Сю Эжен
Семь смертных грехов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Том первый. Гордость.
    (Les Sept Péchés capitaux).
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", NoNo 1-3, 12, 1848.

   

СЕМЬ СМЕРТНЫХЪ ГРѢХОВЪ.

Романъ Эжена Сю.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.
ГОРДОСТЬ.

<Часть первая.> ГЕРЦОГИНЯ.

I.

У нея былъ одинъ порокъ -- гордость,
которая замѣняла въ ней всѣ достоинства!..

   Господинъ Бернаръ, человѣкъ простой по происхожденію, прослуживъ во времена имперіи въ морскомъ гвардейскомъ экипажѣ, и во времена реставраціи сдѣлавшись лейтенантомъ корабля, послѣ 1830 года вышелъ въ отставку, въ почетномъ званіи капитана фрегата.
   Человѣкъ превосходный по сердцу, онъ, со времени выхода въ отставку, жилъ очень-скромно, пользуясь однимъ пенсіономъ, котораго едва доставало ему на умѣренныя нужды. Ветеранъ нанималъ небольшую квартиру въ одной изъ самыхъ уединенныхъ улицъ Батиньйольскаго-Предмѣстья.--
   Мадамъ Барбансонъ уже около десяти лѣтъ завѣдывала маленькимъ хозяйствомъ стараго моряка. Хотя очень къ нему привязанная, почтенная экономка нерѣдко дѣлала своему хозяину кой-какія семейныя непріятности.
   Эта достойная женщина была характера деспотическаго, бранчиваго, и любила часто напоминать своему господину о томъ, что для него она оставила мѣсто, которое нѣкоторымъ образомъ играло довольно значительную роль въ общественномъ благоустройствѣ.
   Дѣйствительно, мадамъ Барбансонъ была долгое время помощницей у одной довольно-извѣстной повивальной бабки.
   Воспоминаніе о прежнихъ обязанностяхъ было для мадамъ Барбансонъ неисчерпаемымъ источникомъ множества таинственныхъ исторій. Въ-особенности, она любила разсказывать о похожденіи одной замаскированной дамы, которая въ домѣ ея хозяйки произвела на свѣтъ премиленькую дочку. Мадамъ Барбансонъ разсказывала, что она няньчила эту милую малютку ровно два года, по истеченіи которыхъ какой-то незнакомецъ взялъ дѣвочку и увезъ неизвѣстно куда.
   Четыре или пять лѣтъ спустя послѣ этого достопамятнаго событія, мадамъ Барбансонъ оставила свою хозяйку и занялась отправленіемъ разомъ двухъ должностей. Она была сидѣлкою больныхъ и экономкой.
   Въ это-то время, г. Бернару, у котораго раскрылись старыя раны, понадобилась сидѣлка. Онъ былъ такъ доволенъ заботливостью мадамъ Барбансонъ, что тотчасъ предложилъ ей занять у него мѣсто экономки.
   -- Я замѣню вамъ всѣхъ вашихъ инвалидовъ, тётушка Барбансонъ, сказалъ ветеранъ: -- я человѣкъ не злой, и мы заживемъ очень-мирно.
   Мадамъ Барбансонъ отъ всего сердца приняла предложеніе Бернара, скоро сдѣлалась, такъ-сказать, его совѣтницей, а потомъ, мало-по-малу, стала совершенной госпожей въ его домѣ.
   Правду сказать, видя ангельское терпѣніе, съ которымъ старый морякъ переносилъ деспотизмъ своей экономки, можно было бы скорѣе принять его за мирнаго гражданина, чѣмъ за одного изъ храбрѣйшихъ воиновъ имперіи.
   Ветеранъ страстно любилъ садоводство; своими руками онъ сдѣлалъ маленькую бесѣдку, по жердочкамъ которой красиво вились хмѣль, душистая травка и ползучка; за бесѣдкой этой онъ особенно ухаживалъ; въ ней любилъ посидѣть послѣ сытнаго обѣда, съ трубкой во рту, съ мечтой о своихъ прежнихъ товарищахъ по оружію. Эта бесѣдка была границею территоріи стараго моряка, потому-что, какъ ни былъ малъ садикъ, принадлежавшій къ его квартирѣ, онъ все-гаки былъ раздѣленъ на двѣ части.
   Одна, находившаяся во владѣніи мадамъ Барбансонъ, имѣла претензію быть полезною.
   Другая, принадлежавшая старику, была назначена только для пріятнаго.
   Правильное раздѣленіе этихъ двухъ клочковъ земли было причиною нѣмой, но ожесточенной борьбы г. Бернара съ экономкой.
