Шекспир Вильям
Отелло, венецианский мавр

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

СОЧИНЕНІЯ
ВИЛЬАМА ШЕКСПИРА
ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ
А. Л. СОКОЛОВСКАГО.

ИМПЕРАТОРСКОЮ АКАДЕМІЕЮ НАУКЪ
переводъ А. Л. Соколовскаго удостоенъ
ПОЛНОЙ ПУШКИНСКОЙ ПРЕМІИ.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ,
пересмотрѣнное и дополненное по новѣйшимъ источникамъ.

ВЪ ДВѢНАДЦАТИ ТОМАХЪ.

Томъ I.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ
ИЗДАНІЕ Т-на А. Ф. МАРКСЪ.

ОТЕЛЛО,
венеціанскій мавръ.

   Трагедія "Отелло" была напечатана въ первый разъ въ 1622 г., слѣдовательно уже послѣ смерти Шекспира, за годъ до выхода полнаго собранія его сочиненій, въ изданіи in-folio 1623-го года. Въ изданіи этомъ "Отелло" помѣщенъ въ отдѣлѣ трагедій, между "Королемъ Лиромъ" и "Антоніемъ и Клеопатрой". Оба изданія, изъ которыхъ первое извѣстно въ шекспировской литературѣ подъ именемъ перваго in quarto, напечатаны явно по двумъ различнымъ спискамъ и содержатъ нѣкоторые варіанты какъ въ отдѣльныхъ выраженіяхъ, такъ и въ цѣлыхъ монологахъ. In folio полнѣе и имѣетъ 163 стиха, которыхъ нѣтъ въ in quarto; но это послѣднее лучше напечатано и менѣе искажено ошибками. Окончательный текстъ драмы установленъ сличеніемъ этихъ двухъ изданій и дополненіемъ тѣхъ мѣстъ, которыхъ не было въ первомъ. Болѣе раннихъ изданій драмы, по всей вѣроятности, не существовало, что можно заключить изъ приложеннаго къ первому in quarto предисловія къ читателямъ, въ которомъ издатель, книгопродавецъ Уольслей, говоритъ, что, пріобрѣтя по смерти автора эту пьесу, онъ не будетъ ее рекомендовать читателямъ, такъ какъ достоинство ея, вѣроятно, оцѣнятъ всѣ; самъ же онъ увѣренъ въ немъ уже по одному имени автора книги, вслѣдствіе чего и рѣшился ее напечатать. Послѣ изданія in folio появилось еще изданіе in quarto въ 1630 г., напечатанное, повидимому, по тексту обоихъ первыхъ, съ нѣкоторыми противъ нихъ измѣненіями. Вѣроятно, изданіе это было сдѣлано по тексту какого-нибудь суфлерскаго списка.
   Это позднее появленіе трагедіи въ печати, а также отсутствіе о ней какихъ-либо положительныхъ свѣдѣній въ иныхъ литературныхъ источникахъ, препятствовало въ теченіе долгаго времени сдѣлать вѣроятный выводъ о томъ, когда трагедія была написана, Мэлоне на основаніи одной замѣтки, что пьеса была играна въ 1604 году, относить созданіе "Отелло" къ этому времени. Уарбёртонъ, напротивъ -- къ 1611 году, ссылаясь на то, что въ этомъ году король Іаковъ, желая утвердиться на престолѣ поддержкой аристократіи, возвелъ особымъ актомъ въ баронское достоинство многихъ ничтожныхъ людей; а такъ какъ Отелло (въ сц. 4 д. IV) иронически отзывается о современныхъ дворянахъ, то Уарбёртонъ дѣлаетъ отсюда выводъ, что, вѣроятно, эти слова Отелло написаны Шекспиромъ подъ впечатлѣніемъ помянутаго поступка Іакова {См. прим. 67.}. Нечего однако говорить, до чего шатокъ и натянутъ выводъ, сдѣланный на основаніи подобнаго мнѣнія. Болѣе свѣта пролило на этотъ вопросъ изслѣдованіе Колльера, открывшаго въ числѣ документовъ дома лорда Еджертона счетъ стоимости праздниковъ, которые были даны въ 1602 году въ честь королевы Елисаветы въ замкѣ Гарфильдѣ. Въ счетахъ этихъ, между прочимъ, упомянуто объ уплатѣ десяти фунтовъ труппѣ Бёрбеджа за представленіе драмы "Отелло", а такъ какъ праздники эти отличались необыкновеннымъ великолѣпіемъ и изяществомъ, то Колльеръ дѣлаетъ заключеніе, что для достойнаго чествованія королевы, вѣроятно, была избрана пьеса, только-что написанная и дававшаяся въ первый разъ. Хотя открытый Колльеромъ документъ подвергся серьезной критикѣ, при чемъ многими отвергалась даже самая его подлинность, но безусловно опровергнутъ онъ не былъ, а потому мнѣніе Колльера все-таки должно считаться болѣе правдоподобнымъ, какъ имѣющее хотя какую-нибудь реальную почву. Вѣроятность этого мнѣнія увеличивается еще тѣмъ, что первые годы XVII столѣтія (1601--1606) были періодомъ, когда находившійся въ полномъ расцвѣтѣ силъ и таланта Шекспиръ создалъ величайшія свои произведенія: "Гамлета", "Лира" и "Макбета", т.-е. тотъ циклъ, къ которому "Отелло", безъ сомнѣнія, долженъ быть причисленъ не только по своимъ достоинствамъ, но и по тому трагическому взгляду на жизнь, который характеризуетъ этотъ періодъ Шекспирова творчества. Для истинныхъ знатоковъ Шекспира это послѣднее обстоятельство даетъ для приблизительнаго опредѣленія времени, когда написанъ "Отелло", пожалуй, даже болѣе вѣскія данныя, чѣмъ самыя остроумныя, основанныя на текстѣ старинныхъ, сомнительныхъ документовъ, догадки.
   Фабула трагедіи заимствована Шекспиромъ изъ сборника новеллъ Джиральдо Цинтіо, изданнаго подъ заглавіемъ "Hécatommithi". Англійскаго перевода этого сочиненія не существуетъ, но есть изданный въ 1584 году переводъ французскій, который, вѣроятно, и послужилъ Шекспиру основой для созданія его драмы. Существуетъ еще извлеченіе изъ этого разсказа, помѣщенное въ книгѣ: "Heptameron of civil discourses", которая могла быть также извѣстна Шекспиру, но во всякомъ случаѣ разрѣшеніе этого вопроса не имѣетъ особенной важности, такъ какъ главные, заимствованные Шекспиромъ, факты одинаковы во всѣхъ трехъ источникахъ. Относительно происхожденія фабулы драмы, собственно, были дѣлаемы предположенія, не случилось ли чего-либо подобнаго дѣйствительно въ семейной хроникѣ знатныхъ венеціанскихъ домовъ. На предположеніе это наводила мысль, почему авторъ новеллы, Джиральдо Цинтіо, тщательно избѣгалъ назвать въ своемъ произведеніи изображенныя въ немъ лица по именамъ. Въ новеллѣ дѣйствительно нѣтъ именъ ни Отелло, ни Яго, ни Эмиліи. Имена ихъ скрыты подъ ихъ положеніемъ. Отелло названъ мавромъ, Яго -- его приближеннымъ. Брабанціо и Родриго не выведены совсѣмъ. Названа по имени только Десдемона или, по правописанію новеллы, Дисдемона. Но это имя фиктивное и произошло по созвучію съ греческимъ словомъ, значащимъ "несчастная". Такое умолчаніе именъ въ новеллѣ наводило на мысль, но изобразилъ ли Джиральдо Цинтіо событіе, совершившееся въ Венеціи дѣйствительно, и не были ли участвовавшія въ немъ лица слишкомъ извѣстны и высоко поставлены, вслѣдствіе чего авторъ побоялся назвать ихъ по именамъ? Предположеніе это однако осталось лишь предположеніемъ, такъ какъ эпизода, подобнаго тому, какой выведенъ въ новеллѣ, въ венеціанскихъ хроникахъ найдено не было. По поводу перемѣны имени Дисдемоны на Десдемону, какъ это мы видимъ въ драмѣ, было сдѣлано довольно остроумное предположеніе, будто перемѣна эта сдѣлана вслѣдствіе слишкомъ большого созвучія имени новеллы "Дисдемона" съ англійскимъ выраженіемъ "this demon", т.-е. этотъ дьяволъ, что Шекспиръ не могъ допустить при изображеніи своей идеальной героини. Конечно, это тоже не болѣе, какъ предположеніе.
