Санчеса де Бадахоса, и наконецъ его стихотворенія встрѣчаются въ Cancionero General, 1673 г., ff. 82--90 и въ другихъ мѣстахъ.}, Антоніо де Веласко, Луисъ де Виверо, Хернанъ Мехіа, Суаресъ, Картагена, Родригесъ дель Падровъ, Педро Торельясъ, Давалосъ {Онъ положилъ основаніе благосостоянію своей фамиліи, которой маркизъ Пескара былъ такимъ виднымъ представителемъ въ царствованіе Карла V. Первый подвигъ его состоялъ въ томъ, что онъ убилъ на поединкѣ одного португальца въ присутствіи обѣихъ армій. Давалосъ достигъ званія коннетабля Кастиліи, (Historia de D. Hernando Dávalos de Pescara Anvers, 1558, 12 mo, Lib. I., c. 1.).}, Гуивара, Альваресъ Гаю {Кромѣ стихотвореній помѣщенныхъ въ различныхъ Cancioneros Generales,-- какъ, напримѣръ, въ сборникѣ 1573 г., на стр. 148--152, 189 и пр.,-- королевская академія въ Мадритѣ обладаетъ рукописью (Codex. No 114), содержащею большое количество стихотвореній Альвареса Гамо. Авторъ ихъ былъ въ свое время значительнымъ человѣкомъ и въ царствованіе Хуана II, Генриха IV, Фердинанда и Изабеллы занималъ различныя государственныя должности. Съ Хуаномъ онъ состоялъ даже въ дружескихъ отношеніяхъ. Однажды на охотѣ король. не видя его въ своей свитѣ и узнавъ, что онъ нездоровъ, сказалъ. "Такъ пойдемте же навѣстить его: это мой другъ",-- и оставивъ охоту отправился навѣстить поэта. Гамо умеръ послѣ 1495. (Gerònimo Quintana, Historia de Madrid) (Madrid, 1629, folio, f. 221).
   Стихотворенія Гамо касаются иногда общественныхъ вопросовъ, по большая часть ихъ, отражая на себѣ господствовавшій тогда тонъ, отличаются манернымъ и напыщеннымъ характеромъ. и посвящены воспѣванію любви. Впрочемъ, нѣкоторыя изъ нихъ отличаются большею живостью и естественнностью, чѣмъ большинствы часть произведеній этого рода. Такъ, когда возлюбленная сказала ему чтобы онъ "говорилъ разумно" поэтъ отвѣчаетъ, что онъ утратилъ и ту небольшую долю разума, которой обладалъ при первой встрѣчѣ съ нею, и кончаетъ свой отвѣтъ слѣдующими словами:
   
             Si queres que de verdad
             Tomé а mi seso у sentido,
   Usad agora bondad,
   Torname mi libertad,
             E pagame lo servido. т. e. "Если Вы искренно хотите, чтобы разумъ возвратился ко мнѣ, то будьте такъ добры возвратите мою свободу и наградите меня за служеніе Вамъ."
   Послѣ того какъ было написано это примѣчаніе, вышло въ свѣтъ небольшое количество стихотвореній Гамо, по списку принадлежащему Академіи. Оно помѣщено въ Biblioteca Española de Lіbrоs Rares (Madrid, 1863), подъ именемъ ихъ автора.}, маркизъ Асторга, Діего де Санъ Педро и Гарей Санчесъ де Бадахосъ,-- главная заслуга котораго состояла въ легкости стиха, но который долго жилъ въ памяти послѣдующихъ поэтовъ, потому что сошелъ съ ума отъ любви {"Memories de la Acad. de Histоriа, Tom. VI, p. 404. "Lecciones de Job" Бадохоса были рано занесены въ Index Expurgatorius, въ которомъ впослѣдствіи и остались. Его "Infierno de Amor" основанъ на идеѣ страданій влюбленныхъ и былъ навѣянъ ему въ этой формѣ, какъ я полагаю, Гуиварой (см. Cancionero General, 1673, ff. 143, 144), на котораго самъ Гарей Санчесъ ссылается въ своемъ введеніи. Эта поэма состоитъ изъ сорока трехъ одиннадцати-строчныхъ стансовъ, въ которыхъ онъ выводитъ тридцать девять поэтовъ современной ему и предшествующей эпохи, какъ напримѣръ Родригеса дель Падронъ, Георга Манрико, Картагену, Лопе де Созу и т. д.,-- изображая всѣхъ ихъ страдающими отъ пагубной любви. Изображеніе любовныхъ страданій было любимой темой поэтовъ того времени. У Маркиза Сантильяны (Rimas ineditas, 1844, рр. 249--258) есть свой Inßerno de Enamorados, въ которомъ онъ намекаетъ на Данта, но въ этомъ произведеніи за исключеніемъ Маціаса онъ касается только лицъ древней исторіи и миѳологіи. Не мало другихъ стихотвореній на эту же фантастическую тему находится въ Cancioneros Generales.}. Всѣ они принадлежатъ къ такъ называемой придворной школѣ; и то немногое, что мы знаемъ о нихъ, почерпается изъ намековъ заключающихся въ ихъ собственныхъ произведеніяхъ, которыя до того тяжелы своимъ утомительнымъ однообразіемъ, что чтеніе ихъ составляетъ немалый подвигъ.
   Такъ напр. виконтъ Альтамира сочинилъ длинный и скучный разговоръ между Чувствомъ и Знаніемъ; Діего Лопесъ де Харо -- между Разумомъ и Мыслью; Хернанъ Мехіа -- между Чувствомъ и Мыслью, а Костана -- между Любовью и Надеждой; вообще же всѣ эти стихотворенія принадлежатъ къ модному роду произведеній, носившихъ названіе Моралите или нравственныхъ разсужденій, которыя всѣ писались однимъ размѣромъ и тономъ и всѣ одинаково отличались туманными метафизическими тонкостями и безвкусной игрой словъ. Съ другой стороны, мы встрѣчаемъ здѣсь игривыя эротическія стихотворенія, изъ которыхъ нѣкоторыя напр., стихотворенія Гарей Санчеса де Бадахоса на книгу Іова, или стансы Радригеса дель Падрона на десять заповѣдей и Манрико Младшаго на тему о различныхъ видахъ монашескихъ обѣтовъ, неумѣстно сближаемыхъ авторомъ съ обѣтами любви, таковы, что ихъ можно признать явно кощунственными, хотя бы ихъ и не считали таковыми въ эпоху ихъ появленія. Но почти ни въ одномъ изъ нихъ, и особенно въ цѣломъ рядѣ стихотвореній двадцати различныхъ авторовъ, наполняющихъ собою этотъ важный отдѣлъ сборника, не возможно найти ни одной поэтической идеи, за исключеніемъ развѣ произведеній немногихъ авторовъ, нами уже упомянутыхъ, въ главѣ которыхъ стоятъ Маркизъ Сантильяна, Хуанъ де Мена и Манрико Младшій {Cancionero 1535 г. состоитъ изъ 191 листа, In Folio, готической печати въ три колонны. Въ томъ числѣ религіозныя стихотворенія занимаютъ восемнадцать листовъ, а группа вышеупомянутыхъ авторовъ -- отъ 18 до 97 листовъ. При этомъ слѣдуетъ упомянуть, что прелестные стансы Манрико не встрѣчаются ни въ одномъ изъ этихъ сборниковъ придворной поэзіи.}.
   За произведеніями упомянутыхъ авторовъ, слѣдуетъ цѣлый рядъ -- числомъ сто двадцать шесть -- "Canciones или Пѣсенъ", приписываемыхъ многимъ знаменитѣйшимъ испанскимъ поэтамъ и вельможамъ пятнадцатаго столѣтія. Почти всѣ онѣ отличаются правильностью постройки, при чемъ каждая изъ нихъ состоитъ изъ двухъ стансовъ, въ четыре и въ восемь строкъ;-- первый изъ нихъ выражаетъ главную мысль, а второй повторяетъ и развиваетъ ее. Стансы эти напоминаютъ намъ отчасти итальянскіе сонеты, только отличаются менѣе свободнымъ движеніемъ и большею искуственностью языка. Изъ массы этихъ пѣсенъ, помѣщенныхъ въ Cancionero, едва ли можно найти одну, отличающуюся непринужденностью тона и плавностью стиха. Слѣдующая пѣсенка Картагены, имя котораго часто встрѣчается въ сборникѣ и который принадлежалъ къ еврейской фамиліи, достигшей послѣ своего обращенія высокаго положенія въ церковной іерархіи, одна изъ лучшихъ въ этомъ отдѣлѣ {Canciones помѣщены на л.л. 98--106.}.
   "Я незнаю, зачѣмъ я родился, когда я дошелъ до такой крайности, что даже смерть отказывается отъ меня, какъ я отказываюсь отъ жизни".. "Пока живу, я буду имѣть полное право жаловаться на смерть, которая бѣжитъ отъ меня въ то время, какъ я ее призываю". "Чего же мнѣ ждать здѣсь, если смерть отказывается отъ меня въ то время, когда я ясно увидѣлъ, какова моя жизнь" {No se para que nasci,
   Pues en tal estremo este
   Que el morir no quiere a mi,
   Y el viuir no quiero yo.
             *          *          *
   Tod о el tiempo que viviere
   Terne muy juste querella
   De la muerte, pues no quiere
   А mi, queriendo yo а ella.
             *          *          *
   Que fin espero daqui,
   Pues la muerte me nego,
   Pues que claramente vio,
   Quera vida para mi.}.
   Такое сѣтованіе считалось лучшимъ комплиментомъ дамѣ, холодность которой заставила поэта желать смерти, не явившейся однако на его зовъ. За тѣмъ слѣдуютъ тридцать семь романсовъ, представляющихъ собою прелестный букетъ полевыхъ цвѣтовъ, о которыхъ уже было достаточно сказано по поводу народной поэзіи древнѣйшаго періода испанской литературы {Эти романсы, упомянутые уже выше, въ гл. VI, помѣщены въ Cancionero 1535 г., л.л. 106--115.}.
   Послѣ романсовъ мы встрѣчаемся съ "Invenciones", особымъ видомъ лирической поэзіи, преимущественно свойственной той эпохѣ. Такихъ Invenciones насчитывается здѣсь двѣсти двадцать. Они составляютъ принадлежность рыцарства и особенно турнировъ и военныхъ игръ, бывшихъ великолѣпнѣйшими общественными удовольствіями въ царствованія Хуана II и Генриха IV. Каждый рыцарь имѣлъ въ этихъ случаяхъ свой девизъ, или вынималъ таковой по жребію, и къ этому девизу, красовавшемуся на его шлемѣ, онъ долженъ былъ самъ придумывать стихотворное объясненіе, называвшееся Invencion (Изобрѣтеніе). Нѣкоторыя изъ этихъ объясненій весьма остроумны, такъ какъ каламбуры здѣсь на своемъ мѣстѣ Королю Хуану, напримѣръ, досталась по жребію для украшенія его шлема клѣтка узника, къ которой онъ сочинилъ слѣдующее Invencion: "Всякое заключеніе и страданія справедливы, если ихъ переносишь во имя любви къ дамѣ лучшей и прекраснѣйшей чѣмъ міръ". Извѣстному графу Харо девизомъ досталось колесо (norr'а) съ веревкой, къ которой прикрѣпленъ цѣлый рядъ ведеръ опускаемыхъ въ колодезь пустыми и вытаскиваемыхъ съ водою. Онъ придумалъ къ этому слѣдующее Invencion: "Полныя ведра полны моихъ страданій, а пустыя моихъ надеждъ". Въ другой разъ, графъ, подобно королю, вынулъ эмблему темницы, и отвѣчалъ на нее недоконченнымъ четверостишіемъ: "Изъ темницы, которую вы видите, нѣтъ выхода. Я буду жить здѣсь. Что это за жизнь?" {"Saco el Key nuestro sefior una red de carcel, y decia la letra.
             Qualquier prision у dolor.
             Que se sufra, es justa cosa,
             Pues se sufre por amor
             De la mayor у mejor
             Del mundo, y la mas hermosa.
   
   "El conde de Haro saco una noria, y dixo;
             Los Uenos, de males mios;
             D'esperanèa, los vazios.
   
   "El mismo por cimera una carcel y el en ella, y dixo:
             En esta carcel que veys,
             Que no se halla salida,
             Vinire, mas ved que vida").
   
   Эти Invenciones, при всей ихъ многочисленности, занимаютъ только три страницы: 115--117. Они постоянно встрѣчаются также въ старыхъ хроникахъ и рыцарскихъ книгахъ, "Question de Amor" содержитъ ихъ множество.
   Девизъ Noria Уллоа (Ulloa) называетъ (Empesas de Panlo Jovio ec., Leon, 1561, рр. 26, 27) прелестнѣйшимъ изъ всѣхъ подобныхъ девизовъ; онъ приводитъ его въ прозѣ: "Los Uenos de dolor у los vacios de Esperanza" -- и приписываетъ Діегѣ де Мендозѣ, сыну кардинала. Но въ вопросѣ его происхожденія Cancionero представляетъ собою болѣе надежный авторитетъ, не говоря уже о томъ, что риѳма придаетъ ему больше красоты.}.
   Родственны съ Invenciones были "Motes con sus Glosas" -- это тоже девизы или краткія изреченія съ сопровождающими ихъ риѳмованными глоссами или объясненіями. Такихъ изреченій здѣсь находится болѣе сорока. Эти изреченія суть по большей части ничто иное, какъ пословицы, проникнутыя народнымъ и нерѣдко сатирическимъ элементомъ. Такъ донья Каталина Манрико выбрала своимъ девизомъ "Никогда великое не стоитъ мало"; желая этимъ дать понять, какъ трудно снискать ея благосклонность, на что Картагена отвѣтилъ другой пословицей: "По заслугамъ и плата", и затѣмъ оба сопровождаютъ свои девизы самыми скучнѣйшими объясненіями. Остальные глоссы не лучше этихъ, но въ свое время ихъ очень любили именно за то, что теперь менѣе всего могло бы нравиться въ нихъ {Хотя Лопе де Вега въ своей "Justa Poetica de San Isidro" (Madrid, 1620, 4-to, f. 76) называетъ Glosas -- самой древней и оригинальной формой испанской поэзіи, неизвѣстной никакому другому народу"; въ дѣйствительности же глосса была изобрѣтеніемъ провансальскихъ поэтовъ, и безъ сомнѣнія занесена въ Испанію первоначальными ея творцами (Raynonard, Tronb., Tom. II, рр. 248--254). Правила ихъ составленія въ Испаніи, какъ мы видимъ изъ Сервантеса (Don Quixote, Parte II, с. 18), были очень точны, хотя и рѣдко соблюдались; поэтому я не могу не согласиться съ другомъ безумнаго рыцаря, что полученные поэтическіе результаты едва ли стоили потраченнаго на нихъ труда. См. Glosas въ Cancionero 1535 г. л.л. 118--120.}.
   Слѣдующія за тѣмъ "Villancicos" (сельскія пѣсни) -- писанныя стариннымъ испанскимъ народнымъ размѣромъ съ припѣвами и вставленными по временамъ короткими стихами -- читаются съ большимъ удовольствіемъ и бываютъ не безъ достоинствъ. Онѣ получили свое названіе отъ преобладающаго въ нихъ сельскаго характера; думаютъ даже, что онѣ были сочинены крестьянами (villanos), пѣвшими ихъ на рождественскихъ святкахъ и въ другіе церковные праздники. Подражанія этимъ грубымъ пѣснямъ встрѣчаются, какъ мы видѣли, у Хуана де ла Энцины и у множества другихъ поэтовъ, но пятьдесятъ четыре образчика ихъ, помѣщенные въ Cancionero, изъ которыхъ многіе приписываются лучшимъ поэтамъ предшествовавшаго столѣтія, слишкомъ изысканны по тону и приближаются уже къ Canciones {Авторъ "Diálogo de las Lenguas" (Mayans y Siscar, Origines, Tom. II, p. 151) приводитъ припѣвъ или ritornello одной Vіllancico, которая, какъ онъ говоритъ, распѣвалась въ его время въ Испаніи, представляющій, по моему мнѣнію, лучшій извѣстный мнѣ обращикъ всего этого манернаго стихотворнаго рода.}. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ онѣ напоминаютъ намъ старинные французскіе мадригалы, или еще болѣе провансальскія стихотворенія, писанныя почти тѣмъ же размѣромъ {Villancicos помѣщены въ Cancionero. 1535 г., на листахъ 120--125. См. также, Covarrubias'а, Tesoro, подъ словомъ Villancico.}.
   Послѣдній видъ этой искусственной поэзіи, наполняющей собою, страницы первыхъ "Cancioneros Generales носитъ названіе "Preguntas" или вопросы; но точнѣе назвать ихъ Вопросы и Отвѣты, такъ какъ это просто рядъ загадокъ съ ихъ отгадками въ стихахъ. Какъ ни дѣтски кажутся онѣ намъ теперь, но въ пятнадцатомъ столѣтіи ихъ весьма цѣнили. Баэна въ предисловіи къ своему сборнику называетъ ихъ самымъ лучшимъ его украшеніемъ; всѣхъ Preguntas въ сборникѣ Баэны пятьдесятъ пять. Первыя изъ нихъ подписаны такими именами какъ маркизъ Сантильяна и Хуанъ де Мена, а послѣднія приписываются Гарей Санчесу Бадахосу и другимъ извѣстнымъ поэтамъ, жившимъ въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы. Вѣроятно это были опыты поэтической импровизаціи, практиковавшіеся при дворѣ Хуана II, подобные тѣмъ, которые столѣтіе спустя Сервантесъ, въ своей "Галатеѣ", влагаетъ въ уста пастуховъ {Galatea, Lib. VI.}. Но образцы этого рода, приведенные въ Cancioneros, крайне тяжелы и искусственны, такъ какъ отъ отвѣтовъ требовалось, чтобы они вполнѣ соотвѣтствовали вопросамъ по размѣру, числу рифмъ и ихъ послѣдовательности. Съ другой стороны загадки эти подчасъ крайне незамысловаты, иногда даже слишкомъ наивны; такъ, напримѣръ, Хуанъ де Мена серьезно предложилъ маркизу Сантильянѣ извѣстную загадку сфинкса Эдипу, хотя немыслимо, чтобы маркизъ никогда прежде не слыхалъ о ней {Preguntas занимаютъ 126--134 листы.}.
   Разсмотрѣнныя нами до сихъ поръ произведенія, заключающіяся въ Cancionero General, относятся къ пятнадцатому столѣтію и преимущественно къ серединѣ и концу его. Затѣмъ мы имѣемъ рядъ поэтовъ, скорѣе относящихся къ царствованію Фердинанда и Изабеллы, каковы наши Пуэрто Карреро, герцогъ Медина Сидонія, донъ Хуанъ Мануэль Португальскій, Хередія и нѣкоторые другіе. За ними въ нѣкоторыхъ болѣе древнихъ изданіяхъ слѣдуетъ собраніе стихотвореній весьма грубаго свойства подъ заглавіемъ "Шутки вызывающія смѣхъ" (Obras de hurlas provocantes á risa),-- собраніе, составляющее часть одного неприличнаго Cancionero, изданнаго отдѣльно много лѣтъ спустя въ Валенсіи. Изъ изданій Cancionero General эти стихотворенія были вскорѣ исключены, а оставшійся послѣ нихъ пробѣлъ замѣщенъ нѣсколькими мелкими стихотвореніями, иногда на валенсійскомъ нарѣчіи {Полный перечень авторовъ этого отдѣла Cancionero слѣдующій: Костана, Пуерто Карреро, Авила, герцогъ Медина Сидонія, графъ Кастро, Луисъ де Товаръ, донъ Хуанъ Мануэль, Такія, Николасъ Нуньесъ, Сорія, Пинаръ, Айльонъ, Бадахосъ эль Музико, графъ Олива, Кардона, Франсесъ Карросъ, Хередія, Артесъ, Киросъ, Коронель, Эскрива, Васкесъ и Лудуэнья. Изъ большей части этихъ авторовъ приведены лишь немногія бездѣлки. "Burlas provocantes a Risa" или Obras de Burlas помѣщены въ изданіи 1514 г., начинаясь на листѣ 198 пьеской "Pleyto del manto", и окончиваясь "Desculpase de lo hecho". Въ нѣкоторыхъ послѣдующихъ изданіяхъ эти стихотворенія были исключены, но появились опять въ антверпенскомъ изданіи 1557 г., и затѣмъ окончательно исключены изъ изданія 1573 года. Впрочемъ, большая часть ихъ вошла въ упомянутое собраніе, подъ заглавіемъ "Cancionero de Obras de Burlasprovocantes а Risa" (Valencia, 1519, 4 to). Сборникъ этотъ начинается довольно длинной поэмой и оканчивается большимъ стихотвореніемъ, которое представляетъ собою грубую пародію на "Trescientas" Хуана де Мэны. Стихотворенія меньшаго объема нерѣдко принадлежатъ извѣстнымъ именамъ, какъ напримѣръ, Георгію Манрико, Діего де Санъ Педро и не всегда заслуживаютъ упрекъ въ неприличіи. Но общій тонъ сборника, приписываемаго духовному лицу, отличается крайнею грубостью. Небольшое изданіе этого сборника было напечатано въ Лондонѣ въ 1841 году съ слѣдующей отмѣткой на заглавной страницѣ "Cum Privilégie en Madrid, por Luis Sanchez". Оно снабжено любопытнымъ и мастерски написаннымъ предисловіемъ и краткимъ, но ученымъ словаремъ. Начиная со страницы 203 до конца страницы 246 помѣщено нѣсколько стихотвореній, не встрѣчающихся въ подлинномъ сборникѣ комическихъ стихотвореній (Burlas:) одно изъ нихъ принадлежало Гарей Санчесу де Бадахосу, другое Родриго де Рейнозѣ и проч.}.
   Впрочемъ тонъ этого втораго большаго отдѣла сборника такой же, какъ и въ предшествовавшемъ изданіи, но поэтическое достоинство его слабѣе. Наконецъ, въ концѣ изданій 1557 и 1573 гг. мы встрѣчаемъ стихотворенія, относящіяся ко времени Карла V, изъ которыхъ два принадлежатъ Боскану; за тѣмъ нѣсколько стихотвореній на итальянскомъ языкѣ и значительное количество произведеній въ итальянскомъ духѣ. Всѣ они возвѣщаютъ новую эпоху въ литературѣ и новое развитіе формъ испанской поэзіи {Эта часть Cancionero 1535 года, отличающаяся весьма незначительными поэтическими достоинствами, занимаетъ 134--191 страницы. Вообще, послѣдняя часть всѣхъ Cancioneros начиная съ этого времени вплоть до 1573 года, далеко хуже остальныхъ частей. Одно изъ стихотвореній, помѣщенныхъ въ концѣ сборника 1573 года, есть романсъ на отреченіе отъ престола, подписанное Карломъ V въ Брюсселлѣ въ октябрѣ 1555 года; это, насколько я могъ замѣтить, самая ранняя дата къ которой можетъ быть отнесено любое стихотворенію этого сборника. Значительное количество переводовъ произведеній древней испанской поэзіи, заимствованныхъ изъ Cancioneros, но чаще изъ Флоресты Фабера, чѣмъ изъ какого либо болѣе древняго источника, можно найдти въ двухъ изданіяхъ, о которыхъ слѣдуетъ упомянуть именно: "Bowring's Ancient Poetry of Spain" (London, 1824, 12-й), и "Spanisches Liederbuch Von E. Geibel und Paul Heyse" [Berlin, 1852 12о), -- послѣднее отличается большими достоинствами.}.
   Но этотъ переворотъ относится къ позднѣйшему періоду кастильской литературы, перейти къ которому мы не можемъ, не упомянувъ предварительно о нѣкоторыхъ фактахъ, относящихся къ сборникамъ, фактахъ, характеризующихъ только что пройденный нами періодъ. Первое что васъ поражаетъ въ Cancioneros -- это огромное число авторовъ, стихотворенія которыхъ здѣсь собраны. Въ Сборникѣ 1535 года, самомъ полномъ изъ всей серіи, число ихъ достигаетъ ста сорока. Правда, что изъ этого множества число авторовъ, дѣйствительно заслуживающихъ вниманія, невелико. Многіе изъ нихъ являются только вкладчиками единичныхъ бездѣлокъ, въ родѣ, напримѣръ, какого нибудь изреченія или пѣсенки (cancion) которыя имъ только приписывались и которыхъ они на самомъ дѣлѣ не писали. Другіе представлены двумя или тремя короткими стихотвореніями, сочиненіе которыхъ объясняется скорѣе ихъ общественнымъ положеніемъ, нежели природнымъ вкусомъ или дарованіемъ. Поэтому число авторовъ, выступающихъ въ Cancionero General въ качествѣ настоящихъ поэтовъ, не болѣе сорока, низъ нихъ не болѣе четырехъ или пяти заслуживаютъ вниманія.--
   Но общественное положеніе и личное значеніе поэтовъ, наполняющихъ своими произведеніями эти сборники, быть можетъ, еще замѣчательнѣе ихъ количества и, во всякомъ случаѣ, выше ихъ литературныхъ достоинствъ. Здѣсь встрѣчаются имена короля Хуана Втораго, принца Генриха, впослѣдствіи Генриха Четвертаго, Коннетабля Альваро де Люны {Небольшое стихотвореніе коннетабля находится въ комментаріяхъ Фернана Нуньеса къ 265 стансу (Соріа) Хуана де Мены, а также въ прекрасной старинной біографической хроникѣ коннетабля мы читаемъ о немъ (Titulo LXVIII). "Fne muy inventive e mucho dado a fallar invenciones у sacar entremeses, о en justas о en guerre; en las quales invenciones niuy agudamente significaba lo que queria". Онъ считается авторомъ неизданнаго прозаическаго трактата помѣченнаго 1446 годомъ:., о добродѣтельныхъ и знаменитыхъ женщинахъ," къ которому Хуанъ де Мена написалъ предисловіе. Онъ былъ написанъ коннетаблемъ въ то время, когда онъ стоялъ на верху своего могущества. Трактатъ этотъ не есть, какъ можно заключить по заглавію, переводъ произведенія Боккачьо, носящаго почти такое же названіе, по представляетъ собою оригинальное произведеніе великаго государственнаго человѣка Кастиліи. "Mein, de la Acad. de Hist., Tom. VI p. 464, примѣч. Съ десятокъ мелкихъ стихотвореній, подписанныхъ именемъ коннетабля, изъ которыхъ первое отличается крайнимъ кощунствомъ, помѣщено въ приложеніи къ этюду Пидаля, предпосланному его изданію сборника Баэны, 1851, рр. LXXXII--LXXXIV.}, графа Харо, графа Пласевсіи, герцоговъ Альвы, Альбукерке и Медины Сидоніи; графа Тендилья, Донъ Хуана Мануэля, маркизовъ Сантильяны, Асторги и Вилла Франки; виконта Альтамиры и другихъ выдающихся личностей того времени, такъ что Лопе де Вега былъ правъ, сказавши однажды, что большинство поэтовъ XV в. были знатные вельможи, адмиралы, коннетабли, герцоги, графы и короли {Obras Sueltas, Madrid, 1777, 4-to, Tom. XI, p. 358.}, другими словами, что писанье стиховъ было моднымъ занятіемъ при кастильскомъ дворѣ въ пятнадцатомъ столѣтіи.
   Таковъ характеръ, запечатлѣнный неизгладимыми чертами на всѣхъ сборникахъ, извѣстныхъ подъ именемъ Cancioneros Generales. Старинной народной поэзіи, въ томъ видѣ какъ она встрѣчается въ сказаніяхъ о Силѣ, въ произведеніяхъ Берсео и Гитскаго пресвитера, въ нихъ нѣтъ и слѣда; а если въ нихъ иногда встрѣчаются нѣсколько народныхъ романсовъ, то они вставлены сюда ради сопровождающихъ ихъ скучнѣйшихъ глоссъ. За то духъ провансальской поэзіи замѣтенъ всюду, хотя не вездѣ сказывается съ одинаковой силой. Мѣстами попадаются подражанія ранней школѣ итальянской поэзіи, Данте и его непосредственнымъ послѣдователямъ, подражанія, правду сказать, не весьма удачныя. Въ цѣломъ сборники скучны и однообразны. Почти каждое изъ содержащихся въ нихъ болѣе длинныхъ стихотвореній написано восьмисложными стихами раздѣленными на строфы (redоndіllas). Размѣръ этотъ, хотя и отличается плавностью, далеко не изященъ; иногда стансъ прерывался періодически возвращающимся четырехъ или пятисложнымъ стихомъ, который называется поэтому хромымъ (quebradо), по чаще всего redondillas пишутся стансами въ восемь или десять однообразныхъ стиховъ. Любовь составляетъ содержаніе почти всѣхъ стихотвореній, и посвященныя ей произведенія почти всѣ отвлеченны и изысканны. Таковъ общій характеръ этой придворной поэзіи искусственной, манерной, холодной. Если же въ сборникахъ встрѣчаются стихотворенія, написанныя не сановными лицами, а простыми смертными, то они написаны съ тѣмъ, чтобы нравиться знатнымъ, такъ что хотя иногда и прорывается въ нихъ духъ рыцарской эпохи, тѣмъ не менѣе то лучшее, что заключаетъ въ себѣ этотъ духъ, заглушается преобладающимъ желаніемъ угодить преходящей модѣ и капризамъ вкуса, которые способны совсѣмъ убить этотъ духъ.
   Однако невозможно было, чтобы такое печальное состояніе поэтическаго творчества сдѣлалось постояннымъ въ странѣ энергической, полной животрепещущихъ интересовъ, какою была Испанія въ эпоху, слѣдовавшую за паденіемъ Гранады и открытіемъ Америки. Поэзія, или по крайней мѣрѣ любовь къ поэзіи, сильно двинулись впередъ вмѣстѣ съ величественнымъ подъемомъ народнаго духа въ царствованіе Фердинанда и Изабеллы, хотя придворный литературный вкусъ шелъ по прежнему фальшивому пути. Другія обстоятельства способствовали великому и благодѣтельному перевороту, который сказывался всюду. Языкъ Кастиліи уже прочно утвердилъ свое преобладаніе, и вмѣстѣ съ древнимъ кастильскимъ духомъ и образованіемъ распространился на Андалузію и Арагонію и утвердился также на развалинахъ мавританскаго могущества -- на побережьи Средиземнаго моря. Веденіе хроникъ стало обычнымъ дѣломъ, и лѣтопись начала принимать формы настоящей исторіи. Драма въ прозѣ могла съ гордостью указать на Целестину, а стихотворная драма на стихотворный драматическій опытъ Торреса Нахарро. Повѣствовательное творчество достигло высокой степени совершенства. Наконецъ духъ старинныхъ романсовъ, этой настоящей основы испанской Дюэзіи, получилъ новый импульсъ и обильные матеріалы для свое)го развитія въ борьбѣ, въ горахъ Гранады, въ которой принимала участіе вся христіанская Испанія и въ фантастическихъ разсказахъ о схваткахъ и приключеніяхъ враждовавшихъ сторонъ въ стѣнахъ этого проклятаго города. Словомъ все возвѣщало рѣшительный прогресъ въ испанской литературѣ, и повидимому все благопріятствовало ему и облегчало его наступленіе.
   

ГЛАВА XXIV.

Религіозная нетерпимость въ Испаніи.-- Инквизиція.-- Гоненіе на Евреевъ и Мавровъ.-- Преслѣдованіе христіанъ за мнѣнія.-- Положеніе печати.-- Заключительныя замѣчанія о первомъ періодѣ испанской литературы.

   Положеніе дѣлъ въ Испаніи въ концѣ царствованія Фердинанда и Изабеллы повидимому предвѣщало, какъ мы уже имѣли случай замѣтить, долгій періодъ національнаго благосостоянія. Но именно въ эту эпоху возникаетъ и начинаетъ обнаруживать свое гибельное вліяніе учрежденіе, поставившее своей задачей подавить свободу человѣческой мысли, безъ которой невозможно никакое развитіе, никакой истинный прогрессъ.
   Испанскіе христіане издавна отличались сильной религіозной нетерпимостью {Одинъ примѣръ этой нетерпимости въ особенности поразилъ меня: обыкновенно Св. Фердинанду ставятъ въ большую заслугу то, что онъ самъ таскалъ на своихъ плечахъ дрова для костра, на которомъ долженъ былъ быть сожженъ бѣдный альбигойскій еретикъ. См. выше глава III., примѣчаніе I. Сюда нужно прибавить "Oracion Panegyrico del Santo Rey Fernando por el Rev. Padre Tomas Sanchez" 1672 и подобный же панегирикъ сочиненный Донъ Антоніо де Гонгорой въ 1763, очевидно съ цѣлью польстить Фердинанду VI. Оба эти произведенія ясно показываютъ, что вплоть чуть-ли не до послѣдняго времени самая жестокая религіозная нетерпимость считалась въ Испаніи добродѣтелью.}. Къ ихъ нескончаемымъ войнамъ съ маврами присоединилось въ концѣ XIV в. ожесточеніе противъ евреевъ; тщетно правительство пыталось сдержать потокъ этой ненависти, которая въ разныя времена выражалась грабежемъ и повсемѣстнымъ избіеніемъ множества представителей этого обреченнаго на гибель племени. И къ маврамъ и къ евреямъ испанскій народъ относился одинаково враждебно: первыхъ онъ ненавидѣлъ, какъ своихъ завоевателей, вторыхъ за то, что скопленныя въ ихъ рукахъ богатства давали имъ возможность законнымъ способомъ угнетать христіанъ. Испанцы никогда не забывали, что оба эти племени были исконными врагами того креста, подъ знаменемъ котораго всякій истинный испанецъ сражался въ продолженіе столькихъ вѣковъ. Къ тому же духовенство учило, а народъ охотно вѣрилъ, что, враждуя противъ христіанства, мавры и евреи наносили тѣмъ оскорбленіе самому Богу и что карать такіе народы было дѣломъ богоугоднымъ {Сила этой нехристіанской и варварской ненависти къ маврамъ, легшая въ основу позднѣйшей религіозной нетерпимости и исказившая умственную свободу испанскаго духа, была настолько велика, что ей съ трудомъ повѣрятъ въ наше время. Одинъ примѣръ впрочемъ можетъ наглядно показать степень этой ненависти. Извѣстно что христіане дѣлали частые набѣги на земли, занятый маврами; съ этихъ набѣговъ христіанскіе рыцари нерѣдко возвращались съ привѣшенными къ лукамъ сѣделъ головами убитыхъ ими мавровъ; при въѣздѣ въ селеніе они бросали эти головы дѣтямъ, чтобы заранѣе вселить въ нихъ ненависть къ врагамъ Испаніи.-- По словамъ одного достовѣрнаго свидѣтеля это варварское обыкновеніе практиковалось еще во времена Филиппа II, именно въ Альпухарскую войну, когда испанцами предводительствовалъ Донъ Хуанъ Австрійскій (Clemencin въ Memorias de la Acad. de Hist. T. VI, p. 390). Всякій, кто возьметъ на себя трудъ прочесть книгу Мармоля Карвахаля Historia de la Rebelion y Castigo de los Moriscos del Reyno de Granada (Malaga 1600 in fol.), будетъ непріятно удивленъ, съ какимъ самодовольствомъ этотъ очевидецъ, ненавидѣвшій мавровъ несравненно меньше, чѣмъ его современники, останавливается на жестокостяхъ, описаніе которыхъ и теперь нельзя читать безъ содраганія, См. напр. его описаніе избіеніе четырехъ сотъ женщинъ и дѣтей, взятыхъ въ плѣнъ при Галерѣ, совершеннаго по приказанію рыцарственнаго Донъ Хуана Австрійскаго, изъ которыхъ многія были умерщвлены въ его присутствіи (inuchos en sn presencia, замѣчаетъ лѣтописецъ, тоже присутствовавшій при этомъ). Подобное же замѣчаніе можетъ быть сдѣлано относительно "Guerras de Granada" Хиты, о которомъ будетъ сказано впослѣдствіи. Только читая подобнаго рода произведенія, можно понять, до какой степени искаженія и нравственнаго одичанія дошелъ испанскій народный характеръ подъ вліяніемъ этой ненависти, считавшейся въ продолженіи девяти вѣковъ, прошедшихъ отъ Родерика Готскаго до Филиппа III, не только принадлежностью той преданности королю которой такъ гордились испанцы, но и входившей въ составъ религіозныхъ обязанностей всякаго христіанина на Пиринейскомъ полуостровѣ.
   Объ упомянутомъ выше сочиненіи Мармоля слѣдуетъ сказать нѣсколько словъ. Авторъ его, бывшій на службѣ у Карла V, провелъ въ Тунисѣ цѣлыхъ двадцать два года, начиная съ 1535 г., т. е. съ начала Тунисской войны. Въ продолженіе этого времени онъ сдѣлалъ путешествіе изъ Гвинеи въ Египетъ и провелъ нѣсколько мѣсяцевъ въ плѣну у невѣрныхъ. Его Historia de lа Rebellion -- это исторія той же самой войны (1668--1570), которую мастерски описалъ Мендоза (о сочиненіи Мендозы будетъ сказано впослѣдствіи). Но въ то время какъ сочиненіе Мармоля написано тяжелымъ и растянутымъ слогомъ, слогъ Мендозы отличается такой энергіей и сжатостью, которой мы можетъ быть не найдемъ ни у одного изъ кастильскихъ прозаиковъ, Мармоль оставилъ также "Description General de Africa, sus Guerras у Vicissitudes desde la Fundacion del Mahométisme hasta el añno 1571". Три тома in Folio. 1573--1599. Въ обоихъ своихъ сочиненіяхъ онъ обнаруживаетъ сравнительно съ своими современниками большую терпимость по отношенію къ невѣрнымъ можетъ быть потому, что будучи родомъ изъ Гранады и проведши значительную часть своей жизни съ испанскими и африканскими маврами, онъ хорошо усвоилъ себѣ ихъ языкъ и былъ знакомъ съ ихъ литературой, характеромъ и обычаями, такъ что во всякомъ случаѣ онъ зналъ мавровъ гораздо больше тѣхъ, которые питали къ нимъ наслѣдственную, не знавшую ни мѣры, ни границъ, ненависть.}. Колумбъ, бродившій по улицамъ Севильи, опоясанный веревкой св. Франциска, Колумбъ, напередъ пожертвовавшій всѣ сокровища, которые онъ надѣялся добыть въ новомъ свѣтѣ, на войну съ невѣрными въ Азіи и выражавшій свое горячее желаніе, чтобы къ дѣвственной почвѣ новооткрытыхъ земель прикасались только ноги истинныхъ католиковъ -- былъ типическимъ представителемъ испанскаго народнаго характера современной ему эпохи {BernaIdez, Chronica e, 131, Ms., Navarette, Coleccion de Viages, Tom. I, p. 72, Tom. II, p. 282. У Бернальдеса, писателя весьма авторитетнаго (cap. 110--114) находится откровенное описаніе ужасныхъ жестокостей, сопровождавшихъ изгнаніе евреевъ въ 1492 г. и тѣхъ безсовѣстныхъ мѣръ, съ помощью которыхъ испанцы присвоивали себѣ ихъ богатства; все это дѣлалось яко бы во имя отечества и справедливости.}. Понятно поэтому, что опытъ введенія въ Испанію инквизиціи, уже раньше съ успѣхомъ примѣненной къ искоренію альбигойской ереси и преслѣдовавшей свои жертвы отъ Прованса до самой Аррагоніи, не могъ встрѣтить серьезной оппозиціи. Фердинандъ, правда, склоненъ былъ видѣть въ ней громадную силу, выроставшую о бокъ его трона, съ которой непремѣнно нужно было считаться государству, но за то набожность мудрой Изабеллы, набожность, которая, судя по перепискѣ королевы съ ея духовникомъ, была довольно суевѣрнаго характера, до того ввела въ заблужденіе ея совѣсть, что она сама сильно способствовала введенію инквизиціи въ Испаніи, искренно считая это учрежденіе благодѣяніемъ для всего христіанскаго населенія {Prescott, History of Ferdinand and Isabella. Part I, с. 7. Когда въ 1497 г., Изабелла, дочь Фердинанда и Изабеллы, выходила замужъ за Мануэля, короля Португальскаго, то однимъ изъ условій брачнаго контракта было обязательство Мануэля изгнать изъ своихъ владѣній всѣхъ испанскихъ эмигрантовъ, которые были осуждены инквизиціей. (Zurita, Anales de Aragon, ed. 1610, Tom. V. ff. 124 et segu). Въ одномъ письмѣ (помѣченномъ Римъ 21 апрѣля 1498 г.) Гарсиллссо де Вега, посланникъ Фердинанда и Изабеллы при римскомъ дворѣ и отенъ поэта, пишетъ и извѣщаетъ короля, что Папа Александръ VI, валенсіецъ родомъ, хотѣлъ однажды вступить въ пререканія съ инквизиціей, но что онъ Гарсиляссо по повелѣнію ихъ величествъ отклонилъ его отъ этого и примирилъ съ инквизиціей. Вотъ подлинныя слова Гариляссо: "Рог las cosas que Vuestras Altezas me han escrito tocantes á la Santa Inquisicion, lie procurado no solo de empachar que no se otorgasen aqui cosas contra ella, mas que el Papa la favoresciese y ayudase y para esto ha Dios rodeado dispusicion en que se pudiese'fazer." "Carta а los Reyes" etc. (San Sébastian 1842 in-8о). Подлинникъ этого замѣчательнаго письма принадлежитъ Веніамину Виффену, англійскому квікеру, большому знатоку испанской литературы.}. Послѣ переговоровъ съ римской куріей и нѣкоторыхъ измѣненій въ первоначальномъ проектѣ инквизиція была введена въ Севильѣ въ 1481. Первыми великими инквизиторами были монахи доминиканскаго ордена и первое ихъ засѣданіе происходило въ доминиканскомъ монастырѣ 2 января 1481 г.-- Первыми жертвами инквизиціи были евреи. Шестеро изъ нихъ были сожжены въ первые четыре дня послѣ открытія инквизиціоннаго судилища, а Маріана опредѣляетъ общее количество еврейскихъ жертвъ, погибшихъ на кострѣ въ восьмнадцать лѣтъ, когда Торквемада стоялъ во главѣ инквизиціи, въ двѣ тысячи, не говоря уже о семнадцати тысячахъ лицъ, понесшихъ болѣе или менѣе суровыя наказанія {Mariana, Hist Lib. XXIV, cap. 17, ed. 1780, T. II, p. 527. Мы изумляемся и возмущаемся читая эту главу, въ которой авторъ выражаетъ благодарность за учрежденіе инквизиціи, считая ее національнымъ благомъ. См. также Llorente, Hisf. de L' Inquisition, Tom. I. p. 160. Но нѣмецкій ученый Гефеле въ своей біографіи Кардинала Хименса (2 te Auflage, Tübingen 1851., стр. 267, 328) исправляемъ ошибку Ллоренте. Что касается Торквемады, то у меня имѣется книга, изданная правительствомъ въ 1576 и озаглавленная: "Copilacion de las Instrucciones del officio de la Sancta' Inquisicion hechas por el muy reverendо Sefior Fray Thomas de Torquemada" etc. Жестокій духъ, которымъ проникнута эта книга, превосходитъ всякое вѣроятіе. Въ силу одной инструкціи Торквемады, помѣченной 1484 г., даже лица, добровольно раскаявшяся передъ инквизиціоннымъ трибуналомъ въ своихъ еретическихъ мнѣніяхъ и примиренныя съ церковью, все таки почитались до такой степени безчестными (infames de derecho), что имъ навсегда запрещено исправлять какія бы то ни было общественныя должности, быть напр. адвокатами, докторами, аптекарями; равнымъ образомъ они не имѣли права во всю свою жизнь носить на себѣ золото, серебро и драгоцѣнные камни а также ѣздить верхомъ, подъ страхомъ быть осужденными на смерть, какъ рецидивисты (fol. 4). Другія инструкціи столь же возмутительны по своему характеру, хотя выражены не такъ ясно. Хотя Торквемада не былъ первымъ великимъ инквизиторомъ и сталъ во главѣ инквизиціи только два года спустя какъ она была введена въ Севильѣ, тѣмъ не менѣе онъ на самомъ дѣлѣ былъ ея отцомъ и основателемъ, ибо въ качествѣ духовника Изабеллы онъ съумѣлъ своею настойчивостью побѣдить первоначальное нерасположеніе королевы къ инквизиціи и былъ истинной причиной ея введенія въ Испанію (Havemanu, Darstellungen aus der innern Geschichte Spaniens, Gòttingen 1860, crp. 106. Бернальдесъ, искренно вѣровавшій въ спасительную христіанскую мудрость инквизиціи и самъ жившій въ архіепископскомъ дворцѣ близь Севильи въ то время, какъ она вводилась въ Испанію, говорилъ, что въ промежутокъ отъ 1581 до 1489 въ одной Севильѣ не менѣе семи сотъ человѣкъ было созжено и не менѣе пяти тысячъ человѣкъ были присуждены къ тюремному заключенію и другимъ наказаніямъ за свои еретическія мнѣнія. Ничего не можетъ быть отвратительнѣе жестокостей, которые онъ описываетъ. (Cronica, eil. 1856, cap. 43--44).}. Не нужно упускать изъ виду, что всѣ эти жестокости совершались при радостномъ одобреніи массы испанскаго народа, который въ 1492 г. радостными кликами встрѣтилъ указъ объ изгнаніи евреевъ изъ Испаніи и который вплоть до нашихъ дней не прочь преслѣдовать лицъ еврейскаго происхожденія, хотя бы они прикрывались принятіемъ христіанства {Краснорѣчивый отецъ Лакордеръ въ шестой главѣ своей книги "Mémoire pour le rétablissement de l'ordre des Frères Prêcheurs" (Paris 1839 in-8) тщетно пытался доказать, что Доминиканцы ни въ какомъ случаѣ не отвѣтственны за учрежденіе инквизиціи; по моему мнѣнію ему удалось только доказать раннюю и тѣсную связь инквизиціи съ государственной властью, поддержкѣ которой она въ значительной степени обязана своимъ могуществомъ. Говоря объ этой связи не нужно забывать, что св. Доминикъ былъ истый кастиліецъ, причисленный за свою ревность въ преслѣдованіи еретиковъ къ лику святыхъ тотчасъ послѣ своей смерти въ 1221 г. Столѣтіе спустя Дантъ однимъ геніальнымъ штрихомъ охарактеризовать духъ Св. Доминика и основаннаго имъ ордена:
   
   Poi con dottrina е con volere insimee,
   Con l'uffizio apostolico si messe,
   Quasi torrente ch'alta vene preme;
   Enegli sterpi eretici percosse
   E'Impetu suo piu vivamente quivi
   Dove la resislenze eran piu grosse.
   Di lui si fecer poi diversi rivi
   Onde Porto cattolico si riga
   Si che isuoi arbuscelli stan piu vivi (Parad. с. XII) т. e. "Потомъ вооруженный наукой и волей, онъ устремился подобію быстрому потоку на свое апостольское служеніе. Съ особенною силою онъ направилъ свои удары въ самое гнѣздо ереси, туда, гдѣ онъ ожидалъ встрѣтить самое упорное сопротивленіе. Изъ него выдѣлились различные ручейки, орошающіе вертоградъ католицизма, благодаря которымъ лозы его вѣчно свѣжи и зелены".}.
   Паденіе Гранады, предварившее на нѣсколько мѣсяцевъ жестокое изгнаніе евреевъ, предало остатки маврскаго народа въ руки побѣдителей. Правда, договоръ, заключенный сдавшейся Гранадой съ католическими государями, обезпечивалъ за побѣжденными собственность, неприкосновенность мечетей и свободу религіознаго культа, но въ Испаніи смотрѣли на каждый клочекъ земли, отнятой христіанами у мавровъ какъ на возвращенный его исконнымъ собственникамъ и рѣдко обращали вниманіе на тѣ ограниченія, которыми въ силу договора сопровождалось это возвращеніе. Вслѣдствіе этого и общій характеръ и частныя статьи гранадскаго договора были скоро нарушены. Въ Гранадѣ были введены христіанскіе законы, дѣйствовавшіе въ Испаніи; за ними быстро слѣдовала инквизиція. Тогда-то началось преслѣдованіе потомковъ древнихъ арабскихъ завоевателей ихъ новыми побѣдителями; преслѣдованіе это, продолжавшееся все съ возраставшею жестокостью немного больше столѣтія, окончилось въ 1609 г. какъ и преслѣдованіе евреевъ, изгнаніемъ изъ Испаніи остатковъ мавританскаго населенія {См. ученую и остроумную книгу графа Альбера де Сиркура "Histoire des Maures Mudejaros el des Morisqnes ou les Arabes d'Espagne sous la domination des Chrétiens" Paris 1846 и добросовѣстную работу Флоренціо Ханеро, увѣнчанную въ 1857 мадритской исторической академіей. Она переведена на французскій языкъ подъ слѣдующимъ заглавіемъ: Condition sociale des Morisques d'Espagne, trad, par Magnabal. Paris 1859. (Durand). Аргументы въ пользу права испанцевъ изгонять отовсюду мавровъ и захватывать ихъ владѣнія изложены въ книгѣ Лопеса Мадеры "Excelencias de España" (In Folio, Valladolid, 1597IT. 70 et sequ). Нѣтъ никакого сомнѣнія, что эти аргументы были вполнѣ достаточны для Филиппа И, которому посвящена книга Мадеры. Все это происходило почти за десять лѣгь до окончательнаго изгнанія мавровъ изъ Испаніи. Когда же это государственное преступленіе было совершено, литература ликовала, прославляя его. Какое участіе принимали во всемъ этомъ Лопе де Вега и Сервантесъ будетъ указано ниже; равнымъ образомъ будетъ сказано также и о стихотвореніяхъ Агилара и Сапаты, написанныхъ въ прославленіе этого событія; но особеннаго вниманія заслуживаетъ учено-историческое оправданіе его, авторомъ котораго былъ нѣкто Marcos de Guadalajara у Xavier, величаемый Антоніо "infatigabilis et pius vir". Сочиненіе его носитъ названіе "Memorable Expulsion у justissimo Destierro de los Moriscos de España" и было издано въ Пампелунѣ въ 1613 г. in 4-to. Подробностей сообщаемыхъ авторомъ въ глазахъ I, XII, XIV и XXVIII второй части нельзя читать безъ отвращенія. Авторъ, бывшій извѣэтнымъ духовнымъ лицомъ той эпохи, написалъ еще нѣсколько благочестивыхъ дочиненій и трудовъ по церковной исторіи. Онъ умеръ въ 1630. Описаніе иззнанія мавровъ въ "Miscellaneous Tracts" Михаила Геддеса (London 1730) также стоитъ прочесть. Всѣмъ извѣстно, что изгнаніе мавровъ отчасти условливалось тѣмъ обстоятельствомъ, что награбленное у нихъ имущество поступало въ государственную казну. Но едва-ли кому либо извѣстно, что инквизиторы были прямо заинтересованы въ конфискаціи имущества нѣкоторыхъ частныхъ лицъ. Вальядолидскіе кортесы 1555 г. въ своемъ двѣнадцатомъ прошеніи Карлу V, отдавая должную справедливость благочестивому усердію инквизиціи, просили императора запретить инквизиторамъ наживаться отъ сдѣланныхъ по ихъ распоряженію конфискацій. Вотъ эти замѣчательныя слова: "Рага, que todo fuesse perfecto deve V. Magestad mandar, que los Inquisidores y Ministros del dicho Officio no sean pagadas de las condenaciones que hazen, ni de las penas y peniteiieias que eehan", предлагая имъ вмѣсто этихъ поборовъ опредѣленное жалованье. Но единственный отвѣтъ, полученный ими былъ слѣдующій; "Se pro veera y dara la orden que nias convenga", что почти равнялось формулѣ; бывшей нѣкогда въ употребленіи въ Англіи "Lе Ноу s'avisera". (Capitules у Leyes, Valladolid 1558, in Folio, f. XXXIV).}. Естественнымъ слѣдствіемъ такой жестокости была масса лжи и лицемѣрія. Множество поклонниковъ Магомета -- помимо четырехъ тысячъ, крещенныхъ Хименесомъ въ тотъ день, когда онъ въ противность гранадскому договору обратилъ знаменитую мечеть Альбайсина въ христіанскій храмъ -- было насильно принуждена войти въ лоно католической церкви, не понимая ея обрядовъ и не желая внимать ея поученіямъ. {Бернальдесъ въ своей хроникѣ (главы CLVIII, CLXV, СXCIV и т. д.) прекрасно разсказываетъ съ какой ужасной ироніей была совершена эта вопіющая несправедливость. Но нѣсколько лѣтъ спустя эта несправедливость достигла высшей степени и была даже закрѣплена закономъ: когда въ 1525 г. значительное количество мавровъ, проживавшихъ въ Валенсіи, подверглось буквально насильственному крещенію, декретомъ Карла V было постановлено, что они и дѣти ихъ считаются христіанами съ того самаго дня какъ надъ ними было совершено это торжественное издѣвательство надъ ихъ совѣстью и что въ силу этого декрета за несоблюденіе обрядовъ католической церкви они подлежатъ суду инквизиціи. Антоніо де Гуевара приложилъ руку къ этой возмутительной несправедливости. (См. Sayas, Anales de Aragon, 1667. Folio, e. 123. pp. 777 et sequ). Что до кардинала Хименеса, то одинъ фактъ выставляетъ его участіе въ этомъ дѣлѣ въ весьма предосудительномъ свѣтѣ. Фердинандо де Талавера, монахъ ордена Св. Іеронима и первый гранадскій архіепископъ желалъ заказать себѣ арабскій переводъ библіи, видя въ этомъ вѣрнѣйшее средство для обращенія въ христіанство мавровъ, жившихъ въ предѣлахъ его діоцезіи, по кардиналъ Хименесъ запретилъ ему это. (Cipriano de Valera, "Exhortacion", предпосланное его переводу библіи на испанскій языкъ, 1602.-- Index Expurg. 1667. p. 528).}
   Съ этими новообращенными маврами, какъ прежде съ евреями, инквизиція могла поступать какъ угодно, не стѣсняемая контролемъ государственной власти. Она начала съ того, что устроивала за ними строгій надзоръ, заключала въ тюрьму, подвергала пыткѣ, чтобъ вынудить признаніе, что ихъ обращеніе не было искренно. Все это дѣлалось подъ покровомъ мрака и тайны. Съ момента когда инквизиція овладѣвала своей жертвой и до самой казни ея, ни одинъ звукъ не выходилъ изъ темницы, гдѣ она была заключена. Даже вызванные свидѣтели наказывались смертью или вѣчнымъ заключеніемъ, если они сообщали что нибудь изъ видѣннаго или слышаннаго въ инквизиціонномъ трибуналѣ. О жертвахъ инквизиціи знали только, что онѣ внезапно исчезли изъ общества, чтобы никогда больше туда не возвращаться.
   Впечатлѣніе, произведенное всѣмъ этимъ, было ужасно. Воображеніе людей было охвачено ужасомъ при мысли о существованіи могущественной и таинственной власти, всюду невидимо и неотступно слѣдящей за ними, власти, удары которой были смертельны и шаги которой при всякомъ желаніи ихъ выслѣдить исчезали въ темнотѣ. Въ первое время послѣ введенія инквизиціи большинство испанцевъ, проникнутое радостнымъ сознаніемъ своего правовѣрія, не безъ удовольствія смотрѣло, какъ враги христіанства искупали свое невѣріе самыми ужасными карами; но скоро наиболѣе образованная и развитая часть общества почувствовала, что и ея собственная личная безопасность ничѣмъ не обезпечена и всѣ ея усилія сосредоточились на томъ, чтобы отвратить отъ себя подозрительность инквизиціоннаго судилища, которое ей казалось еще болѣе страшнымъ потому, что религіозная совѣсть запрещала возставать противъ его авторитета. Не мало благородныхъ и просвѣщенныхъ испанцевъ, преимущественно обитателей болѣе свободной Аррагоніи, возстало противъ такого нарушенія ихъ исконныхъ правъ, хорошо сознавая, каковы могутъ быть послѣдствія этого нарушенія. Въ виду этого церковь и государственная власть, соединившись вмѣстѣ, придумали мѣры, которыя, будучи поддерживаемы религіознымъ фанатизмомъ низшихъ слоевъ общества, способны были сломить всякое сопротивленіе. Мало по малу костры инквизиціи задымились по всему полуострову, и народъ толпами сбѣгался смотрѣть на казнь еретиковъ, видя въ ихъ сожженіи богоугодное дѣло.
   Съ этого времени религіозная нетерпимость, развившаяся въ эпоху войнъ съ маврами, но смягченная духомъ рыцарства, приняла характеръ мрачнаго фанатизма, сохраненный ею и въ послѣдствіи. Съ этого времени удары ея направлялись не противъ поступковъ или преступленій, совершенныхъ людьми, но противъ ихъ идей и мнѣній. Инквизиція, бывшая истиннымъ выраженіемъ и орудіемъ этой нетерпимости, мало по малу путемъ закона или злоупотребленій, расширяетъ предѣлы своей юрисдикціи до того, что не было въ Испаніи человѣка до такой степени ничтожнаго, котораго она упустила бы изъ виду или такого могущественнаго, котораго она не посмѣла бы покарать. Вся Испанія подчинилась ей, и небольшое число лицъ, понимавшихъ гибельное вліяніе этого учрежденія, должны были либо склониться передъ ея авторитетомъ, либо нести кару за свое вольнодумство.
   Отъ наблюденія за мнѣніями отдѣльныхъ лицъ до наблюденія надъ печатью всего одинъ шагъ. Шагъ этотъ былъ сдѣланъ инквизиціей не сразу, частью потому, что книги въ Испаніи были тогда довольно рѣдки и вліяніе ихъ незначительно, частью потому, что цензура надъ ними принадлежала свѣтской власти, которая въ этомъ случаѣ не особенно охотно отказалась отъ своихъ правъ. Но эти пререканія исчезли въ эпоху появленія и быстраго разлива реформаціи, относящейся впрочемъ ко второму періоду испанской литературы, когда духъ нетерпимости и могущество церкви и инквизиціи достигли крайнихъ предѣловъ и оказали вліяніе на характеръ испанскаго народа.
   Если прежде чѣмъ войти въ эту новую и болѣе разнообразную эпоху, мы бросимъ взглядъ на пройденный нами періодъ, то найдемъ его не только интереснымъ и оригинальнымъ, но и заключающимъ въ себѣ богатые задатки дальнѣйшаго развитія. Обнимая собою четыре полныхъ столѣтія, начиная отъ первыхъ проблесковъ поэтическаго настроенія въ массѣ народа до упадка придворной поэзіи въ послѣдніе годы царствованія Фердинанда и Изабеллы, разсмотрѣнный нами періодъ заключаетъ въ себѣ матеріалы, необходимые для созданія той школы поэтовъ и прозаиковъ, которая по справедливому сужденію самихъ испанцевъ, составляетъ ядро и основу ихъ національной литературы. Старинные романсы и историческія поэмы, старинныя хроники и пьесы -- все это только элементы, но элементы, безспорно заключающіе въ себѣ сѣмена богатаго развитія. Они представляютъ собой такую разнообразную сокровищницу литературнаго богатства, какую въ эту раннюю эпоху не можетъ представить ни одна изъ европейскихъ литературъ. Отъ нихъ вѣетъ возвышеннымъ и героическимъ духомъ. Слушая ихъ могучіе звуки, мы чувствуемъ себя перенесенными въ сферу сильныхъ страстей, которыя даютъ такой высокій полетъ фантазіи, какого мы не найдемъ нигдѣ при подобномъ необезпеченномъ состояніи общества, мы чувствуемъ, что какъ ни грубы окружающіе насъ элементы народной жизни, фантазія все таки сильнѣе ихъ, что она одѣваетъ ихъ тысячью разнообразныхъ цвѣтовъ и красокъ и даетъ имъ ту силу и грацію, которыя составляютъ яркій контрастъ съ ихъ первобытной грубостью. Короче, мы чувствуемъ, что присутствуемъ при первыхъ усиліяхъ богато-одареннаго народа разорвать путы исключительно матеріальнаго существованія, слѣдимъ съ любовью и довѣріемъ за первыми проявленіями его симпатій, его энергіи и его попытокъ перелить въ народную поэзію одушевляющій его энтузіазмъ и выносимъ изъ всего этого поучительнаго зрѣлища убѣжденіе, что такіе элементы способны были выработать изъ себя литературу смѣлую, страстную и оригинальную, литературу, отражающую на себѣ основныя черты и энергію народнаго характера и достойную занять мѣсто въ ряду вѣковѣчныхъ памятниковъ новѣйшей цивилизаціи {Нельзя говорить объ инквизиціи и не чувствовать желанія сказать нѣсколько словъ объ Антоніо Лоренте, которому болѣе чѣмъ кому бы то ни было мы обязаны разъясненіемъ ея истиннаго характера и исторіи. Важныхъ событій въ его жизни весьма немного. Онъ родился въ 1756 въ г. Калахоррѣ, въ Арагоніи; вступивъ въ раннемъ возрастѣ въ лоно церкви, онъ посвятилъ себя изученію каноническаго права и литературы. Въ 1789 онъ былъ назначенъ главнымъ секретаремъ инквизиціи и принималъ дѣятельное участіе въ ея дѣлахъ. Заподозрѣнный въ сочувствіи къ французской философіи XVIII в., онъ былъ отрѣшенъ отъ должности и сосланъ въ свой приходъ. Въ 1793 г. новый великій инквизиторъ, болѣе просвѣщенный чѣмъ тотъ, который сослалъ Лоренте, снова призвалъ его въ совѣтъ инквизиціи. Съ помощью Ховелльяноса и другихъ государственныхъ людей той эпохи, Лоренте пытался произвести реформы въ процессѣ инквизиціоннаго судопроизводства, именно сдѣлать его публичнымъ. Но старанія его остались безуспѣшны, и онъ снова былъ отрѣшенъ отъ должности. Впрочемъ въ 1805 г. онъ снова былъ призванъ въ Мадритъ, а въ 1809 г., когда судьба возвела Жозефа Бонапарта на престолъ Испаніи. Лоренте было поручено королемъ главное начальство надъ инквизиціонными архивами. Лоренте хорошо воспользовался своимъ положеніемъ и, переселившись послѣ низверженія Жозефа въ Парижъ, издалъ тамъ на основаніи прошедшихъ черезъ его руки массы секретныхъ матеріаловъ подробную истерію инквизиціи и совершенныхъ ею преступленій. Хотя сочиненіе Лоренте лишено строгаго плана и философскаго духа и не всегда отличается безпристрастіемъ своихъ сужденій, тѣмъ не менѣе оно представляетъ собой такую массу фактовъ, равную которой едва-ли представятъ всѣ взятыя вмѣстѣ остальныя сочиненія по исторіи инквизиціи. Въ Парижѣ Лоренте жилъ въ большой бѣдности; здѣсь я имѣлъ случай познакомиться съ нимъ и испыталъ на себѣ его любезность и радушіе; впрочемъ и здѣсь его не оставили въ покоѣ. Въ декабрѣ 1822 онъ по требованію французскаго правительства принужденъ былъ покинуть Францію. Принужденный предпринять путешествіе въ суровое время года, престарѣлый и больной Лоренте едва дотащился до Мадрита, гдѣ и умеръ 5 февраля 1323 г. Главное его произведеніе Histoire de L'Inquisition вышло въ Парижѣ въ четырехъ томахъ въ 1817--1818 г. Нужно кромѣ того упомянуть объ его Notieia Biographica (Paris 1818), заключающихъ въ себѣ кромѣ автобіографическихъ свѣдѣній, нѣкоторыя данныя о духѣ инквизиціи. Въ 1823 вышла въ Парижѣ "Compendio de la Historia Critica de la Inquisition por Rodriguez Buron", которой предпослана біографія Лоренте.
   Слѣдуетъ кстати вспомнить о другомъ сочиненіи того же автора "Memoria Histories sobre quai ha sido la opinion nacional de España sobre la Inquisicion" (Madrid 1812), заключающая въ себѣ неудачную и позабытую попытку доказать, что испанскій народъ всегда оказывалъ противодѣйствіе инквизиціи. На самомъ же дѣлѣ онъ даже не пытается отыскать какіе бы то ни было слѣды оппозиціи въ первые 30--40 лѣтъ ея существованія; единственное на что онъ указываетъ -- это на непродолжительное противодѣйствіе ей въ Арагоніи. о которомъ я уже имѣлъ случай упомянуть выше.}.
   

ИСТОРІЯ ИСПАНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

ПЕРІОДЪ ВТОРОЙ.

ГЛАВА 1.

Эпоха литературнаго прогресса и національной славы.-- Карлъ V.-- Мечты о всемірной монархіи.-- Лютеръ.-- Борьба римской церкви съ протестантизмомъ.-- Протестантскія изданія.-- Инквизиція.-- Указатель запрещенныхъ книгъ (Index Expurgatorius).-- Подавленіе протестантизма въ Испаніи.-- Преслѣдованія.-- Религіозное состояніе страны и его послѣдствія.

   Въ каждой странѣ, занявшей почетное мѣсто въ ряду другихъ странъ, достигшихъ высшихъ ступеней культуры, эпоха созданія неувядающихъ произведеній художественнаго творчества всегда совпадаетъ съ эпохой національной славы. Причина этого явленія очевидна, ибо энергія и усиленная дѣятельность, составляющія въ такія эпохи основныя черты народнаго характера, ищутъ себѣ естественнаго исхода и въ литературѣ, преимущественно въ поэзіи и краснорѣчіи, которыя, нося на себѣ печать возбужденнаго состоянія общества, становятся образцами для будущаго, достигаемыми впрочемъ лишь въ эпохи подобнаго же подъема народнаго духа. Такъ напр. вѣкъ Перикла въ Греціи былъ естественнымъ результатомъ персидскихъ войнъ, вѣкъ Августа въ Римѣ непосредственно слѣдовалъ за всеобщимъ замиреніемъ, заключившимъ собой эпоху всемірнаго владычества римлянъ, вѣкъ Мольера и Лафонтена совпалъ съ эпохой великаго національнаго могущества Франціи, когда Людовикъ XIV двинулъ Форпосты своего окрѣпшаго государства далеко въ глубь Германіи, а эпохи Елисаветы и Анны въ Англіи были эпохами непобѣдимой армады и блестящихъ побѣдъ герцога Мольборо.-- Тоже самое было и въ Испаніи. Взятіе Гранады составляетъ центральный пунктъ всей испанской исторіи. До этого рѣшительнаго событія, въ продолженіе почти восьми вѣковъ испанцы вели у себя дома войну, развившую у нихъ путемъ битвъ и тяжелыхъ испытаній такой запасъ энергіи, какого мы не находимъ въ эту эпоху въ остальной Европѣ. Лишь только послѣдняя твердыня мавровъ пала, какъ этотъ накопленный вѣками запасъ энергіи волной хлынулъ съ горъ, за предѣлами которыхъ онъ долгое время таился и грозилъ затопить собою лучшія области цивилизованнаго міра. Менѣе чѣмъ тридцати лѣтъ отъ роду Карлъ V, унаслѣдовавшій, кромѣ Испаніи, Неаполь, Сицилію и Нидерланды, Карлъ V, въ сокровищницы котораго стали уже приливать сказочныя богатства обѣихъ Индій, былъ избранъ императоромъ германскимъ и началъ рядъ завоеваній, неслыханныхъ со временъ Карла В. Успѣхъ и слава, казалось, шли съ нимъ рука объ руку. Въ Европѣ онъ простеръ свое могущество до предѣловъ ненавистной испанцамъ Турціи; въ Африкѣ онъ занялъ Тунисъ и держалъ въ страхѣ весь варварійскій берегъ; въ Америкѣ его жестокіе полководцы Кортесъ и Пизарро завоевали ему страны, обширность которыхъ далеко оставляла за собой мечты Александра Македонскаго, тогда какъ съ другой стороны открытія его перешагнули Тихій Океанъ и простирались до Филиппинскихъ острововъ; словомъ, вліяніе его обнимало собой чуть не весь міръ.
   Такую блестящую перспективу всемірнаго господства представляетъ каждому образованному и мечтательному испанцу первой половины XVI в. судьба его родины {Отголоски этого чувства весьма часто встрѣчаются въ испанской литературѣ впродолженіе цѣлаго столѣтія, но нигдѣ они не выражены съ такой простотой и вѣрой, какъ въ сонетѣ Эрнандо де Акунья -- воина и поэта, весьма любимаго Карломъ V -- въ которомъ онъ возвѣщаетъ міру утѣшительную вѣсть "о скоромъ наступленіи обѣщаннаго небомъ времени, когда будетъ "одинъ монархъ, одна имперія и одинъ мечъ":
   
   Un Monarca, un Imperio у una Espada
   (Poesias, Madrid, 1804. in 12-to, p. 214).
   