   Никогда два сосѣднія государства, желавшія раздвинуть свои границы одно на счетъ другаго, не употребляли столько хитрости, столько искусства, столько предусмотрительности на то, чтобъ лучше прикрыть, лучше обезпечить свои безпрерывныя посягательства на чужую собственность.
   Впрочемъ, надо отдать справедливость старому моряку: онъ крѣпко стоялъ только за свое право. Онъ не хотѣлъ ничего завоевывать, но старался сохранить неприкосновенность своего владѣнія, на которое ненасытная, предпріимчивая мадамъ Барбансонъ часто дѣлала нападенія подъ различными предлогами. Ей хотѣлось, во что бы то ни стало, замѣнить тюльпаны, розаны и піоны господина Бернара -- петрушкой, чабромъ, эстрагономъ, лукомъ, ромашкой, и проч. и проч.
   Другая причина ихъ споровъ, часто весьма-забавныхъ, была непримиримая ненависть мадамъ Барбансонъ къ Наполеону, которому она не могла простить смерть одного рекрута молодой гвардіи, страстно ею любимаго.
   Подъ вліяніемъ этого чувства, мадамъ Барбансонъ по-просту называла императора честолюбивымъ деспотомъ, корсиканскимъ чудовищемъ. Эта ненависть крайне забавляла стараго моряка.
   Впрочемъ, не смотря на политическія несогласія, не смотря на жаркій споръ о границахъ двухъ садовъ, мадамъ Барбансонъ была душою предана своему господину, и окружала его постояннымъ вниманіемъ, всегдашней заботливостью; за то и старый ветеранъ едва-ли бы могъ обойдтись безъ своей экономки.
   Весна 1844 года уже приближалась къ концу; зелень блистала всею свѣжестью; было около трехъ часовъ; день былъ жаркій, солнце жгло своими горячими лучами, но въ садикѣ стараго моряка разливался ароматическій запахъ лилій и сирени, смѣшиваясь съ свѣжимъ запахомъ травъ, заботливо имъ политыхъ.
   Эту благодатную росу, напоявшую жадную отъ зноя землю, ветеранъ почерпалъ изъ небольшаго ручейка, который въ его садикѣ игралъ роль огромнаго бассейна. Въ благородномъ великодушіи, онъ не забывалъ поливать и купы поваренныхъ и лекарственныхъ травъ мадамъ Барбансонъ.
   Въ этотъ жаркій день, г. Бернаръ, въ костюмѣ садовника, въ длинномъ сѣромъ сюртукѣ, въ соломенной шляпѣ съ широкими полями, отдыхалъ отъ трудовъ въ своей укромной бесѣдкѣ, которая уже довольно-густо была покрыта темными листьями хмѣля и ползучки. Онъ отиралъ потъ, который ручьемъ катился по его широкому лысому лбу. Его загорѣвшее лицо выражало необыкновенное простодушіе и доброту, и, однакожь, въ немъ было много воинственнаго, благодаря густымъ усамъ, столь же сѣдымъ, какъ и обстриженные подъ-гребенку волосы.
   Положивъ въ карманъ маленькій съ синими клѣтками платокъ, г. Бернаръ взялъ со стола свою нѣмецкую трубку, набилъ ее, закурилъ и, разлегшись въ покойномъ креслѣ, сталъ любоваться прелестью дня.
   Все было тихо. Только изрѣдка слышались свистъ дрозда и напѣвъ мадамъ Барбансонъ, которая собирала къ ужину на салатъ -- петрушку и укропъ.
   Еслибъ г. Бернаръ не былъ одаренъ отъ природы желѣзными нервами, безпрестанное пѣніе мадамъ Барбансонъ не мало встревожило бы его сладостное far niente. Эта достойная женщина, по отдаленному воспоминанію своей юности, питала особенную привязанность къ одному очень-наивному старинному романсу. Бѣ;дный Жакъ (такъ назывался романсъ) относился именно ко времени оплакиваемаго ею рекрута молодой гвардіи.
   Къ-несчастію, она чрезвычайно-смѣшно передѣлывала простыя слова этой пѣсни, дѣйствительно очень миленькой, очень меланхоличной.
   Такъ, на-примѣръ, послѣдніе два стиха она пѣла слѣдующимъ образомъ:
   
   Mais à présent que je suis loin de toi
   Je mange (*) de tout sur la terre.
   (*) Вмѣсто, je mangue de tout sur la terre.
   