   Содержаніе новеллы Цинтіо слѣдующее:
   Въ Венеціи жилъ храбрый, доблестный мавръ, заявившій себя такими блестящими способностями въ военномъ дѣлѣ, что синьорія города не знала даже, какой достойной почтить его за то наградой. Въ то же время жила въ Венеціи одна прекрасная, добродѣтельная дама по имени Дисдемона, которую до того плѣнили достоинства мавра, что она, помимо всякой женской страстности, пожелала выйти за него замужъ единственно вслѣдствіе его душевныхъ качествъ. Соединившись бракомъ, они поселились въ Венеціи, гдѣ и прожили нѣсколько мѣсяцевъ въ такомъ полномъ согласіи, что ни одинъ изъ нихъ не сказалъ другому за это время дурного или неласковаго слова. Между тѣмъ синьорія города, цѣня достоинства мавра, назначила его начальникомъ войскъ и правителемъ острова Кипра. Какъ ни блестяще было это назначеніе, но въ немъ была и непріятная для мавра сторона, состоявшая въ томъ, что онъ не рѣшался подвергнуть свою молодую жену опасностямъ морского переѣзда, а потому и предвидѣлъ неизбѣжную съ нею разлуку. Но Дисдемона, узнавъ причину грусти мужа, сказала, что, давъ клятву дѣлить съ нимъ все, она не остановилась бы, даже если бъ для этого ей пришлось пройти въ одной рубашкѣ черезъ огонь, а потому и объявила, что отправится съ нимъ вмѣстѣ. Мавръ, нѣжно обнявъ жену, согласился на ея желаніе, послѣ чего оба они отплыли на островъ Кипръ вмѣстѣ со свитой, въ числѣ которой былъ служившій у мавра прапорщикъ, очень представительный съ виду человѣкъ, но съ такой злой душой, что подобнаго ему негодяя трудно было сыскать въ цѣломъ мірѣ. Онъ, впрочемъ, такъ искусно скрывалъ притворной хитрой рѣчью свои дурныя качества, что казался съ виду не хуже Гектора или Ахилла, почему мавръ довѣрялся ему вполнѣ. Кромѣ прапорщика, въ свитѣ была еще его молодая, красивая жена и одинъ капралъ, пользовавшійся особеннымъ расположеніемъ мавра, за что его дарила своимъ расположеніемъ и Дисдемона.Между тѣмъ злой прапорщикъ страстно влюбился въ Дисдемону; но, не смѣя сознаться ей въ томъ открыто изъ страха навлечь на себя гнѣвъ мавра, сталъ выказывать ей свою любовь всевозможными полунамеками, которые не произвели однако на молодую честную женщину никакого впечатлѣнія. Тогда любовь прапорщика превратилась въ непримиримую ненависть, и онъ рѣшился во что бы то ни стало погубить Дисдемону, для чего и придумалъ оклеветать ее въ глазахъ мавра, увѣривъ, будто она была въ преступной связи съ капраломъ. Дѣло это однако было нелегкимъ, потому что мавръ очень любилъ капрала и вполнѣ довѣрялъ женѣ, вслѣдствіе чего прапорщикъ рѣшился ждать благопріятнаго случая, который помогъ бы ему исполнить его гнусное намѣреніе. Случай скоро представился. Капралъ, стоя на часахъ, поссорился съ солдатомъ и его ранилъ, за что и былъ отставленъ мавромъ отъ службы. Дисдемона, помня ихъ прежнюю дружбу, стала просить мужа простить виновнаго, на что тотъ сначала не соглашался, но наконецъ, видя ея настойчивость, сказалъ разъ какъ-то прапорщику, что, вѣроятно, ему придется исполнить ея просьбу. Тогда злой прапорщикъ, замысливъ хитрый планъ мести, отвѣтилъ мавру какъ будто вскользь, что, вѣроятно, у Дисдемоны есть важная причина, заставляющая ее такъ настойчиво просить за капрала. Когда же мавръ спросилъ, какая это могла бытъ причина, то прапорщикъ наотрѣзъ отказался ее объяснить. Хитрый этотъ поступокъ невольно бросилъ въ сердце мавра первую тѣнь подозрѣнія и недовольства женой, вслѣдствіе чего, кода она вновь приступила къ нему съ прежней просьбой, то онъ отказалъ уже съ гнѣвомъ и угрозами, какихъ она прежде отъ него никогда не слышала. Подготовивъ такимъ образомъ почву для своего злого умысла, прапорщикъ приступилъ къ дѣлу смѣлѣй, и когда