   Впрочемъ Кристовалъ де Меса является еще болѣе простодушнымъ, такъ какъ спустя пятьдесятъ лѣтъ онъ возвѣщаетъ, что католическая всемірная монархія уже настала при Филиппѣ III. Restauracion de España, Madrid 1607 г. iu 12-mo, Canto I, 5-t. 7.
   Самое замѣчательное развитіе этой идеи находится въ сочиненіи Томасо Кампанеллы "De Monarchie Hispanica", (Amsterdam, Elzevir, 1640) гдѣ въ приложеніи обсуждается вопросъ, желательна-ли такая всемірная монархія? Авторъ былъ калабрійскій монахъ; онъ родился въ 1568 и былъ воспитанъ въ Неаполѣ во время владычества Филиппа II, духомъ котораго онъ былъ искренно проникнутъ. Жизнь его, посвященная наукѣ, была полна самыхъ невѣроятныхъ приключеній. Въ разныя времена онъ высидѣлъ двадцать семь лѣтъ въ тюрьмѣ, гдѣ написалъ странную и краснорѣчивую книгу, воплотившую въ себѣ самыя смѣлыя мечты испанскаго честолюбія. "Decennali iniseria -- говоритъ онъ -- detentus et aegrotus, me relationibus instrui, nec libris aut scientiis ullis adjnvari potui, quin el ipsa S. Biblia mihi adempla fuerunt". p. 454. Въ послѣдніе годы своей жизни онъ пользовался покровительствомъ Ришелье и умеръ въ 1639 г. во Франціи.-- Его Monarchie Hispanica перепечатывалась много разъ; послѣднее изданіе ея вышло, сколько помнится, въ Берлинѣ въ 1840 г.}. Мы очень хорошо знаемъ, что настроенные подобнымъ образомъ люди съ довѣріемъ глядѣли на приближеніе того времени, когда Испанія будетъ стоять во главѣ имперіи болѣе обширной, чѣмъ римская и даже сами надѣялись быть свидѣтелями и участниками ея славы. Но они ошиблись въ своихъ разсчетахъ. Обокъ съ возрастающимъ могуществомъ Испаніи выростала нравственная сила, долженствовавшая снова раздробить Европу и основать внутреннюю и внѣшнюю политику ея главнѣйшихъ государствъ на новыхъ началахъ. Простой монахъ Лютеръ шелъ на встрѣчу властелину столькихъ государствъ, и уже въ 1552 г., когда Морицъ Саксонскій измѣнилъ Карлу V, а нассаускій договоръ обезпечилъ за протестантами право свободы вѣроисповѣданія, самъ прозорливый завоеватель могъ понять, что его честолюбивыя мечты всемірной католической державы съ столицей на югѣ Европы разсыпались въ прахъ.
   Вопросъ о демаркаціонной линіи между двумя великими враждующими сторонами былъ долгое время предметомъ кровопролитныхъ войнъ. Борьба началась съ провозглашенія Лютеромъ своихъ девяноста пяти тезисовъ и сожженія папской буллы въ Виттенбергѣ; а окончилась -- если только она дѣйствительно окончилась и въ наше время -- Вестфальскимъ миромъ. Правда, въ продолженіе ста тридцати лѣтъ, протекшихъ между этими двумя крайними пунктами, Испанія находилась вдали отъ мѣстъ, на которыхъ происходили самыя отчаянныя схватки, ознаменовавшія эти войны за вѣру, но какъ горячо принимали Испанцы къ сердцу борьбу католицизма съ протестантизмомъ видно изъ того, съ какимъ ожесточеніемъ сражались они противъ протестантскихъ князей въ Германіи, какія усилія они дѣлали для подавленія протестантскаго мятежа въ Нидерландахъ; это видно изъ снаряженія непобѣдимой армады въ Англію и вмѣшательства Филиппа II во Французскія дѣла при Генрихѣ III и Генрихѣ IV, когда казалось, что протестантизмъ прочно водворился во Франціи; короче, это доказывается появленіемъ испанскихъ войскъ во всѣхъ концахъ Европы, всюду, гдѣ только можно было нанести ущербъ реформаціи.
   Само собою понятно, что народъ, который такъ ревностно старался остановить разливъ протестантизма вдали Испаніи, не могъ оставаться равнодушнымъ, когда зараза приблизилась къ ея предѣламъ {Факты о распространеніи и подавленіи протестантизма въ Испаніи заимствованы главнымъ образомъ изъ сочиненіи Лоренте "Histoire critique de L'Inquisition d'Espagne" (Paris 1817--1818 4 vol in 8) и изъ History of the Reformation in Spain by Thomas Mac-Crie. (Edinburg 1829 in 8о).}. Первый сигналъ тревоги былъ поданъ изъ Рима. Въ мартѣ 1521 г. было отправлено папское посланіе въ Испанію, указывавшее правительству на необходимость воспрепятствовать дальнѣйшему распространенію Лютеровыхъ сочиненій, которые, какъ тогда полагали, уже около года тайнымъ образомъ проникли въ Испанію. Не нужно упускать изъ виду, что папское посланіе было адресовано представителямъ свѣтской власти, которой въ то вре_для, по крайней мѣрѣ формально, принадлежало право вѣдать эти дѣла. Но было болѣе естественно и болѣе согласно съ воззрѣніями, господствовавшими не только въ Испаніи, но и въ другихъ странахъ, обращаться въ религіозныхъ вопросахъ за совѣтомъ и помощью къ духовной власти, и громадное большинство испанскаго народа повидимому, весьма охотно приняло такой образъ дѣйствій. Менѣе чѣмъ черезъ мѣсяцъ послѣ полученія папскаго посланія, а можетъ быть и до полученія его, великій инквизиторъ далъ подчиненнымъ ему трибуналамъ приказъ выслѣживать и захватывать всѣ книги, заключающія въ себѣ изложеніе ученія новой ереси. Это была мѣра смѣлая и рѣшительная, и она увѣнчалась успѣхомъ {Великіе инквизиторы всегда выказывали инстинктивное желаніе пріобрѣсть юрисдикцію надъ печатными или рукописными сочиненіями.-- Торквемада. самый свѣрѣпый изъ нихъ, сжегъ въ Севильѣ въ 1490 г. массу еврейскихъ библій и другихъ рукописей единственно на томъ основаніи, что онѣ еврейскіе, а нѣсколько позднѣе въ Саламанкѣ шесть тысячъ томовъ, яко бы содержавшихъ въ себѣ свѣдѣнія о колдовствѣ и магіи. Впрочемъ въ обоихъ этихъ случаяхъ онъ дѣйствовалъ не въ силу своихъ инквизиторскихъ полномочій, но прикрываясь авторитетомъ королевской власти, какъ это сдѣлалъ сорокъ лѣтъ раньше Барріентосъ. До 1521 г. печать находилась подъ вѣдѣніемъ Oidores, т. е. судей верховныхъ судовъ, а также и нѣкоторыхъ свѣтскихъ и духовныхъ лицъ, на которыхъ со времени введенія книгопечатанія въ Испаніи была возложена верховною властью цензура книгъ. (Llorenle, Histoire de l'inquisition. T. I. pp. 281, 456; Mendez, Typographia, pp. 51, 331, 375). Замѣчательно, что уже въ Partidas Альфонса X (Part. II, Titulo XXXI. Ley 11) мы находимъ законъ, въ силу котораго книгопродавцамъ (estacionarios) дозволяется продавалъ университетамъ только книги разсмотрѣнныя и одобренныя ректоромъ какъ "buenos et legibles et verdaderos" (хорошія, достойныя прочтенія и правдивыя). Законъ этотъ былъ составленъ за два столѣтія до введенія книгопечатанія.}. Правительство охотно согласилось на нее, потому что въ какой бы формѣ ни являлся протестантизмъ, онъ во всякомъ случаѣ противорѣчилъ излюбленнымъ планамъ императора; народъ же одобрилъ ее потому, что за исключеніемъ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ личностей, всѣ истинные испанцы относились къ Лютеру и его послѣдователямъ едва-ли болѣе дружелюбно, чѣмъ къ маврамъ или евреямъ.
   Между тѣмъ высшее правительственное учрежденіе инквизиціи -- верховный совѣтъ -- былъ созванъ и принялъ рядъ рѣшительныхъ и цѣлесообразныхъ мѣръ. Отъ 1521 до 1535 онъ издалъ нѣсколько декретовъ, въ силу которыхъ всякій имѣвшій у себя зараженныя лютеранской ересью книги или не донесшій на людей, имѣвшихъ ихъ, подлежалъ отлученію отъ церкви и подвергался цѣлому ряду унизительныхъ наказаній. Это дало инквизиціи право дѣлать свои заключенія о характерѣ и направленіи всякой книги. Далѣе она еще сдѣлала шагъ въ этомъ направленіи, присвоивъ себѣ право рѣшать, какія сочиненія можно печатать и какія нѣтъ; все это сдѣлалось постепенно, безъ шума {Слѣды инквизиторскихъ помѣтокъ встрѣчаются на нѣкоторыхъ книгахъ изданныхъ до 1550 г., хотя инквизиція не имѣла еще тогда легальнаго права подвергать ихъ своей цензурѣ. Такъ на заглавномъ листѣ любопытнаго трактата Криставаля де Виллалона о биржевыхъ операціяхъ (Tratado de Cambios, Valladolid 1543) встрѣчается слѣдующая помѣтка: "visto por los Senores Inquisidores"; такъ въ "Silva de varia Leccion" Перо Мехіи (Sevilla, 1543, folio) къ находящемуся на заглавномъ листѣ правительственному "печатать дозволяется" присоединено на оберткѣ такое же дозволеніе со стороны инквизитора. Конечно, единственнымъ мотивомъ для послѣдняго было желаніе автора напередъ обезопасить себя отъ преслѣдованія власти, хотя и не основанной на законѣ, но тѣмъ не менѣе страшной. Подобнымъ же мотивомъ объясняется присутствіе формальнаго инквизиторскаго дозволенія на книгѣ Кастильи "Theòrica de Virtudes" 1536, хотя она посвящена императору и дозволена къ печати его правительствомъ.-- Съ другой стороны на книгѣ Оссуны "Ley de Amor Sancto, 1543" мы находимъ замѣтку, что она была только разсмотрѣна (а не дозволена) по приказанію коадьотора епископа севильскаго -- знакъ, что отдача книгъ на разсмотрѣніе инквизиціи не была еще тогда установлена закономъ, но практиковалась, какъ предохранительное средство.}, даже безъ прямаго дозволенія папы и короля Испаніи, но при подразумѣваемомъ согласіи обоихъ и обыкновенно съ помощью того или другаго. Наконецъ было изобрѣтено средство, не оставлявшее никакихъ сомнѣній относительно своего примѣненія и весьма мало относительно ожидаемыхъ отъ него результатовъ.
   Въ 1539 г. Карлъ V получилъ папскую буллу, уполномочивавшую его потребовать отъ лувенскаго университета во Фландріи, гдѣ сущность Лютерова ученія была извѣстна гораздо лучше, чѣмъ въ Испаніи, списокъ книгъ, распространеніе которыхъ въ его владѣніяхъ могло бы отозваться вредными послѣдствіями. Списокъ этотъ, напечатанный въ 1546, былъ первый Index Expurgatorius, изданный испанскимъ правительствомъ. Представленный императоромъ верховному совѣту инквизиціи для дополненій, онъ былъ изданъ вновь въ 1550 г. Такимъ образомъ великій рычагъ новѣйшей культуры -- пресса -- былъ подчиненъ инквизиціонной юрисикціи, которая была еще болѣе, укрѣплена за инквизиціей Филиппомъ II, издавшимъ въ 1558 г. законъ, угрожавшій конфискаціей имущества и смертью всякому, кто будетъ покупать, продавать или имѣть у себя какую нибудь изъ книгъ, упомянутыхъ въ Index's {Peignot, Essai sur la liberté d'Écrire, Paris 1832, in 8о, pp55, 61. Baillot, Jugements des Savants, Amsterdam, 1725, in 12о. T. II, Partie I, p. 43См. у Сарни (Opéré, Helmstadt, 1763, T. IV, 1--67 замѣчательный очеркъ исторіи возникновенія инквизиціи и перваго по времени Index Expurgatorius, изданнаго въ Венеціи. Ср. также, Llorente, Histoire de 1'Inquisition, Tom. I, pp. 459--464, 470; Vogt, Catalogue librorum Rariorum, Hamburgi, 1753, in 8о pp 367--369Гайянгосъ считаетъ Index, напечатанный въ Вальядолидѣ въ 1559 г. первымъ оффиціальнымъ индексомъ, изданнымъ въ Испаніи, ибо болѣе ранніе Index'ы были предназначены главнымъ образомъ для Нидерландовъ. Такова была дѣятельность инквизиціи въ Европѣ. Въ остальныхъ частяхъ свѣта дѣло шло и того хуже. Въ испанскихъ колоніяхъ начиная съ 1550 г. было предписано, чтобъ каждая книга была снабжена удостовѣреніемъ, что она не запрещенная; книгу, не имѣвшую этого удостовѣренія, нельзя было не только продать, но даже читать. (Llorente, T. I. р. 467)Впрочемъ, издавая свои Index'ы запрещенныхъ, книгъ инквизиція предварительно входила въ сношенія съ свѣтскою властью, отъ которой и получала полномочіе дѣйствовать. Но въ 1640 этотъ порядокъ не соблюдался болѣе, и инквизиція издавала Index'll отъ себя, не считая нужнымъ сноситься по этому поводу съ свѣтской властью. Особенно съ той поры, какъ появилась опасность вторженія лютеровой ереси въ Испанію, ни одна книга, полученная изъ Германіи или Франціи, не могла быть пущена въ обращеніе въ Испаніи безъ спеціальнаго разрѣшенія инквизиціи. Bishe у Vidal, Trattado de Comedias, Burcelona, 1618, in 12о, f. 55.
   Изъ оффиціальныхъ актовъ инквизиціи, обнародованныхъ во время суда надъ Люисомъ де Леономъ (1572--1576) видно, что испанскіе книгопродавцы не смѣли развязать тюки съ книгами, часто получаемыми изъ Франціи и другихъ мѣстъ, безъ спеціальнаго позволенія инквизиціи. (Coleccion de Documentes inédites para la Historia de España, per Salva у Barnada, T. X, 1847, p. 390 in 8о). Нѣтъ никакого сомнѣнія, что въ числѣ этихъ книгъ были и испанскія, ибо нѣкоторыя сочиненія испанскихъ протестантовъ, Переса де Пинеды, Экцины и др. печатались до 1600 г. въ Венеціи, Антверпенѣ и Парижѣ. Но во всякомъ случаѣ число ихъ было весьма незначительно. Довольно полный списокъ сочиненій испанскихъ протестантовъ можно найти въ любопытной замѣткѣ Виффена, предпосланной его перепечаткѣ Epistola Consolatoria Хуана Переса.-- Изъ другихъ источниковъ, мы узнаемъ, какимъ способомъ выслѣживались эти еретическія сочиненія. Такъ извѣстно, что Карранца -- бывшій впослѣдствіи епископомъ толедскимъ и одной изъ высокопоставленныхъ жертвъ инквизиціи -- былъ въ 1557 посланъ Филиппомъ II въ Нидерланды съ цѣлью вывѣдать, какія еретическія книги на испанскомъ языкѣ были напечатаны внѣ Испаніи и что по его совѣту постановлено было всѣ книги, прибывающія изъ за границы въ Испанію, подвергать тщательному разсмотрѣнію прежде чѣмъ пускать ихъ въ обращеніе (Роггепо, Dichos у Hechos de Philipe II, изданіе 1748 г., стр. 82); а два года спустя самъ Карранца былъ выданъ Филиппомъ И инквизиціи, какъ еретикъ. Но Филиппъ на этомъ не остановился. При содѣйствіи Герцога Альбы онъ самъ составилъ Iudex Expurgatorius, который былъ изданъ въ 1571 г. съ предисловіемъ Монтано. Index этотъ былъ разосланъ только цензорамъ книгъ съ строгимъ запрещеніемъ показывать ею кому-бы то ни было. "Іі ipsi -- говорится въ подлинномъ приказѣ Филиппа -- privatim, nullisque conciis, apud же Indicem Expurgatorium liabebunt, quem eundem neque aliis communicabunt, neque ejus exe inplum ulli dabunt", ete. Храненіе въ тайнѣ самаго индекса есть актъ утонченной тиранніи, ибо въ силу этого распоряженія лицу, имѣвшему у себя запрещенную книгу, не дозволялось знать, что она запрещенная; оно узнавало объ этомъ тогда, когда его притягивали къ суду за обладаніе ею. Второе изданіе этого чудовищнаго индекса появилось въ 1599 г.}.
   При такихъ условіяхъ борьба съ протестантизмомъ въ Испаніи не могла быть продолжительной. Кровавыя преслѣдованія лицъ заподозрѣнныхъ въ сочувствіи къ лютеранской ереси начались въ 1559 г. и окончились около 1570 г. Одно время протестантизмъ имѣлъ нѣкоторый успѣхъ въ монастыряхъ и среди духовенства, и хотя число его приверженцевъ было не на столько велико, чтобъ внушать серьезныя опасенія, тѣмъ не менѣе нѣкоторые изъ нихъ отличались умомъ, ученостью и занимали видное общественное положеніе. Но чѣмъ выше они стояли, тѣмъ труднѣе имъ было укрыться отъ глазъ инквизиціи, существовавшей уже около семидесяти лѣтъ и достигшей въ ту пору высшей точки своего могущества.-- Кардиналъ Хименесъ, одинъ изъ самыхъ смѣлыхъ и дальновидныхъ государственныхъ людей и вмѣстѣ съ тѣмъ одинъ изъ самыхъ непреклонныхъ фанатиковъ, которыхъ когда либо видѣлъ міръ, соединялъ въ своемъ лицѣ въ продолженіе довольно долгаго времени должность правителя Испаніи съ должностью великаго инквизитора и пользовался сосредоточенными въ его рукахъ необычайными полномочіями, чтобы поддерживать инквизицію въ Испаніи и распространить ее на недавно открытую Америку {Кардиналъ Хименесъ дѣйствительно стоялъ на высотѣ положенія, созданнаго соединеніемъ въ его лицѣ двухъ необыкновенно важныхъ должностей и пользовался своими громадными полномочіями такъ мудро и ревностно, съ такою увѣренностью въ силу своего генія, которая казалось удвоивала его власть. Не нужно забывать, что ему и только ему инквизиція обязана тѣмъ, что черезъ двадцать лѣтъ своего существованія она не была заключена въ сравнительно узкія рамки или даже совсѣмъ уничтожена, ибо когда въ 1512 г. вслѣдствіе истощенія казны Фердинандъ уже совсѣмъ былъ готовъ принять отъ своихъ преслѣдуемыхъ новообращенныхъ подданныхъ значительную денежную сумму, необходимую для продолженія войны съ Наваррой, которую они соглашались внести подъ единственнымъ условіемъ, чтобы свидѣтели въ инквизиціонныхъ процессахъ были допрашиваемы публично -- Хименесъ не только употребилъ все свое вліяніе, что-бы убѣдить короля не принимать этой жертвы, но снабдилъ его денежными средствами, дѣлавшими ее излишней. Далѣе когда въ 1517 тѣже преслѣдуемые христіане предлагали юному и не лишенному великодушныхъ побужденій Карлу V на тѣхъ же условіяхъ сумму большую, чѣмъ предыдущая для вовмѣщенія расходовъ по принятію короны, когда главнѣйшіе университеты и ученѣйшіе люди Испаніи высказывались за разумность этой мѣры -- кардиналъ Хименесъ снова употребилъ все свое вліяніе и достигъ того, что субсидія и на итогъ разъ не была принята. Ему обязана инквизиція устройствомъ своей юрисдикціи и введеніемъ въ различныхъ провинціяхъ инквизиціонныхъ трибуналовъ, основанныхъ на прочныхъ и глубокихъ началахъ; ему же наконецъ обязана инквизиціи распространеніемъ своимъ за предѣлами Испаніи, ибо никто иной какъ Химемесъ ввелъ ее въ завоеванный имъ на собственныя средства Оранъ, Канарскіе острова и Кубу, откуда она по его же предначертаніямъ была распространена и въ испанской Америкѣ, (Llorente, Histoire de l'Inquisition, глава X. ст. 5 и 7).
   Память Хименеса весьма чтилась въ Испаніи. Филиппъ IV хлопоталъ о причисленіи его къ лику святыхъ, и Педро де Кинтанилла, посланный имъ для этой цѣли въ Римъ, издалъ тамъ въ 1658 г. сочиненіе подъ заглавіемъ "Oranuiu Ximenii virtute Catbolicum", въ которомъ онъ утверждалъ, что великій кардиналъ со дня своей смерти вплоть до 1657 г. не переставалъ чудеснымъ образомъ вмѣшиваться въ дѣла Африки съ цѣлью упрочить и расширить свои завоеванія; онъ не останавливается даже передъ увѣреніемъ, что въ рѣшительной битвѣ, происходившей въ 1509 г. повторилось чудо Іисуса Навина, рѣшившее ее въ пользу кардинала. См. прекрасную характеристику Хименеса у Ганеманна въ его Darstellungen aus der inneren Geschichte Spaniens, Gòttingen 1860, его. 138--160 и у Феррера дель Ріоса въ первомъ приложеніи къ его "Decndencia de Espafia", (1850).}. Преемникомъ его былъ кардиналъ, впослѣдствіи папа, Адріанъ VI, любимый наставникъ Карла V, исправлявшій болѣе года обязанности великаго инквизитора, такъ что одно время въ его лицѣ инквизиція пользовалась поддержкой высшей духовной власти, какъ до него она опиралась на представителя высшей власти политической {Llorente, Tom. I. p. 419.}. Когда же по прошествіи двадцати лѣтъ Филиппъ II, человѣкъ подозрительный, непреклонный и неразборчивый на средства, сталъ во главѣ имперіи, въ предѣлахъ которой, какъ тогда хвастливо выражались, никогда не заходило солнце,-- онъ посвятилъ всю свою далеко недюжинную энергію и всѣ средства своихъ необозримыхъ владѣній на истребленіе въ нихъ ереси и на соединеніе ихъ въ одно цѣлое, въ одну великую католическую державу.
   Впрочемъ инквизиція, представлявшая собой лишь главное внѣшнее средство для изгнанія лютеровой ереси изъ предѣловъ Испаніи, могла бы не достигнуть своей цѣли, если бы она не нашла себѣ сильной поддержки съ одной стороны въ правительствѣ, съ другой -- въ народѣ {Ввозя свое великое наступательное оружіе -- библію на народномъ языкѣ -- въ Испанію, протестанты имѣли небольшой успѣхъ, въ особенности если сравнить его съ тѣмъ успѣхомъ, которое имѣло распространеніе священнаго писанія на народномъ языкѣ въ Италіи. Впрочемъ исторія ихъ попытки во всякомъ случаѣ не лишена интереса. Они преимущественно распространяли библію въ переводѣ Кипріана Валеры, изданія 1602, которое на самомъ дѣлѣ есть второе исправленное изданіе перевода Кассіодора де Рейны (Cassiodoro de Reyna), который въ свою очередь пользовался при переводѣ Ветхаго Завѣта еврейской библіей на испанскомъ языкѣ, изданной въ 1553 въ Феррарѣ. {Остальную часть примѣчанія гдѣ авторъ перечисляетъ всѣ извѣстныя ему изданія этихъ библій и сообщаетъ свѣденія о жизни Валеры и Рейвы, мы опускаемъ, такъ какъ она имѣетъ чисто мѣстный и притомъ исключительно библіографическій интересъ. Примѣчаніе переводчика.}}. Ибо относительно религіозныхъ вопросовъ общественное мнѣніе въ Испаніи искони держалось одного направленія. Въ продолженіе многихъ вѣковъ испанцы боролись съ неумолимой ненавистью противъ невѣрныхъ и духъ нетерпимости, одушевлявшій ихъ въ этой борьбѣ, сдѣлался однимъ изъ элементовъ испанскаго народнаго характера; теперь же, изгнавши евреевъ и покоривши мавровъ, они съ той же пламенной ревностью принялись вытравливать изъ своей почвы послѣдніе слѣды еретической заразы. Съ цѣлью споспѣшествовать этому великому дѣлу папа Павелъ IV издалъ въ 1558 г.-- въ самый годъ обнародованія Филиппомъ II въ помощь инквизиціи закона, налагавшаго страшныя кары за религіозныя преступленія -- буллу, которая, подтверждая всѣ прежнія постановленія церкви относительно еретиковъ, предписывала инквизиціоннымъ трибуналамъ притягивать къ суду всѣхъ лицъ, подозрѣваемыхъ въ сочувствіи новой ереси, будь они епископы, архіепископы, кардиналы, герцоги, короли, даже самъ императоръ. Буллой этой давались инквизиціи полномочія, которыя, взятыя во всемъ ихъ объемѣ, оказались болѣе гибельными для умственнаго прогресса, чѣмъ какія бы то ни было полномочія, данныя когда либо свѣтской или духовной власти {Llorente, Tom. II. рр. 183, 184.}. Данными ей чудовищными полномочіями инквизиція съ самаго начала пользовалась весьма широко. Первое публичное ауто-да-фе протестантовъ происходило въ Вальядолидѣ въ 1559 г.; за нимъ слѣдовали другія здѣсь и въ другихъ мѣстахъ {Ibid. Tom. II. Chap. XX, XXI и XXIV. Historia del Colegio de San Bartolomé por Vergara у el Marques de Alventos. In Fol. Tom. I, 1766, p. 259. Описаніе ауто-да-фе, происходившаго 21 мая 1559, сдѣланное очевидцемъ Гонзало де Иллескасомъ, котормъ глядя ха него, радовался въ своемъ правовѣрнымъ сердцѣ, производитъ болѣе возмутительное впечатлѣніе, чѣмъ подобныя же описанія, сдѣланныя врагами римско-католической церкви. Оно находится въ его Historia Pontifical у Catolica, Libro VI, lop. 30, § IV, цѣлый отдѣлъ которой посвященъ исторіи ауто-да-фе протестантовъ. Въ числѣ созженныхъ 21 мая были и женщины. "Uvo -- говоритъ онъ -- entre los quemados algunas nionjas, bien mozas у hermosas", т.-е.: "въ числѣ созженныхъ было нѣсколько молодыхъ и красивыхъ монахинь". По свидѣтельству Гонзало, въ эту эпоху протестантизмъ сдѣлалъ большіе успѣхи въ Испаніи. Онъ увѣряетъ, что не малое число высокопоставленныхъ лицъ въ Вальядолидѣ, Севильѣ и Толедо, сочувствовало протестантской ереси. "Eran tantos y tales que se tuvo creido, que si dos о tres años nias se taidapaen remediar este daiio se abrasara to da España у veniera mas a la mas aspera desventura, que jamas en ella за avia visto". (Tom. II. ff. 336--338). Но это по моему мнѣнію, уже преувеличеніе, вытекающее изъ его благоговѣнія передъ инквизицей, о которой въ другомъ мѣстѣ (Г. 101. а) онъ выражается такъ: "Si por el non fuera, ya estuviera toda España inficionada de la pestilencial doctrina у secta Lutterara". О положеніи протестантизма въ Испаніи можно также составить себѣ понятіе изъ свѣдѣній о севильскомъ монастырѣ, сообщаемыхъ испанскимъ протестантомъ Кипріаномъ де Валерой (см. его Dos Trabados, 1588 p. 247, перепечатанныхъ въ 1857) и относящихся къ 1557 г;, т: е: къ эпохѣ, когда онъ убѣжать оттуда.}. Королевская фамилія не рѣдко присутствовала при этихъ зрѣлищахъ. Пострадало не мало лицъ, занимавшихъ видное общественное положеніе, и народъ относился весьма одобрительно къ совершавшимся передъ его глазами ужасамъ. Число жертвъ было впрочемъ не велико сравнительно съ прежними временами: рѣдко сжигались одновременно болѣе двадцати человѣкъ; равнымъ образомъ подвергалось жестокимъ и унизительнымъ наказаніямъ за разъ не болѣе 50 или 60 человѣкъ. Къ сожалѣнію многіе изъ пострадавшихъ, судя по характеру взводимыхъ на нихъ преступленій, принадлежали къ числу передовыхъ людей эпохи. Въ особенности возбуждали противъ себя подозрѣніе ученые, такъ какъ протестантизмъ въ силу самой идеи своей нуждался въ поддержкѣ науки. Санчесъ, лучшій знатокъ классическихъ языковъ въ Испаніи, Люисъ де Леонъ, лучшій знатокъ еврейскаго и краснорѣчивѣйшій проповѣдникъ, знаменитѣйшій испанскій историкъ Маріана на ряду съ многими менѣе важными и извѣстными учеными, поочередно были привлекаемы къ суду повидимому только для того чтобы заставить ихъ выразить свою покорность инквизиціи, такъ какъ послѣдняя ни въ чемъ не могла упрекнуть ихъ.