   Особенно непріятно было слушать въ пѣніи мадамъ Барбансонъ, всегда фальшивомъ и гнусливомъ, это жалобное, совершенно безутѣшное выраженіе, съ которымъ она, склонивъ меланхолически голову, повторяла послѣдній стихъ:
   
   Je mange de tout sur la terre.
   
   
   Уже около десяти лѣтъ старый Бернаръ героически переносилъ непріятность этого пѣнія, но никогда достойный морякъ не вслушивался въ художественный смыслъ, который мадамъ Барбансонъ придавала послѣднему стиху романса.
   Въ этотъ день, онъ случайно обратилъ вниманіе на эти слова и ему показалось, что ѣсть все на свѣтѣ (manger de tout sur la terre) было вовсе несогласно съ чувствомъ скорби объ отсутствующемъ любовникѣ. Выслушавъ внимательнѣе прежняго рефренъ романса, старикъ положилъ на столъ трубку и сказалъ:
   -- Да послушайте, тётушка Барбансонъ, что вы тамъ за дрянь распѣваете?
   -- Я пою очень-миленькій романсъ, отвѣчала сердито мадамъ Барбансонъ: -- впрочемъ, у всякаго свой вкусъ, сударь. Можете сколько хотите называть дрянью мой романсъ. Вы, однакожь, кажется, сегодня не въ первый разъ его слышите.
   -- О, конечно, не въ первый! возразилъ старикъ съ глубокимъ вздохомъ.
   -- Я выучила этотъ романсъ, сказала экономка, тяжело вздохнувъ:-- я выучила его въ то время... въ то время... но къ-чему... прибавила она, скрывая во глубинѣ души свою грусть по миломъ рекрутѣ.-- Я пѣла также этотъ романсъ той замаскированной дамѣ, которая, помните, пришла къ моей хозяйкѣ...
   -- Нѣтъ, лучше ужь романсъ, вскричалъ г. Бернаръ, боясь снова выслушать этотъ вѣчный разсказъ: -- да, по мнѣ лучше романсъ, чѣмъ исторія... онъ короче, но, чортъ возьми, я все-таки не понимаю, что значитъ это:
   
   Je mange de tout sur la terre...
   
   -- Вы этого не понимаете?
   -- Нѣтъ.
   -- Это, однакожь, очень-просто... впрочемъ, у военныхъ такое чорствое сердце...
   -- Послушайте, тётушка Барбансонъ, разсудимъ хорошенько. Въ вашемъ романсѣ какая-то пастушка, съ печали объ уѣхавшемъ
   
   Жакъ, начинаетъ ѣсть все на свѣтѣ.
   
   -- Ну, да, сударь, это пойметъ и ребенокъ.
   -- А, вотъ я -- такъ не понимаю.
   -- Вы не понимаете? Эта бѣдная дѣвушка такъ опечалена отъѣздомъ Жака, что съ той минуты начинаетъ ѣсть все, что ни попало... она съѣла бы даже яду... такъ она не дорожитъ своей горькою жизнью... Она какъ-будто помѣшалась, какъ-будто какая проклятая, сама не знаетъ что дѣлаетъ, ѣстъ все, что попадетъ подъ руку... и эта трогательная исторія не вырываетъ слезъ изъ вашихъ глазъ?..
   Старый морякъ слушалъ съ глубокимъ вниманіемъ длинный комментарій мадамъ Барбансонъ, и, сказать правду, этотъ глоссъ ему показался не вовсе безъ основанія; однакожь, онъ все-таки покачалъ головою и сказалъ:
   -- Ну, вотъ, хорошо... я теперь понимаю, но все равно... всѣ эти романсы... всѣ, какъ-будто вытащены -- за уши.
   -- Бѣдный Жакъ? этотъ романсъ вытащенъ за уши? Можно ли такъ говорить! вскричала мадамъ Барбансонъ въ негодованіи отъ сужденія моряка.
   -- У всякаго свой вкусъ, сударыня, возразилъ ветеранъ: -- мнѣ больше нравятся наши старыя матросскія пѣсни. Въ нихъ тотчасъ видно, о чемъ идетъ рѣчь... надъ ними нечего ломать голову...
   И старый морякъ запѣлъ нескладнымъ голосомъ:
   