мавръ снова сталъ требовать, чтобъ онъ открылъ ему, что таилъ на умѣ, то онъ прямо отвѣтилъ, что Дисдемона влюбилась въ капрала, гнушаясь чернымъ цвѣтомъ своего мужа. Мавръ ужасно разсердился и пригрозилъ вырвать доносчику языкъ, если онъ не докажетъ справедливости своихъ словъ. Прапорщикъ притворился обиженнымъ за такую дурную награду его преданности, но все-таки обѣщалъ доставить требуемыя доказательства. Безукоризненная добродѣтель Дисдемоны не давала однако ни малѣйшаго предлога, чтобы ее оклеветать, и потому онъ рѣшился выдумать этотъ предлогъ самъ. Въ числѣ подарковъ, которые Дисдемона получила отъ мавра, былъ искусно вышитый платокъ, который она цѣнила такъ высоко, что никогда съ нимъ не разставалась. Зная это, негодяй рѣшился украсть этотъ платокъ и тайно подбросить его въ жилище капрала, сказавъ затѣмъ мавру, что платокъ подаренъ капралу Дисдемоной. Сдѣлать это ему удалось, когда Дисдемона, очень любившая его жену, пришла разъ къ ней съ намѣреніемъ приласкать ея маленькую, трехлѣтнюю дочь, при чемъ, занявшись ребенкомъ, не замѣтила, какъ хитрый воръ успѣлъ вытащить платокъ изъ-подъ ея рукъ. Капралъ, найдя подброшенный платокъ, тотчасъ призналъ его за принадлежавшій Дисдемонѣ и рѣшился немедленно возвратить по принадлежности, для чего и отправился въ домъ мавра, думая застать Дисдемону одну. Но, на бѣду, онъ засталъ мавра, который, услыша стукъ у двери, грозно спросилъ, кто тамъ былъ? Капралъ, испугавшись, убѣжалъ, но мавръ все-таки успѣлъ его замѣтить и, разсердившись на этотъ разъ уже выше всякой мѣры, немедленно отправился къ прапорщику съ требованіемъ, чтобъ онъ разузналъ о всемъ во что бы то ни стало. Тогда прапорщикъ предложилъ мавру тайно подслушать его разговоръ съ капраломъ, для чего и завелъ послѣдняго въ уединенное мѣсто, гдѣ былъ спрятанъ мавръ. Разговоръ онъ нарочно повелъ о совершенно постороннихъ предметахъ, и притомъ такъ тихо, что мавръ ничего не могъ слышатъ, но видѣлъ только, какъ прапорщикъ качалъ головой, разводилъ руками, словомъ, показывалъ всячески свое удивленіе. Когда же, по окончаніи этого свиданья, мавръ вышелъ изъ своей засады, то прапорщикъ объявилъ, что капралъ сознался въ связи съ его женой и привелъ въ доказательство, будто она подарила ему, въ знакъ своей любви, извѣстный мавру платокъ. Тогда мавръ, желая провѣрить это извѣстіе, отправился къ женѣ и потребовалъ, чтобъ она показала ему платокъ. Бѣдная женщина, давно уже боявшаяся этого вопроса, вспыхнула, какъ огонь, и бросилась къ сундуку, дѣлая видъ, что ищетъ платокъ, а затѣмъ съ притворнымъ изумленіемъ спросила мавра, не онъ ли нарочно его спряталъ?-- "Если бъ онъ былъ у меня,-- отвѣтилъ мавръ: -- то я не сталъ бы его спрашивать. Впрочемъ, можешь поискать его въ другое время". Сказавъ такъ, онъ вышелъ съ твердой мыслью убить свою жену, о чемъ и сталъ думать съ той минуты и днемъ и ночью. Дисдемона, никогда не видавшая мужа въ такомъ разстроенномъ состояніи, нѣсколько разъ принималась просить, чтобъ онъ открылъ ей причину своей заботы, но получала постоянно уклончивые отвѣты, что очень ее огорчало. Разговаривая однажды со своей пріятельницей, женой прапорщика, она даже высказала боязнь, не надоѣла ли она мужу, и при этомъ прибавила, что, кажется, судьба ея должна послужить молодымъ дѣвушкамъ урокомъ никогда не выходить замужъ противъ воли своихъ родственниковъ и не связывать себя брачными узами съ человѣкомъ иной породы и инымъ взглядомъ на жизнь. Жена прапорщика, знавшая все, но не смѣвшая признаться изъ боязни мужа, посовѣтовала Дисдемонѣ остерегаться подавать мавру малѣйшій поводъ къ ревности, на что послѣдняя отвѣтила, что ведетъ себя именно такъ, но не видитъ въ томъ никакой пользы.