   Люди самой святой жизни и самыхъ аскетическихъ наклонностей не были свободны отъ подозрѣнія, если они обнаружили склонность къ изслѣдованію. Такъ Хуанъ де Авила, извѣстный подъ именемъ апостола Андалузіи, восторженный мистикъ Люисъ де Гранада. Тереза Іисусова (Teresa de lesus) и Хуанъ Христовъ (Juan de la Cruz), изъ которыхъ два послѣдніе были впослѣдствіи причислены римско-католическою церковью къ лику святыхъ, всѣ они либо прошли черезъ подземелья инквизиціи, либо подверглись наложеннымъ на нихъ дисциплинарнымъ наказаніямъ. Подобной же участи подверглись нѣкоторые изъ знаменитѣйшихъ представителей высшей духовной іерархіи въ Испаніи. Такъ напр. Карранда, архіепископъ толедскій и примасъ Испаніи, измученный восемнадцатилѣтними преслѣдованіями инквизиціи, умеръ наконецъ, малодушно подчинившись ея авторитету; такъ Казелла, нѣкогда любимый капелланъ Карла V, былъ сначала задушенъ на эшафотѣ, а потомъ сожженъ. Даже правовѣріе первѣйшихъ государственныхъ сановниковъ не рѣдко подвергалось сомнѣнію; чтобы доказать имъ, что власть ея ни передъ чѣмъ не останавливается, инквизиція привлекала къ суду Донъ Хуана Австрійскаго и страшнаго герцога Альбу {Llorente, Tom. II, Chap. XIX, XXV и въ другихъ мѣстахъ. По вполнѣ достовѣрному свидѣтельству Парависино, инквизиція однажды отказала въ просьбѣ самому Филиппу II и сдѣлала это не совсѣмъ почтительнымъ образомъ. "Одна извѣстная придворная дама -- разсказываетъ этотъ проповѣдникъ -- опасно (desafuciadamente) заболѣла, и врачи ея сочли необходимымъ обратитѣся къ искусству знаменитаго ботаника, мавра изъ Валенсіи, томившагося въ тюрьмахъ инквизиціи въ Толедо. Государь нашъ, Донъ Филиппъ II, написалъ письмо къ великому инквизитору кардиналу Кирогѣ съ просьбой довѣрить ему узника и обѣщая королевскимъ словомъ снова возвратить его въ тюрьму. Одному изъ придворныхъ было поручено снести письмо (Papel) къ великому инквизитору, который, прочтя его, въ порывѣ религіознаго рвенія далъ такой отвѣтъ: "скажите королю, чтобы онъ прежде отобралъ отъ меня должность, данную имъ мнѣ; если же ему угодно сдѣлать это, то пусть онъ раньше уничтожитъ инквизицію". Придворный передалъ въ точности этотъ отвѣть королю, который выслушавъ его внимательно, сказалъ: "дѣйствительно, Кирога учитъ насъ быть христіанами" -- отвѣтъ (прибавляетъ придворный проповѣдникъ) не только великодушный и достойный короля), но можно сказать божественный" (divine). Jesu Christo Desagreviado, 1633, ff. 9, 10.}; впрочемъ процессы противъ этихъ лицъ имѣли лишь формальное значеніе, ибо инквизиція съ самаго начала была тѣсно связана съ государственной властью и въ послѣдующее царствованіе сама служила орудіемъ въ рукахъ государственныхъ людей, послѣдовательно смѣнявшихъ другъ друга.
   И такъ можно допустить, что цѣль которую совмѣстно преслѣдовали и инквизиція и государственная власть во вторую половину царствованія Филиппа II, была достигнута по крайней мѣрѣ въ большихъ размѣрахъ, чѣмъ подобная цѣль была достигнута въ любой христіанской странѣ. Испанскій народъ скоро сдѣлался религіознѣйшимъ народомъ въ Европѣ въ томъ смыслѣ, въ какомъ тогда понимали религіозность. Этотъ фактъ блистательнымъ образомъ подтвердился нѣсколько лѣтъ спустя, когда признано было за благо изгнать изъ Пиринейскаго полуострова остатки маврскаго племени и когда вслѣдствіе этого рѣшенія шесть сотъ тысячъ мирныхъ и трудолюбивыхъ жителей, жертвъ религіознаго фанатизма, было безжалостно изгнано изъ родной страны при ликованіи всего населенія Испаніи и съ одобренія Сервантеса, Лопе де Веги и другихъ великихъ умовъ той эпохи {См. примѣчаніе къ 40-й главѣ этого отдѣла. Don Quixote, Parle II, с. 54 и Lope de Vega, Corona Tragica, Lib. II, Obras Sueltas, 1776 Toni. IV, p. 30. Веласкесъ написалъ большую картину съ цѣлью увѣковѣчить это ужасное государственное преступленіе. Описаніе ея можно найти у Стерлинга. Artists of Spain, 1848, vol. II, p. 509. Сэръ Эдмондъ Годъ въ Handbook of the History of Painting, London, 1848, in 12-o, говоря объ единственномъ испанскомъ учрежденіи инквизиціи, произнесъ слѣдующія замѣчательныя слова: "я назвалъ инквизицію единственнымъ общественнымъ учрежденіемъ, потому что она была на самомъ дѣлѣ единственнымъ звеномъ, связывавшимъ въ одно цѣлое всѣ разрозненныя королевства и владѣнія, составлявшія го, что мы называемъ Испаніей". Вся глава этого сочиненія, посвященная вліянію религіи на испанскую живопись, полна глубокихъ размышленій, обличающихъ философскій умъ и короткое знакомство съ испанскимъ народнымъ характеромъ. Политическій характеръ инквизиціи былъ съ давнихъ поръ вполнѣ ясенъ для людей, знакомыхъ съ политическимъ положеніемъ Испаніи и дѣйствіями ея правительства. Агостино Нани, венеціанскій посланникъ при мадритскомъ дворѣ послѣ смерти Филиппа II, пишетъ въ 1598 въ одной изъ своихъ депешъ слѣдующее: "Король можетъ считаться главой инквизиціи, потому что онъ самъ назначаетъ инквизиторовъ и ихъ помощниковъ. Онъ пользуется этимъ учрежденіемъ, чтобъ держать въ страхѣ своихъ подданныхъ, и карать ихъ жестоко и съ соблюденіемъ тайны, что не всегда удобно сдѣлать съ помощью высшаго свѣтскаго правительственнаго учрежденія -- королевскаго совѣта. Такимъ образомъ оба эти учрежденія идутъ рука съ рукой и взаимно помогаютъ другъ дружкѣ на службѣ королю. (Alberi, Relazione Venete, Serie I, vol. V, 1861, p. 485.)}. Можно сказать, что съ этого времени религіозные диссонансы не слышатся въ Испаніи; инквизиція же до самаго своего уничтоженія въ 1808 все болѣе и болѣе становится политическимъ орудіемъ и подъ предлогомъ изысканія ереси или невѣрія занимается такими вопросами, которые имѣютъ прямое отношеніе къ государственной политикѣ. Большинство испанскаго народа по прежнему продолжало радоваться сознаніемъ своего правовѣрія; тѣже немногіе, религіозныя убѣжденія которыхъ расходилась съ религіей большинства, либо принуждены были молчать изъ страха, либо были выхватываемы изъ среды, лишь только ихъ правовѣріе было заподозрѣно {Отъ подавленія реформаціи Филиппомъ II около 1570 вплоть до уничтоженія инквизиціи въ 1808 г. можно насчитать только четырехъ сколько нибудь извѣстныхъ испанцевъ, принявшихъ протестантизмъ и писавшихъ въ защиту своей покой религіи. Первымъ изъ нихъ былъ Томе Карасконъ, августинскіи монахъ, убѣжавшій въ Англію и возведенный Іаковомъ I въ санъ настоятеля Герефордскаго собора. Онъ написалъ по испански сочиненіе въ триста страницъ противъ монашества и службы на латинскомъ языкѣ. Оно было издано гдѣ то во Фландріи, но безъ означенія мѣста и года напечатанія, но вѣроятно, вскорѣ послѣ 1628. (Ocios de Espauoles Emigrados, London, Tom. I, 1824, pp156--161). Оно появилось вторымъ изданіемъ около 1633, и нѣсколько лѣтъ спустя было перепечатано и въ Англіи въ небольшомъ форматѣ и тоже безъ означенія года. Въ приложеніи къ англійскому изданію этого сочиненія сказано, что настоящій его авторъ не Thomas Carascon, но Фернандо де Техеда, написавшій два или три протестантскихъ трактата на латинскомъ и англійскомъ языкахъ и издавшій въ 1623 переводъ англійской литургіи на испанскій языкъ по случаю предполагавшагося брака принца Карла съ испанской инфантой. За послѣдній трудъ, предпринятый имъ по порученію епископа Вильямса, авторъ былъ сдѣланъ викаріемъ въ Блэкширѣ и награжденъ пребендой въ Герефордѣ. Техеда стоялъ въ близкихъ отношеніяхъ къ Оксфордскому Университету, и потому краткія свѣдѣнія о немъ можно найти у Куда, Alhenae Oxon., ed Bliss, vol. II. p. 413. Вторымъ испанскимъ протестантомъ былъ нѣкто Себастіанъ де ли Энцина, редактировавшій въ Амстердамѣ въ 1708 г. второе исправленное изданіе Новаго Завѣта въ переводѣ Валеры. Онъ былъ священникомъ колоніи испанскихъ купцовъ въ Амстердамѣ и принадлежалъ къ англиканской церкви. (Castro, Biblioteca. Tom. I, pp. 499--501). Третьимъ былъ 4"еликсъ Антоніо де Альворадо, священникъ испанской коммерческой колоніи въ Лондонѣ, тоже принадлежавшій къ англиканской церкви. Въ 1709 г. онъ издалъ для своихъ прихожанъ переводъ англійской литургіи, къ которому приложилъ трактатъ о рукоположеніи. Оба эти произведенія, на ряду съ изданными имъ въ 1719 г. англо-испанскими разговорами, помѣщены въ Index Expurgatorius 1790 г. рр. 8. 162. Но выше всѣхъ испанскихъ протестантовъ и во всѣхъ отношеніяхъ замѣчательнѣе ихъ былъ Іосифъ Бланко Уайтъ изъ Севильи, родившійся въ 1775 г. Въ 1800 онъ сдѣлался католическимъ священникомъ; принужденный въ 1812 г. вслѣдствіе политическихъ причинъ убѣжать въ Англію, онъ измѣнилъ католической религіи и издалъ въ разное время не мало замѣчательныхъ сочиненій противъ нея. Кромѣ того онъ написалъ нѣсколько сочиненій по другимъ вопросамъ, на которыя я буду ссылаться, такъ какъ они очень важны для исторіи испанской литературы. Бланко Уайтъ умеръ въ Ливерпулѣ въ 1841 г., а нѣсколько лѣтъ спустя появилась въ Лондонѣ его подробная біографія. (Life of J. Blanco White by Thom, London 1845 in 3 vol. Примѣру Уайта послѣдовали три или четыре испанца, но ни одинъ изъ нихъ ни по таланту, ни по значенію не можетъ сравниться съ этимъ замѣчательнымъ человѣкомъ.}.
   Такая особенность народнаго характера непремѣнно должна была найти себѣ выраженіе и въ литературѣ; преимущественно же въ литературѣ испанской, испоконъ вѣка отражавшей въ себѣ основныя черты испанскаго народа. Но время было не такое, когда подобныя особенности находятъ себѣ поэтическое выраженіе. Старинная преданность королевской власти, искони составлявшая прекрасную черту испанскаго характера и культуры, была теперь искажена честолюбивой примѣсью всемірнаго господства и обращалась на такихъ королей и вельможъ, которые подобно тремъ Филиппамъ и ихъ министрамъ, были недостойны ея. Вотъ почему у испанскихъ эпическихъ поэтовъ и историковъ, даже у такихъ всеобщихъ любимцевъ, какъ Кеведо и Кальдеронъ, мы находимъ тщеславное умиленіе передъ величіемъ своей страны и такое преклоненіе передъ властью и вельможами, которое прямо показываетъ намъ, что древняя кастильская гордость уже утратила чувство собственнаго достоинства.
   Такому же искаженію подверглось и старинное религіозное чувство, весьма родственное старинной испанской вѣрности королю. Христіанскій духъ, окрашивавшій въ продолженіе многовѣковой; борьбы съ невѣрными самыя дикія военныя приключенія краской нравственнаго долга, также выродился въ форму низменнаго и робкаго благочестія, жестоко и нетерпимо относившагося ко всему сколько нибудь уклоняющемуся отъ общей рѣзко опредѣленной религіозной нормы, и при всемъ томъ это благочестіе было настолько всеобще и популярно, что оно наполняетъ собой современные романы и повѣсти, а народный театръ въ различныхъ своихъ формахъ становится его страннымъ и причудливымъ выраженіемъ.
   Естественно, что испанская поэзія и краснорѣчіе, относящіяся къ этому періоду -- первая половина котораго была эпохой величайшей національной славы Испаніи -- должны носить на себѣ гибельные слѣды того нравственнаго искаженія, которому подвергся національный характеръ испанцевъ. Мужественный и возвышенный духъ, составляющій основу умственной жизни каждаго народа, былъ искаженъ и подавленъ. Нѣкоторые отдѣлы литературы, какъ то судебное краснорѣчіе и проповѣдное слово, сатирическая поэзія и изящная дидактическая проза, почти не существуютъ; другіе, какъ напр. эпическая поэзія, получаютъ ложное направленіе; за то драма, романсы и легкія формы лирической поэзіи разростаются" буйно и нестройно, какъ бы почерпая свою силу изъ оковъ, наложенныхъ на другія литературныя формы. Оковы эти въ самомъ дѣлѣ искусственнымъ образомъ отвели поэтическій геній Испаніи въ русло, по которому онъ въ другихъ случаяхъ никогда не катился бы такимъ шумнымъ потокомъ.
   Книги, изданныя въ продолженіе всего періода, къ изученію котораго мы теперь приступаемъ и даже спустя столѣтіе, носятъ на каждомъ шагу отпечатокъ того униженнаго положенія, въ которомъ находилась тогда пресса и ея работники. Эти унизительныя заглавія и посвященія, эти массы свидѣтельствъ друзей автора, предназначенныя служить доказательствомъ правовѣрія сочиненій, имѣющихъ столь же мало отношенія къ религіи, какъ волшебная сказка, наконецъ послѣдняя страница, гдѣ авторъ заранѣе извиняется въ безсознательномъ нарушеніи авторитета церкви и въ широкомъ пользованіи классической миѳологіей -- все это гнететъ нашу душу массой подавляющихъ доказательствъ того, какъ всецѣло человѣческій умъ былъ подавленъ въ Испаніи и какъ столь долго носимыя имъ цѣпи исказили и унизили его природу {Посвященія испанскихъ авторовъ нерѣдко носятъ на себѣ слѣды этого приниженнаго состоянія духа. Чтобы отвлечь подозрительность цензуры нѣкоторыя книги заключаютъ въ себѣ столько же нелѣпыя сколько и кощунственныя посвященія святымъ, Спасителю и т. д. И чѣмъ предосудительнѣе была книга, тѣмъ болѣе старался авторъ обезопасить себя съ этой стороны. Такъ напр. имѣющійся у меня плохой прозаическій переводъ Овидіевыхъ Метаморфозъ (1664 г.) посвященъ "a la purissima Reyna de los Angelos у Hombres, Maria Santissinia etc.}.
   Но мы очутились бы въ большомъ заблужденіи, если бы на основаніи исчисленныхъ нами странныхъ особенностей испанской литературы, пришли къ заключенію, что эти особенности были плодомъ непосредственнаго воздѣйствія инквизиціи и правительства, подавившихъ путемъ чисто-физическаго насилія всѣ живыя отправленія общества. Послѣднее было бы даже невозможно. Ни одинъ народъ не подчинился бы подобному игу и менѣе всего такой гордый и рыцарственный народъ, какимъ были испанцы въ царствованіе Карла V и въ большую часть царствованія Филиппа II. Это темное дѣло совершилось гораздо раньше. Основы его были глубоко заложены въ кастильскомъ характерѣ. Оно было съ одной стороны результатомъ избытка и ложнаго направленія христіанской ревности, съ помощью которой испанцы такъ отчаянно и славно противодѣйствовали вторженію магометанства въ Европѣ: съ другой -- той преданности королевской власти, благодаря которой испанскіе короли вышли побѣдителями изъ страшной многовѣковой борьбы; оба эти принципа, въ сущности возвышенные и благородные, глубже слились съ народнымъ характеромъ въ Испаніи, чѣмъ въ какой либо другой странѣ {Губеръ въ лекціи, читанной имъ въ 1847 г. въ германскомъ Евангелическомъ Обществѣ (Verein) утверждаетъ, что инквизиція была неизбѣжнымъ учрежденіемъ, выросшимъ изъ испанскаго народнаго характера и что положеніе Испаніи во главѣ католическаго міра въ XVI ст. было также неизбѣжнымъ. Объ инквизиціи онъ выражается такъ: "Сколько намъ извѣстно, инквизиція была въ лучшемъ смыслѣ слова народною въ Испаніи; это было учрежденіе совершенно въ духѣ строго католической кастильской народности. (Uber Spanische Nationalitát, Berlin 1852, стр. 13).}.
   И такъ подчиненіе недостойному деспотизму и испанская набожность не были послѣдствіемъ инквизиціи и репрессивныхъ мѣръ, придуманныхъ исказившейся королевской властью; скорѣе наоборотъ и деспотизмъ и инквизиція были результатомъ ложнаго направленія, которые приняли старинная набожность и преданность королевской власти. Культура, заключавшая въ себѣ оба эти составные элементы, была исполнена блеска, поэзіи и возвышенности, но она имѣла свою тѣневую сторону, состоявшую въ томъ, что она не съумѣла возбудить и развить многія возвышенныя качества человѣческой природы, находящія себѣ примѣненіе въ домашней жизни и занятіяхъ мирными искусствами.
   Подвигаясь впередъ, мы подмѣтимъ въ развитіи испанскаго народнаго характера и литературы кажущіяся противорѣчія, которыя объяснятся лишь въ томъ случаѣ, если мы возведемъ ихъ къ ихъ источникамъ. Мы увидимъ, что эпоха высшаго могущества инквизиціи совпадала съ эпохой высшаго процвѣтанія свободной и безнравственной драмы, что въ то. время какъ Филиппъ и два его непосредственныхъ преемника управляли страной въ духѣ жестокаго и завистливаго деспотизма, Кеведо писалъ свои остроумныя и смѣлыя сатиры, а Сервантесъ своего глубокомысленнаго Донъ-Кихота. Но по мѣрѣ болѣе тщательнаго изученія упомянутаго порядка вещей, мы убѣдимся, что въ основѣ его лежатъ нравственныя противорѣчія, повлекшія за собой серьезныя нравственныя бѣдствія.
   Испанскій народъ и великіе писатели, прославившіе собою лучшіе эпохи его исторіи, могли сохранять бодрость духа, потому что не замѣчали очерченныхъ вокругъ ихъ границъ и нѣкоторое время не чувствовали наложенныхъ на нихъ стѣсненій. То отъ чего они отступились могло быть уступлено ими съ легкимъ сердцемъ, безъ малѣйшей примѣси отчаянія и униженія; они могли сдѣлать эту уступку, руководимые религіознымъ усердіемъ и преданностью къ власти, но тѣмъ не менѣе несомнѣнно, что эти границы и стѣсненія существовали и что имъ были принесены въ жертву лучшіе и существеннѣйшіе элементы народнаго характера.
   Время это доказало какъ нельзя лучше. Прошло немного болѣе столѣтія, и государство, грозившее человѣчеству всемірной монархіей, едва было въ силахъ отразить внѣшнее нападеніе и спра виться съ своими собственными мятежными подданными.-- Духъ жизни -- духъ энергичной поэтической жизни, ярко горѣвшей въ странѣ въ годину испытаній -- очевидно покинулъ навсегда испанскій народный характеръ. Испанцы, игравшіе въ Европѣ одну изъ главныхъ ролей такъ низко упали, что утратили почти всякій авторитетъ. Гордо удалившись въ свои горы, руководимые тѣмъ же духомъ нетерпимости, въ силу котораго они нѣкогда избѣгали всякихъ сношеній съ своими маврскими завоевателями, они почти прекратили сношенія съ остальнымъ міромъ. Благодаря сокровищамъ, приливавшимъ въ казну изъ испанскихъ владѣній въ Америкѣ, королевская власть сохраняла еще въ продолженіе слѣдующаго столѣтія свой незавидный престижъ, но искренняя вѣра, прежняя преданность королю и достоинство, свойственное испанскому народу, исчезли навсегда или замѣнились рабской угодливостью передъ недостойными правителями государства и рабской суевѣрной набожностью. Исчезъ и старинный энтузіазмъ и прежде не всегда разумно направляемый, а впослѣдствіи часто направляемый на ложный путь, а вмѣстѣ съ нимъ увяла и поэзія, которая въ Испаніи болѣе чѣмъ въ какой нибудь странѣ Европы, стояла въ тѣсной связи съ народнымъ характеромъ {Есть курьезная книга, принадлежащая перу одного монаха и носящая заглавіе: "Las cinco Excelencias del Español que despueblan España, por el М. Fr. Benito de Penalosa у Mondragon", (Pamplona, 1629. in 4-to, ff. 178), въ которой авторъ старается доказать, что религія "причинившая святое дѣло изгнанія мавровъ", и наполнившая монастыри подвижниками, что вѣрность королю и гордость, наполнившая арміи и помѣшавшая испанцамъ заниматься промышленными и торговыми предпріятіями, составляли достоинства испанскаго характера и что имъ принадлежитъ заслуга уменьшенія во славу Божію населенія въ Испаніи при Филиппѣ IV. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что благочестивый монахъ считалъ подобныя разсужденія "христіанскими и патріотическими", Maріанна въ концѣ блестящей главы, посвященной открытію Америки (Lib. XXVI, cap. 3) подводилъ такой итогъ вліяніи) этого великаго событія спустя столѣтіе послѣ его совершенія. "Завоеваніе обѣихъ Индій -- говоритъ онъ -- имѣло и хорошее и дурное вліяніе на Испанію. Конечно путемъ широко распространенныхъ эмиграцій уплыло изъ нашей страны много силъ; пища, которой насъ прежде въ изобиліи снабжала страна, теперь въ значительной степени поставлена въ зависимость отъ волнъ и вѣтровъ; король нуждается въ большихъ средствахъ чѣмъ прежде, потому что ему приходится охранять территорію большихъ размѣровъ; что до народа, то роскошь сдѣлала его очень прихотливымъ въ пищѣ и одеждѣ". Мало людей думало такимъ образомъ въ эту эпоху и еще меньше осмѣливалось выражать подобныя мысли. См. третій и послѣдній томъ этого труда. Глава XXXIV. Прим. 2-е.}.
   