   Pour aller à l'orient pêcher les sardines...
   Pour aller à l'orient pêcher les harengs...
   
   -- Постоите, сударь! Вы забываете, что здѣсь есть женщина, вскричала мадамъ Барбансонъ голосомъ, въ которомъ разомъ выразились и негодованіе, и стыдливость. Она уже знала конецъ этой пѣсни.
   -- А? гдѣ? спросилъ морякъ, протянувъ шею и съ любопытствомъ посматривая изъ-за бесѣдки.
   -- Мнѣ кажется, сударь, что не нужно смотрѣть слишкомъ-далеко... сказала съ достоинствомъ экономка.-- Я думаю, что вы достаточно меня видите.
   -- И въ-самомъ-дѣлѣ, тётушка Барбансонъ, я вѣчно забываю, что вы тоже принадлежите къ прекрасному полу. Впрочемъ, это все равно, я все-таки больше люблю мой романсъ, чѣмъ вашъ. Онъ былъ въ большой модѣ на Армидѣ, на томъ фрегатѣ, на который я вступилъ еще на пятнадцатомъ году моего возраста. Потомъ мы часто пѣвали его, когда я былъ уже морякомъ императорской гвардіи. То-то славное было время!.. Я тогда быль молодъ...
   -- Да, и потомъ -- Бю...ю...онапарте, этотъ вашъ. Бююонапарте: былъ вашимъ начальникомъ.
   Мадамъ Барбансонъ всегда не иначе какъ съ презрѣніемъ произносила имя этого великаго человѣка, какъ-бы желая ему этимъ отмстить за смерть своего возлюбленнаго.
   -- Прекрасно, тётушка Барбансонъ, вотъ ужь вы и начали, сказалъ Бернаръ смѣясь:-- скоро будетъ и корсиканское чудовище. Бѣдняжка императоръ, вотъ тебѣ!
   -- Да, сударь, вашъ императоръ просто чудовище, чтобъ не сказать чего-нибудь еще хуже!..
   -- Какъ! онъ былъ еще хуже чудовища?
   -- Смѣйтесь, смѣйтесь... подите вы съ нимъ... просто срамъ...
   -- Да что такое?
   -- Да, сударь! знаете ли вы, что это корсиканское чудовище сдѣлалъ съ святѣйшимъ отцомъ папой, когда онъ заперъ его въ Фонтенбло?.. знаете ли вы? а? знаете ли, что сдѣлалъ тогда вашъ Бююопапарте.
   -- Нѣтъ, тётушка Барбансонъ, не знаю, честное слово, не знаю...
   -- Вы не можете сказать, что это была ложь... Мнѣ разсказывалъ всю исторію тотъ рекрутъ молодой гвардіи...
   -- Которая теперь должна быть ужь порядкомъ стара... но ваша исторія...
   -- Да, сударь, вашъ Бююонапарте сдѣлалъ подлость... онъ, желая унизить папу, запрегъ его въ маленькую колясочку римскаго короля и велѣлъ бѣдняжкѣ везти себя черезъ весь Фонтенблоскій паркъ къ императрицѣ Жозефинѣ. И зачѣмъ? затѣмъ, чтобъ извѣстить о разводѣ эту бѣдную имнератрицу. А она, моя красавица, была, сударь, очень набожная женщина...
   -- Не-уже-ли, тётушка Барбансонъ? сказалъ старикъ, умирая со смѣха:-- не-уже-ли этотъ шутникъ-императоръ такъ-таки и запрегъ папу въ колясочку римскаго короля и поѣхалъ къ императрицѣ Жозефинѣ съ извѣстіемъ о разводѣ?