   Между тѣмъ мавръ, желая окончательно убѣдиться въ вѣрности своихъ подозрѣній, потребовалъ, чтобы прапорщикъ далъ ему возможность увидѣть собственными глазами платокъ если не въ рукахъ капрала, то по крайней мѣрѣ въ его домѣ. Какъ ни затруднительно было исполненіе такого требованія, но злому клеветнику удалось и это. Въ домѣ капрала жила одна женщина, очень искусная въ рукодѣльѣ вышиванья. Увидѣвъ разъ подброшенный платокъ Дисдемоны, она вздумала вышить по немъ такой же, для чего и сѣла съ этой работой къ окну. Тогда прапорщикъ пригласилъ мавра пройти съ нимъ по улицѣ мимо окна и дѣйствительно показалъ ему платокъ Дисдемоны въ рукахъ этой женщины. Всѣ сомнѣнія мавра были разсѣяны этой послѣдней хитростью, и онъ твердо рѣшился наказать виновныхъ, для чего и подкупилъ прапорщика прежде всего убить капрала. Прапорщикъ дѣйствительно напалъ на него ночью и тяжело ранилъ въ ногу, но не успѣлъ убить, потому что на крикъ раненаго сбѣжалась толпа народа, самъ же злодѣй успѣлъ при этомъ не только убѣжать, но еще имѣлъ дерзость явиться на мѣсто преступленія, какъ ни въ чемъ не виноватый. Когда слухъ о покушеніи распространился утромъ по городу, Дисдемона, ничего не подозрѣвавшая, искренно и громко выразила свое сожалѣніе о раненомъ, чѣмъ привела мавра въ такой гнѣвъ, что онъ рѣшилъ немедленно ее умертвить, и обратился къ прапорщику за совѣтомъ, какъ это лучше исполнить. Злодѣй отговорилъ его пускать въ дѣло ядъ или мечъ и предложилъ забить Дисдемону до смерти съ помощью мѣшка, насыпаннаго пескомъ, для того, чтобъ на тѣлѣ ея не осталось знаковъ насилія, при чемъ прибавилъ, что когда она будетъ мертва, то они обрушатъ надъ ея постелью бревно съ потолка комнаты и такимъ образомъ успѣютъ убѣдить всѣхъ, что смерть послѣдовала отъ несчастнаго случая. Мавръ согласился и велѣлъ прапорщику спрятаться съ готовымъ орудіемъ убійства въ шкапу спальной комнаты Дисдемоны. Ночью, когда она и мавръ легли въ постель, прапорщикъ по сдѣланному заранѣе условію произвелъ въ шкапу шумъ. Мавръ велѣлъ Дисдемонѣ встать и узнать его причину; но едва несчастная, ничего не подозрѣвавшая, женщина подошла къ шкапу, злодѣй вышелъ изъ своей засады и нанесъ ей по спинному хребту страшный ударъ, отъ котораго она упала, громко призывая мужа на помощь. Но тогъ, подойдя, сказалъ:-- "Злая женщина! ты получила достойную награду за твою безчестность. Такъ поступаютъ съ женами, которыя, притворяясь, что любятъ мужей, дѣлаютъ ихъ рогатыми". Затѣмъ, несмотря на увѣренія несчастной въ своей невинности, они добили ее тѣмъ же орудіемъ до смерти и, положивъ на кровать, обрушили на нее, какъ было условлено, бревно потолка. Концы преступленія были скрыты такъ искусно, что всѣ въ городѣ повѣрили, будто Дисдемона умерла отъ несчастнаго случая, и горько о ней жалѣли. Но судьба не оставила виновныхъ безъ наказанія. Мавръ сталъ такъ тосковать по женѣ послѣ ея смерти, что не могъ видѣть своего сообщника, и отставилъ его отъ службы. Тогда прапорщикъ изъ мести обвинилъ мавра въ убійствѣ Дисдемоны, вслѣдствіе чего послѣдній былъ взятъ и подвергнутъ пыткѣ. Но никакія муки не могли вынудить его сознаться въ совершенномъ преступленіи. Тѣмъ не менѣе онъ былъ приговоренъ къ вѣчному изгнанію изъ Венеціи и вскорѣ потомъ убитъ родственниками Дисдемоны. Главный же виновникъ всего, прапорщикъ, попался впослѣдствіи въ другомъ проступкѣ и умеръ, не вынеся пытки, которой былъ подвергнутъ.
   Разбирая эту безхитростную сказку, не трудно замѣтить, до чего скуденъ и неблагодаренъ матеріалъ, который она даетъ для правильной поэтической обработки. Ограниченный мавръ, убивающій въ припадкѣ дикой ревности жену, руководясь исключительно чувствомъ злобной мести, и затѣмъ съ низкимъ малодушіемъ отрекающійся отъ свершеннаго проступка, лишь бы избѣжать заслуженнаго наказанія, является слишкомъ ничтожной и антипатичной личностью для того, чтобъ стать центромъ и главнымъ лицомъ высоко-художественнаго произведенія, а между тѣмъ изъ этого сюжета Шекспиръ создалъ одно изъ величайшихъ своихъ произведеній, въ которомъ главный герой не только не производитъ, подобно мавру новеллы, непріятнаго или отталкивающаго впечатлѣнія, но, напротивъ, является окруженный ореоломъ такой симпатичности, что чувства этого не можетъ стереть даже мысль о свершенномъ имъ преступленіи. Ясно, что достичь подобнаго, діаметрально противоположнаго, впечатлѣнія можно было, только построивъ характеръ главнаго лица на совершенно новыхъ основаніяхъ и мотивировавъ совершенно иными побудительными причинами его аналогичные съ изложенными въ новеллѣ поступки. Сравнивая героя трагедіи съ мавромъ новеллы, мы дѣйствительно видимъ, что Шекспировъ Отелло совсѣмъ другой человѣкъ. Если въ маврѣ новеллы главными побудительными причинами къ убійству жены являются эгоистическая злоба и месть, то въ Отелло, наоборотъ, мы видимъ человѣка, въ глазахъ котораго прежде всего стоитъ вопросъ о чести и справедливости. Въ первыхъ сценахъ, когда мысль объ измѣнѣ Десдемоны только приходитъ ему въ голову, онъ не только не думаетъ о злобной мести, но, напротивъ, выражаетъ намѣреніе разстаться съ женой, пустивъ ее -- "какъ сокола, летѣть, куда захочетъ". Позднѣе, когда страсть его разгорается, онъ опять не столько думаетъ о наказаніи измѣнницы, сколько объ утраченной имъ чести, и отчаянно сокрушается о своемъ, разбитомъ горемъ, сердцѣ; въ Десдемонѣ же видитъ попрежнему прелестную женщину, которую перестать любить не въ его силахъ. Наконецъ самый актъ убійства совершаетъ онъ не какъ злой мститель за собственную обиду, но какъ судья, задавшись мыслью, что такъ поступить онъ долженъ и въ правѣ для того, чтобъ Десдемона "не обманула другихъ". Значитъ, но собственный эгоизмъ, а высшая идея правды руководитъ этимъ несчастнымъ, обманутымъ человѣкомъ, когда онъ совершаетъ свое преступленіе. Разница между героями обоихъ произведеній выясняется достаточно изъ этого сравненія, но однако если бъ Шекспиръ построилъ характеръ Отелло исключительно на тѣхъ душевныхъ мотивахъ, которые только-что приведены, то хотя онъ этимъ и снялъ бы съ него антипатичное клеймо, какое лежитъ на героѣ новеллы, но вмѣстѣ съ тѣмъ перешелъ бы въ другую крайность, превратя его тоже въ одностороннюю, шаблонную личность, въ которой не было бы необходимыхъ контрастовъ душевныхъ свойствъ, которые одни придаютъ изображаемой въ поэзіи личности жизненную силу и правду. Потому и въ характеръ Отелло Шекспиръ на ряду съ этими чертами ввелъ другія, имъ противоположныя, и при этомъ крайне интересно, что онъ ихъ заимствовалъ именно изъ тѣхъ антипатичныхъ свойствъ, какія мы видимъ въ героѣ новеллы, соткавъ такимъ образомъ личность Отелло изъ двухъ серій душевныхъ качествъ, не имѣющихъ ничего общаго. Дѣйствительно, если въ Шекспировомъ Отелло мы видимъ, съ одной стороны, человѣка твердаго и умѣющаго владѣть собой, то рядомъ съ этими, обнаруживающими строгую выдержку, качествами оказывается, что на него находятъ порой припадки бѣшенства, при которыхъ онъ не можетъ сладить съ своей кровью, которая душитъ его. Если честь и благородство составляютъ высшій идеалъ, къ которому онъ стремится, то этотъ же благородный человѣкъ доходитъ до низкаго шпіонства и подслушиванья у дверей. Если въ нѣкоторыя минуты онъ до того безгранично любитъ Десдемону, что готовъ простить и забыть ея воображаемый проступокъ, то въ другія минуты онъ, какъ самый низкій злодѣй, съ наслажденіемъ ждетъ, когда ее убьетъ и отмститъ за свою обиду. Наконецъ онъ доходитъ даже до того, что, позабывъ всю сдержанность и благородство, позволяетъ себѣ при постороннихъ ударить свою жену. Словомъ, человѣкъ-звѣрь какимъ-то страннымъ образомъ уживается въ немъ съ идеальнымъ человѣкомъ чести и благородства. Трудно, казалось, было найти психологическую почву, на которой могли бы вырасти рядомъ такія, совершенно противоположныя, душевныя свойства, не превратя лицо, къ которому они относились, въ пустую, бездушную куклу, грубо размалеванную по прихоти досужей фантазіи автора съ цѣлью поразить внѣшнимъ дешевымъ эффектомъ. Но однако всякій, прочитавшій драму, согласится, что Отелло не только не кажется искусственно сдѣланнымъ лицомъ, но, напротивъ, поражаетъ именно своей изумительной естественностью и правдой. Шекспиръ умѣлъ такимъ образомъ спаять и сгладить тѣ неровности, которыя неминуемо явились бы при соединеніи подобныхъ несоединимыхъ крайностей, и при этомъ интересно, что для достиженія такой, повидимому, трудной цѣли онъ не только не вдался въ придумываніе какихъ-либо хитросплетенныхъ психологическихъ комбинацій, но, напротивъ, разрѣшилъ весь вопросъ съ помощью самаго зауряднаго, оказавшагося подъ рукой, факта. Герой новеллы, изъ которой заимствованъ сюжетъ трагедіи, какъ извѣстно, мавръ. Если разсмотрѣть значеніе этого факта въ новеллѣ, то окажется, что все оно сводится развѣ только къ тому, чтобы удивить и поразить читателя страннымъ случаемъ, какъ красивая и благородная дѣвица могла полюбить такого совершенно неподходящаго къ ней человѣка. Но для Шекспира расовое отличіе Отелло отъ окружавшей его среды именно и послужило естественнымъ исходнымъ пунктомъ для того, чтобъ нарисовать самыми естественными и подходящими къ дѣлу красками тѣ отрицательныя, дурныя стороны его характера, чья коллизія съ хорошими и сдѣлалась основной идеей всей драмы. Южная, африканская кровь уже однимъ своимъ именемъ пробуждаетъ мысль о яромъ, необузданномъ темпераментѣ, а потому, взявъ въ герои такого человѣка, Шекспиръ тѣмъ самымъ получилъ право естественно скомбинировать въ немъ тѣ яркіе переходы отъ однихъ крайнихъ душевныхъ порывовъ къ другимъ, какіе мы въ немъ видимъ, при чемъ поступки его не только этимъ вполнѣ объяснялись, но еще и окрашивали всю его личность оригинальнымъ, поэтическимъ колоритомъ. Вдумываясь на основаніи вышесказаннаго въ сущность характера Отелло, мы придемъ къ выводу, что это былъ человѣкъ, одаренный отъ природы самыми лучшими свойствами. Онъ былъ храбръ, уменъ, благороденъ, довѣрчивъ, способенъ глубоко любить, цѣнилъ правду выше всего на свѣтѣ; но всѣ эти добрыя качества походили въ немъ на прекрасныя зданія, построенныя на вулканической почвѣ, подъ которой клокотала, какъ расплавленная лава, его кипучая, африканская кровь. Онъ, правда, помощью ума, воспитанья и умѣнья владѣть собой, успѣлъ смирить эту кровь до такой степени, что даже высоко цѣнился за это окружающими; но, разъ ядовитая, посторонняя сила подточила его сдержанность и заставила разбушеваться сжатую до того въ крѣпкихъ оковахъ лаву -- неистовый ея потокъ, вырвавшись наружу, произвелъ взрывъ, въ которомъ разбилось въ дребезги все, что было хорошаго на поверхности. Умъ помрачился до безразсудства, благородство смѣнилось низостью, любовь превратилась въ ненависть, и -- что всего ужаснѣе -- все это дѣлалось съ мыслью, будто такъ и должно быть, будто законъ высшей справедливости повелѣвалъ поступить такимъ образомъ. Но, какъ ни поразительно вѣрна была эта, нарисованная великимъ поэтомъ, картина, онъ не оставилъ насъ подъ ея ужаснымъ впечатлѣніемъ и не заставилъ прійти къ безотрадному выводу, будто мы осуждены быть безусловными рабами нашихъ животныхъ инстинктовъ, и будто высокія, составляющія нашу славу и гордость, качества, какъ честь, любовь и стремленіе къ справедливости, не болѣе какъ красивыя декораціи, исчезающія при первомъ напорѣ низменныхъ плотскихъ силъ. Драма, напротивъ, показываетъ намъ, что если стеченіе зловредныхъ, постороннихъ силъ привело къ тому, что Отелло-звѣрь одержалъ верхъ надъ Отелло-человѣкомъ, то, когда истина открылась, Отелло-человѣкъ, въ свою очередь, свершилъ актъ правосудной казни надъ Отелло-звѣремъ; а всякій, безъ сомнѣнія, согласится, что видъ преступника, который добровольно самъ подвергаетъ себя заслуженному наказанію, вполнѣ примиряетъ насъ съ нимъ.
   Такой взглядъ на Отелло опровергаетъ ходячее мнѣніе, будто главная идея драмы состоитъ въ изображеніи ревности, и что самъ Отелло -- типическое изображеніе этой страсти. По натурѣ Отелло не только не ревнивъ, но, напротивъ, до излишка довѣрчивъ, т.-е. обладаетъ качествомъ, какъ разъ совершенно противоположнымъ названной страсти. Главная черта ревности въ томъ, что ревнивецъ если не самъ выдумываетъ, то, по крайней мѣрѣ, непремѣнно самъ раздуваетъ, до бѣшеныхъ размѣровъ, порой совершенно ничтожныя данныя для своихъ подозрѣній. Отелло же не только ничего не выдумываетъ самъ относительно доказательствъ предполагаемой невѣрности Десдемоны, но, напротивъ, идетъ во всѣхъ подозрѣніяхъ съ рабской покорностью лишь туда, куда указываетъ ему путь коварство Яго. Ревнивцы такъ не поступаютъ. Если искать типъ ревнивца въ произведеніяхъ Шекспира, то мы найдемъ его разработаннымъ вполнѣ въ другомъ лицѣ, а именно въ королѣ Леонтѣ изъ "Зимней сказки". Тотъ не только самъ придумываетъ предлогъ для своей ревности, но и упорствуетъ въ своей выдумкѣ, доходя почти до мономаніи, несмотря на здравомыслящія опроверженія окружающихъ. Такова именно бываетъ ревность. Конечно, отъ мукъ этого чувства не изъять и Отелло: повѣривъ въ измѣну Десдемоны, онъ страдаетъ, и страдаетъ жестоко; но такъ страдать будетъ всякій человѣкъ, потому что обмана со стороны любимой женщины не выдержитъ равнодушно никто. Сверхъ того, истинный ревнивецъ всегда замышляетъ отмстить тому, кого подозрѣваетъ, а объ Отелло было уже сказано, что при первой мысли объ измѣнѣ Десдемоны онъ не только не собирается ей мститъ, но, напротивъ, хочетъ добровольно съ нею разстаться. Мысль убійства зарождается въ немъ уже позднѣе, и онъ доходитъ до нея не столько вслѣдствіе ревности, сколько подъ вліяніемъ совершенно иныхъ душевныхъ мотивовъ, о которыхъ будетъ сказано дальше. Потому видѣть въ Отелло только ревнивца будетъ такою же ошибкой, какъ судить о темпераментѣ человѣка по какому-нибудь, хотя и характерному съ виду, но совершенно случайному его поступку. Убійство Десдемоны было именно такимъ поступкомъ. Ревность была тутъ только внѣшней формой, въ которой выразились совершенно иныя душевныя качества и побужденія, такъ что характеръ Отелло можно было бъ ясно нарисовать и при иной обстановкѣ. Предположимъ дѣйствительно, что возлѣ Отелло стояла бъ не обожаемая имъ женщина, но просто дорогой ему другъ, которому довѣрялъ онъ точно такъ же, какъ довѣрялъ Дездемонѣ. Если бъ Яго, руководясь завистью и злостью, оклеветалъ въ его глазахъ этого друга, то были бы готовы всѣ мотивы для того, чтобы дальнѣйшее поведеніе Отелло разыгралось совершенно по той же психологической программѣ, при чемъ идея ревности не была бы даже задѣта. Онъ точно такъ же былъ бы сначала глубоко огорченъ, точно такъ же потребовалъ бы отъ клеветника доказательствъ, которыхъ, по своей простотѣ и прямотѣ, не могъ бы придумать самъ. Затѣмъ его разбушев