ГЛАВА II.

Упадокъ литературы къ началу XVI-го ст.-- Вліяніе Италіи.-- Завоеванія Карла V.-- Босканъ и Наваджіеро.-- Усвоеніе формъ итальянской поэзіи.-- Гарсилассо де ли Вега.-- Его жизнь, произведенія и продолжительное вліяніе.

   Въ послѣдніе годы безпокойнаго царствованія Хуана II и въ смутную эпоху его преемника Генриха IV наука и литература въ Испаніи пришли въ большой упадокъ. Провансальская школа перестала существовать, а подражанія ей на кастильскомъ языкѣ не имѣли успѣха. Прежнее вліяніе Италіи, сверхъ ожиданія мало плодотворное, было теперь уже забыто, и вотъ за отсутствіемъ лучшихъ и сильнѣйшихъ побужденій вездѣ и всюду распространяется вліяніе придворныхъ нравовъ и вкусовъ и, какъ результатъ придворной чопорности и этикета, возникаетъ монотонная поэзія, вся основанная на игрѣ словъ и искусственности.
   Не многимъ лучше было въ этомъ отношеніи и царствованіе Фердинанда и Изабеллы: правда, книгопечатаніе и возродившееся уваженіе къ классической древности создали новыя условія народной культуры, какихъ ей прежде не доставало; и въ то же время основаніе Хименесомъ университета въ Алкалѣ (1500 г.) и возобновленіе университета въ Саламанкѣ, вмѣстѣ съ трудами такихъ ученыхъ, какъ Петръ Мартиръ, Маринео, Лебриха и Барбоза, должны были, конечно, оказать вліяніе если не на эстетическій вкусъ, то во всякомъ случаѣ на умственное развитіе страны {Постройки въ Алкалѣ начаты въ 1498 году, а университетъ открытъ въ 1508. (Pisa, Description de Toledo, 1617, Lib. V. c. 10. p. 237). О Лебрихѣ, такъ много потрудившемся для упроченія въ Испаніи знакомства съ классической литературой, я уже говорилъ выше и мнѣ еще не разъ придется упоминать о немъ. Впрочемъ, первый изданный въ Испаніи переводъ классика принадлежитъ не ему, какъ полагаютъ нѣкоторые, а Діего Лопесу изъ Толедо, который въ 1498 году перевелъ Юлія Цезаря. Переводъ сдѣланъ прекраснымъ старо-кастильскимъ языкомъ, но не всегда отличается точностью; это объясняется, можетъ быть, молодостью переводчика, которому, по его собственному сознанію, было въ то время не болѣе семнадцати лѣтъ. Онѣ воспитывался вмѣстѣ съ сыномъ Фердинанда и Изабеллы -- Хуаномъ, которому и посвятилъ свой трудъ, напечатанный однако лишь по смерти принца, умершаго 20-ти лѣтъ отъ роду. Воспитателемъ дѣтей Изабеллы и ея самой былъ Лебриха, и переводъ Юлія Цезаря сдѣланъ вѣроятно подъ его вліяніемъ.}.
   Отъ времени до времени проявляются еще слѣды прежней энергической литературной дѣятельности въ такихъ произведеніяхъ, какъ "Целестина" или "Стансы" Манрико; въ то же время старинныя баллады и другіе виды народной поэзіи по прежнему привлекаютъ симпатіи народной массы. Но въ образованныхъ классахъ общества -- какъ это доказываютъ сборники пѣсенъ и вообще вся почти печатная литература временъ Фердинанда и Изабеллы, -- вкусъ упалъ въ значительной степени.
   Первый толчекъ къ лучшему положенію дѣлъ былъ сообщенъ Италіей. Итальянское вліяніе, отчасти, можетъ быть, не желательное, было исторически неизбѣжно: передъ восшествіемъ на престолъ Карла V между Италіей и Испаніей завязались оживленныя сношенія, отчасти благодаря завоеванію Неаполя, отчасти и по другимъ причинамъ. Между папской куріей и дворомъ Фердинанда и Изабеллы установились правильныя дипломатическія сношенія; въ числѣ испанскихъ пословъ мы найдемъ сына поэтическаго маркиза де Сантильяны и отца поэта Гарсилассо де ля Вега. Итальянскіе университеты по прежнему даютъ пріютъ множеству испанскихъ студентовъ, которые все еще не удовлетворяются тѣмъ высшимъ образованіемъ, какое имъ могла предоставить ихъ родина. Испанскіе поэты, какъ напр. Хуанъ де ли Энцина и Торресъ Нахарро, подолгу проживаютъ въ Римѣ и Неаполѣ и здѣсь пользуются всеобщимъ уваженіемъ. Въ Неаполѣ же въ числѣ лучшихъ друзей литературы и науки считался древній испанскій родъ Дивалосъ, который и поддерживалъ духовную связь между обѣими странами. Одинъ изъ членовъ этой фамиліи былъ мужемъ знаменитой итальянской поэтессы Витторіи Колонны, произведенія которой считаются классическими и которая сама была воспѣта Микель Анжело въ его чудныхъ сонетахъ. Такимъ образомъ родъ этотъ одинаково прославилъ и итальянцевъ, и испанцевъ, и вотъ почему тѣ и другіе заявляютъ на него свои притязанія {Ginguené, Hist. Lit. d'Italie, Paris, 1812 8-vo. v. IV. p. 87--90. Болѣе подробно въ "Historia de Don Hernando Davalos, Marques de Pescara, en Anvers, Juan Steelsio, 1568, 12-mo; любопытная книга, написанная повидимому ранѣе 1546 года аррагонцемъ Педро Валлесомъ. Latassa, Bib. Nueva de Escritores Aragoneses, Pamplona. T. I. 4-to, 1798, p. 289.}.
   Наряду съ отдѣльными случаями сношеній между Испаніей и Италіей, чрезвычайныя событія сближали между собою національные интересы обѣихъ странъ и заставляли ихъ зорко слѣдить другъ за другомъ. Договоръ 1503-го года и блестящіе успѣхи Гонзальва Кордуанскаго отдали Неаполь въ полное распоряженіе Испаніи: боліе столѣтія испанскіе вице-короли управляли имъ съ цѣлою толпой испанскихъ чиновниковъ, и между ними мы нерѣдко встрѣчаемъ писателей, каковы напр. Аргенсоласъ и Кеведо. Со вступленіемъ на престолъ Карла V обнаружилось, что онъ стремится къ обладанію всей Италіей; и вотъ заманчивыя равнины Ломбардіи стали театромъ первой великой европейской борьбы: здѣсь должна была рѣшиться участь почти цѣлой Европы и главнѣйшимъ образомъ Италіи; здѣсь столкнулись два юныхъ и пылкихъ государя Европы, горѣвшіе личнымъ соперничеоМинъ и жаждою славы. Вотъ почему съ 1522-го года,-- когда началась война между Францискомъ I и Карломъ V,-- и до злополучной битвы при Павіи въ 1525 году, всѣ силы какими только могла располагать Испанія были перемѣшены въ Италію и здѣсь подверглись въ значительной степени вліянію итальянской культуры и цивилизаціи.
   Но этимъ не ограничились сношенія между обѣими странами: въ 1527 году самъ Римъ на время подпалъ испанскому владычеству, и папа, какъ прежде король Французскій, сталъ плѣнникомъ императора. Въ 1530 году, Карлъ, окруженный блестящимъ испанскимъ дворомъ, вторично явился въ Италію; во главѣ сильнаго войска онъ подавилъ свободу самоуправленія во Флоренціи и возстановилъ принципатъ Медичи, а съ униженнымъ папой заключилъ миръ. Своей мудрой и умѣренной политикой онъ упрочилъ дружескія отношенія къ другимъ государямъ Италіи и завершилъ рядъ блестящихъ успѣховъ, заставивъ того же папу, который года три тому назадъ былъ его плѣнникомъ, короновать себя въ присутствіи знатнѣйшихъ лицъ обѣихъ странъ, какъ короля Ломбардіи и Римскаго Императора {Коронованіе Карла V въ Болоньѣ, какъ и большая часть выдающихся событій испанской исторіи, послужило сюжетомъ для. сценической обработки: оно представлено въ пьесѣ "Два государя Европы" ("Los dos Monarcas de Europa", Bartolome de Salazar у Luna. Comedias Escogidas, Madrid, 1665, 4-to, T. XXII). Эта безобразная пьеса тѣмъ не менѣе любопытна потому, что авторъ старается унизить императора и возвеличить папу,-- того самаго Климента VII, который еще недавно былъ плѣнникомъ Карла.-- Передъ началомъ церемоніи выходитъ на сцену процессія священниковъ, поющихъ: "Въ добрый часъ послушный и почтительный сынъ церкви, идетъ получить корону по обрядамъ ея".
   На это императоръ отвѣчаетъ: "Въ этотъ счастливый часъ да объявится сила и могущество того, у чьихъ ногъ лежитъ король, радуясь своему рабству."
   Такіе примѣры въ испанской литературѣ вообще нерѣдки: цѣль ихъ -- расположить церковь въ пользу театра.
   Насколько высшіе классы испанскаго общества ушли къ этому времени впередъ въ своемъ образованіи, можно видѣть изъ прекраснаго перевода діалога Сепульведы, сдѣланнаго на старо-кастильскомъ языкѣ Антоніемъ Барбой въ 1531 году: упоминая о коронованіи императора въ Болоньѣ и о своихъ связяхъ съ блестящею испанскою молодежью, собравшеюся здѣсь по случаю коронаціи, онъ говоритъ: "особенно пріятно было видѣть, что нѣкоторые изъ нихъ, вопреки нравамъ моей родины, обнаруживали склонность не только къ военному дѣлу, но и къ наукѣ и литературѣ: вѣдь въ прежнее время рѣдко можно было встрѣтить испанца, даже изъ хорошаго дома, который сколько-нибудь зналъ бы латинскій языкъ -- Dialoge, llaniapo Democrates, Sevilla 1541, 4-to, f. 3.}. Такимъ образомъ, самое положеніе дѣлъ необходимо вызывало тѣсное сближеніе между Испаніей и Италіей, и эти отношенія удержались до отреченія императора отъ престола и даже гораздо далѣе {P. de Sandoval, Hist. del Emperador Carlos V, Amberes 1681, In Folio., Lib. XII до XVIII и въ особенности послѣднюю книгу.}.
   Не надо забывать при этомъ, что Италія того времени всею силою своего утонченнаго образованія и развитой культуры могла вліять на тѣхъ испанцевъ, которые въ теченіе почти полустолѣтія проживали поперемѣнно то въ Генуѣ, или Миланѣ, то въ Венеціи, Флоренціи, Римѣ или Неаполѣ. Времена Лоренцо Медичи, правда, уже миновали; но онѣ еще жили въ произведеніяхъ Анджело Полиціано, Боярдо, Пульчи и Леонардо да Винчи. Наступившая затѣмъ эпоха Льва X и Климента VII прославлена еще болѣе именами Микель Анджело, Рафаэля и Тиціана, Макіавелли и Аріосто, Бембо и Саннацара. Замѣтимъ кстати, что Саннацаръ принадлежалъ по происхожденію именно къ одной изъ испанскихъ фамилій, издавна поселившейся въ Неаполѣ. И такъ, въ то самое время, когда Римъ, Флоренція и Неаполь, какъ центры литературы и искусства, достигли своего полнаго расцвѣта, многіе знатные и образованные испанцы переселились по ту сторону Альпъ и тамъ ознакомились съ такими художественными произведеніями, какихъ еще не знали за Пиренеями и которыя, конечно, оказали вліяніе на умы испанцевъ, возбужденные результатами долголѣтней борьбы противъ мавровъ и блестящими успѣхами въ Европѣ и Америкѣ. Въ силу этихъ общихъ причинъ въ Испаніи можно было въ скоромъ времени ожидать видимыхъ результатовъ итальянскаго вліянія; но это вліяніе случайно проявляется даже нѣсколько ранѣе: нѣкто Хуанъ Босканъ, знатный дворянинъ изъ Барселоны, посвятилъ себя смолоду поэзіи; его родной городъ издавна славился провансальскими и каталонскими трубадурами; но Босканъ предпочелъ писать на кастильскомъ нарѣчіи, и это имѣло нѣкоторымъ образомъ рѣшающее значеніе для судьбы этого языка. Первыя его произведенія, изъ которыхъ дошли до насъ лишь немногія, написаны во вкусѣ XV-го столѣтія; но подъ конецъ, побывавъ при дворѣ, послуживъ въ арміи, совершивъ нѣсколько путешествій, онъ навсегда усвоилъ себѣ чисто итальянскія литературныя формы {Краткая, но обстоятельная біографія Боскана помѣщена въ словарѣ Torres'а Amat'а; подробности см. у Седано Parnaso Español, Madrid, 1768--1778, 12-mo, VIII, p. XXXI.}. Онъ познакомился въ это время съ Андреа Наваджіеро, который въ 1524 былъ въ качествѣ посла отправленъ Венеціей къ Карлу V и возвратясь въ 1528 году, издалъ впослѣдствіи сухое, но цѣнное и обстоятельное описаніе своего путешествія. Ученый, поэтъ и ораторъ, онъ былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и замѣчательный государственный человѣкъ {Tiraboschi, St. d. Let. Italaiua. Roma, 1784, 4-to, VII, Parte I, p. 242, Parte II, p. 294 seqq.}. Четыре года провелъ онъ въ Испаніи и въ томъ числѣ шесть мѣсяцевъ въ Гранадѣ {Andrea Navagiero, Il viaggio fatto in Spagna etc., Vinegia, 1563, 12-mo, ff. 18--30. О жизни и произведеніяхъ Наваджіеро писалъ Бейль: онъ очень хвалитъ его ученость и его умъ.}; здѣсь онъ и познакомился съ Босканомъ.-- "Я какъ-то встрѣтился съ Наваджіеро -- разсказываетъ Босканъ -- и разговорился съ нимъ объ изящной словесности, главнѣйшимъ образомъ о литературныхъ формахъ у разныхъ народовъ. Между прочимъ онъ спросилъ меня, почему бы мнѣ не попробовать писать по кастильски сонеты и другія стихотворенія, какія были въ то время въ ходу у лучшихъ итальянскихъ писателей? Онъ коснулся этого вопроса не мимоходомъ только, а серьезно убѣждалъ меня сдѣлать опытъ. Спустя нѣсколько дней, я собрался въ обратный путь: отъ скуки-ли во время долгаго и одинокаго путешествія, или по какой-нибудь другой причинѣ -- не знаю, право -- только припоминая разныя событія, мнѣ часто приходили на умъ слова Наваджіеро. Вотъ какъ и сталъ я писать эти стихотворенія въ новомъ вкусѣ. На первыхъ порахъ мнѣ представлялись нѣкоторыя трудности: построеніе стиха у итальянцевъ очень искусственное и во многомъ отличается отъ нашего; но черезъ нѣсколько времени -- можетъ быть въ силу естественнаго пристрастія къ собственнымъ произведеніямъ -- мнѣ показалось, что эти стихотворенія стали мнѣ удаваться, и я продолжалъ работать съ возрастающимъ усердіемъ" {Письмо къ герцогинѣ де Сома, помѣщенное въ началѣ второй книги стихотвореній Боскана.}.
   Разсказъ чрезвычайно интересный и не лишенный важнаго значенія: случай весьма рѣдкій, чтобъ отдѣльная личность могла произвести такое сильное вліяніе на литературу чужаго народа, какое оказалъ Наваджіеро; но врядъ-ли найдется другой случай, гдѣ-бы это вліяніе можно было прослѣдить такъ строго и такъ точно: Босканъ сообщаетъ намъ не только то, что именно онъ дѣлалъ, но и что его къ этому побудило и какъ онъ приступилъ къ дѣлу, которому позднѣе отдался вполнѣ, смѣло и удачно подражая лучшимъ итальянскимъ образцамъ того времени. Не мало встрѣчалъ онъ препятствій, но находилъ всякій разъ поддержку въ лицѣ поэта Гарсиласо де ла Веги. И вотъ незначительный въ сущности разговоръ съ Наваджіеро въ Гранадѣ послужилъ поводомъ къ возникновенію новой школы, которая съ тѣхъ поръ пріобрѣтаетъ рѣшающее значеніе, вліяя въ значительной степени на характеръ и судьбы испанской поэзіи.
   Человѣкъ матерьяльно обезпеченный, Босканъ спокойно проживалъ съ семьей въ Барселонѣ, пользуясь всеобщимъ уваженіемъ; онъ сознавалъ свой успѣхъ, какъ это видно изъ его разсказовъ, но не навязывалъ своего примѣра другимъ, не придавая, вѣроятно, большаго значенія извѣстности и славѣ. Иногда онъ появлялся при дворѣ и одно время руководилъ даже воспитаніемъ герцога Альбы, имя котораго, въ слѣдующее царствованіе, пріобрѣло такую ужасную извѣстность. Вообще уединенную жизнь онъ предпочиталъ всѣмъ наградамъ, ласкающимъ честолюбіе. Онъ занимался литературой только на досугѣ, ради развлеченія: "я писалъ свои поэтическія произведенія, говоритъ онъ {Въ письмѣ къ герцогинѣ де Сома.} не ради ихъ самихъ: они никогда не составляли для меня цѣли; они служили лишь средствомъ къ развитію моихъ способностей, чтобъ тѣмъ легче побороть трудности, какія мнѣ встрѣчались въ самой жизни".-- Кругъ его дѣятельности былъ однако на самоярь дѣлѣ обширнѣе, представляя для того времени явленіе необычнѣе даже въ средѣ ученыхъ: онъ перевелъ трагедію Эврипида и получилъ разрѣшеніе ее напечатать; тѣмъ не менѣе въ печати она не появлялась и, по всей вѣроятности, утрачена {Объ этой трагедіи упомянуто въ разрѣшеніи данномъ вдовѣ Боскана на изданіе сочиненій ея мужа; оно помѣщено въ началѣ этого рѣдкаго и драгоцѣннаго изданія, а также и въ изданіи сочиненій его друга Гарсилассо де ли Вега, напечатанномъ въ томъ же году въ Барселонѣ Амороеомъ, въ малую in 4-to, содержащую въ себѣ 237 листковъ. Это изданіе было тогда же перепечатано и до 1546 года переиздавалось не менѣе шести разъ. Алонсо де Уллоа, испанецъ родомъ, венеціанскій издатель испанскихъ книгъ, въ 1553 году напечаталъ довольно изящно эти стихотворенія, присоединивъ къ нимъ и нѣкоторыя не вошедшія въ первое изданіе. Изъ нихъ особенно интересно помѣщенное въ началѣ книги "Обращеніе Боскана", религіозное по содержанію и народное по формѣ; оно напечатано въ Испаніи ранѣе 1544 года. Въ концѣ книги Уллоа прибавляетъ нѣсколько стихотвореній, содержащихъ нападки на усвоенную Босканомъ итальянскую форму стихосложенія, причемъ автора ихъ называетъ "неизвѣстнымъ", тогда какъ они писаны Кастильехо и помѣщены въ собраніи его сочиненій (Obras de Castillejo, Anvers, 1598. 18-mo, f. 110 etc). Между сочиненіями, изданными Уллоа въ 1558 году находится и "Разговоръ о военныхъ и любовныхъ похожденіяхъ" переведенный имъ, съ нѣкоторыми прибавленіями, съ итальянскаго (соч. Paulo Jovio. Lodovico Domenichi и Gabriello Simeone). Изъ посвященія видно, что онъ уже 12 лѣтъ живетъ въ Венеціи и занимается изданіемъ испанскихъ книгъ и переводами съ итальянскаго. Между прочимъ мы узнаемъ, что онъ былъ когда-то слугою Кортеса. Въ 1561 году это изданіе было перепечатано въ Ліонѣ. Книга очень любопытная и въ своемъ родѣ забавная.}. Положивъ въ основаніе поэму Музея "Геро и Леандръ" и подражая примѣру Триссино, Босканъ написалъ бѣлыми стихами (versi sciolti) разсказъ почти въ 3,000 стиховъ, которые и теперь еще можно читать не безъ удовольствія {Гонгора издѣвается въ своихъ двухъ шутливыхъ романсахъ надъ "Леапдромъ" Боскана; впрочемъ онъ одинаково осмѣиваетъ даже и лучшія стихотворенія.
   Бѣлые стихи вошли въ употребленіе въ Испаніи, какъ мнѣ кажется, одновременно съ выходомъ въ свѣтъ сочиненій Боскана и Гарсилассо въ 1543 году; "Леандръ" Боскана и "шутливое посланіе" Гарсилассо, начинающееся словами: "Senor Boscan qnien tanto gusto tiene" впервые написаны бѣлыми стихами. Въ Италіи изобрѣтателемъ ихъ считается обыкновенно Триссино: онъ впервые употребилъ ихъ въ своей "Софонисбѣ", посвященной Льву X въ 1515 и напечатаноый въ 1524-мъ. "Ginguené. Hist. Lit. 8-мо, V, p. 124, VI, p. 19-Alacci, Dramaturgia.4-to р. 727). Триссино присутствовалъ при коронованіи Карла V въ Болоньѣ и вовремя церемоніи поддерживалъ шлейфъ папы (Ginguené, V, 119). Тамъ-же въ свитѣ императора находился и Гарсилассо: здѣсь-то онъ и познакомился съ Триссино и его произведеніями. Босканъ въ это время уже четыре года писалъ стихи итальянскимъ размѣромъ, и ему, по всей вѣроятности, и принадлежитъ починъ въ этомъ дѣлѣ. Вообще я полагаю, что "versi sciolti" введены въ Испанію Босканомъ и Гарсилассо въ 1543 г., какъ нѣсколько позднѣе они введены были и въ Англіи Сорреемъ. Вскорѣ Акунья представилъ новые образцы тѣхъ же стиховъ на кастильскомъ нарѣчіи. Но первые, дѣйствительно хорошіе, бѣлые стихи, встрѣчаются, насколько мнѣ извѣстно, въ эклогѣ Франциско де Фигероа "Tirsis", написанной полустолѣтіемь позднѣе, но напечатанной только въ 1626 г. Особени о много бѣлыхъ стиховъ найдемъ мы у Переса въ его переводѣ Одиссеи (1553) и въ переложеніи псалмовъ Алонсо Корильо Ласо де ли Вега, изд. въ Неаполѣ въ 1657 г., lufolio. Но въ испанскомъ языкѣ рифма дается вообще весьма легко, а ассонансъ и того легче такъ, что бѣлые стихи не смотря на то, что они вошли въ употребленіе въ половинѣ XVI в., мало находили себѣ поклонниковъ и подражателей. Фигероа утверждаетъ (Pasagero, 1617f. 87), что никто не писалъ ихъ лучше Гарсилассо и Камоэнса а Кастильехо, признающій только древнеиспанскую стихотворную форму, говоритъ о тѣхъ, которые писали бѣлыми стихами: "они пишутъ рубленной прозой и безъ риѳмы". Это мнѣніе раздѣляли многіе испанцы, и съ тѣхъ поръ бѣлый стихъ долгое время употреблялся исключительно въ торжественныхъ стихотвореніяхъ, почему и назывался героическимъ стихомъ, "verso heroico".}. Вообще, какъ видно изъ его стихотвореній, онъ былъ хорошо знакомъ съ греческими и латинскими классиками и въ значительной степени проникся духомъ античнаго міра.
   Наиболѣе значительнымъ трудомъ его является переводъ извѣстной итальянской книги "Придворный" (Il Cortegiano), соч. графа Бальтазара Кастильоне? Джонсонъ двумя столѣтіями позднѣе назвалъ эту книгу лучшимъ кодексомъ вѣжливости {Boswell's, Life of Johnson, ed. Croker, London, 1831, 8-vo T. II. p. 501.}. Босканъ откровенно сознается, что онъ не любитъ переводить, находя это занятіе "пошлымъ и свойственнымъ только людямъ съ ограниченными познаніями", но Гарсилассо прислалъ ему подлинный текстъ вскорѣ по выходѣ его въ свѣтъ, и Босканъ перевелъ его "лишь по настоятельной просьбѣ друга" {Въ первомъ изданіи эта книга была отпечатана готическимъ шрифтомъ, въ Барселонѣ, въ 1534 году. У меня было одно изданіе, состоящее изъ 140 листовъ in 4-to, безъ означенія мѣста, 1549 года; другое изданіе вышло, кажется, въ томъ-же 1549 году и еще одно въ 1553 г.. Это послѣднее изданіе Антоніо ошибочно счелъ за древнѣйшее. Оно попало въ Index Expurgatorius за 1667 г., гдѣ упомянуто на страницѣ 245 въ числѣ книгъ нуждающихся въ исправленіяхъ. Книга эта долго была очень популярна: она много разъ переиздавалась и вызвала даже подражанія: Луисъ Милано издалъ въ 1561 году своего "Придворнаго" (Cortesano), вышедшаго вторымъ изданіемъ въ 1565 году (Bodriguez, Bib. Val. 1747, p. 308). Подробный отзывъ о немъ можно найти у Ганангоса въ его переводѣ моей книги, Томъ II, стр. 486.}. Очень возможно, что кто-нибудь изъ нихъ былъ лично знакомъ съ авторомъ этой книги, такъ какъ графъ Кастильоне съ 1525 и по 1529 годъ проживалъ въ Испаніи, въ качествѣ посла папы Климента VII, и умеръ въ Толедо. Какъ-бы то ни было, итальянскій оригиналъ "Придворнаго" былъ приготовленъ въ Испаніи къ печати и впервые вышелъ въ свѣтъ въ 1528 году {Ginguené, Hist. Lit. d'Italie, T. VII, pp. 544, 550.}; вскорѣ затѣмъ Босканъ изготовилъ свой переводъ, который однако появился въ печати только въ 1534 году. Переводъ не отличается точностью: буквальную передачу текста Боссканъ считалъ даже какъ бы унизительной {"Я не намѣренъ -- говоритъ онъ въ предисловіи -- переводить книгу слово въ слово: напротивъ, если мнѣ встрѣтится что-нибудь, что звучитъ хорошо на языкѣ оригинала, но дурно на нашемъ, я непремѣнно измѣню или исключу это". 1549. f. 2.}; но языкъ перевода удивительно плавный и легкій. По мнѣнію Гарсилассо, переводъ читается какъ оригиналъ {"Всякій разъ, читая эту книгу -- говоритъ Гарсилассо въ письмѣ къ доньѣ Херонимѣ Панова де Альмоговаръ, приложенномъ къ Босканову переводу -- я не могу себѣ представить, чтобъ она была когда-либо написана на другомъ языкѣ".}, а историкъ Моралесъ отзывается о немъ въ такихъ выраженіяхъ: "Придворный" разсуждаетъ въ Италіи, гдѣ онъ родился, не лучше, чѣмъ въ Испаніи гдѣ Босканъ такъ образцово его представилъ" {Моралесъ, Разсужденіе о кастильскомъ языкѣ. Obras de Oliva, Madrid, 1787, 12-mo, T. I, p. XLI.}. Въ тѣ времена на кастильскомъ нарѣчіи право ничего не было написано такимъ классически-законченнымъ стилемъ, какъ этотъ переводъ Боскана.
   Такими-то занятіями наполнялъ Босканъ свою скромную жизнь: онъ или ничего не отдавалъ въ печать, или по крайней мѣрѣ очень немного, и у насъ по этому мало о немъ точныхъ свѣденій. На основаніи собранныхъ скудныхъ данныхъ, я думаю, что онъ родился ранѣе 1500 года, а умеръ въ 1540 году въ Перпиньянѣ, гдѣ онъ состоялъ при герцогѣ Альбѣ {Docunientos Inédites para la Historia de Espafta. por Salvà y Baranda. 8-vo T. XVI, 1850, p. 161.}. Въ 1543 году его поэмы, съ разрѣшенія императора Карла V, были изданы въ Барселонѣ его вдовою; въ предисловіи говорится, между прочимъ, что Босканъ самъ приготовилъ къ печати свои поэмы, опасаясь, что онѣ будутъ изданы по тѣмъ неполнымъ спискамъ, которые помимо его ходили по рукамъ въ обществѣ.
   Сочиненія Боскана раздѣлены на четыре книги: въ первой содержатся стихотворенія, написанныя такъ называемыми "испанскими стансами" (copias Españolas) или, какъ онъ выражается самъ -- кастильскимъ размѣромъ. Это первые его опыты, написанные до знакомства съ Наваджіеро; здѣсь мы найдемъ сельскія пѣсни (villancicos), просто пѣсни (canciones) и стансы (copias) въ сжатой народной формѣ: онѣ взяты словно изъ старинныхъ пѣсенниковъ, въ которые два изъ нихъ и дѣйствительно попали {Cancionero General, 1535, f. 153.}. Особеннаго значенія оне не имѣютъ; но среди остроумной игры словъ встрѣчаются нерѣдко такія прекрасныя и удачныя выраженія, какія рѣдко удавались поэтамъ той же школы въ XVI и въ предыдущемъ столѣтіи.-- Вторая и третья книги занимаютъ большую часть тома и состоятъ цѣликомъ изъ стихотвореній въ итальянскомъ вкусѣ: онѣ содержатъ девяносто три сонета и девять канцонъ, названную уже выше длинную поэму "Hero y Leander", написанную бѣлыми стихами, одну элегію, два дидактическихъ посланія, написанныхъ терцинами и наконецъ полуповѣствовательное-полуаллегорическое стихотвореніе во сто тридцать пятъ строфъ, написанныхъ октавами. Изъ этого перечня легко убѣдиться, что въ стихотвореніяхъ Боскана, по крайней мѣрѣ относительно формы, нѣтъ ничего общаго съ прежней національной кастильской поэзіей; особенно сонеты и канцоны представляютъ очевидное подражаніе Петраркѣ, таковы двѣ канцоны, начинающіяся словами "Gentil Señora mia" и "Claros y frescos rios": онѣ во многомъ напоминаютъ двѣ извѣстнѣйшія канцоны пѣвца Лауры {Petrarca, Vita di Madonna Laura, Cant. 9-e 14. Подражательныя канцоны Боскана страдаютъ излишней и неумѣстной игрою словъ; этого недостатка нѣтъ въ его прекрасныхъ, полныхъ нѣжности, сонетахъ.}. Въ большей части этихъ стихотвореній сказывается однакожъ чисто испанскій характеръ, который значительно искупаетъ явную подражательность со стороны формы. Босканъ налагаетъ краски болѣе смѣлою рукой, чѣмъ его итальянскіе учителя; но у него нѣтъ того изящества, той законченности стиля, которыя такъ обаятельны въ итальянскихъ образцахъ и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ недосягаемы даже въ самыхъ искусныхъ подражаніяхъ.
   Элегія, озаглавленная "Capitolo" содержитъ въ себѣ болѣе чѣмъ слѣдуетъ остроумія и учености; она сближается скорѣе съ ранними стихотвореніями Боскана, чѣмъ съ его позднѣйшими произведеніями; она посвящена его возлюбленной и при всѣхъ своихъ недостаткахъ содержитъ мѣста, дышушія неподдѣльною нѣжностью и безъискусственною прелестью. Изъ двухъ дидактическихъ посланій -- одно безсодержательно и исполнено аффектаціи; другое, посвященное маститому государственному мужу, поэту и воину, Діего де Мендоза и написанное во вкусѣ Горація -- остроумно, глубокомысленно и талантливо.
   Лучшее и притомъ наиболѣе оригинальное изъ стихотвореній Боскана -- это послѣднее: "Аллегорія". Она начинается блестящимъ описаніемъ "Суда Любви" и чисто испанскимъ представленіемъ о враждебномъ ему "Суда Ревности"; остальная часть стихотворенія повѣствовательная: здѣсь разсказывается, какъ "Судъ Любви" отправляетъ въ Барселону посланниковъ къ двумъ дамамъ, которыя отказываются подчиниться его власти; чтобъ склонить ихъ къ повиновенію, одинъ изъ пословъ держитъ длинную рѣчь, занимающую почти половину стихотворенія, которое на этомъ неожиданно обрывается. Несомнѣнно, что это стихотвореніе, весьма незначительное по содержанію, написано въ честь какихъ-то двухъ дамъ изъ Барселоны; это не болѣе какъ очень милая и веселая бездѣлка, гдѣ авторъ иногда очень удачно попадаетъ въ тонъ Аріосто, между тѣмъ какъ другія мѣста "Аллегоріи" напоминаютъ Островъ Любви въ "Лузіадѣ", хотя Босканъ жилъ многими годами ранѣе Камоэнса. По временамъ авторъ выказываетъ такое утонченное изящество, какого не найти у самаго Петрарки, быть можетъ внушившаго Боскану это стихотвореніе; таковы особенно тѣ строфы, гдѣ посолъ бога любви убѣждаетъ обѣихъ дамъ подчиниться его власти, восхваляя счастье и прелести союза, основаннаго на искренней симпатіи вкусовъ и чувствъ. "Развѣ это не наслажденіе слиться такимъ образомъ другъ съ другомъ, чтобы имѣть всегда одни и тѣже взгляды, горевать однимъ горемъ и радоваться одной радостью, или безъ всякой основательной причины повздорить другъ съ другомъ и потомъ ни съ того ни съ сего помириться? Развѣ не наслажденіе видѣть, какъ любовь заставляетъ васъ принимать тысячу цвѣтовъ и оттѣнковъ"? {Y no es gusto tambien assi entenderos,
             Que podays siepre entrambos conformaros:
   Entrambos en un punto entrisleceros,
             Y en otro punto entrambos alegraros;
   Y juntos sin razon embraueceros,
   Y sin razon tambien luego amanssaros:
   Yque os hagan, en lin. vueslros аmоres
   Igualmente mudar de mil colores?
             Obras de Boscan, Barcelona, 1543, 4-to f. CLX.}
   Босканъ могъ бы, конечно, сдѣлать для отечественной литературы больше, чѣмъ онъ сдѣлалъ: его поэтическое дарованіе было, правда, не изъ выдающихся; однако онъ вѣрно подмѣтилъ упадокъ испанской поэзіи и справедливо видѣлъ единственное средство къ ея возвышенію въ томъ, чтобъ сообщить ей идеальный характеръ и придать классическія формы, которыхъ она еще не знала. Для этого онъ обратился за образцами къ поэтамъ чужеземнымъ, болѣе совершеннымъ, чѣмъ писатели испанскіе; но эти поэты, благотворно вліяя на свою родную литературу, конечно не могли положить прочнаго основанія литературной школѣ въ Испаніи: здѣсь такая школа не могла быть ни долговѣчной, ни вліятельной. Такимъ образомъ полный успѣхъ для Боскана былъ невозможенъ. Ему удалось ввести въ Испаніи одиннадцатистопную ямбическую строфу, сонетъ и канцону въ формѣ, выработанной Петраркой; сверхъ того онъ усвоилъ Испаніи дантовскую терцину {Дедро Фернандесъ де Вильегасъ (род. въ 1453, ум. въ 1525 г.)., архіепископъ Бургосскій, издавшій въ 1515 году переводъ "Ада", говоритъ въ предисловіи, что онъ пытался въ началѣ переводить терцинами; "но писать такими стихами, продолжаетъ онъ, у насъ не въ обычаѣ; притомъ они показались мнѣ такими тяжелыми, что я скоро отказался отъ "той мысли". Это было за 15 лѣтъ до того времени, когда Босканъ съ успѣхомъ сталъ писать терцинами, можетъ быть даже раньше, потому что переводъ посвященъ Доньѣ Хуанѣ де Арагонъ, побочной дочери Фердинанда Католика, женщинѣ высокообразованной; она умерла раньше, чѣмъ переводъ былъ доведенъ до конца. Прекрасный обращикъ терцины на испанскомъ языкѣ представляетъ "Hissa y Planto de Democrito y Heraclite". Это переводъ съ итальянскаго, соч. Антонія Филаремо Фрегозо (Tiraboschi, Storia, in 4-to T. VI, Parte И. pg. 175); стихотвореніе написано очень талантливо; ему предпосланъ сонетъ Георгія Монтемайора, а въ концѣ помѣщено хвалебное письмо А. Венегаса. Переводчикъ Алонсо де Лобера былъ одинъ изъ многочисленныхъ капеллановъ императора Карла V-го.} и звучную октаву Боккачіо и Аріосто. Всѣ эти формы отличаются изяществомъ и вкусомъ и въ значительной степени обогатили стихотворные размѣры, внеся въ нихъ разнообразіе и музыкальность, неизвѣстныя до сихъ поръ въ Испаніи. Идти далѣе этого Босканъ не могъ: своеобразный духъ итальянской поэзіи такъ же нельзя было усвоить Каталоніи или Кастиліи, какъ и Германіи или Англіи. Но каковы бы ни были цѣли и планы Боскана, онъ жилъ такъ долго, что самъ видѣлъ ихъ осуществленіе, конечно, насколько это было возможно: у него былъ другъ, который съ самаго начала дѣйствовалъ съ нимъ заодно, но обладая большимъ талантомъ, легко превзошелъ его, возведя итальянское стихосложеніе на такую высоту, какой оно никогда болѣе не достигало въ испанской поэзіи. Этотъ другъ былъ Гарсильяссо де ля Вега, умершій къ сожалѣнію въ такихъ молодыхъ лѣтахъ, что Босканъ пережилъ его многими годами.
   Гарсильяссо принадлежалъ по происхожденію къ древнему дворянскому роду сѣверной Испаніи и велъ свою родословную отъ временъ Сида. Члены этой фамиліи въ теченіе нѣсколькихъ столѣтій занимали высшія должности по управленію Кастиліей {Лучшая біографія Гарсильяссо помѣщена въ Documentes Ineditos, etc. Tom XVI 1850. Она составлена Дономъ Эйстакіо Наваррете по матерьяламъ, собраннымъ его ученымъ отцомъ Дономъ Мартиномъ, и представляетъ цѣнный вкладъ въ исторію испанской литературы. Пьеса, гдѣ описаны приключенія Гарсильяссо, поставлена на сцену въ Мадридѣ въ 1840 году Дономъ Грегоріо-Ромеро-и-Ларраньяга.}. Поэтическое преданіе разсказываетъ, что одинъ изъ его предковъ получилъ прозвище Вега (Vega -- равнина) и девизъ въ гербѣ "Ave Maria" по слѣдующему случаю: при осадѣ Гранады, въ виду обоихъ враждебныхъ войскъ, онъ убилъ маврскаго воина, который, издѣваясь надъ христіанской религіей, волочилъ по землѣ привязанную къ лошадиному хвосту хоругвь съ надписью "Ave Maria"; это преданіе сохранилось въ прекрасной старинной балладѣ и дало содержаніе одной изъ пьесъ Лопе де Веги {Разсказъ и баллада помѣщены у Хиты "Guerros Civiles de Granada", Barcelona 1737, 12-mo, t. I, cap. 17 и у Лопе де Веги въ "Сегсо de Santa Fè" (Comedias, T. I, Valladolid, 1604, 4-to). Преданіе это, конечно, недостовѣрно, и Овіедо рѣшительно опровергаетъ его, причемъ подробно разсказываетъ семейную исторію отца поэта; а такъ какъ онъ лично зналъ ихъ обоихъ, то его авторитетъ въ данномъ случаѣ не подлежитъ сомнѣнію (Quinquagenas, Batalla I. Quin. HI. Dialogo 43, М.S.). Сверхъ того и лордъ Голландъ (Life of Lope, London 1817, 8-vo Vol. I p. 2) приводитъ противъ достовѣрности этого разсказа, очень вѣскіе доводы, на которые Виффенъ (Works of Garcillaso, London, 1823, 8-vo, pp. 100, 384) возражалъ мало убѣдительно. Но жаль право, что атому разсказу нельзя придать вѣроятія -- въ немъ такъ много поэзіи!}. Во всякомъ случаѣ Гарсильяссо носилъ имя, прославленное предками и съ мужской съ женской стороны: его мать была дочерью и единственной наслѣдницей Фернана Переса де Гусманъ, а отецъ служилъ посланникомъ католическихъ королей въ Римѣ въ то время, когда неаполитанскія дѣла были особенно запутаны.
   Гарсильяссо родился въ Толедо въ 1503 году и здѣсь же, кажется, воспитывался до достиженія совершеннолѣтія {Herrera, ed Gareillasso, 1580, p. 14.}. Затѣмъ, какъ и подобало его возрасту и званію, онъ былъ посланъ ко двору и семнадцати лѣтъ отъ роду опредѣлился въ гвардію молодаго императора {Онъ получилъ званіе "Contino", т. е. сталъ однимъ изъ тѣхъ тѣлохранителей, которые избирались по одному отъ каждой сотни дворянъ; этотъ обычай былъ введенъ Хуаномъ II; названіе свое они получили оттого, что извѣстное число ихъ поперемѣнно должны были безотлучно находиться при особѣ короля. Documentes Inédites, Salvà y Baranda, T. XVI pp. 19, 201.}: это было для него столько же милостью, сколько и честью, тѣмъ болѣе что его братъ Педро былъ замѣшанъ въ возстаніи communeros и бѣжалъ изъ отечества, какъ мятежникъ, преслѣдуемый закономъ. Военная карьера Гарсильяссо началась какъ разъ во время этой злополучной войны: онъ храбро сражался въ арміи и въ одномъ дѣлѣ -- при Оліасѣ -- былъ даже раненъ въ лицо {Sandoval, Hist. del Emperador, Lib. V. См. также упомянутый уже рукописный діалогъ Овіедо и Documentes, Tom. XVI, pp. 147, 199.}. Въ 1526 году онъ женился на знатной дамѣ, жившей при дворѣ вдовствующей королевы португальской Элеоноры, сестры Карла V. Въ это время онъ состоялъ при особѣ короля, котораго сопровождалъ въ Италію и въ 1530 году присутствовалъ при его коронованіи въ Болоньѣ. Получивъ въ видѣ награды за службу значительную прибавку жалованья, онъ возвратился въ Испанію. Въ это время королева Элеонора вышла замужъ за короля Французскаго Франциска I, и Гарсильяссо, въ силу своихъ прежнихъ отношеній къ двору, былъ посланъ въ Парижъ съ цѣлью собрать свѣдѣнія о положеніи дѣлъ въ столицѣ и пограничныхъ мѣстахъ, гдѣ плохо залѣченныя раны, нанесенныя пораженіемъ и плѣномъ Франциска, угрожали вновь раскрыться. Его миссія была очень непродолжительна, и въ 1531 году мы видимъ его снова въ Испаніи, гдѣ императоръ изъявилъ желаніе удержать его при себѣ и изъ за этого отказалъ ему въ просимой должности въ Толедо, которая могла соединить его съ семействомъ и обезпечить покой, къ которому онъ такъ стремился.
   Не прошло и года, какъ ему уже пришлось горько пожалѣть о томъ, что его просьба не была уважена: герцогъ Альба,-- тотъ самый, воспитателемъ котораго состоялъ нѣкоторое время Босканъ и который теперь уже давалъ чувствовать свою будущую силу,-- пожелалъ, чтобы Гарсильяссо сопутствовалъ ему въ поѣздкѣ, предпринятой съ политическою цѣлью въ Вѣну. Гарсильяссо далъ согласіе. Но въ это самое время племянникъ молодаго поэта, тайкомъ отъ всѣхъ кромѣ дяди, обвѣнчался съ придворной дамой императрицы, женщиной знатной и очень богатой, гораздо богаче его самаго. Бракъ ограничился однимъ лишь церковнымъ обрядомъ и вызвалъ общее негодованіе родныхъ и друзей дамы, въ то время еще очень юной. Совершенный съ вѣдома Гарсильяссо, бракъ этотъ и послужилъ причиною немилости къ нему императора. По настоятельной просьбѣ герцога Гарсильяссо все таки продолжалъ путь отъ Парижа до Вѣны; во по прибытіи туда онъ былъ заключенъ въ тюрьму на какомъ-то островкѣ Дуная; здѣсь то и написалъ онъ тѣ грустныя строки, въ которыхъ оплакиваетъ свое несчастіе и вмѣстѣ съ тѣмъ описываетъ красоту окружающей мѣстности и которыя составляютъ содержаніе третьей его канцоны {Documentes Inedit. Tom XVI, рр. 203, 23, 150, 24, 205, 28--29, 208, 35--36, 221. Garcilasso, ed. Herrera, 234, 239. Прим. и Documentes nt supra рр. 208--222.}.
   Впрочемъ его заключеніе было непродолжительно: лѣтомъ 1532 года ему возвратили свободу, и онъ явился въ Неаполь съ братомъ герцога Альбы, Педро де Толедо, получившимъ важный постъ вице-короля {Въ Неаполѣ онъ написалъ бѣлыми стихами упомянутое уже посланіе къ Боскану. Оно помѣщено у Herrera, р. 378.}. Гарсильяссо повидимому сразу вошелъ въ довѣріе къ своему новому покровителю: въ 1533 и 1534 годахъ онъ ѣздилъ изъ Неаполя въ Барселону съ важнымъ политическимъ порученіемъ. Но ему предстояла и болѣе тяжелая служба: въ 1535 году онъ принималъ участіе въ Тунисскомъ походѣ, предпринятомъ съ цѣлью сокрушить однимъ ударомъ могущество этого разбойничьяго государства; въ одномъ горячемъ дѣлѣ подъ стѣнами города онъ получилъ двѣ раны. Товарищемъ его боевой жизни былъ Діего де Мендоза, будущій историкъ Гранады; въ этомъ же сраженіи, отрядъ къ которому они принадлежали оба, удостоился получить помощь отъ самаго императора, явившагося къ нему на выручку въ ту самую минуту, когда ему уже грозило полное пораженіе {Documentes р. 54--59, 235 sqq,}.
   О возвращеніи Гарсильяссо въ Италію поэтически разсказано въ элегіи, написанной у подошвы Этны {Elegia Segunda.}. Онъ очень торопился вернуться въ Неаполь, гдѣ въ то время собрался цвѣтъ рыцарства по случаю бракосочетанія дочери императора съ герцогомъ флорентинскимъ. Здѣсь, среди зрѣлищъ и празднествъ, Карлъ V ломалъ копья на турнирахъ и, одѣтый въ мавританскій костюмъ, лично принималъ участіе въ боѣ быковъ. По словамъ Джьянноне, "это періодъ былъ самый блестящій въ лѣтописяхъ Неаполя: въ честь императора здѣсь собрались всѣ великіе итальянскіе монархи, частью лично, частью черезъ своихъ представителей". Этотъ періодъ былъ, безъ сомнѣнія, и въ жизни Гарсильяссо самый блестящій: онъ былъ окруженъ здѣсь всѣмъ, что только могло быть для него пріятно; онъ при томъ пользовался въ это время особенною благосклонностью своего государя {Documentes рр. 68--70; также у Giannone, Исторія Неаполя, Lib. XXXII. Его разсказъ объ административной дѣятельности вице-короля Педро де Толедо чрезвычайно интересенъ: изъ него видно, что Неаполь многимъ обязанъ его мудрому управленію; между прочимъ городъ украсился великолѣпными зданіями, воздвигнутыми благодаря его щедрости.}.
   Весною 1536 года онъ ѣздилъ въ Миланъ и Геную съ важнымъ секретнымъ порученіемъ по поводу подготовлявшагося тогда похода въ Провансъ {Documentes, рр. 77, 240,166--170, и Garcilasso, ed. Herrera, рр. 18, 21 слѣд.}. Походъ этотъ состоялся и для всѣхъ окончился несчастливо, а для Гарсильяссо былъ даже роковымъ. Онъ состоялъ въ это время въ свитѣ императора; армія благополучно прошла уже черезъ всѣ невзгоды и опасности, выпавшія ей на долю при осадѣ Марсели и отступала спокойно, не тревожимая осторожнымъ коннетаблемъ Франціи Монморанси; но на пути отступленія она неожиданно наткнулась на серьезное препятствіе: полсотни крестьянъ изъ деревушки Мюи засѣли въ небольшую башню у самой дороги; императоръ приказалъ немедленно устранить это препятствіе, и Гарсильяссо съ радостью пошелъ выполнять это порученіе: онъ зналъ, что императоръ и армія слѣдятъ за нимъ, и съ рыцарскою храбростью первый взошелъ на стѣну; въ это время мѣтко пушенный камень сшибъ его въ ровъ у подножья стѣны; рана въ головѣ оказалась смертельной, и недѣли черезъ три Гарсильяссо умеръ въ Ниццѣ 14-го октября 1536 года, оплаканный чинами арміи и самимъ императоромъ. Объ его преждевременной смерти, вызвавшей искреннее сожалѣніе Боскана, Бембо и Урреа, упоминаютъ Маріана, Сандоваль и другіе испанскіе историки, какъ о выдающемся событіи того времени. Императоръ, говорятъ, безчеловѣчно отомстилъ за смерть своего любимца: онъ приказалъ перебить всѣхъ оставшихся въ живыхъ изъ пятидесяти крестьянъ, вся вина которыхъ заключалась развѣ въ храброй защитѣ родины противъ чужеземнаго вторженія {Garcilasso ed. Herrera, p. 15. Sandoval, Lib. XXIII § 12, Marianna, подъ 1536 г. Sismondi, Hist des Franèais,Tom.XVI. p. 522 Documentes nt Supra p. 83--87, 177. Capata (Carlos Famoso Canto 41) опредѣляетъ число крестьянъ, засѣвшихъ въ башни тридцатью; но, по моему, это число оставшихся въ живыхъ послѣ приступа; далѣе онъ говоритъ, что Донъ Луисъ де ла Куева, приводившій въ исполненіе приговоръ императора, хотѣлъ пощадить нѣкоторыхъ крестьянъ. Онъ прибавляетъ, что Гарсильяссо быль безъ панциря и что друзья никакъ не могли умѣрить его пыла. Пуэрто Карреро, женатый впослѣдствіи на его дочери и доставившій Эррерѣ матерьялы для библіографическихъ примѣчаній къ изданію сочиненій Гарсильяссо, стоялъ подлѣ него въ минуту его паденія, а Эррера, впослѣдствіи переводчикъ Аріосто, былъ одинъ изъ первыхъ подоспѣвшихъ къ нему нему на помощь. Тѣло Гарсильяссо было перевезено въ Испанію и погребено въ его родномъ городѣ Толедо. По словамъ Гонгоры (Obras, 1654, L 4зв) "каждый камень въ Толедо напоминаетъ о Гарсильяссо".Слѣдуетъ упомянуть также, что сынъ Гарсилассо погибъ въ битвѣ съ французами жертвой такой же безразсудной храбрости. Это случилось въ 1555 году, когда ему было всего 25 лѣтъ.
   Ліаньо въ своихъ "Kritische Bemerkungen über Kastilische Literatur, Iles Heft. in 8-0 Aachen, 1830, p. 108, говоритъ, что въ 1535 году вышло въ Неаполѣ изданіе Виргилія съ комментаріемъ Сервія, подъ редакціей Гарсильяссо.}.
   Трудно, конечно, и ожидать, чтобъ эта недолгая, переполненная приключеніями, жизнь могла оставлять много досуга для поэтической дѣятельности. Но Гарсильяссо, по его собственнымъ словамъ, "промчался по свѣту,

"Хватаясь то за мечъ, то за перо" 1).

   1) Tomandoorala espada, ora la pluma. Позднѣе.Эрсилья привелъ этотъ же самый стихъ въ своей "Araucana". Дѣйствительно, стихъ этотъ подходитъ одинаково къ обоимъ поэтамъ.
   