   -- Да, сударь, и затѣмъ, чтобъ надоѣдать ей своими толками объ ея вѣроисповѣданіи, и притомъ въ присутствіи своего страшнаго мамелюка Рустана. Потомъ онъ нарочно приказывалъ служить за ея столомъ духовнымъ, желая ихъ тѣмъ унизить. А этотъ проклятый мамелюкъ при нихъ хвастался тѣмъ, что онъ Турокъ, разсказывалъ о своемъ сералѣ и о своихъ безстыдныхъ баядеркахъ, такъ-что бѣдные священники краснѣли какъ вишни... Тутъ, сударь, нечему смѣяться... Въ то время всѣ объ этомъ знали...
   Къ-несчастію, достойная мадамъ Барбансонъ не успѣла кончить своего разсказа. Ея страшные, говоря ея слогомъ, анти-бююонапартическіе возгласы были прерваны сильнымъ звонкомъ, и она побѣжала къ воротамъ.
   До появленія новаго лица, Оливье Ремона, племянника бернарова, мы должны войдти въ кой-какія объясненія.
   Сестра ветерана вышла замужъ за одного чиновника министерства внутреннихъ дѣлъ. Черезъ нѣсколько лѣтъ брачной жизни, мужъ ея умеръ, оставивъ ей послѣ себя восьмилѣтняго сына. Нѣсколько друзей покойника сложились и дали мальчику достаточное количество денегъ для поступленія въ коллегію.
   Бѣдная вдова, не имѣя никакого состоянія и никакого права на пенсію, старалась доставлять себѣ пропитаніе собственными трудами, но послѣ нѣсколькихъ лѣтъ бѣдной и трудолюбивой жизни, она умерла, оставивъ сиротку-сына напопеченіе единственнаго родственника, дяди Бернара, который былъ тогда лейтенантомъ и командовалъ надъ небольшой гоэлетой, находившейся на Южномъ Морѣ.
   Возвратившись во Францію и взявъ отставку, старый морякъ нашелъ своего племянника уже въ послѣднемъ курсѣ коллегіи. Оливье, правду сказать, не пріобрѣлъ огромныхъ свѣдѣній, но все-таки хорошо воспользовался даровымъ воспитаніемъ. Къ-несчастью, это воспитаніе, какъ это всегда бываетъ, не было нисколько практическимъ и не обезпечило бѣднаго сиротку по выходѣ его изъ коллегіи.
   Г. Бернаръ долго думалъ о положеніи своего племянника, котораго онъ страстно любилъ, и наконецъ, видя совершенную невозможность чѣмъ-либо помочь ему, по недостаточности своего пенсіона, сказалъ ему однажды:
   -- Намъ остается только одно, бѣдное дитя мое... ты силенъ, храбръ, прилеженъ; ты получилъ воспитаніе, которое ставитъ тебя выше множества бѣдныхъ молодыхъ людей, брошенныхъ судьбою въ армію. Въ слѣдующемъ году, ты попадешь въ рекруты. Поторопись предупредить эту минуту, сдѣлайся солдатомъ; теперь, по-крайней-мѣрѣ, еще можешь сдѣлать какой-либо выборъ... Въ Африкѣ война... черезъ пять-шесть лѣтъ, ты можешь быть офицеромъ. Вотъ тебѣ и карьера... Если тебѣ не нравится военная служба, посовѣтуемся о чемъ-нибудь другомъ. Тысячи франковъ моего пенсіона авось хватитъ до твоего опредѣленія. Въ моряки идти уже поздно: надобно с.ъ-дѣтства привыкать къ этой тяжелой, совершенно-особенной службѣ. Иначе, вѣчно останешься плохимъ морякомъ... Итакъ, выбирай...
   Оливье выбиралъ недолго. Черезъ три мѣсяца, онъ уже былъ солдатомъ въ африканскомъ егерскомъ полку. Черезъ два года, Оливье дали крестъ, а еще черезъ годъ онъ былъ уже главнымъ квартирмейстеромъ.