   Тѣмъ не менѣе онъ оставилъ небольшой сборникъ стихотвореній, найденный его вдовой между бумагами и изданный въ видѣ четвертой книги въ концѣ его сочиненій. Эти стихотворенія въ своемъ родѣ замѣчательны, особенно если принять во вниманіе обстоятельства, при которыхъ они написаны: какъ ни была безпокойна жизнь Гарсильяссо, полная приключеній и походовъ, его стихотворенія отличаются нѣжнымъ и задушевнымъ чувствомъ, и большинство ихъ написаны въ буколическомъ стилѣ, воспроизводящемъ прелести сказочной аркадской жизни. Нельзя опредѣлить съ точностью, когда они написаны; но за исключеніемъ трехъ -- четырехъ небольшихъ стихотвореній, помѣщенныхъ въ первой книгѣ сочиненій Боскана, остальныя его произведенія написаны въ итальянской стихотворной формѣ, которая, какъ извѣстно, введена впервые при его содѣйствіи въ 1526 году. Такимъ образомъ всѣ эти стихотворенія слѣдуетъ отнести къ десятилѣтію между годомъ этого нововведенія и годомъ смерти Гарсильяссо (1526--1536). Стихотворенія эти состоятъ изъ тридцати семи сонетовъ, пяти канцонъ, двухъ элегій, одного посланія, написаннаго бѣлыми стихами и трехъ буколическихъ поэмъ, которыя объемомъ превосходятъ всѣ остальныя произведенія вмѣстѣ взятыя. Всѣ они написаны въ итальянской стихотворной формѣ: авторъ подражалъ Петраркѣ, Бембо, Аріосто и особенно Саннацару, у котораго раза два позаимствовалъ даже цѣлыя страницы; изрѣдка онъ обращался и къ древнимъ писателямъ, Виргилію и Ѳеокриту, передъ которыми благоговѣлъ. Въ тѣхъ стихотвореніяхъ, гдѣ преобладаетъ итальянскій характеръ, поэтическое вдохновеніе Гарсильяссо какъ бы нѣсколько стѣснено; и все таки онъ несомнѣнно поэтъ съ недюжиннымъ дарованіемъ. Его талантъ сказывается даже въ самыхъ рабскихъ его подражаніяхъ, но съ особенною силою проявляется тогда, когда поэтъ, какъ въ первой эклогѣ, вступаетъ въ соперничество и побѣждаетъ тѣхъ образцовыхъ писателей, которымъ обыкновенно такъ усердно служилъ, и пишетъ какъ истый испанецъ со всѣмъ пыломъ національнаго испанскаго характера.
   Первая эклога -- по справедливости лучшее его стихотвореніе: она прекрасна по простотѣ формы и истинно поэтическому содержанію; написана она, вѣроятно, въ Неаполѣ и начинается обращеніемъ къ вице-королю, отцу знаменитаго герцога Альбы. Вицекороль приглашается выслушать жалобы двухъ пастуховъ, изъ которыхъ одинъ жалуется на невѣрность, а другой оплакиваетъ смерть своей возлюбленной. Затѣмъ выступаетъ съ рѣчью Салисіо, изображающій самого Гарсильяссо; ему отвѣчаетъ Неморозо, имя котораго игрою словъ указываетъ на Боскана {Эррера въ примѣчаніяхъ къ стихотвореніямъ Гарсильяссо утверждаетъ, что тотъ имѣлъ въ виду представить подъ именемъ Неморозо Дона Антоніо де Фонсека: но почти всѣ согласны, что здѣсь выведенъ Босканъ: Bosque (роща) и Nernus (роща) очевидно игра словъ. Сервантесъ держится того же мнѣнія. Don Quixote, Parle II. с. 67.}. Эклога оканчивается очень мило и естественно картиною наступающаго вечера. Эту эклогу, какъ и восьмую эклогу Виргилія, нельзя назвать діалогомъ: напротивъ, исключивъ вступительные и заключительные стихи, остальное можно принять за двѣ отдѣльныя элегіи. Пасторальный стиль выдержанъ въ нихъ очень строго, и каждая по построенію походитъ на итальянскую канцону. Въ цѣломъ это стихотвореніе дышетъ свѣжестью, даже оригинальностью, а меланхолія и задушевное чувство, которымъ оно проникнуто, дѣлаютъ его въ высшей степени поэтическимъ.
   Въ первой части, гдѣ Салисіо жалуется на невѣрность своей возлюбленной, очень удачно изображена пастушеская жизнь; красоты природы и сельскія картины представлены живо и естественно, напримѣръ, въ слѣдующихъ стихахъ: "Для тебя я полюбилъ тишину лѣсовъ; для тебя я находилъ наслажденіе въ уединенной жизни въ пустынныхъ горахъ. Изъ за тебя сдѣлались предметомъ моихъ желаній и зелень травы, и свѣжесть вѣтра и бѣлизна лилій и яркія краски розы и сладость весны. Увы! Какъ я ужасно заблуждался! Увы! Какъ далеки были отъ всего этого тѣ чувства, которыя ты таила въ твоемъ лживомъ сердцѣ {Obras de Garcilasso de la Vega, ed Axara, Madrid, 1765, p. 5:
   
   Por ti el silencio de la selva umbrosa,
   Por ti la esquividad у apartimiento
   Del solitario monte me agradaba:
   Por ti la vierde hierba, el fresco viento
   El bianco lirio y colorada rosa
   Y dulce primavera deseaba,
   Ay! quanto me engañaba,
   Ay! quan diferente его,
   Y quan de otra manera
   Lo que en tu false pecho se escondia.}.
   Эклога Гарсильяссо содержитъ нерѣдко мѣста, напоминающія "Lycidas" Мильтона и тѣхъ древнихъ поэтовъ, которымъ подражалъ авторъ. Такъ въ слѣдующихъ стихахъ начальная мысль взята изъ извѣстнаго мѣста Одиссеи; ей вполнѣ соотвѣтствуютъ и заключительныя строки, придавая новую прелесть той мысли, которую поэты со временъ Гомера сдѣлали столь общеизвѣстной {Odyss, Пѣснь 19. Ст. 618--524. Мосхъ и Виргилій приводятъ ту же самую мысль; но для насъ интереснѣе, что она также встрѣчается и въ "Леандрѣ" Боскана.}.
   "Какъ соловей, скрытый въ зелени вѣтвей, изливаетъ свои грустныя жалобы на жестокаго земледѣльца, тайно разорившаго во время его отсутствія его гнѣздышко и похитившаго его милыхъ птенцовъ; сладко звучныя вопли льются изъ его горлышка и далеко разносятся по воздуху. Самая тишина ночи не въ состояніи утишить его горя, и онъ продолжаетъ сѣтовать, призывая въ свидѣтели небо и звѣзды... Такъ и и даю полный просторъ моей скорби и испускаю тщетныя жалобы на жестокую смерть, нанесшую мнѣ ударъ прямо въ сердце и похитившую у меня предметъ моей нѣжной привязанности, свившей свое гнѣздышко въ моемъ сердцѣ {Obras de Garcilasso de la Vega, ed Azara 1765 p. 14:
   
   Quai suele el ruyseñor con triste canto
   Quexarse, entre las hojas escondido,
   Del duro labrador que cantamente
   Le despojo su caro y dulce nido
   De los tiernos hijuelos, entre tanto
   Que del amado ram о estava ausente;
   Y aquel dolor que siente,
   Con diferencia tanta
   Por la dulce garganta
   Despide, у а su canto el ayre suena;
   Y la callada noche no réfréna
   Su lamentable oficio у sus querellas,
   Trayendo de su pena
   El cielo por testigo y las estrellas:
   Desta manera suelto yo la rienda
   А mi dolor y asi nec quejo en vano
   De la dureza de la muerte ayrada;
   Ella en mi cora, on metyb la mano,
   Y d'alli me llevó mi dulce prenda
   Que aquel его su nido y su morada.}.
   Стихъ Гарсильяссо необыкновенно мелодиченъ и вполнѣ соотвѣтствуетъ нѣжному и мечтательному содержанію его стихотвореній. Во второй эклогѣ онъ сдѣлалъ довольно оригинальный опытъ, риѳмуя не окончанія двухъ стиховъ, а конецъ одной строки съ серединою другой, что ему однако не вполнѣ удалось. Сервантесъ и немногіе другіе подражали ему въ этомъ; но тамъ, гдѣ риѳма слышна ясно, она звучитъ непріятно; а гдѣ она едва слышна, тамъ стихи кажутся бѣлыми {Напримѣръ: Albanie, si tu mal communieras
   Con otro que pen sárаs, que tu pénа
   Jusgara como agéna, о que este fuego etc.
   
   Я не знаю болѣе раннихъ примѣровъ такой рифмы, вполнѣ отличной отъ рифмы трубадуровъ и миннезенгеровъ. Столѣтіе спустя употреблялъ ее Сервантесъ въ своемъ "Cancion de Grisbstamo". Комментаторъ Донъ-Кихота, Пеллисеръ считаетъ Сервантеса изобрѣтателемъ этой риѳмы. Риѳмы Гарсильяссо прошли, вѣроятно, незамѣченными, потому что никто изъ его комментаторовъ о нихъ не упоминаетъ. На англійскомъ языкѣ примѣры такой риѳмы можно найти у Соути въ его "Curse of Kehama", гдѣ онъ ею пользуется даже не въ мѣру; а на итальянскомъ языкѣ она встрѣчается уАльфіери въ "Саулѣ", Актъ Ш, Сцена IV. Мнѣ не помнится, чтобъ я ее встрѣчалъ еще у кого-либо изъ испанскихъ писателей, за исключеніемъ развѣ Педро де Саласъ въ его Décimas и у Тирсо де Молина во второй хорнадѣ "Pretendiente al Reves". Можетъ быть, она найдется и еще у кого-нибудь, но вообще встрѣчается рѣдко. Соути называетъ ее скрытой риѳмой; по его словамъ онъ "старался риѳмовать для слуха, не заботясь о формѣ; если я не ошибаюсь, говоритъ онъ, эта риѳма соединяетъ преимущества риѳмованныхъ стиховъ съ силой и свободой стиховъ бѣлыхъ". Онъ повидимому не зналъ, что эта риѳма употреблялась и раньше его, и очевидно придавалъ ей серьезное значеніе. (См. его письма къ Walter Savage Lánder, May 20, 1808 и къ Ebenezer Elliott, February 7, 1811). Августъ Фуксъ въ своемъ ученомъ и интересномъ сочиненіи Die Romanischen Sprachen in ihrem Verháltnisse zum Lateinischen, Halle, 1849, pp. 254 пытается прослѣдить ее до временъ Гомера и старается доказать, что о ней имѣли понятіе даже Греки. Конечно, ему это не удалось доказать. Но общія его разсужденія о риѳмѣ заслуживаютъ вниманія. Онъ справедливо замѣчаетъ, что "риѳма такъ укоренилась въ человѣческой природѣ, что разсуждать объ ея происхожденіи, все равно, что разсуждать о происхожденіи пѣнія или пляски. Всѣ народы обнаруживаютъ склонность къ риѳмѣ, выражая ее или алитераціей, или инымъ способомъ. Новѣйшіе языки, по самому своему характеру, требуютъ риѳмы, потому что стихи пишутся безъ метра, который господствовалъ у Грековъ и Римлянъ, замѣняя имъ риѳму. Такимъ образомъ въ новѣйшихъ языкахъ, болѣе чѣмъ гдѣ либо, развилась риѳма въ самыхъ разнообразныхъ формахъ, между которыми риѳма скрытая, какъ ее назвалъ Соути, одна изъ самыхъ интересныхъ и не разработанныхъ. Dr. Юліусъ утверждаетъ, что ее знали нѣмецкіе миннезенгеры и мейстерзенгеры. Объ ней упоминаетъ еще Renjifo, называя ее "rima encadenada". Arte Poetica, 1592, p. 53.}. Но вообще Гарсильяссо выработалъ себѣ такой музыкальный стихъ, что его врядъ ли кто превзошелъ въ этомъ отношеніи. Его стихотворенія имѣли большой успѣхъ съ самаго своего появленія; и дѣйствительно, они отличаются необыкновенною прелестью и изяществомъ. Образцомъ для него служилъ до извѣстной степени Босканъ, который однако самъ никогда не достигалъ до такого совершенства. Испанцы, возвратясь на родину изъ Рима или Неаполя, приходили въ восторгъ, найдя у себя дома то, чѣмъ они такъ восхищались въ Италіи, и стихотворенія Гарсильяссо перепечатывались всюду, куда только проникало испанское оружіе и испанское вліяніе. Имъ была оказана еще и другая честь: лѣтъ черезъ пятьдесятъ послѣ ихъ появленія, Франциско Санчесъ, ученѣйшій испанецъ своего времени, написалъ къ нимъ свои комментаріи, не утратившіе и до сихъ поръ своего значенія.
   Нѣсколько позже, лирическій поэтъ Эррера издалъ ихъ съ обстоятельными примѣчаніями, между которыми встрѣчаются интересныя подробности, сообщенныя ему зятемъ поэта, Пуэрто Карреро. Наконецъ въ началѣ слѣдующаго столѣтія Тамайо де Варгасъ въ своемъ изданіи сочиненій Гарсильяссо нагромоздилъ цѣлую массу ненужной учености {Франсиско Санчесъ по прозванію "El Brocense -- онъ родился въ Las Вгоzas въ Эстремадурѣ -- внѣ отечества извѣстный подъ именемъ Sanctius, авторъ "Минервы" и другихъ ученыхъ сочиненій, издалъ въ 1574 году, въ Саламанкѣ, сочиненія Гарсильяссо въ форматѣ скромной книжечки, которая позднѣе очень часто переиздавалась. Затѣмъ въ 1580 году, вышло въ Севильѣ тщательно обработанное изданіе Эрреры, почта въ 700 страницъ, наполненныхъ главнымъ образомъ его комментаріями, до такой степени обременительными, что изданіе это болѣе не повторялось, хотя оно и содержитъ не мало данныхъ для біографіи Гарсильяссо и характеристики предшествовавшей испанской литературы. Тамайо де Варгасъ не удовлетворился обоими изданіями и выпустилъ въ свѣтъ новое, съ новыми комментаріями (Madrid, 1622), впрочемъ мало интересными. Лучшее изданіе сочиненій Гарсильяссо, вышедшее безъ обозначенія имени издателя, принадлежитъ Николаю де Асара, бывшему долгое время испанскимъ посланникомт въ Римѣ. Въ Англіи Гарсильяссо извѣстенъ благодаря труду Виффена, издавшаго въ 1823 году, въ Лондонѣ, переводъ всѣхъ его сочиненій, съ біографіей и очеркомъ испанской поэзіи. Переводъ этотъ довольно тяжелъ; въ немъ нѣтъ и слѣда той гармоніи, которая составляетъ главную прелесть поэзіи Гарсильяссо. Біографія написана тоже тяжелымъ языкомъ и сообщаетъ факты не всегда точно.
   Громоздкіе комментаріи Эрреры вызвали рѣзкую критику со стороны кастильскаго адмирала Луи Энрикеса, который подъ псевдонимомъ Petre Jacopin обратился съ письмомъ къ самому Эррерѣ. Письмо написано съ большимъ талантомъ, остроумно и язвительно. Онъ справедливо обвиняетъ Эрреру въ пристрастіи, хотя и самъ не свободенъ отъ обвиненія въ томъ же. Теперь это письмо особеннаго значенія уже не имѣетъ и можетъ служить лишь хорошимъ обращикомъ эстетическихъ воззрѣній того времени; напечатано оно никогда не было. Тамайо де Варгасъ, въ примѣчаніяхъ къ своему изданію сочиненій Гарсильяссо, упоминаетъ объ этомъ письмѣ, какъ о хорошо извѣстномъ въ его время; но Седано въ своемъ "Parnaso" не помѣстилъ письма, оправдываясь тѣмъ, что единственно извѣстный ему списокъ далеко не полонъ. У меня находится списокъ этого письма, раздѣленный на 46 пунктовъ и занимающій 71 страницу in Fо; судя по заключенію -- это копія полная. Антоніо ошибочно присвоиваетъ псевдонимъ Petro Jacopin великому коннетаблю Кастиліи, Хуану Фернандесу де Веласко, умершему въ 1613 году; другіе -- еще болѣе ошибочно присвоиваютъ его другому коннетаблю -- Педро Фернандесу де Веласко.}. Впрочемъ, все это не много прибавило къ славѣ Гарсильяссо, прочно основанной на всеобщемъ искреннемъ уваженіи. Его поэзія сразу нашла себѣ доступъ въ сердца его соотечественниковъ; его звучные сонеты раздавались по всей Испаніи, а эклоги разыгрывались на сценѣ, какъ народныя драмы {Донъ-Кихотъ (Часть II, гл. 58), разставшись съ герцогомъ и герцогиней встрѣчаетъ общество, занятое устройствомъ деревенскаго праздника, во время котораго должна быть разыграна одна изъ эклогъ Гарсильяссо.}. Величайшіе умы Испаніи преклонялись предъ нимъ; ему подражалъ Лопе де Вега, его постоянно цитировалъ Сервантесъ {Намеки на Гарсильяссо у Сервантеса относятся преимущественно ко второй половинѣ его жизни; таковы особенно намеки во второй части Донъ-Кихота, въ комедіяхъ и повѣстяхъ; можно подумать, что его уваженіе къ поэту является результатомъ зрѣлаго разсужденія. Онъ не разъ называетъ его "царемъ испанскихъ поэтовъ"; этотъ эпитетъ, усвоенный ему еще Эррерой, удержался и до нашихъ дней. Доказательствомъ популярности Гарсильяссо служитъ то, что Хуанъ де Андосилья Ларраменди примѣнить его свѣтскія стихотворенія къ религіознымъ цѣлямъ: въ 1628 году онъ издалъ сборникъ стихотвореній, подъ заглавіемъ "Христосъ, Господь нашъ, на крестѣ"; сборникъ состоитъ главнымъ образомъ изъ стихотвореній Гарсильяссо. Такой же сборникъ стихотвореній Гарсильяссо и вмѣстѣ Боскана изданъ былъ Себастіаномъ Саседо, въ 1677 году. Подобныя обработки свѣтскихъ произведеній примѣнительно къ религіознымъ потребностямъ встрѣчаются не въ одной только испанской литературѣ: въ англійской литературѣ есть забавная пародія на "Nut browne Maid", примѣненная къ крестной смерти Спасителя.}. Вообще имя Гарсильяссо дошло до насъ окруженное такимъ уваженіемъ, какое врядъ ли выпадало на долю другому испанскому поэту или вообще кому либо изъ его предшественниковъ. Конечно, было бы лучше и для самого поэта и для отечественной литературы, еслибъ онъ болѣе обратилъ вниманія на старинную народную поэзію и менѣе подражалъ поэзіи итальянской; тогда бы его поэтическій талантъ развился свободнѣе и плодотворнѣе: ему открылся бы цѣлый рядъ поэтическихъ формъ, отъ которыхъ онъ удалился, пренебрегая старыми національными поэтами {Какъ рѣшительно отрицалъ Гарсильяссо національную испанскую поэзію, можно видѣть не только изъ его личнаго примѣра, но и изъ письма его приложеннаго къ Босканову переводу Кастильоне, гдѣ говорится, что для испанскаго языка особенно полезно переводить все достойное вниманія, "ибо не знаю, какой злой рокъ преслѣдовалъ насъ постоянно, но едва-ли было на нашемъ языкѣ написано что-либо достойное потраченнаго на это труда". Однако слѣдуетъ замѣтить, что едва ли найдется у Гарсильяссо отдѣльное слово или цѣлое выраженіе, которое не было бы чисто кастильскимъ; а этого нельзя сказать ни о комъ изъ старыхъ испанскихъ писателей.}. Но онъ поступилъ иначе, и вмѣстѣ съ Босканомъ водворилъ въ Испаніи итальянскую школу поэзіи, которая и заняла съ тѣхъ поръ видное мѣсто въ испанской литературѣ {Лѣтъ черезъ одиннадцать по выходѣ въ свѣтъ сочиненій Боскана и Гарсильяссо, Эрнандо де Хосесъ, въ предисловіи къ своему "Triumfos de Petrarca" замѣтилъ справедливо: "Съ тѣхъ поръ какъ Гарсильяссо де ли Вега и Хуанъ Босканъ ввели въ испанскій языкъ тосканскую стихотворную форму, все что было прежде написано или переведено испанскими стихами, окончательно утратило свое значеніе, и рѣдко -- рѣдко станетъ теперь кто читать эти національныя произведенія, хотя и не мало между ними тѣхъ, которыя заслуживаютъ вниманія". Еслибъ это мнѣніе одержало верхъ и сіяло господствующимъ, испанская литература была бы теперь не та, какою мы ее видимъ.}.
   

ГЛАВА III.

Подражанія итальянскимъ писателямъ.-- Акунья.-- Сетина. Противодѣйствіе Подражательному направленію.-- Кастильехо.-- Антоніо де Вильегасъ.-- Сильвестре.-- Борьба двухъ школъ.-- Арготе де Молина.-- Монтальво.-- Лопе де Вега.-- Окончательное торжество итальянской школы.

   Примѣръ Боскана и Гарсильяссо настолько соотвѣтствовалъ духу и потребностямъ времени, что писать стихи въ итальянскомъ духѣ сдѣлалось также обычнымъ, какъ и путешествовать по Италіи или участвовать въ итальянскихъ походахъ. Раньше всѣхъ усвоилъ себѣ итальянскую стихотворную форму, впервые введенную Босканомъ и Гарсильяссо,-- Фернандо де Акунья, происходившій изъ древняго португальскаго рода, но уроженецъ Мадрита, писавшій только по испански. Онъ служилъ во Фландріи, Италіи и Африкѣ, и когда по завоеваніи Туниса въ 1535 году гарнизонъ произвелъ возмущеніе, онъ былъ пославъ туда императоромъ съ неограниченною властью казнить и миловать. Это порученіе онъ выполнилъ съ большою сдержанностью и великодушіемъ.
   Изъ интимной переписки Ванъ Мале,-- бѣднаго ученаго и дворянина, приводившаго нерѣдко ночи въ спальнѣ императора и оказывавшаго ему помощь въ его недугахъ,-- мы узнаемъ, что Акунья пользовался особымъ расположеніемъ императора и по другимъ причинамъ: преждевременно состарѣвшійся Карлъ V, впадая подъ вліяніемъ болѣзни въ мрачное настроеніе духа, развлекался, переводя испанской прозой популярную въ то время поэму "Chevalier Délibéré". Авторъ ея, Оливье де ла Маршъ, состоялъ на службѣ при дворѣ Маріи Бургундской, бабки императора; въ своей поэмѣ онъ далъ такое лестное аллегорическое описаніе событій изъ жизни ея отца, что она сдѣлалась предметомъ всеобщаго удивленія въ то время, когда Карлъ воспитывался при блестящемъ дворѣ Маріи {Goujet, Bibl., Franè. Paris 1745, 12-mo IX, pp. 372--380.}. Но императоръ сознавалъ себя не въ силахъ придать своему переводу ту легкость, какою ему хотѣлось бы облечь кастильскіе стихи, хотя переводъ интереснаго разсказа о его дѣтствѣ и вышелъ гораздо удачнѣе, чѣмъ бы можно ожидать, имѣя въ виду скудость полученнаго имъ образованія. Поэтому онъ передалъ свой произаическій переводъ въ рукописи Акуньѣ, поручивъ облечь его въ соотвѣтственную изящную поэтическую форму.
   Акунья былъ именно такой человѣкъ, который могъ удачно выполнить это деликатное порученіе. Какъ придворный, хорошо знакомый съ придворными нравами и вкусами, онъ кое-что выпустилъ, кое-что прибавилъ, введя между прочимъ лестные намеки на Фердинанда, Изабеллу и Филиппа, отца Карла. Онъ переложилъ "царственную" прозу старинными двойными пятистишіями (Quintillas) и притомъ такимъ чистымъ и прекраснымъ языкомъ, какой рѣдко можно встрѣтить когда бы то ни было въ Испаніи. Нѣкоторую долю этой заслуги Ванъ-Мале приписываетъ,-- можетъ быть и справедливо -- самому переводу императора. Возникшая такимъ образомъ поэма въ 379 стансовъ, каждый въ 10 короткихъ строкъ, была тайно передана Карломъ въ видѣ подарка своему бѣдному и вѣрному слугѣ Ванъ-Мале, который и сообщаетъ всѣ относящіеся сюда факты. Затѣмъ, запретивъ упоминать о себѣ въ предисловіи, императоръ велѣлъ ему напечатать ее такимъ роскошнымъ изданіемъ, что бѣдный ученый ожидалъ себѣ денежнаго убытка отъ этого подарка. "Cavallero Determinado" -- такъ было озаглавлено переложеніе Акуньи -- имѣлъ, конечно, болѣе успѣха, чѣмъ ожидалъ Ванъ-Мале; успѣхъ этотъ можно приписать частью тому рвенію, съ какимъ взялся за это дѣло властелинъ столькихъ земель, негласное участіе котораго въ переводѣ было очень значительно; частью -- глубокомысленной аллегоріи, составляющей заслугу Ла Марша, наконецъ -- гладкому и прелестному стиху, принадлежащему всецѣло таланту Акуньи. Вообще поэма сдѣлалась очень популярной и за полстолѣтіе выдержала семь изданій {Первое изданіе "Cavaliere Determinado" вышло въ 1552-мъ году; оно посвящено, разумѣется, императору и начинается латинскими стихами Ванъ-Мале, Ноама во многомъ напоминаетъ общеизвѣстную нѣмецкую поэму "Theuerdank", гдѣ прославляются дѣянія Максимиліана I до его женитьбы на Маріи Бургундской; подобно Cavalière Determinado и эта поэма успѣхомъ своимъ обязана отчасти прекраснымъ гравюрамъ, украшающимъ всѣ ея изданія. Извѣстіе объ участіи императора въ Cavaliere Determinado, чего сперва и не подозрѣвали, сообщено въ Lettres sur la vie intérieure de l'Empereur Charles Quint, par Guillaume Van-Male, Gentilhomme de sa chambre, publiées pour la première fuis par le Baron de Reiffenberg, Bruxelles, Société des Bibliophiles Belgiques, 1843, in 4-to; любопытное собраніе тридцати латинскихъ писемъ, содержащихъ интересныя подробности о тѣлесныхъ недугахъ императора. Авторъ ихъ -- Ванъ-Мале, по латыни Maliuaens, а по испански Malinez, былъ одинъ изъ тѣхъ бѣдныхъ фламандцевъ, которые домогались милостей при дворѣ Карла V. Испытавъ сперва суровое обращеніе герцога Альбы, своего перваго покровителя, затѣмъ Avila у Zuniga, мемуары котораго онъ ради снисканія благосклонности перевелъ на латинскій языкъ, наконецъ самого императора, которому онъ оказалъ такъ много дружескихъ услугъ,-- онъ какъ и многіе другіе, пріѣхавшіе въ Испанію съ тѣми же надеждами, былъ впослѣдствіи радъ возвратиться на родину хотя бы такимъ же бѣднякомъ, какимъ онъ ее оставилъ. Онъ умеръ въ 1561 году. Человѣкъ истинно ученый и честный -- онъ заслуживалъ лучшей участи; а между тѣмъ въ награду за свое преклоненіе передъ императорскими причудами получилъ только рукопись Акуньи, которая, какъ злорадно увѣрялъ императора Авила, будто бы должна принести ему 500 золотыхъ кронъ. Карлъ, говорятъ, замѣтилъ на это: "Гильомъ получитъ свои деньги заслуженно: онъ много по і ѣлъ надъ этой работой". (Bono jure fructus ille ad Gulielmuin redeat; ut qui plurimum iu illo opere sudarit). О личномъ участіи императора въ переводѣ Chevalier Délibéré, Ванъ-Мале сообщаетъ слѣдующее (письмо отъ 13-го января 1551 года). "Императоръ торопится изданіемъ книги, озаглавленной по французски Chevalier Délibéré. Эту книгу онъ самъ перевелъ на досугѣ и отдалъ ее Фердинанду Акуньѣ для переложенія въ испанскіе стихи. И переводъ и стихотворная его обработка удались какъ нельзя лучше. За императоромъ остается заслуга мастерскаго перевода, между тѣмъ какъ Акунья неподражаемо передалъ и содержаніе, и стихъ, и оттѣнки выраженій подлинника". Chevalier Délibéré, былъ еще разъ переведенъ Geronimo de Urrea и напечатанъ въ 1555 году. Я никогда не имѣлъ случая видѣть этотъ переводъ. Карлъ V вообще предпочиталъ живопись поэзіи; ибо его покровительство Тиціану дѣлаетъ ему честь, чего нельзя сказать о его поступкѣ съ Ванъ-Мале. Къ немногимъ трогательнымъ эпизодамъ его жизни относится и то, что онъ перевезъ въ свое уединеніе, въ монастырь св. Юста, двѣ картины великаго художника, которому такъ часто выказывалъ свое благословеніе. Онъ пожелалъ, чтобъ одна изъ этихъ картинъ -- "Gloria" была поставлена тамъ, гдѣ будетъ погребено его тѣло. Его желаніе исполнено, и картина перенесена вмѣстѣ съ его прахомъ въ Эскуріалъ въ 1774 году. Интересныя свѣдѣнія о монастырѣ св. Юста смотри въ Ford's Handbook, 1845, p. 551.}.
   Несмотря на успѣхъ Cavallero Detenninado, Акунья ничего болѣе не писалъ въ старинномъ національномъ стилѣ; его мелкія стихотворенія, собранныя въ небольшомъ томикѣ, написаны -- за исключеніемъ одного или двухъ -- итальянскимъ размѣромъ и подчасъ очевидно подражаютъ Боскану и Гарсильяссо; почти всѣ они отличаются вкусомъ и классическою законченностью формы особенно "Борьба Аякса со Улиссомъ", гдѣ Акунья въ хорошихъ бѣлыхъ стихахъ подражалъ изящной простотѣ Гонора. Онъ былъ извѣстенъ также и въ Италіи, и его переводъ Боярдова "Orlando Innamorato" вызвалъ тамъ одобреніе; на родинѣ же особенно любили его сонеты и вообще мелкія стихотворенія. Онъ умеръ, какъ говорятъ, въ Гранадѣ въ 1580 году, отстаивая унаслѣдованное право на званіе испанскаго гранда; его стихотворенія, какъ и Боскановы, съ которыми они вполнѣ могутъ стоять на ряду, были изданы только въ 1591 году стараніями его вдовы {Въ 1804 году появилось въ Мадритѣ второе изданіе стихотвореній Акуньи in 12. См. очеркъ его жизни у Баэны въ "Hijòs de Madrid", Т. II. p. 387; T. IV p. 403.}.
   Менѣе успѣха имѣлъ его современникъ Гутьерре де Сетина, писатель той же школы, стихотворенія котораго однако никто не пытался съ тѣхъ-поръ собрать. Но немногія дошедшія до насъ мадригалы, сонеты и другія мелкія стихотворенія имѣютъ несомнѣнную цѣну. Иногда въ нихъ замѣтенъ анакреонтическій духъ, но лучшія изъ нихъ дышатъ истинной нѣжностью, какъ напр. слѣдующій мадригалъ: "Очи ясныя, очи прозрачныя, восхваляемыя за свой кроткій взглядъ, зачѣмъ, глядя на меня, вы смотрите такъ враждебно? Если вы кажетесь такими сострадательными всякому, зачѣмъ вы глядите гнѣвно на одного меня? Очи ясныя, очи прозрачныя, если вы не можете смотрѣть иначе, то по крайней мѣрѣ не переставайте глядѣть на меня" {Ojos claros serenos,
   Si de dulce mirar sois alabados,
   Porqué, si me mirais, mirais ayrados?
   
             Si quanto mas piadosos
             Mas, belles pareceis á quien os mira,
             Porqné а mi so lo me mirais con ira?
   
   Ojos claros, serenos,
   Va que asi me mirais, miradme al menos.
   (Sedano, Parnasse Español, Tom. VU, p. 75).
   
   У Сегуры f. 216 можно найдти старинную балладу, очень похожую на это стихотвореніе.}.
   Подобно многимъ своимъ соотечественникамъ Сетина былъ воиномъ, храбро сражался въ Италіи, Фландріи и Тунисѣ. Впослѣдствіи онъ побывалъ въ Мексикѣ, гдѣ у него жилъ братъ, занимавшій важную общественную должность; умеръ онъ въ своемъ родномъ городѣ Севильѣ около 1560 года. Онъ по зажалъ Гарсильяссо болѣе, чѣмъ итальянцамъ, которые служили послѣднему образцами {Немногія стихотворенія Сетины помѣстилъ Эррера въ своихъ примѣчаніяхъ къ изданію сочиненій Гарсильяссо, 1580, рр. 77, 92, 190, 204, 216 etc., нѣсколько другихъ помѣщены въ "Parnasse Español Седано, T. VII рр. 75, 370; T. VIII, рр. 96, 216; T. IX р. 134.-- Неполное собраніе, куда вошли нѣкоторыя крупныя стихотворенія, особенно одно прекрасное посланіе къ его де Мендозѣ, можно найти у Rivadeneyra, T. XXXII, 1854. Но полнаго собранія его сочиненій нѣтъ до сихъ-порь. То немногое, что мы о немъ знаемъ, см. у Sismondi. Lit. Esp., Sevilla, 1841, T. I p. 381. Онъ умеръ вѣроятно молодымъ (Conde Lucanor, 1575, ff. 93, 94). Рукопись стихотвореній Сетины была въ библіотекѣ герцога Аркосскаго въ Мадритѣ (Obras Sueltas de Lope de Vega, Madrid, 1776, 4-to Tom. I; Prologo p. II, nota). Было-бы очень желательно отыскать и издать эту рукопись. Другой писатель того-же періода, также сторонникъ итальянскаго литературнаго направленія, имѣвшій однако менѣе успѣха, чѣмъ Сетина, Мендоза и др., былъ Діего Рамиресъ Паганъ, родомъ изъ Мурсіи издавшій въ 1562 году въ Валенсіи книгу подъ заглавіемъ "Floresta de varia Poesia". См. о ней въ испанскомъ переводѣ моего труда, Tom. II, рр. 492--499. Кастильехо, нападая на итальянскую школу (Obras, 1598, f. 114, а) упоминаетъ въ одномъ изъ своихъ сонетовъ о Луисѣ де Аро, какъ объ одномъ изъ четырехъ поэтовъ, наиболѣе содѣйствовавшихъ успѣху этой школы въ Испаніи. Нѣкоторыя стихотворенія этого поэта сохранились въ единственномъ экземплярѣ "Cancionero" 1559-го года, о которомъ уже упомянуто выше, (см. періодъ I, глава XXIII, пр. 8), и я думаю, что Кастильехо, имѣетъ въ виду именно этотъ пѣсенникъ, въ которомъ всѣ эти четыре поэта принимали участіе; иначе, не знаю, гдѣ-бы еще могли быть помѣщены стихотворенія Луиса де Аро; во всякомъ случаѣ они даютъ ему право стоять на ряду съ Босканомъ, Гарсильяссо и Мендозой.}.
   Но итальянская школа была введена въ Испанію не безъ борьбы. Мы врядъ-ли сможемъ указать, кто первый выступилъ противъ нея, какъ нововведенія безполезнаго и ничѣмъ не оправдываемаго; но во всякомъ случаѣ Кристовалъ де Кастильехо, дворянинъ изъ Сьюдадъ Родриго, былъ однимъ изъ раннихъ ея противниковъ. Съ пятнадцатилѣтняго возраста онъ находился при младшемъ братѣ Карла V, Фердинандѣ, впослѣдствіи императорѣ германскомъ. Послѣдніе годы своей жизни онъ провелъ въ Австріи въ качествѣ императорскаго секретаря, и умеръ въ Вѣнѣ въ 1556-мъ году 66 лѣтъ отъ роду. Но гдѣ бы Кастильехо ни жилъ, онъ писалъ стихи, отнюдь не обнаруживая расположенія къ новой школѣ: онъ нападалъ на нее сколько могъ, а главнымъ образомъ подражалъ древнимъ испанскимъ поэтамъ въ ихъ "villancicos", "canciones", "glosas" и другихъ усвоенныхъ ими формахъ и размѣрахъ.
   Нѣкоторыя стихотворенія написаны имъ ранѣе 1540 и 1541 годовъ; всѣ они дышатъ свѣжестью и молодостью, за исключеніемъ стихотвореній религіознаго содержанія, составляющихъ конецъ послѣдней изъ трехъ книгъ его сочиненій. Легкость и веселость -- самыя выдающіяся, хотя и не единственныя ихъ характеристическія черты. Эротическія стихотворенія Кастильехо отличаются нѣжностью и граціей, особенно тѣ, которыя обращены къ нѣкоей Аннѣ изъ семьи Шаумбургъ; но лучше всего его талантъ высказывается тогда, когда онъ беретъ свои темы изъ современной дѣйствительности и рисуетъ ее какъ она есть, напр. въ язвительномъ стихотвореніи на придворную жизнь, (La Vida de Corte), затѣмъ въ разговорѣ между его перомъ и имъ самимъ (Dialogo entre él y su pluma) въ поэмѣ о женщинахъ и наконецъ въ письмѣ къ другу, просившему у него совѣта въ одномъ любовномъ дѣлѣ,-- всѣ эти стихотворенія правдивыя картины народныхъ нравовъ и вкусовъ. Къ нимъ близко подходитъ также нѣкоторыя фантастическія стихотворенія, напр. "Превращеніе пьяницы въ комара"; въ нихъ-то особенно сказывается его прирожденная веселость.
   Гдѣ только могъ, Кастильехо всегда и всюду нападалъ на под ражателей итальянцамъ, называя ихъ презрительно "петраркистами". Онъ даже написалъ на нихъ цѣлую сатиру, посвятивъ ее "всѣмъ отвергающимъ кастильскую стихотворную форму и подражающимъ итальянской", назвавъ при этомъ по имени Боскана и Гарсильяссо. Онъ призываетъ Хуана де Мену, Санчеса де Бохадоса, Нахарро и всѣхъ древнихъ поэтовъ позабавиться вмѣстѣ съ нимъ надъ новаторами. Всѣ его стихотворенія написаны бойко и весело; онъ писалъ иногда даже свободнѣе, чѣмъ это было позволительно въ его время, и его стихотворенія, очень распространенныя въ рукописяхъ, были запрещены инквизиціей; поэтому все сохранившееся изъ нихъ до нашего времени, представляетъ лишь небольшое собраніе "исправленныхъ" стихотвореній, которыя благодаря особой милости, были пощажены цензурой и допущены къ печати въ 1573-мъ году {Немногое извѣстное намъ о Кастильехо извлечено изъ его стихотвореній, изданіе которыхъ было сперва разрѣшено Хуану Лопесу де Валеско. Антоніо говорить, что Кастильехо умеръ около 1696 года; въ такомъ случаѣ онъ дожилъ до глубокой старости, особенно если вѣрно показаніе Моратина, утверждающаго, что онъ родился въ 1492-мъ году (L. Т. Moratin, Obras, T. I. Parte I, pp, 154--156). Его сочиненія изданы Беллеро въ Антверпенѣ въ 1598 мъ году, in 18 и Санчесомъ въ Мадритѣ въ 1600-мъ году, in 18-то. Они составляюти также 12-ый и 13-ый томы сборника Фернандеса (Мадритъ, 1798); кромѣ того упоминаются изданія 1582-го, 1615-го etc. Его драмы потеряны; даже драма "Constanza", которую Моратинъ видѣлъ въ Эеку ріалѣ, не найдена мною, хотя въ 1844 году я ее усердно розыскивалъ.
   Послѣ того, какъ это примѣчаніе было напечатано впервые въ 1849-мъ году, вѣнскій ученый Фердинандъ Вольфъ, обязательно сообщилъ мнѣ свѣдѣнія о могилѣ Кастильехо въ Neukloster-Kirche въ Wiener Neustadt, на которой сохранилась слѣдующая надпись: "Obiit 12. Junii, anno 1550, Viennae, clarissimus а Consiliis et Secretis intimis Serenissimi Ferdinandi Bomanorum et Germaniae Regis, Christophorus Castilleguis, natione Hispanus, vir sane sua aetate numeris omnibus solutis". Такимъ образомъ не подлежитъ, кажется, сомнѣнію, что Кастильехо, пріѣхавъ въ Вѣну, уже болѣе никогда не возвращался въ Испанію. Относительно точнаго опредѣленія дня его смерти представляется нѣкоторое затрудненіе: достовѣрно извѣстно, что 22-го октября 1553 года онъ былъ еще живъ. Но и это затрудненіе устраняется, если принять въ соображеніе нѣкоторую небрежность въ самой надгробной надписи, на которую указываетъ Вольфъ; такимъ образомъ можно считать почти достовѣрнымъ, что Кастильехо умеръ въ Вѣнѣ 12-го іюня 1556 года. См.: Sitzungs Berichte der kaiserlichen Wiener Académie 1849. Mártz Heft, въ засѣданіяхъ которой и происходили пренія, имѣющія большое значеніе для изслѣдованія жизни этого поэта. Въ этомъ отношеніи интересно также стихотвореніе Кастильехо, гдѣ онъ восхваляетъ Вѣну; оно обращено къ другу, спрашивающему: "Почему ему нравится этотъ городъ?" и помѣщено въ Obras de Castillejo, 1598 г. f. 159. Нѣкоторыя его стихотворенія, изданныя Веласко съ пропусками, впослѣдствіи напечатаны цѣликомъ; но, конечно, многія изъ нихъ потеряны навсегда; нѣкоторыя уцѣлѣвшія въ рукописяхъ будутъ, вѣроятно, со временемъ изданы.}.
   Другой поэтъ, сторонникъ Сетины, придерживавшійся также старинной національной школы, былъ Антоніо де Вильегасъ, стихотворенія котораго, написанныя ранѣе 1551 года, появились въ печати только въ 1565-мъ году. Предисловіе, обращенное къ самой книгѣ и содержащее наставленіе, какъ она должна держать себя въ свѣтѣ, напоминаетъ подчасъ "The Soul's Errand", (поэму, приписываемую Вальтеру Ралею) но менѣе серьезно и не такъ поэтично. Лучшія стихотворенія въ этой книгѣ всѣ въ томъ же родѣ легкія и веселыя, отличающіяся болѣе игривостью, чѣмъ глубоко прочувствованнымъ содержаніемъ.
   Другія болѣе крупныя его произведенія, напр: Пирамъ и Тисбе или борьба Аякса съ Улиссомъ, не такъ интересны, но за то мелкія стихотворенія иногда очень милы. Одно изъ нихъ обращено къ герцогу Сеса, потомку Гонсальва Кордуанскаго, отправлявшемуся въ то время въ Италію, гдѣ подъ его начальствомъ служилъ Сервантесъ; оно имѣло большой успѣхъ, благодаря намекамъ на его великаго предка. Начинается оно слѣдующимъ образомъ: "Идите въ Италію, великій синьоръ, это ваша обѣтованная земля. Знаменитый сѣятель не ее усѣялъ подвигами мужества. Если вы направитесь въ Италію, вы этимъ самымъ возвысите значеніе этой страны. Вы засіяете ярче тысячи солнцъ въ лучахъ славы, унаслѣдованной отъ вашего предка".
   Своеобразнѣе и интереснѣе этого воинственнаго и торжественнаго стихотворенія его décimas или десятистрочныя пьески названныя имъ "companaciones" такъ какъ каждое изъ нихъ оканчивается сравненіемъ; всѣмъ имъ предпослано болѣе длинное стихотвореніе въ томъ-же стилѣ; въ нихъ онъ обращается къ дамѣ своего сердца. Какъ образецъ содержанія и формы этихъ decimas можетъ послужить слѣдующее стихотвореніе: "Синьора, я такъ привыкъ служить вамъ, что къ вамъ одной стремятся всѣ мои радости и что меня убиваетъ только вашъ гнѣвъ. Такимъ образомъ смутное состояніе моего духа зависитъ отъ расположенія вашего, и наши сердца звучатъ согласно, какъ два одинаково-настроенные наструмента" {Пьеска эта взята изъ небольшаго сборника стихотвореній, изданнаго въ Мединѣ дель Кампо подъ заглавіемъ "Inventario de Obras, por. Antonio de Villegas, Vezino de la Villa de Medina del Campo" 1565, 4-to. Я пользуюсь экземпляромъ другаго, кажется единственнаго, изданія. (Medina del Campo, 1577, 12-mo.) Подобно всѣмъ поэтамъ, писавшимъ въ изысканномъ, манерномъ стилѣ, Вильегасъ любитъ иногда повторяться, словно любуясь собственнымъ остроуміемъ и замысловатостью. Такъ мысль, высказанная въ приведенномъ десятистишіи, повторена въ одной пасторали, написанной частью прозой, частью стихами и помѣщенной въ той же книгѣ. Надо замѣтить, что разрѣшеніе печатать Inventario, послѣдовавшее въ 1551-мъ г. доказываетъ, что сборникъ былъ уже ранѣе того составленъ. Десятистишія, (décimas) которыя такъ любилъ Антоніо де Вильегасъ, были вообще любимой формой въ лучшій періодъ исторіи испанской литературы. См. Renjifo, Arte Poetica, ed. 1727. р. 37.-- Лопе де Вега писалъ стихотворенія въ той-же формѣ; не мало ихъ встрѣчается и въ "Comedias" Кальдерона.}.
   Григорій Сильвестре, португалецъ, въ дѣтствѣ переселившійся въ Испанію и здѣсь-же умершій въ 1570 году, придерживался также старинной стихотворной формы. Онъ былъ другомъ Торреса де Нахарро, Гарей Санчеса де Бадохоса и Эредіи. Нѣкоторое время онъ подражалъ Кастильехо и презрительно отзывался о Босканѣ и Гарсильяссо. Но по мѣрѣ того какъ итальянская стихотворная форма распространялась все болѣе и болѣе, онъ сталъ понемногу уступать господствующему направленію и позднѣе самъ писалъ сонеты, октавы и терцины, отдѣлывая ихъ изысканно и тщательно, что впрочемъ въ то время мало цѣнилось въ Испаніи {Луисъ Барахона де como въ поэтическомъ посланіи, напечатанномъ вмѣстѣ съ сочиненіями Silvestre (Granada 1599, 12-mo f, 330) хвалитъ его за это.}. Хотя онъ и родился въ чужомъ краю, однако всѣ его стихотворенія написаны чистымъ кастильскимъ языкомъ и лучшія изъ нихъ -- въ старинномъ вкусѣ, "старымъ складомъ", какъ онъ самъ выражается; этотъ "старый складъ", повидимому предоставлялъ ему болѣе свободы, чѣмъ стихотворная форма, усвоенная имъ впослѣдствіи. Его стихотворныя "истолкованія" (Glosses) имѣли цѣну, кажется, въ глазахъ только его самого и его друзей и если-бы самое содержаніе стихотвореній было серьезное, онѣ до сихъ поръ заслуживали бы похвалъ какими ихъ осыпали на первыхъ порахъ, потому что ихъ построеніе отличается легкостью и остроуміемъ {Лучшими изъ нихъ считаются глоссы на Pater noster f. 284 и на Ave Maria f, 289.}.
   Болѣе значительныя по объему его повѣствовательныя стихотворенія напр. "Аполлонъ и Дафна", "Пирамъ и Тисбе", "Родина Любви" -- не принадлежатъ къ его лучшимъ произведеніямъ, хотя вообще не лишены достоинствъ. Зато его канцоны могутъ быть поставлены на ряду съ лучшими въ итальянской литературѣ: онѣ отличаются стариннымъ задушевнымъ простодушіемъ и искренностью, но вмѣстѣ съ тѣмъ и нѣкоторою искусственностью въ выраженіяхъ, которая впрочемъ нисколько не вредитъ общему впечатлѣнію. Одна изъ нихъ начинается такъ: "Синьора, ваши волосы изъ чистаго золота, но ваше сердце стальное. Кто не захочетъ умереть за нихъ"?
   Не много далѣе онъ даетъ той-же мысли очень искусный оборотъ въ видѣ отвѣта: "Синьора, ваши волосы не изъ золота, скорѣе само золото произошло изъ нихъ" {Obras, Granada, 1599, 12-mo, f. 69 и 71:
   
   Señora, vuestros cabellos
   De oro son,
   V de azero il coracon,
   Que nose muere nor elles.
   и
   No quieren ser de oro, no,
   Señora, vuestros cabellos,
   Quel oro quiere ser dellos.}.
   Послѣ каждой канцоны слѣдуетъ нѣчто въ родѣ толкованій на нея или варіацій ея основнаго мотива, подчасъ также не лишенныхъ достоинствъ.
   Сильвестре былъ близко связавъ съ современными ему поэтами и притомъ не только старой школы, но и съ подражателями итальянской поэзіи, каковы напр. Діего де Мендоза, Эрнандо де Акунья, Георгій Монтемайоръ и Луисъ Барахона де como. Дѣйствительно ихъ стихотворенія встрѣчаются нерѣдко среди его собственныхъ, и ихъ направленіе оказало на него рѣшающее вліяніе. Но вліялъ ли въ свою очередь онъ самъ на нихъ или на свое время -- это подлежитъ сомнѣнію. Повидимому онъ проживалъ спокойно въ Гранадѣ, состоя главнымъ органистомъ мѣстнаго собора и пользуясь, благодаря своему остроумію и любезности, извѣстнымъ значеніемъ въ обществѣ. Тѣмъ не менѣе когда онъ умеръ лѣтъ 50-ти отъ роду, его стихотворенія были извѣстны только въ рукописяхъ; но лѣтъ двѣнадцать спустя, его другъ Педро де Касересъ собралъ ихъ и напечаталъ. Изданіе прошло почти незамѣченнымъ: принадлежа въ сущности къ двумъ школамъ одновременно, Сильвестре ни тутъ ни тамъ не пользовался авторитетомъ и уваженіемъ {Существуетъ пять изданій стихотвореній Сильвестре: четыре вышли въ Гранадѣ въ 1582, 1588, 1592 и 1599 годахъ и одно въ Лиссабонѣ въ 1592 году съ очень хорошей біографіей автора, написанной издателемъ; Барбоза (Tom. II. р. 419) прибавилъ къ ней нѣсколько дополненій, по собственно говоря только сократилъ ее. Луисъ Барахона де como, другъ Сильвестре въ своихъ поэтическихъ посланіяхъ отзывается о немъ съ похвалой, а Лопе де Вега восхваляетъ его во второмъ "Лѣсу" своей "Лавровой Рощи Аполлона" (Laurel de Apollo). Стихотворенія Сильвестре раздѣлены на четыре книги въ изданіи 1599 г. и наполняютъ собою 387 стр. Онъ писалъ также и религіозныя драмы для своего собора; всѣ онѣ утрачены. Въ Indexé 1667. (р. 465) изъ всѣхъ его произведеній назначено къ исключенію только одно слово!}.
   Борьба этихъ двухъ литературныхъ направленій принимаетъ съ теченіемъ времени чисто формальный характеръ. Арготе де Молина переноситъ ее на страницы своего "Разсужденія объ Испанской поэзіи" (1575) {Это разсужденіе помѣщено въ концѣ перваго изданія "Conde Lucanor" 1575 г. и рѣшительно высказывается въ пользу древнеиспанскихъ стихотворныхъ формъ. Арготе де Молина былъ и самъ поэтъ; но его стихотворенія, помѣщенныя въ "Nobleza de Andalucia", не высокаго достоинства.}, а у Монтальво она проникаетъ даже въ его пасторали, гдѣ ей совсѣмъ не мѣсто и гдѣ Сервантесъ, Эрсилья, Кастильехо, Сильвестре и самъ Монтальво {Pastor de Filida, Часть IV и VI.} -- подъ вымышленными именами, конечно -- рѣшаютъ споръ въ пользу старой школы. Это было въ 1582 году; а въ 1599 году Лопе де Вега отстаиваетъ тотъ же взглядъ въ предисловіи къ своему San Isidro {Obras Siieltas, Madrid, 1777. Tom. XI, рр. XXVIII--XXX.}. Но тогда вопросъ этотъ былъ, по существу, уже рѣшенъ: пять или шесть большихъ эпическихъ поэмъ, не исключая и "Araucana", были уже написаны итальянскими октавами; множество буколикъ, написанныхъ въ подражаніе Саннацару, тысячи сонетовъ, канцонъ и другихъ формъ итальянской поэзіи пріобрѣли уже симпатіи публики. Даже Лопе де Вега, чье направленіе тогда уже рѣзко опредѣлилось, начавъ писать своего "San Isidro" древними народными "redondillas", подъ конецъ перешелъ на сторону новой формы, такъ что въ концѣ концовъ никто, можетъ быть, болѣе его не содѣйствовалъ укорененію въ Испаніи итальянскихъ стихотворныхъ формъ и размѣровъ. Съ этихъ поръ новая школа обезпечила за собой побѣду и никогда не переставала занимать видное мѣсто въ испанской литературѣ.
   

ГЛАВА IV.

Діего Уртадо де Мендоза. Его происхожденіе. Его "Лазарильо де Тормесъ" и подражанія ему. Государственная служба и частная жизнь.-- Удаленіе отъ дѣлъ. Его поэмы и мелкія произведенія.-- Его "Исторія Маврскаго возстанія".-- Его характеръ и смерть.

   Въ числѣ писателей наиболѣе способствовавшихъ исходу литературной борьбы въ пользу итальянской стихотворной школы былъ человѣкъ, который благодаря своему общественному положенію пріобрѣлъ особенно большое вліяніе; по своему направленію, образованію и судьбѣ онъ тѣсно связанъ съ періодомъ предыдущимъ, только что нами изученнымъ, и съ новымъ, къ которому мы теперь приступаемъ. "Это былъ Діего Уртадо де Мендоза, ученый и воинъ, государственный человѣкъ и историкъ, поэтъ и дипломатъ -- человѣкъ, который во всемъ, за что бы онъ ни брался, снискивалъ себѣ высокое уваженіе и который ни въ чемъ не довольствовался только посредственнымъ успѣхомъ {Біографію Мендозы можно найти у Антоніо въ "Biblioteca Nova" и въ изданіи "Guerra de Granada", Valencia, 1776, 4-to; изъ нихъ послѣдняя написана Иньиго Лопесомъ де Айялой, ученымъ профессоромъ поэзіи въ Мадритѣ: см. Cerdà, in Vossii Rhetorices, Matriti, 1781, 8-to, App. p. 189, примѣчаніе.}.
   Онъ родился въ Гранадѣ въ 1503 г., Его предки были, быть можетъ, знатнѣйшими людьми Испаніи, если не считать коронованныхъ особъ ея многочисленныхъ королевствъ. Лопе де Вега въ одномъ изъ своихъ драматическихъ произведеній сообщаетъ, что уже въ его время фамилія Мендоза насчитывала 23 поколѣнія людей, занимавшихъ высшія государственныя должности {"Фамилія Мендозы насчитываетъ въ себѣ двадцать три поколѣнія. Во всей Испаніи -- сколько мнѣ извѣстно,-- нѣтъ рода болѣе древняго. Члены этой фамиліи непрерывно отъ отца къ сыну представляютъ собой рядъ знаменитыхъ и высокоодаренныхъ личностей; наименовать ихъ всѣхъ это тоже что перечислять звѣзды на небѣ, волны на морѣ или измѣрить морской песокъ. Родъ этотъ -- теперь уже дознано -- ведетъ свое происхожденіе отъ одного бискайскаго синьора по имени Зуріа". (Arauco Domado, Aclo III, Comedias, Tom. XX, in 4-to, 1629, fol, 95). Гаспаръ де Авила въ первомъ актѣ своей драмы "Gobernador Prudente" (Comedias Escogidas, Madrid, in 4-to, Tom. XXI, 1664) сообщаетъ еще болѣе полную генеалогію фамиліи Мендозы. Очевидно, что она была столь же прославлена поазіей какъ и исторіей.}. Въ нашихъ цѣляхъ гораздо важнѣе то, что три ближайшіе предка этого замѣчательнаго государственнаго человѣка могли служить прекраснымъ примѣромъ для образованія характера молодаго человѣка; онъ былъ правнукъ, по прямой линіи, маркиза Сантильяны, поэта и присяжнаго остряка при дворѣ Хуана II; его дѣдъ былъ искусный посланникъ Фердинанда и Изабеллы въ пору наиболѣе запутанныхъ отношеній къ папскому престолу; его отецъ съ честью предводительствовалъ войсками во время послѣдняго рѣшительнаго пораженія мавровъ, и вслѣдъ за покореніемъ Гранады былъ назначенъ намѣстникомъ этого безпокойнаго города.
   У Діего было пять братьевъ, всѣ старше его; поэтому его готовили къ духовному званію, чтобы легче обезпечить ему положеніе и средства, необходимыя для поддержанія достоинства его громкаго имени. Но въ его характерѣ не было рѣшительно наклонностей къ духовному званію. Правда, онъ пріобрѣлъ запасъ свѣдѣній, необходимыхъ для церковной карьеры: дома онъ научился бѣгло говорить по арабски, въ Саламанкѣ успѣшно изучалъ латинскій и греческій языки, философію, церковное и гражданское право. Но онъ очевидно оказывалъ рѣшительное предпочтеніе такимъ занятіямъ, которыя имѣютъ отношеніе къ политикѣ и изящной словесности, и если справедливо, что онъ написалъ своего Лазарильо де Тормеса еще въ университетѣ то ясно, что онъ рано уже обнаружилъ склонность къ такимъ родамъ литературы, которые не имѣли ничего общаго ни съ богословіемъ, ни съ церковью.
   ..Его романъ "Лазарильо" представляетъ геніальное произведеніе, какого до тѣхъ поръ не бывало еще въ испанской литературѣ. Это -- автобіографія мальчика, маленькаго Лазаря, родившагося на мельницѣ на берегу рѣки Тормесъ, близъ Саламанки; выгнанный низкой и грубой матерью изъ дому, онъ сталъ вожакомъ слѣпаго нищаго, занятіе, позорнѣе котораго врядъ-ли можно было найти въ то время въ Испаніи. Каково бы оно ни было, Лазарильо воспользовался имъ, какъ нельзя лучше. Одаренный неисчерпаемымъ запасомъ веселости и необыкновенной понятливостью, онъ постигъ одновременно и лукавство и низость, сдѣлавшія его способнымъ все на большій и большій обманъ, на болѣе разнообразныя похожденія и преступленія, цѣлый рядъ которыхъ онъ совершилъ, находясь послѣдовательно въ услуженіи то у священника, то у дворянина, умирающаго съ голоду изъ за дворянской спѣси, то у монаха, то у продавца индульгенцій, то у капелана или полицейскаго. Наконецъ, руководимый самыми позорными побужденіями, Лазарильо женился и зажилъ своимъ домкомъ. На этомъ разсказъ обрывается, не указывая даже, будетъ-ли что еще впереди.
   И такъ содержаніе повѣсти -- похожденія плутоватаго смѣтливаго слуги, который не церемонится съ честностью и правдой, когда тѣ становятся ему поперекъ дороги; но въ сущности это злѣйшая сатира на всѣ классы общества, съ представителями котораго Лазарильо знакомъ коротко, потому что знаетъ всѣ мелочи ихъ закулисной жизни, видитъ ихъ постоянно "по домашнему". Вся книга написана бойкимъ, выразительнымъ и притомъ чисто-кастильскимъ языкомъ, который невольно заставляетъ вспоминать "Целестину". Нѣкоторыя описанія такъ картинны, что рѣдко можно встрѣтить подобныя въ прозаической литературѣ, а характеристики такъ смѣлы и мѣтки, что двѣ изъ нихъ -- монахъ и продавецъ индульгенцій не даромъ подверглись запрещенію церковной цензуры. Повѣсть не отличается большимъ объемомъ, но чрезвычайно искусный и остроумный разсказъ, удачное воспроизведеніе мѣстной жизни и нравовъ, наконецъ эффектное противоположеніе съ одной стороны -- веселаго, дерзкаго и изворотливаго слуги, съ другой -- солидной и степенной важности старыхъ кастильцевъ -- все это сразу упрочило чрезвычайную популярность книги. Съ 1553 года, когда вышло первое извѣстное намъ изданіе, она перепечатывалась очень часто и въ Испаніи и заграницей. Повѣсть и до сихъ поръ весьма популярна и даже положила начало особому роду спеціально испанской повѣствовательной литературы -- такъ называемому "Gusto picaresco", т. е. роману въ плутовскомъ стилѣ, извѣстность котораго распространилась на цѣлый свѣтъ благодаря Жиль-Блазу Ле-Сажа {Первое извѣстное библіографамъ изданіе Лазарильо вышло безъ имени автора въ Антверпенѣ въ 1653 году; въ слѣдующемъ году оно уже было перепечатано въ Бургосѣ. Въ теченіе XVI столѣтія, въ Испаніи, Италіи и Нидерландахъ, вышло довольно много изданій этой книги. Въ испанскихъ изданіяхъ по приказанію инквизиціи изъяты всѣ мѣста оскорбительныя для духовенства; предписаніе это повторено и въ Index-Expurgatorius 16t"7 года. Въ сущности я не понимаю, какъ авторъ, не бывши протестантомъ, могъ, написать такую вещь, какъ глава о продавцѣ индульгенцій. Мендоза, кажется, оффиціально никогда не выдавалъ себя за автора Лазарильо. И дѣйствительно, патеръ Сигуэнза въ своей обширной и интересной исторіи ордена Св. Іеронима утверждаетъ, что Лазарильо написанъ Хуаномъ де Ортегой, однимъ изъ приближенныхъ Карла V во время прибыванія императора въ монастырѣ Св. Юста. Замѣчательно, что Сигуэнза, человѣкъ духовнаго званія, отдаетъ полную справедливость достоинствамъ Лазарильо. Вотъ что говоритъ онъ о Хуанѣ де Ортега: Dizen, pue siendo estudianle en Salamanca, mancebo, como tenia un ingenio tan galan у fresco, hizo aquel librillo que auda por abi, llamado Lazarillo de Tonnes, mostrando en un sugeto tan humilde la propietad de la lengua Castel la na у el decoro de las personas, que introduce con tan singular artificio у donayre, que merece ser leydo de los qui tienen buen gusto. El indicio desto fue, averle hallado el borrador en la celda de su proprie mano escrito. (Libro I, cap. 34). т. e. "Говорятъ, что будучи студентомъ въ Саламанкѣ и обладая свѣжимъ и изящнымъ талантомъ написать книгу по имени Лазарильо де Тормесъ; въ обработкѣ столь низменнаго сюжета онъ съумѣлъ обнаружить духъ кастильскаго языка и достоинство выведенныхъ лицъ, очерченныхъ съ такимъ искусствомъ и талантомъ, что книга его заслуживаетъ быть читанной людьми обладающими изящнымъ вкусомъ. Это доказывается тѣмъ, что въ его кельѣ нашли черновую, писанную его собственной рукою". Мнѣ однако представляется невозможнымъ, чтобъ эти строки могли быть написаны духовнымъ лицомъ, потому-что онѣ содержатъ слишкомъ злыя нападки на церковь. Въ Англіи переводъ Лазарильо, сдѣланный Роуландомъ (см. Lowndes подъ словомъ Lazarillo) выдержалъ болѣе двадцати изданій. У меня сохранился экземпляръ лучшаго на мой взглядъ перевода, принадлежащаго Джемсу Блэкстопу (London 1670, 18-то.) Говорятъ, Буало (Bolaeana, Amsterdam, 1742, 12-mo, p. 14) намѣревался написать романъ изъ жизни Діогена-Циника "de la plus parfaite gues er ie",-- какъ онъ выразился; онъ надѣялся, что его повѣсть будетъ "beaucoup plus plaisante et plus originale que celle de Lazarille de Tonnes et de Guzman d'Alfarache". Слѣдуетъ однако сомнѣваться, чтобы онъ могъ справиться съ подобной задачей.}.
   Лазарильо вызвалъ не мало подражаній -- общая участь всѣхъ сочиненій, пріобрѣтающихъ особую популярность. "Вторая часть Лазарильо", довольно длинная, продолжаетъ разсказъ какъ разъ съ того мѣста, гдѣ остановился Мендоза; но продолженіе это никакими достоинствами не отличается, кромѣ развѣ нѣсколькихъ удачныхъ остротъ. Здѣсь рѣчь идетъ объ участіи Лазарильо въ походѣ Карла V противъ Алжира въ 1541 году; корабль, на которомъ плылъ Лазарильо, потонулъ, и съ этихъ-поръ разсказъ представляетъ сплошной рядъ однѣхъ только несообразностей; Лазарильо попадаетъ на морское дно, забирается тамъ въ какую-то пещеру или нору и превращается въ рыбу тунца; затѣмъ большая часть книги повѣствуетъ объ его блаженной жизни въ царствѣ тунцовъ.
   Наконецъ онъ попадаетъ въ неводъ и въ страхѣ за свою жизнь вновь принимаетъ человѣческій образъ, возвращается въ Саламанку и пишетъ тамъ повѣствованіе о своихъ приключеніяхъ {Это продолженіе напечатано въ 1565 году въ Антверпенѣ подъ заглавіемъ La Segunda Parte de Lazarillo de Tonnes", но вѣроятно оно вышло раньше въ Испаніи. Блэкстоновъ переводъ анонимной второй части примыкаетъ къ его-же переводу первой части, упомянутому въ примѣчаніи 3-мъ, но онъ ошибочно приписываетъ оригиналъ Хуану де Люна, чья вторая часть Лазарильо будетъ сейчасъ упомянута. Анонимный романъ, вмѣстѣ съ Лазарильо Мендозы и продолженіемъ Хуана де Ліоны, помѣщенъ въ третьемъ томѣ Biblioteca de Autores Españoles, 1846 года; которому предпослано введеніе, гдѣ обстоятельно разсмотрѣнъ вопросъ обо всѣхъ этихъ трехъ Лазарильо.}.
   Другое подражаніе, не заключающее въ себѣ продолженія повѣсти Мендозы, явилось подъ заглавіемъ "Лазарильо съ Мансанареса"; въ немъ осмѣивается исключительно столичное общество Мадрита. Написано оно Хуаномъ Кортесомъ де Толоза и напечатано въ первый разъ 1620 году. Оно прошло незамѣченнымъ и въ свое время, а теперь и подавно забыто. Та же участь постигла и упомянутую "Вторую часть Лазарильо", написанную Хуаномъ де Люна, преподавателемъ испанскаго языка въ Парижѣ, гдѣ она напечатана въ томъ-же 1620 году. По содержанію она все таки ближе другихъ подходитъ къ разсказу Мендозы: въ ней Лазарильо попрежнему слуга разныхъ господъ и подъ конецъ тѣлохранитель какой-то бѣдной, но чванной знатной дамы. Послѣ этого онъ не остается болѣе "въ міру", становится благочестивымъ отшельникомъ и пишетъ о себѣ самомъ разсказъ, который уступаетъ конечно блестящей повѣсти Мендозы, но все-таки не лишенъ достоинствъ, особенно по языку и слогу {Antonio, Bib. Nov. T. I, рр. 680 и 728. хуанъ де Люна названъ почему-то, на заглавномъ листѣ "Н. de Luna". Семь діалоговъ, отмѣченныхъ Гаянгосомъ за чистоту кастильскаго языка, вышли въ Лондонѣ въ 1591, въ Парижѣ въ 1619 и въ Брюсселѣ въ 1612 и 1675 годахъ. Въ парижскомъ изданіи, содержащемъ 12 діалоговъ, авторомъ ихъ названъ Juan de Luna, который къ нимъ прибавилъ еще 5 большихъ діалоговъ. На брюссельскомъ изданіи значится имя Cesar Oudin; оба -- и Luna, и Oudin -- были учителя испанскаго языка. Неизвѣстно, былъ-ли Ondin авторомъ первыхъ семи діалоговъ. См. испанскій переводъ моего сочиненія, Томъ, III, стр. 559.}.
   Разсказываютъ, что авторъ "Lazarillo de Tormes" отправляясь въ путешествіе, бралъ съ собою "Амадиса" и "Целестину" и перечитывалъ ихъ на досугѣ {Francisco de Portugal, въ своемъ "Arte de Galanterie" (Lisboa, 1670, 4-to, p. 49) утверждаетъ, что Мендоза, уѣзжая посломъ въ Римъ, взялъ съ собою только двухъ товарищей: "Амадиса Галльскаго* и "Целестину".}. Какъ мы уже видѣли, это былъ человѣкъ неспособный посвятить себя служенію церкви, и вотъ мы вскорѣ встрѣчаемъ его въ рядахъ испанской арміи въ Италіи, о чемъ онъ подъ старость всегда вспоминаетъ съ какимъ то горделивымъ удовольствіемъ. Но мы знаемъ также, что всякій разъ, какъ войска оставались въ бездѣйствіи, онъ съ увлеченіемъ слушалъ лекціи знаменитыхъ профессоровъ въ Падуѣ, въ Болоньѣ и Римѣ и все болѣе и болѣе расширялъ кругъ своихъ научныхъ свѣдѣній.
   Такой замѣчательный человѣкъ долженъ былъ, конечно, обратить на себя вниманіе проницательнаго и дальновиднаго Карла V, и вотъ въ 1538 году Мендоза является уже его посломъ въ Венеціи, I въ то время одной изъ могущественнѣйшихъ державъ Европы; но и здѣсь, какъ ни многосложны были его занятія, онъ съ особеннымъ стараніемъ заводилъ знакомство съ учеными и литераторами. Фамилія Альдовъ стояла тогда на высотѣ своей славы, и Мендоза покровительствовалъ и помогалъ имъ. Paulus Mautius посвятилъ ему свое изданіе философскихъ сочиненій Цицерона и высоко цѣнилъ его критическій талантъ и знаніе латинскаго языка, хотя въ то же время признаетъ, что Мендоза всегда увѣщевалъ молодыхъ людей изучать философію и науки на родномъ языкѣ -- рѣдкій примѣръ человѣка свободнаго отъ предразсудковъ въ такое время, когда благоговѣніе къ древнимъ заставляло ученыхъ презирать все современное и національное. Одно время, впрочемъ, онъ отдался изученію античной литературы съ такимъ энтузіазмомъ, какой выказывалъ развѣ еще Петрарка двумя столѣтіями раньше. Онъ посылалъ въ Ѳессалію и въ Аѳонскіе монастыри за греческими рукописями. По рукописямъ его библіотеки впервые были изданы вполнѣ сочиненія Іосифа Флавія, а также и многихъ отцовъ церкви. Когда онъ оказалъ однажды какую то важную услугу султану Солиману и тотъ позволилъ ему требовать доказательствъ своего монаршаго благоволенія, то Мендоза указалъ, какъ на единственную награду, какую онъ согласился-бы принять, на греческія рукописи, которыя, по его словамъ, вознаградили-бы его за всѣ труды {Много лѣтъ позднѣе Мендоза былъ обвиненъ въ томъ, будто онъ похитилъ изъ Венеціанской публичной библіотеки рукописи, переданныя имъ впослѣдствіи въ Эскуріалъ (Morhofii, Polyhistor Literarius I, IV 522). Но патеръ Андресъ (Cartas Familiáres, Madrid, 1790 III, 54) съ успѣхомъ защитилъ его память отъ этого обвиненія. Дѣло въ томъ, что Мендоза заказывалъ лично для себя копіи съ нѣкоторыхъ древнихъ рукописей, пожертвованныхъ венеціанской библіотекѣ кардиналомъ Бессаріономъ; на каждомъ изъ венеціанскихъ списковъ значилось, что они изготовлены по заказу Бессаріона; переписчики Мендозы, ради китайской точности, воспроизвели на своихъ стихахъ эти помѣтки; отсюда и пошло мнѣніе, будто въ Эскуріалъ попали рукописи Бессаріона. Патеръ Андресъ навелъ справки въ Венеціи и оказалось, что всѣ эти рукописи остаются на своихъ мѣстахъ въ венеціанской библіотекѣ.}.
   Изъ этого круга занятій, такъ подходившаго къ его вкусамъ и наклонностямъ, императоръ призвалъ его къ болѣе важнымъ обязанностямъ: онъ назначилъ его правителемъ Сіэны, гдѣ онъ одновременно долженъ былъ держать въ страхѣ и Римъ и Флоренцію; это порученіе онъ выполнилъ не безъ опасности для своей жизни. Немного спустя онъ отстаивалъ интересы императора на Тридент-' скомъ соборѣ, гдѣ обсуждались столько-же дѣла политическія, сколько и церковныя. Онъ блестяще выполнилъ это порученіе благодаря твердости, ловкости и краснорѣчію -- качества, которыми онъ обладалъ въ такой степени, что одни они могли прославить его, какъ выдающагося государственнаго человѣка Испаніи. Съ собора онъ по неотложнымъ дѣламъ уѣхалъ въ Римъ, чтобъ наблюдать за папой въ самой его резиденціи. И это порученіе онъ исполнилъ съ успѣхомъ, смѣло и открыто выступивъ противъ Юлія III, и своимъ поведеніемъ такъ возвысилъ достоинство и свое личное и своего отечества, что въ продолженіе шести лѣтъ на него смотрѣли какъ на главу императорской партіи въ Италіи, почти какъ на вице-короля, твердо и искусно управлявшаго страной. Но подъ конецъ непосильные труды сломили его, и такъ какъ императоръ перемѣнилъ политику и рѣшилъ водворить миръ въ Европѣ раньше своего отреченія отъ престола, то Мендоза въ 1554 году возвратился въ Испанію {Дипломатическіе успѣхи Мендозы вошли въ пословицу. Почти столѣтіе позднѣе, Саласъ Барбадильо разсказывалъ объ одномъ искателѣ приключеній: "судя по его словамъ, можно было подумать, что онъ былъ въ Римѣ такимъ же искуснымъ посланникомъ, какъ и знаменитый мудрый рыцарь Діего де Мендоза въ свое время! (Cavalière Puntual, Madrid, 1619, f. 5).}.
   Въ слѣдующемъ году вступилъ на престолъ Филиппъ II. Его политика мало походила на политику его отца, а Мендоза не принадлежалъ къ тѣмъ людямъ, которые могутъ принаровиться ко всякимъ обстоятельствамъ. Онъ сталъ рѣдко появляться при дворѣ и былъ даже въ немилости у своего суроваго государя {Кажется, причина немилости Филиппа II къ Мендозѣ заключалась въ какихъ-то денежныхъ счетахъ, относящихся къ тому времени, когда Мендоза былъ губернаторомъ въ Сіенѣ и задумалъ перестроить сіэнскій укрѣпленный замокъ. (Navarette, Vida de Cervantes, Madrid, 1818, 8-vo, 441.}. Слѣдующій примѣръ лучше всего показываетъ отношеніе Филиппа къ Мендозѣ: однажды 64-хъ лѣтній посланникъ, и съ годами не утратившій своего юношескаго пыла, горячо заспорилъ какъ-то во дворцѣ съ однимъ придворнымъ; въ жару спора тотъ выхватилъ кинжалъ, который Мендоза вырвалъ у него изъ рукъ и выбросилъ черезъ перила балкона; говорятъ, будто онъ туда же отправилъ вслѣдъ за кинжаломъ и самого придворнаго {Письмо самого Мендозы, отъ 20-го сентября 1579 года, обстоятельно и убѣдительно объясняетъ, почему его нельзя судить строго: вся его вина въ томъ, что онъ защищался отъ нападенія -- во дворцѣ. Съ чисто кастильскою прямотою онъ говоритъ о себѣ: "Un hombre de tan conocidos abuelos como yo у con nota de que se hable ya en las esquinas". т. e. "Человѣкъ съ такими славными предками какъ я и обладающій такой извѣстностью, что о немъ говорятъ во всѣхъ углахъ". Слова эти приведены изъ испанскаго перевода моей книги (Tom. II. рр. 501--504).}. Само собою разумѣется, на дѣло взглянули, какъ на оскорбленіе королевскаго достоинства, а въ глазахъ преданнаго формализму и этикету Филиппа поступокъ этотъ представился просто смертельной обидой: онъ объявилъ Мендозу сумасшедшимъ и прогналъ его отъ своего двора. Напрасно престарѣлый Мендоза боролся нѣкоторое время противъ этой несправедливости: онъ кончилъ тѣмъ, что съ достоинствомъ покорился необходимости.
   Въ изгнаніи онъ развлекался поэзіей и писалъ стихи {Одно изъ его стихотвореній -- "Письмо въ формѣ Redondillas" -- было имъ написано, когда онъ находился подъ стражей. Obras, 1610, f. 72.}. Конечно, такія занятія не совсѣмъ подходили къ его преклонному возрасту,-- но вѣдь онъ къ нимъ привыкъ издавна. Въ первомъ изданіи стихотвореній Боскана помѣшено посланіе къ нему Мендозы, написанное повидимому еще въ молодости; сверхъ того есть еще нѣсколько мелкихъ его стихотвореній, написанныхъ -- судя по содержанію -- въ Италіи. Хотя Мендоза подолгу проживалъ въ Венеціи и Римѣ, хотя онъ рано уже сблизился съ Босканомъ, однакоже онъ отнюдь не сталъ на сторону итальянской школы и, отдавая справедливость достоинствамъ итальянскихъ стихотворныхъ формъ, продолжалъ писать старинными "redoridillas" и "quintillas", стараясь высказывать въ нихъ чисто національные чувства и взгляды, свойственные старо-кастильской поэзіи {Покуда сочиненія Мендозы не вошли въ XXXII-й томъ "Библіотеки" Риваденейры (1854), существовало только одно ихъ изданіе, выпущенное въ свѣтъ Хуаномъ Діасомъ" въ Мадритѣ въ 1610-мъ году, in 4-to; изданію предпосланъ сонетъ Сервантеса. Это рѣдкое и цѣнное изданіе, хотя и переполненное отпечатками. Въ обращеніи къ читателямъ говорится, что мелкія стихотворенія Мендозы не изданы, какъ не соотвѣтствующія его достоинству. Если образчикомъ этихъ стихотвореній можетъ служить сонетъ, напечатанный Седано въ Parnaso Español. VIII, 120, то нечего и жалѣть, что они не изданы.-- Въ парижской національной библіотекѣ Ms. No 8293, хранится собраніе стихотвореній Мендозы, кажется, съ его собственными примѣчаніями. Это собраніе полнѣе всѣхъ изданныхъ. Ochoa, Catalogo, Paris, 1844, in 4-to p. 532.}.
   Несомнѣнно, что Мендоза, усердно изучая классиковъ, настолько проникся античнымъ духомъ, настолько усвоилъ себѣ античное міросозерцаніе, что всякія новѣйшія вліянія проходили для него безслѣдно. Первая часть названнаго выше посланія къ Боскану, написанная, правда, плавными терцинами, напоминаетъ посланіе Горація къ Нумицію и представляетъ дѣйствительно точное подражаніе этому произведенію; напротивъ, заключительная его часть написана въ чисто испанскомъ вкусѣ и даетъ такую художественную картину домашняго быта, какая никогда, не рисовалась воображенію древнихъ {Посланіе это напечатано еще при жизни Мендозы, въ первомъ изданіи сочиненій Боскана (ed. 1543, f. 129); оно помѣщено и въ собраніи сочиненій Мендозы (f. 9), также у Седано, Фабера и др. Первое напечатанное произведеніе Мендозы -- это канцона, помѣщенная въ Cancionero General, 1535 года, f. 99, b.}. Гимнъ въ честь кардинала Эспинозы -- одно изъ лучшихъ его стихотвореній -- написанъ послѣ пятидневнаго упорнаго чтенія Пиндара и тѣмъ не менѣе строго выдержанъ въ старо-кастильскомъ духѣ {Гимнъ кардиналу Эспинозѣ вошелъ въ собраніе поэтическихъ произведеній Мендозы, f. 143. См. также Седано, T. IV, указатель, стр. II.}; точно также вторая его канцона, несмотря на итальянскую стихотворную форму, болѣе напоминаетъ Горація, чѣмъ Петрарку {Obras, f. 99.}. Несомнѣнно однако, что Мендоза содѣйствовалъ упроченію новыхъ поэтическихъ формъ, введенныхъ Босканомъ и Гарсильяссо; покрайней мѣрѣ на него ссылаются многіе поэты того времени, особенно Сильвестре и Кристовалъ де Меса {См. у Сильвестре сонетъ къ Мендозѣ (Poesias, 1599, f. 333).
   