   Къ-несчастію, сильная лихорадка схватила Оливье и онъ принужденъ былъ, для излеченія, покинуть Африку въ ту самую минуту, когда имѣлъ надежду надѣть ффицерскіе эполеты. По выздоровленіи онъ зачисленъ былъ въ гусарскій полкъ. Черезъ восьмнадцать мѣсяцевъ своей службы въ этомъ полку, онъ выпросилъ отпускъ въ Парижъ, чтобъ провести тамъ нѣсколько дней у своего дяди.
   Квартира стараго моряка состояла изъ маленькой кухни, рядомъ съ которой была комната мадамъ Барбансонъ, небольшой столовой и еще одной комнаты, въ которой спали вмѣстѣ дядя и племянникъ. Оливье, зная хорошо ограниченное состояніе дяди, изъ деликатности не хотѣлъ остаться безъ дѣла. Имѣя прекрасный почеркъ и зная хорошо счетную часть, онъ бралъ у мелкихъ батиньйольскихъ торговцевъ счетныя книги для повѣрки и приведенія въ порядокъ. Такимъ-образомъ, не будучи нисколько въ тягость дядѣ, Оливье, согласившись тихонько съ мадамъ Барбансонъ, казначейшей дядинаго капитала, ежемѣсячно прибавлялъ къ восьмидесяти франкамъ его пенсіона и свою небольшую сумму. Иногда племянникъ дѣлалъ дядѣ сюрпризъ, которые и радовали и огорчали этого достойнаго человѣка, потому-что онъ зналъ, какимъ тягостнымъ трудомъ Оливье пріобрѣталъ деньги.
   Молодой человѣкъ, очень-умный, веселый, привыкшій съ-дѣтства ко всѣмъ лишеніямъ, сначала въ коллегіи, а потомъ во время своего пребыванія въ Африкѣ, добрый отъ природы, откровенный, смѣлый, Оливье имѣлъ только одинъ порокъ, если только можно назвать порокомъ деликатность въ денежныхъ вопросахъ, какъ бы незначительны они ни были. Бывъ простымъ, бѣднымъ солдатомъ, онъ совѣстился принимать отъ своихъ товарищей приглашенія, если самъ не могъ участвовать въ издержкахъ. Сначала, въ полку смѣялись надъ этой его деликатностью, называя ее притворною; потомъ, когда слѣдствіемъ этихъ насмѣшекъ были двѣ дуэли, въ которыхъ отличился Оливье, стали уважать эту замѣчательную черту характера молодаго солдата.
   Оливье всѣмъ былъ доволенъ, на все готовъ и своими разговорами и необыкновенной веселостью одушевлялъ бесѣды въ скромномъ домикѣ дяди.
   Въ минуты отдохновенія, Оливье читалъ великихъ поэтовъ или работалъ въ саду, вмѣстѣ съ дядей, послѣ чего оба они, закуривъ трубки, разговаривали о войнѣ и о путешествіяхъ. Иногда молодой человѣкъ, припоминая свои свѣдѣнія въ поваренномъ искусствѣ, пріобрѣтенныя имъ въ Африкѣ, посвящалъ мадамъ Барбансонъ въ тайны приготовленія различныхъ походныхъ яствъ. Правда, никогда его гастрономическіе уроки не обходились безъ шалостей,-- онъ сердилъ экономку, напоминая ей о Бююонапарте. Мадамъ Барбансонъ столько же бранила его, сколько и любила. Присутствіе молодаго человѣка оживило однообразную жизнь ветерана и его экономки, такъ-что они оба съ грустью помышляли о скоромъ срокѣ его отпуска.
   Итакъ, мадамъ Барбансонъ, услышавъ звонокъ, пошла отворить двери племяннику Бернара.
   

II.

   Оливье Ремонъ былъ прекрасный молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати-четырехъ. Короткій бѣлаго сукна мундиръ и свѣтло-синіе панталоны прекрасно обрисовывали его тонкую, стройную талію; легкій кёпи (родъ фуражки), тоже свѣтло-синій, надѣтый на-бекрень, и слегка только прикрывавшій коротко-обстриженные свѣтло-каштановые волосы молодаго человѣка, придавалъ ему хотя и воинственную, но нѣсколько кокетливую физіономію. На этотъ разъ, вмѣсто сабли, у Оливье торчалъ подъ мышкой лѣвой руки толстый свертокъ бумагъ, а въ правой онъ держалъ огромный пукъ перьевъ.
   Молодой человѣкъ положилъ свои мирныя орудія на столъ и весело вскричалъ:
   -- Здравствуйте, тётушка Барбансонъ.
   И онъ осмѣлился сжать обѣими руками нескладную талію экономки.
   -- Перестанете ли вы, шалунъ!...
   -- Э! э! да я только-что начинаю... Знаете ли, тётушка Барбансонъ, я непремѣнно долженъ сегодня соблазнить васъ...
   -- Меня соблазнить? меня?
   -- Да, васъ; непремѣнно долженъ; я принужденъ къ этому.
   -- А зачѣмъ?
   -- Затѣмъ, чтобъ вы исполнили мою просьбу...
   -- Ну-ка, что у васъ за просьба?
   -- Во-первыхъ, скажите, гдѣ дядюшка?
   -- Куритъ въ бесѣдкѣ...
   -- Прекрасно... Подождите же меня здѣсь и приготовьтесь выслушать вещь удивительную, неслыханную...
   -- Неслыханную, мосьё Оливье?...
   -- Да, нѣчто чудовищное, очень-странное...
   -- Чудовищное, очень-странное, повторяла мадамъ Барбансонъ, смотря вслѣдъ молодому человѣку.
   -- Здравствуй, дитя мое, я не ожидалъ тебя такъ рано, сказалъ старикъ, протянувъ племяннику руку: -- ужь воротился; му, тѣмъ лучше...
   -- Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше, весело повторилъ Оливье: -- напротивъ, дядюшка, вы не знаете еще, что вамъ угрожаетъ.
   -- Что жь такое?
   -- Ну, дядюшка, соберите все ваше мужество...
   -- Да кончишь ли ты, сумасшедшій?
   -- Закройте глаза, дядюшка, и впередъ...
   -- Впередъ? да противъ кого же?
   -- Противъ тётушки Барбансонъ, любезнѣйшій дядюшка.
   -- Зачѣмъ?
   -- Чтобъ извѣстить ее, что... я... пригласилъ кой-кого... къ намъ на обѣдъ...
   -- А, чортъ возьми! вскричалъ ветеранъ.
   -- Да, на обѣдъ... и именно сегодня, продолжалъ молодой человѣкъ...
   -- Вотъ тебѣ разъ!! прибавилъ ветеранъ.
   -- Скажу болѣе, говорилъ, между-тѣмъ, Оливье: -- мой гость не простой, а герцогъ...
   -- Герцогъ! вскричалъ ветеранъ:-- ну, мы пропали!
   И старикъ спрятался въ самомъ темномъ углу своей бесѣдки, гдѣ, казалось, онъ считалъ себя безопаснымъ, какъ въ неприступной крѣпости.
   -- Нѣтъ, чортъ меня возьми, если я пойду говорить о твоемъ приглашеніи тётушкѣ Барбансонъ.
   -- Какъ, дядюшка? эскадра отступаетъ?...
   -- Нѣтъ, голубчикъ, это ко мнѣ не относится, это дѣло легкой кавалеріи... вѣдь ты не даромъ гусаръ... Ну, маршъ... явись молодцомъ... Да вотъ и она... видишь? вонъ тамъ...
   -- Именно, дядюшка, она стоитъ у бассейна... это ваша стихія... здѣсь дѣло идетъ о морскихъ эволюціяхъ... Ну, дядюшка, на абордажъ...
   -- О, Боже мой, она идетъ сюда... вотъ она!.. вскричалъ ветеранъ, увидя экономку, которая приближалась къ нимъ въ надеждѣ удовлетворить свое любопытство, возбужденное нѣсколькими словами молодаго человѣка.
   -- Дядюшка, сказалъ Оливье рѣшительнымъ голосомъ въ ту минуту, когда мадамъ Барбансонъ показалась на дорогѣ бесѣдки: -- дядюшка, отступать невозможно... гость мой черезъ часъ, не болѣе, явится... остается побѣдить... или умереть... отъ голода... и намъ и моему гостю, котораго зовутъ герцогомъ Сантерромъ.
   -- Я ничего не значу въ этомъ дѣлѣ... возразилъ ветеранъ: -- адресуйся къ тётушкѣ Барбансонъ...
   Оливье обратился къ мадамъ Барбансонъ:
   -- Дядюшка хочетъ вамъ что-то сказать, тётушка Барбансонъ...
   -- Я? чортъ возьми! это ты хочешь говорить съ нею, возразилъ старикъ, отирая потъ своимъ клѣтчатымъ платкомъ.
   -- Ну же, дядюшка, вѣдь тётушка Барбансонъ не такъ страшна, какъ кажется; скажите же ей, въ чемъ дѣло...
   -- Говори самъ, любезный, я ничего не знаю...
   Мадамъ Барбансонъ смотрѣла поперемѣнно то на дядю, то на племянника. Любопытство и вмѣстѣ какое-то безпокойство тревожили ее. Наконецъ, она спросила:
   -- Да что у васъ здѣсь такое, сударь?..
   -- Спросите объ этомъ у Оливье, душа моя. Я здѣсь человѣкъ посторонній; я и руки умываю...
   -- Такъ слушайте же, тетушка Барбансонъ, быстро сказалъ молодой человѣкъ: -- вмѣсто двухъ приборовъ къ обѣду... надобно сегодня приготовить три! вотъ и все...
   -- Какъ, сударь! три прибора! а зачѣмъ это?
   -- Затѣмъ, что я пригласилъ обѣдать своего стараго полковаго товарища...
   -- О Боже! вскричала экономка, поднявъ глаза къ небу; но въ голосѣ ея было болѣе страха, чѣмъ гнѣва:-- Боже мой! гость, а у насъ сегодня простой супъ на бульйонѣ, вчерашній винегретъ и салатъ.
   -- И прекрасно! чего же вы еще хотите, тётушка Барбансонъ? весело вскричалъ Оливье, который не ожидалъ отъ нея такого снисходительнаго отвѣта:-- простой супъ на бульйонѣ, но онъ приготовленъ вами и притомъ вами усовершенствованъ... винегретъ и салатъ, которые вы такъ мастерски дѣлаете... о, да это обѣдъ для боговъ и мой товарищъ Жеральдъ будетъ угощенъ какъ король... замѣтьте, что я не говорю: какъ императоръ...
   Мадамъ Барбансонъ не замѣтила, однакожь, этой деликатной оговорки. Въ эту минуту бранчивая возлюбленная рекрута молодой гвардіи исчезала передъ хозяйкой и экономкой.
   -- И вы не выбрали, мосьё Оливье, того дня, когда у насъ бываетъ супъ съ говядиной?.. вѣдь это было не трудно сдѣлать, сказала она жалобнымъ голосомъ.
   -- Да, вотъ видите ли, тётушка Барбансонъ, мой товарищъ самъ выбралъ нынѣшній день.
   -- Полноте, сударь, въ обществѣ всякій день дѣлается такъ, что можно безъ церемоніи сказать: "не приходите сегодня, а приходите завтра... Завтра у насъ будетъ супъ съ говядиной". Впрочемъ, къ чему церемоніи: вѣдь мы, слава Богу, не пэры, не герцоги какіе-нибудь.
   Оливье очень хотѣлось сказать, что гость его былъ именно герцогъ; однакожь, не желая поразить самолюбія мадамъ Барбансонъ, какъ поварихи, онъ только прибавилъ:
   -- Дѣло сдѣлано, тётушка Барбансонъ; теперь я прошу васъ только не осрамить меня передъ моимъ старымъ товарищемъ.
   -- О, Господи! можете ли вы это думать, мосье Оливье? Я буду васъ срамить? Я! напротивъ, я хочу...
   -- Уже поздно, перебилъ Оливье:-- мои другъ скоро прійдетъ. У него аппетитъ солдатскій... Пожалѣйте насъ, тётушка Барбансонъ!..
   -- И въ-самомъ-дѣлѣ, нельзя терять напрасно ни минуты, сказала экономка.
   И достойная женщина пошла въ кухню, съ грустію повторяя: вѣдь нужно жь было выбрать именно нынѣшній день.
   -- Слава Богу, сказалъ ветеранъ:-- я отдыхаю. Не ожидалъ я, чтобъ дѣло приняло такой оборотъ. Ты просто заколдовалъ ее... Но, любезнѣйшій, позв