   De vuestro ingenio y invencion
   Piensa hacer industrie por do pueda
   Subir la tosca rima a perfeccion т. e. "на вашъ геній будутъ ссылаться въ доказательство того, что тосканская риѳма можетъ быть доведена до совершенства", и посланіе Кристоваля де Месы къ графу де Кастро (Bimas 1611, f158) въ которомъ говорится, что славный Мендоза шелъ по стопамъ Боскана и Гарсильяссо.}. Вообще Мендоза съ равнымъ успѣхомъ писалъ въ обоихъ направленіяхъ: его итальянскія стихотворенія болѣе другихъ отличаются богатствомъ мысли; за то онъ вложилъ больше души, больше искренняго чувства въ стихотворенія, написанныя въ народномъ духѣ. Мелкія его стихотворенія, теперь называемыя letrillas, а прежде извѣстныя подъ различными именами -- прелестны {Одно изъ нихъ, озаглавленное Villancico (Obras, f. 117), можетъ служить лучшимъ образцомъ веселыхъ letrillas. Лопе де Вега называегъ его redondillas чудесными.}. Другія его произведенія, болѣе объемистыя, чѣмъ тѣ, которыя написаны въ итальянской формѣ, дышутъ живымъ неподдѣльнымъ юморомъ, болѣе идущимъ автору "Лазарильо", чѣмъ имперскому уполномоченному на Тридентскомъ соборѣ или при папскомъ дворѣ. Нѣкоторыя изъ нихъ заключали въ себѣ такія вольности, что такъ и остались не напечатанными.
   Темъ же характеромъ проникнуты два его письма или точнѣе два разсужденія въ формѣ писемъ: въ первомъ, изъ нихъ написанномъ якобы отъ лица ищущаго мѣста при дворѣ находится характеристика низшихъ придворныхъ чиновъ, такъ называемыхъ "Саtariberas": бѣдно одѣтые, съ раболѣпными манерами, они стерегутъ входы и выходы во дворцѣ и осаждаютъ предсѣдателя Кастильскаго Совѣта просьбами дать имъ одну изъ безчисленныхъ мелкихъ должностей при дворѣ. Другое письмо адресовано Педро Салацару и осмѣиваетъ его книгу о германскихъ войнахъ императора, при чемъ авторъ, по словамъ Мендозы, приписываетъ себѣ болѣе чѣмъ слѣдуетъ. Оба письма проникнуты оригинальнымъ юморомъ и непринужденною веселостью -- качества, лежавшія, повидимому въ основѣ характера Мендозы: какъ ни серьезны и важны были занимаемыя имъ должности, качества эти въ теченіе всей его жизни, то и дѣло, прорывались у него наружу {Письма напечатаны въ очень плохомъ сборникѣ Seminario Erudite, Madrid 1789, in 4-to, первое въ 18-мъ томѣ, другое въ 24-мъ. Пелисеръ сообщаетъ, что второе письмо напечатано съ очень плохаго списка (Don Quixote,Parte I с. 1, примѣчаніе); судя по выдержкамъ у Клемансина (D. Quix. Tom I. р. 5) и первое письмо издано точно также. Но письмо къ Салацару издано весьма тщательно въ Biblioteca de Autores Eapanoles, XXXVI, 1856. "Catariberas", такъ зло осмѣянные въ первомъ письмѣ, впослѣдствіи упали еще ниже и стали чѣмъ-то въ родѣ шакаловъ для легистовъ. См. "Soldado Pindaro", сочиненіе Gonèalo de Cespedes у Meneses (Lisboa, 1626, 4-to f. 37b) гдѣ они осмѣяны въ злѣйшей сатирѣ. Допъ Xocé Гальярдо въ своемъ "Criticon" (1835, No 3) доказываетъ -- и мнѣ кажется, убѣдительно -- что письмо о "Catariberas" написано Евгеніемъ де Саласаръ и Аларконъ; онъ прилагаетъ при этомъ и хорошую копію съ самаго письма. Нѣсколько частныхъ писемъ Мендозы помѣщены у Donner, Progresses de la Historié de Aragon (fol 1680) и въ Bibl de Ant. Esp.XXI, p. 24 elsequ. Впрочемъ, большая часть ихъ по сю пору не изданы: ихъ слѣдуетъ искать или въ національной библіотекѣ въ Мадритѣ или тамъ же въ библіотекѣ Исторической Академіи. Ко всему этому слѣдуетъ прибавить еще небольшое, но очень интересное сочиненіе, озаглавленное: "Разговоръ между Хуаномъ и Педро Луисомъ Фарнезе, сыномъ папы Павла Ш (1547); оно напечатало впервые въ XXXVI томѣ "Biblioteca de Autores Españoles", 1855.}.
   Подъ старость Мендоза склонялся все болѣе и болѣе къ серьезнымъ занятіямъ и, потерявъ всякую надежду на возвращеніе ко двору, поселился въ скромномъ уединеніи въ родномъ своемъ городѣ Гранадѣ. Уже по самому складу своего ума Мендоза отнюдь не могъ впасть въ бездѣйствіе, да этому помѣшало бы и избранное имъ мѣстопребываніе: Гранада не только вызывала въ немъ рядъ романтическихъ воспоминаній, но и тѣсно было связана со славой всего его рода; здѣсь же онъ провелъ большую часть своей молодости и рано освоился съ памятниками былаго маврскаго могущества, которые говорили ему о томъ времени, когда Гранада была столицей одной изъ сильнѣйшихъ и блестящихъ магометанскихъ династій. Здѣсь онъ естественно долженъ былъ возвратиться къ своимъ раннимъ полуарабскимъ симпатіямъ и занятіямъ и, приведя въ порядокъ свое рѣдкое собраніе маврскихъ рукописей, предался изученію литературы и исторіи роднаго города, пока не остановился на рѣшеніи описать на досугѣ какую нибудь одну эпоху этой исторіи.
   Избранный имъ періодъ былъ еще свѣжъ у всѣхъ въ памяти: это періодъ возстанія мавровъ (1568--1570), не вынесшихъ наконецъ тяжкаго угнетенія со стороны Филиппа II. Къ чести Мендозы слѣдуетъ сказать, что онъ, несмотря на свой испанскій образъ мыслей, отнесся великодушно и безпристрастно къ врагамъ своей вѣры и своего народа, и вслѣдствіе этого его книга могла появиться въ свѣтъ лишь много лѣтъ спустя послѣ его смерти и не ранѣе окончательнаго изгнанія несчастныхъ мавровъ изъ Испаніи.
   Мендоза располагалъ всѣми средствами для выполненія задуманнаго имъ труда: его отецъ предводительствовалъ войскомъ въ побѣдоносномъ походѣ 1492 года, къ которому "Исторія Маврскаго Возстанія" возвращается очень часто, а позднѣе былъ правителемъ Гранады; одинъ изъ его племянниковъ начальствовалъ арміей въ войнѣ противъ мятежниковъ. Теперь, когда возстаніе было подавлено, маститый государственный человѣкъ, стоя среди слѣдовъ разрушенія и живыхъ воспоминаній минувшей борьбы, узнавалъ отъ участниковъ и очевидцевъ все что случилось съ обѣихъ сторонъ замѣчательнаго. Отличное знакомство съ предметомъ и необыкновенная живость и яркость описаній такъ переносятъ читателя въ самый разгаръ событій, вызывая интересъ къ отдѣльнымъ эпизодамъ, которые остались бы незамѣченными, если-бъ не были представлены такъ живо и увлекательно {Первое изданіе "Гранадской нойны (Guerra de Granada) вышло въ 1610 году въ Мадритѣ; оно очень не полное; въ Лиссабонскомъ изданіи 1627, напечатанномъ вообще лучше перваго, возстановлены многія опущенныя мѣста, особенно въ концѣ III книги. Исправлялъ это изданіе Joao Silva, графъ Порталегре -- "vere purpuram auctoris purpurae attexens" -- говоритъ о немъ Антоніо съ придворной любезностью. Первое полное изданіе вышло въ 1730 году; лучшее изданіе принадлежитъ Monfort'у (Valencia, 1776). Затѣмъ было много и другихъ хорошихъ изданій и въ томъ числѣ въ ХХІ-мъ томѣ Bibi, de Aut. Españoles, 1852 года.}.
   Хотя "Исторія Маврскаго Возстанія" есть плодъ времени и почвы, ее произведшей, тѣмъ не менѣе она носитъ на себѣ слѣды пристальнаго изученія и подражанія античнымъ образцамъ; во всякомъ случаѣ она далеко ушла отъ лѣтописнаго склада предшествующаго періода испанской исторіографіи. Духъ древности сказывается уже въ самомъ началѣ труда: "Я намѣренъ -- такъ начинаетъ старый воинъ -- разсказать о войнѣ въ Гранадѣ, которую католическій король Испаніи, Филиппъ II, сынъ непобѣдимаго императора Карла, велъ противъ новообращенныхъ мятежниковъ и которую я видѣлъ частью самъ, частью описалъ по разсказамъ участвовавшихъ въ ней оружіемъ или совѣтомъ".
   Художественнымъ образцомъ послужилъ для Мендозы Саллюстій. Подобно "Войнъ противъ Катилины", "Исторія Маврскаго Возстанія"представляетъ небольшое сочиненіе, отличающееся удивительно сильнымъ и смѣлымъ слогомъ. Нѣкоторыя мѣста написаны очевидно въ подражаніе Тациту, къ которому по силѣ выраженія и строгости тона Мендоза подходитъ ближе, чѣмъ по великолѣпію слога -- къ Саллюстію. Иногда эти подражанія бываютъ такъ удачны, что производятъ впечатлѣніе подлинника. Укажу для примѣра на обычно приводимое мѣсто, замѣчательное по живости изображенія и глубинѣ чувства: это подражаніе живому и сжатому разсказу Тацита о посѣщеніи Германикомъ и его войскомъ тевтобургскаго лѣса, гдѣ лежали не преданные землѣ останки трехъ легіоновъ Вара и о погребеніи имъ своихъ падшихъ и позабытыхъ соотечественниковъ. Почти то-же находимъ мы и у испанскаго историка: описанное имъ событіе до того сходно съ разсказаннымъ у Тацита, что подражаніе представляется вполнѣ естественнымъ {См. Tac. Annales Lib. I, cap. 61, 62; и Мендозы Guerra de Grenada, книга IV, стр. 300--302, изданіе 1776 г.}.
   Во время возстанія мавровъ въ 1500 -- 1501 годахъ, понадобилось какъ-то разрушить крѣпостцу въ горахъ, неподалеку отъ Малаги. Никто не вызывался идти на это рискованное и опасное предпріятіе; наконецъ Донъ Алонсо де Агиларъ, одинъ изъ лучшихъ рыцарей въ арміи Фердинанда и Изабеллы, взялъ на себя это опасное порученіе. Попытка его, какъ и слѣдовало ожидать, не удалась, и никого почти не осталось въ живыхъ, чтобъ разсказать о подробностяхъ пораженія; но храбрая рѣшимость и самопожертвованіе Агилара произвели въ то время сильное впечатлѣніе и дали содержаніе многимъ стариннымъ балладамъ {См. разсказъ объятомъ событіи у Маріаны (XXVII, 5) и у Хиты, Guerras de Granada, гдѣ приложены въ концѣ "двѣ такія баллады.}. Почти семьдесятъ лѣтъ прошло со времени этого злополучнаго предпріятія, когда Мендоза приступилъ къ его описанію -- а кости испанцевъ и мавровъ все еще бѣлѣли на томъ мѣстѣ, гдѣ пали сражавшіеся. Борьба двухъ народовъ опять возобновилась вслѣдствіе возстанія побѣжденныхъ; опять снарядили экспедицію въ тѣ-же горы. Походомъ руководилъ герцогъ Аркосскій, прямой потомокъ одного изъ убитыхъ здѣсь же героевъ, родственникъ Алонсо Агилара. Покуда изготовлялись войска, герцогъ, конечно интересовавшійся дѣломъ, которое его касалось такъ близко, посѣтилъ съ небольшимъ отрядомъ это печальное мѣсто.
   Вотъ разсказъ Мендозы: "Герцогъ оставилъ Касарезъ, осматривая и занимая горные проходы -- необходимая предосторожность при неувѣренности въ успѣхѣ военнаго предпріятія. Отрядъ сталъ подниматься на горныя высоты, гдѣ, по разсказамъ, лежали непогребенными тѣла убитыхъ -- ужасное зрѣлище и скорбное напоминаніе! {Incedunt -- говоритъ Тацитъ -- moestos locos, visuqueac memoria deformes.} Между посѣтившими теперь это мѣсто были родственники и потомки убитыхъ,-- люди которымъ по преданію извѣстны были всѣ подробности этого несчастнаго событія. Пришли сперва туда, гдѣ остановился когда-то за темнотою ночи передовой отрядъ съ своимъ предводителемъ: это широкая лощина между подошвой горы и маврской крѣпостью, защищенная только естественными прикрытіями. Здѣсь валялись человѣческіе черепа и лошадиные остовы, частью сложенные вмѣстѣ въ кучи, частью разбросанные тамъ, гдѣ приходилось падать убитому, -- среди обломковъ оружія, остатковъ сбруи и богатыхъ рыцарскихъ доспѣховъ {Ср. Тацита: "Medio campi albentia ossa, ut fugerant, ut restiterant, disjecta vel aggerata; adjacebant fragmina telorum equorumque artus, simul truncis arborum antefixa ora".}. Далѣе увидѣли и самую крѣпость: она уже почти сравнялась съ землей и представляла лишь жалкія развалины. Подвигаясь понемногу впередъ, воины припоминали мѣста, гдѣ погибли вмѣстѣ и генералы, и офицеры, и рядовые; разсказывали другъ другу, гдѣ и какъ спаслись оставшіеся въ живыхъ, -- и въ числѣ ихъ графъ Уренья и Педро Агиларъ, старшій сынъ Дона Алонсо; толковали, какъ этотъ послѣдній долго защищался среди двухъ скалъ, какъ получилъ отъ маврскаго военачальника первую рану въ голову и вторую въ грудь, отъ которой палъ; вспомнили слова, произнесенныя обоими враждебными вождями, когда они сошлись вмѣстѣ: "Я Донъ Алонсо", сказалъ одинъ.-- "Ты Донъ Алонсо, а я вождь Бенастепаровъ", отвѣчалъ другой, нанося ему смертельный ударъ; говорили о тѣхъ ранахъ, какія ему нанесъ Алонсо, которыя однако не были смертельны; вспомнили, что и друзья и враги одинаково скорбѣли объ его участи, и теперь, на томъ же мѣстѣ, возобновилось это скорбное чувство воиновъ. Начальникъ приказалъ отслужить паннихиду по убитымъ, и всѣ помолились о вѣчномъ упокоеніи ихъ душъ, не зная, молятся-ли они за родныхъ или за враговъ, и эта неувѣренность только усилила всеобщее ожесточеніе и желаніе во что бы ни стало отыскать тѣхъ, на кого бы можно излить свою месть" {Igitur roinanus,qui aderat, exercitus, sextum pos cladis annum, trium legionum ossa, nullo noscente aliénas reliquias an suorum humo tegeret, omnes ut conjunetos ut consangineos, aucta in hostem irá, moesli simul et infensi condebant..}.
   Такихъ мѣстъ въ "Исторіи Маврскаго Возстанія" найдется немало: очевидно, Мендоза охотно позволялъ себѣ увлекаться обработкой отдѣльныхъ эпизодовъ и съ особеннымъ удовольствіемъ старался разукрасить предметъ своего разсказа; но уклоняясь отъ главнаго событія ради описанія второстепенныхъ эпизодовъ, онъ никогда не впадаетъ въ натяжки, и его разсказъ всегда остается сильнымъ и производитъ полное впечатлѣніе.
   Приведу въ примѣръ замѣчательную рѣчь Эль Сагера, одного изъ главныхъ заговорщиковъ; онъ подстрекаетъ своихъ собратій возстать открыто противъ враговъ и перечисляетъ цѣлый рядъ оскорбленій и жестокостей, которыя пришлось вытерпѣть маврамъ отъ своихъ испанскихъ притѣснителей. Невольно напрашиваются на сравненіе рѣчи, произносимыя у Тита-Ливія негодующими карѳагенскими вождями: "Видя что самая грандіозность предпріятія вызываетъ въ заговорщикахъ сомнѣнія, колебанья, нерѣшительность, -- Загеръ собралъ нѣсколькихъ вліятельныхъ людей въ домѣ Зинзана въ Альбайсинѣ и обратился къ нимъ съ рѣчью; онъ ярко обрисовалъ притѣсненія, которымъ они подвергались со стороны правительственныхъ чиновниковъ, и частныхъ лицъ Испаніи: "мы -- рабы, хотя открыто насъ и не признаютъ таковыми; но наши жены и дѣти, наше имущество и мы сами -- въ полномъ распоряженіи враговъ, и нѣтъ надежды когда нибудь вырваться изъ этого рабства; у насъ столько же тирановъ и мучителей, сколько сосѣдей; насъ то и дѣло облагаютъ новыми поборами и податями; мы лишены права убѣжища въ священныхъ мѣстахъ, куда спасаются совершившіе преступленіе не намѣренно или по долгу кровной мести, (что у испанцевъ считается болѣе извинительнымъ); мы лишены покровительства тѣхъ самыхъ церквей, которыя подъ страхомъ тяжкаго наказанія заставляютъ насъ исправно посѣщать; мы подчинены священникамъ только для того, чтобъ ихъ обогащать, и при всемъ томъ считаемся недостойными милости Божіей; испанцы смотрятъ на насъ какъ на мавровъ среди христіанъ и презираютъ насъ, а свои считаютъ насъ христіанами и не вѣрятъ и не помогаютъ намъ. Намъ воспрещено общеніе съ людьми, мы не смѣемъ говорить на родномъ языкѣ, а языка кастильскаго мы не понимаемъ. Какъ же сноситься съ людьми? Какъ требовать или предлагать что-либо необходимое въ жизни? Мы не смѣемъ говорить съ людьми; намъ отказываютъ въ томъ, въ чемъ даже животнымъ не отказано! Какъ будто говорящій по кастильски не можетъ держаться вѣры Магомета, а говорящій по маврски -- исповѣдывать Христа! Насильно отдаютъ они нашихъ дѣтей въ монастыри и школы, учатъ ихъ такимъ наукамъ и искусствамъ, которыя запрещены намъ отцами и дѣдами, чтобъ отъ этого не пострадала чистота нашихъ законовъ и обычаевъ и чтобъ истина этихъ законовъ не сдѣлалась предметомъ сомнѣній и споровъ. Мало того -- они грозятъ вырвать нашихъ дѣтей изъ объятій матерей и отцовъ и услать ихъ въ чужіе края, гдѣ они отстанутъ отъ нашихъ нравовъ и обычаевъ и сдѣлаются врагами тѣхъ, кому обязаны своею жизнью. Они заставляютъ насъ даже національный нарядъ нашъ замѣнять кастильскимъ. Однако одѣваются же христіане каждый по своему: нѣмцы -- такъ, Французы -- иначе; монахи, молодежь, старики -- всѣ одѣваются различно: каждый народъ, каждый общественный классъ, званіе, состояніе, профессія -- одѣваются по своему, хотя всѣ христіане; а мы, мавры, не смѣемъ одѣваться какъ мавры, какъ будто вѣру свою мы носимъ не въ сердцахъ, а въ платьѣ" {Рѣчь Эль Сагера находится въ І-й книгѣ "Исторіи" Мендозы.}.
   Рѣчь эта несомнѣнно очень картинна; а въ этомъ родѣ -- и по содержанію, и по манерѣ изложенія -- написана вся книга; ея сжатый и смѣлый слогъ вполнѣ соотвѣтствуетъ духу испанскаго языка,-- теченіе мыслей плавное и быстрое и легко увлекаетъ читателя. Между историческими сочиненіями предыдущаго періода, написанными въ стилѣ хроникъ, нѣтъ ни одного равнаго этому, и даже изъ позднѣйшихъ развѣ очень немногія могутъ по силѣ, смѣлости и вѣрности сравниться съ "Исторіею Возстанія Мавровъ" {См. мѣткій отзывъ о слогѣ сочиненій Мендозы у Garces, Vigor у Elegancia la lengua Castellana, Madrid, 1791, 4-to, Tom. II.}.
   Трудъ этотъ -- лебединая пѣсня Мендозы: ему было за семьдесятъ лѣтъ, когда онъ, доведя работу до конца, далъ понять, что съ этихъ поръ его литературная и научная дѣятельность кончена. Онъ собралъ всѣ свои книги -- классиковъ, рукописи пріобрѣтенныя въ Италіи и Греціи, рѣдкія арабскія сочиненія, разысканныя имъ въ Гранадѣ -- и все это передалъ своему суровому государю, устраивавшему когда библіотеку въ Эскуріалѣ. И до сихъ поръ книжный вкладъ Мендозы занимаетъ въ эскуріальской библіотекѣ самое почетное мѣсто. Съ этихъ поръ мы ничего больше не слышимъ о престарѣломъ государственномъ человѣкѣ: мы знаемъ только, что Филиппъ II разрѣшилъ ему явиться кб двору въ Мадридъ, гдѣ онъ черезъ нѣсколько дней опасно занемогъ и умеръ въ апрѣлѣ 1575 года, семидесяти двухъ лѣтъ отъ роду {У Dormer'а въ Progresses de la Historia de Aragon, Zaragossa, 1680, folio, pp. 501 etc. помѣщено нѣсколько писемъ Мендозы къ историку Зуритѣ: въ нихъ содержатся любопытныя свѣдѣнія о занятіяхъ и настроеніи духа Мендозы въ послѣдніе два года его жизни. Въ письмѣ изъ Гранады отъ 1-го декабря 1573 года онъ сообщаетъ о своемъ намѣреніи подарить Эскуріалу свою рукописную коллекцію: "теперь собираю книги и пересылаю ихъ въ Алкалу; я узналъ черезъ доктора Веласко, что его величеству угодно разсмотрѣть ихъ и, можетъ быть, помѣстить въ Эскуріалѣ. Конечно, король поступаетъ основательно, потому что Эскуріалъ несомнѣнно великолѣпнѣйшее зданіе древнихъ и новыхъ временъ, и въ немъ ни въ чемъ не должно быть недостатка, а потому слѣдуетъ имѣть здѣсь и библіотеку самую полную въ мірѣ". Въ другомъ письмѣ, за нѣсколько мѣсяцевъ передъ смертью, онъ пишетъ: "я все стираю пыль съ моихъ книгъ, осматриваю, не повредили ли ихъ крысы, и очень бываю радъ, когда нахожу ихъ въ хорошемъ состояніи. Попадаются между ними и очень рѣдкія сочиненія, которыхъ я уже совершенно не помню, и мнѣ горько бываетъ, когда я подумаю, какъ мало я знаю въ сравненіи съ тѣмъ, что перечиталъ". (Письмо отъ 18 ноября 1574 года). Подобная же фраза объ Эскуріалѣ, выраженная еще болѣе сильно встрѣчается и у Маріаны: "insana atque regia substructio ejus templi quod а Laurentio Martyre nomen habet (De Bege, 1599. p. 340). Изъ обоихъ отзывовъ видно, какъ это мрачное и величественное зданіе гармонировало съ испанскимъ народнымъ характеромъ въ эпоху Филиппа II. Оно было начато постройкой въ 1563 для сотни монаховъ ордена св. Гіероялма, Маріана (De Rege, III. 9) сообщаетъ скромную этимологію этого слова: Scorialis ex ее nomine quod iis locis ferrariam etc, напоминающую подобное же происхожденіе слова Тюльери.}.
   "Какими бы глазами ни смотрѣли мы на дѣятельность Мендозы, онъ несомнѣнно человѣкъ необыкновенный. Особенно замѣчательно въ немъ счастливое соединеніе самыхъ разнообразныхъ способностей военная жизнь, дѣятельное участіе въ дипломатическихъ дѣлахъ и вмѣстѣ съ тѣмъ искренняя преданность наукѣ и литературѣ, дѣлаютъ его геніальнѣйшимъ испанцемъ. Величіе и слава, которыми его надѣлила разнообразная судьба -- это величіе и слава національной испанской поэзіи, національнаго языка, въ лучшую пору его высшаго развитія. Благородный рыцарственный старикъ занимаетъ такимъ образомъ первое мѣсто среди писателей, окончательно закрѣпившихъ въ Испаніи ту литературную школу, которая зиждется на прочныхъ началахъ національнаго генія и устоитъ противъ какихъ угодно вліяній послѣдующаго времени.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru