Шамиссо Адельберт
Чудесная история Петра Шлемиля

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Peter Schlemihls wundersame Geschichte
    Переводъ А.
    Изданіе журнала "Пантеонъ Литературы". С.-Петербургъ. 1889.

   

Адельбертъ Шамиссо.

ЧУДЕСНАЯ ИСТОРІЯ ПЕТРА ШЛЕМИЛЯ.

Переводъ А.

Изданіе журнала "Пантеонъ Литературы".

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Н. А. Лебедева, Невскій проспектъ, д. No 8.
1889.

   

Предисловіе.

   Людовикъ-Карлъ-Аделаидъ Шамиссо де-Бонкуръ родился 30 января 1781 г., въ замкѣ де-Бонкуръ, въ Шампани, гдѣ въ теченіе многихъ вѣковъ жили его родные, принадлежавшіе къ старинному французскому дворянскому роду, имѣвшему родственныя связи со многими королевскими домами. Родители его, въ 1790 г. лишенные своихъ помѣстій, эмигрировали сперва въ Люттихъ въ Бельгіи, потомъ въ Вюрцбургъ и Байрейтъ въ Баваріи и наконецъ въ Берлинъ, гдѣ и поселились окончательно, въ 1796 г. 13-ти лѣтъ онъ изучилъ живопись и миніатюру, а черезъ два года былъ записанъ въ пажи прусской королевы. Къ 1798 г. онъ опредѣлился въ одинъ изъ пѣхотныхъ полковъ и черезъ три года былъ произведенъ въ чинъ лейтенанта. Послѣ тильзитскаго мира, Шамиссо вернулся во Францію, гдѣ роднымъ его возвращена была часть состоянія. Въ 1810 г., при имперіи, онъ сдѣланъ былъ профессоромъ въ одной изъ провинціальныхъ коллегій, но оставался тамъ недолго. Занятія его и общій умственный складъ склоняли его возвратиться вновь въ Германію. Проведя нѣсколько мѣсяцевъ въ обществѣ г-жи Сталь въ Парижѣ и въ Швейцаріи, онъ уѣхалъ въ Берлинъ, гдѣ и посвятилъ Себя занятіямъ литературой и естественными науками. Съ 1815 по 1818 г. онъ участвовалъ въ экспедиціи къ сѣверному полюсу, снаряженной подъ покровительствомъ и при участіи русскаго правительства. Результатами этого путешествія былъ рядъ сдѣланныхъ имъ научныхъ наблюденій по географіи и этнографіи, изданныхъ имъ спустя девять лѣтъ. Въ 1819 г. онъ назначенъ былъ хранителемъ ботаническихъ коллекцій въ Берлинѣ, женился и черезъ нѣсколько лѣтъ сдѣланъ былъ директоромъ королевскихъ гербаріевъ. Берлинскій университетъ присудилъ ему ученую степень доктора. Онъ умеръ въ Берлинѣ 12 августа 1838 г., оставивъ во всѣхъ ученыхъ и литературныхъ кружкахъ Германіи самую лучшую по себѣ память и искреннѣйшія сожалѣнія.
   Извѣстностью своею Шамиссо обязанъ, главнымъ образомъ, своимъ литературнымъ трудамъ. Съ 1804 г., вмѣстѣ съ Варнгагеномъ-фонъ-Энзе, онъ издавалъ "Альманахъ Музъ". Въ 1813 г. онъ написалъ своего "Петра Шлемиля", напечатаннаго въ слѣдующемъ году и переведеннаго затѣмъ на всѣ языки. Послѣ этого произведенія, составляющаго главную славу его, Шамиссо издалъ обширную поэму "Salas y Gomez" и перевелъ на нѣмецкій языкъ "Пѣсни Беранже".
   Шлемиль возбудилъ цѣлую литературу толкованій, самымъ различнымъ образомъ объясняющихъ аллегорическое значеніе этого граціознаго произведенія. Едва-ли не вѣрнѣе другихъ объясненіе одного изъ нѣмецкихъ критиковъ Шамиссо -- Koell'я, который видитъ въ Шлемилѣ самого Шамиссо, а въ потерянной имъ тѣни -- отечество, утраченное поэтомъ. Печальное положеніе Шлемиля является, такимъ образомъ, лишь вѣрнымъ изображеніемъ душевнаго состоянія самого Шамиссо, въ началѣ настоящаго столѣтія, когда, не чувствуя себя вполнѣ ни французомъ, ни нѣмцемъ, онъ долженъ былъ поневолѣ оставаться безучастнымъ зрителемъ великой борьбы между Франціей и Германіей. Человѣкъ, утратившій свою тѣнь,-- это несчастный гражданинъ вселенной,-- утратившій свое отечество, выбитый изъ обычной человѣческой колеи жизни и поставленный поэтому въ неестественное положеніе.
   Полное собраніе сочиненій Шамиссо издано въ Лейпцигѣ, въ 6-ти томахъ, въ 1839 г. Г. Курцъ напечаталъ въ 1873 г. критическое изданіе его сочиненій; письма его собраны и изданы Hitzig'омъ.
   На русскій языкъ "Петръ Шлемиль" переведенъ былъ Л. Самойловымъ, въ 1841. Нѣкоторыя стихотворенія Шамиссо переведены П. Вейнбергомъ, М. Михайловымъ, В. Костомаровымъ и Ѳ. Бергомъ.
   

Чудесная исторія Петра Шлемиля.

I.

   Послѣ благополучнаго, но для меня крайне тяжелаго плаванія, мы прибыли, наконецъ, въ гавань. Какъ только я на лодкѣ достигнулъ берега, тотчасъ-же собралъ все свое маленькое имущество и, пробравшись сквозь густую толпу, вошелъ въ ближайшій скромный домикъ, надъ дверями котораго была вывѣска. Я спросилъ себѣ комнату. Слуга оглядѣлъ меня съ ногъ до головы и повелъ подъ крышу. Я приказалъ подать себѣ воды умыться и спросилъ, гдѣ живетъ г. Томасъ Джонъ.-- За сѣверными воротами, первая дача на правой сторонѣ, большой новый домъ изъ краснаго и бѣлаго мрамора, съ многочисленными колоннами.-- Хорошо.-- Было еще рано, я поспѣшилъ развязать свой чемоданъ, вынулъ оттуда только что перелицованный черный сюртукъ, нарядился въ лучшее свое платье и, захвативъ съ собою рекомендательное письмо, отправился къ человѣку, который, при скромныхъ моихъ желаніяхъ, долженъ былъ помочь мнѣ.
   Пройдя по сѣверной улицѣ и добравшись до воротъ, я вдругъ увидѣлъ колоннаду, блеснувшую изъ-за зелени.-- "Тутъ, значитъ!" сказалъ я себѣ. Я обмахнулъ платкомъ пыль съ башмаковъ, оправилъ галстухъ и, благословясь, позвонилъ... Дверь отворилась. Въ сѣняхъ пришлось выдержать маленькій допросъ, затѣмъ швейцаръ доложилъ обо мнѣ и я имѣлъ честь быть приглашеннымъ въ паркъ, гдѣ среди небольшого общества находился г. Джонъ. Я тотчасъ-же узналъ его по дородной, полной самодовольства фигурѣ.
   Онъ принялъ меня очень хорошо -- какъ богатый принимаетъ голыша, даже обернулся было ко мнѣ, не отворачиваясь, впрочемъ, отъ остального общества, и взялъ изъ рукъ моихъ письмо.
   -- Такъ, такъ! отъ моего брата! Давненько я о немъ ничего не слыхалъ. Но вѣдь онъ здоровъ?.. Тамъ, изволите видѣть, продолжалъ онъ, обращаясь къ обществу и не ожидая моего отвѣта, и указалъ моимъ письмомъ на холмъ, возвышавшійся неподалеку отъ насъ,-- тамъ я выстрою новый домъ.
   Онъ распечаталъ письмо, продолжая разговоръ, вертѣвшійся на тему о богатствѣ.-- Человѣкъ, у котораго нѣтъ милліона, сказалъ онъ,-- извините меня за выраженіе,-- просто прощалыга.-- Истинная правда! воскликнулъ я убѣжденнымъ тономъ. Это видимо ему понравилось, онъ улыбнулся и сказалъ мнѣ:-- Обождите здѣсь, любезный другъ: я улучу, быть можетъ, время, чтобы сказать вамъ, что я думаю объ этомъ,-- онъ указалъ на письмо, положилъ его въ карманъ и обратился къ обществу. Онъ подалъ руку какой-то молодой дамѣ, другіе кавалеры разобрали остальныхъ красавицъ, и всѣ направились къ холму, покрытому цвѣтущими розанами.
   Я поплелся позади всѣхъ, не безпокоя собою никого, и ни одна душа не обращала ужъ на меня ни малѣйшаго вниманія. Общество было очень весело, шла оживленная болтовня, шутки; съ важностью разсуждали о ничтожнѣйшихъ предметахъ или отзывались слегка о предметахъ важныхъ, злословіе же объ отсутствующихъ пріятеляхъ и ихъ дѣлахъ раздавалось все чаще и чаще. Я совершенно былъ чуждъ всѣмъ имъ, слишкомъ озабоченъ собственнымъ дѣломъ и потому рѣшительно не понималъ ихъ загадочной рѣчи.
   Мы подошли къ розовымъ кустамъ. Прекрасная Фанни, какъ видно, царица дня, пожелала непремѣнно сама сорвать цвѣтокъ розы. При этомъ она оцарапалась колючкой розы и нѣсколько капель алой крови показались на ея нѣжной ручкѣ. Это происшествіе встревожило все общество. Понадобился англійскій пластырь. Въ это мгновеніе какой-то скромный старикъ, худощавый, сухой и высокій, который все время шелъ за обществомъ рядомъ со мною и котораго я не замѣчалъ до тѣхъ поръ, опустилъ руку въ узкій карманъ своего сѣраго, старомоднаго сюртука, вытащилъ оттуда маленькій пакетикъ, открылъ его и, отвѣсивъ низкій поклонъ, подалъ раненой. Она взяла пластырь, не обративъ никакого вниманія на предложившаго и даже не поблагодаривъ его. Перевязка была сдѣлана, и всѣ взобрались на вершину холма, чтобы полюбоваться открывшейся панорамой зеленыхъ лабиринтовъ парка, простиравшихся до необъятнаго океана.
   Видъ былъ поистинѣ прекрасный и величественный. На горизонтѣ, среди мутныхъ волнъ и лазури неба, виднѣлась какая-то блестящая точка.-- Скорѣй подзорную трубу! крикнулъ г. Джонъ. Прежде чѣмъ слуги бросились исполнять его приказаніе, человѣкъ въ сѣромъ сюртукѣ, почтительно поклонившись, опустилъ уже руку въ свой карманъ и вытащилъ оттуда прекрасную подзорную трубку, которую и подалъ г-ну Джону. Послѣдній, взглянувъ въ нее, объявилъ, что это корабль, который вчера снялся съ якоря, и благодаря противнымъ вѣтрамъ, держится передъ гаванью. Трубка передавалась изъ рукъ въ руки, не возвращаясь лишь къ своему владѣльцу. Я съ изумленіемъ смотрѣлъ на этого человѣка и не могъ понять, какимъ образомъ онъ ухитрился изъ своего маленькаго кармана вытащить такой большой приборъ. Это, однако, повидимому, никого не поразило и никто не обращалъ болѣе вниманія ни на господина въ сѣромъ сюртукѣ, ни на меня.
   Поданы были прохладительныя: самые рѣдкіе плоды всѣхъ странъ были сервированы въ дорогихъ вазахъ. Г. Джонъ съ утонченной любезностью угощалъ присутствующихъ. Онъ заговорилъ со мною во второй разъ: -- Кушайте! На морѣ у васъ не было ничего подобнаго. Я поблагодарилъ, но онъ не замѣтилъ этого и обращался уже къ кому-то другому.
   Всѣ бы охотно разсѣлись на травѣ по склонамъ холма, чтобы полюбоваться открывающимся съ него пейзажемъ, но опасались сырой травы.-- Вотъ было-бы хорошо, воскликнулъ одинъ изъ гостей, если-бы разложить здѣсь турецкій коверъ... Едва было произнесено это желаніе, какъ господинъ въ сѣромъ сюртукѣ опустилъ руку въ карманъ и вытаскивалъ уже оттуда, съ скромнымъ, почтительнымъ видомъ, богатый турецкій коверъ, шитый золотомъ. Слуги взяли его, какъ ни въ чемъ не бывало, и разостлали въ указанномъ мѣстѣ. Все общество тотчасъ-же размѣстилось на коврѣ. Пораженный, снова глядѣлъ я на этого человѣка, его карманъ и коверъ болѣе 20 шаговъ длиною и десять шириною... Я сталъ протирать себѣ глаза, не зная, что подумать обо всемъ этомъ, тѣмъ болѣе, что всѣмъ прочимъ оно казалось, повидимому, совершенно естественнымъ.
   Я охотно разспросилъ-бы у кого-нибудь, что это за человѣкъ, но не зналъ, къ кому обратиться, такъ какъ господъ слугъ я боялся еще болѣе, чѣмъ господъ, которымъ услуживаютъ. Въ концѣ-концовъ, я, однако, пріободрился и подошелъ къ одному молодому человѣку, который показался мнѣ менѣе важнымъ, чѣмъ другіе, и часто оставался одинъ. Я тихо попросилъ его сказать мнѣ, кто такой этотъ любезный господинъ въ сѣромъ платьѣ.-- Вонъ тотъ, что похожъ на кончикъ нитки, выскользнувшей изъ иголки у портного?-- Да, вонъ тотъ, что стоитъ въ сторонѣ!-- Я его не знаю... И, вѣроятно, чтобы избѣжать, съ моей стороны, дальнѣйшихъ вопросовъ, отошелъ отъ меня и заговорилъ съ другимъ лицомъ о какихъ-то пустякахъ.
   Однако, солнце стало порядочно припекать и начинало безпокоить дамъ; прекрасная Фанни небрежно сдѣлала сѣрому господину, къ которому никто еще, сколько я знаю, не обращался ни съ чѣмъ, слѣдующій легкомысленный вопросъ -- нѣтъ-ли у него съ собою также и палатки? Онъ отвѣчалъ глубокимъ поклономъ, словно ему оказали тѣмъ незаслуженную честь, опустилъ руку въ карманъ и вытащилъ оттуда: полотно, колья, веревки, гвозди, словомъ, все, что могло понадобиться для устройства изящнаго и вмѣстѣ удобнаго шатра. Молодые люди помогли ему, и скоро великолѣпный шатеръ раскинутъ былъ надъ всѣмъ мѣстомъ, покрытымъ ковромъ, и никто во всемъ этомъ не находилъ ничего необыкновеннаго.
   Давно уже мнѣ чувствовалось не по себѣ, а тутъ я просто испугался; но что стало со мною, когда при слѣдующемъ пожеланіи, изъ его кармана вышли три верховыя лошади.-- Клянусь тебѣ -- три красивыя рослыя лошади и въ сбруѣ! Подумай, ради Бога: три осѣдланные вороные коня вышли изъ одного и того-же кармана, откуда передъ тѣмъ добыты уже были: пакетъ съ пластыремъ, подзорная трубка, тканый коверъ въ двадцать шаговъ длины и десять ширины и палатка такого же размѣра, со всѣми необходимыми принадлежностями! Если-бы я не поклялся, что видѣлъ это собственными глазами, ты, конечно, не повѣрилъ бы мнѣ!
   Не смотря на заискивающій тонъ и скромность этого человѣка, не смотря на то, что всѣ другіе почти не замѣчали его присутствія, блѣдное лицо его, отъ котораго я не могъ оторвать глазъ, казалось мнѣ такимъ ужаснымъ, что я не въ силахъ былъ долѣе выносить его.
   Я рѣшился бѣжать. Это показалось мнѣ тѣмъ легче, что роль моя въ этомъ обществѣ была совсѣмъ незамѣтная. Я хотѣлъ вернуться въ городъ, а на другое утро еще разъ попытать счастія у г. Джона и, если хватитъ смѣлости, разспросить его объ этой странной личности въ сѣромъ сюртукѣ. Удалось бы мнѣ только улизнуть отсюда по-добру, по-здорову!
   Я, дѣйствительно, уже пробрался было сквозь кусты розановъ, сбѣжалъ съ холма и очутился посреди открытой лужайки, какъ вдругъ мнѣ пришло въ голову оглянуться: я боялся, не замѣтилъ-ли кто, что я сошелъ съ дорожки и топчу траву. Каковъ-же былъ мой испугъ, когда я увидалъ позади себя человѣка въ сѣромъ сюртукѣ, шедшаго за мной по пятамъ! Онъ тотчасъ-же снялъ передо мною шляпу и поклонился мнѣ такъ почтительно, какъ никто никогда мнѣ не кланялся. Не можетъ быть никакого сомнѣнія: онъ хочетъ говорить со мной, и избѣжать этого, безъ явной грубости, очевидно, невозможно. Я тоже снялъ шляпу, поклонился и такъ и остался подъ жгучими лучами солнца, съ обнаженной головой, словно приросшій къ мѣсту. Полный страха, тупо глядѣлъ я на него, какъ птичка, оцѣпенѣвшая передъ змѣей. Самъ онъ, казалось, былъ въ затрудненіи; не поднимая глазъ, онъ еще нѣсколько разъ поклонился, подошелъ ко мнѣ и заговорилъ какимъ-то просительнымъ тономъ, тихимъ, неувѣреннымъ голосомъ: -- Простите, сударь, смѣлость, съ которою я позволилъ себя остановить васъ, будучи для васъ человѣкомъ совершенно постороннимъ; у меня есть къ вамъ просьба. Если-бы вы были такъ добры...-- Помилосердствуйте, ради Бога, вскрикнулъ я, перебивая его первый, -- что я могу сдѣлать для человѣка, который...-- Мы оба остановились въ смущеніи и оба, кажется, покраснѣли.
   Послѣ минутнаго молчанія, онъ снова заговорилъ:-- Въ теченіе краткаго времени, пока я имѣлъ счастіе быть вблизи васъ, милостивый государь, великолѣпная тѣнь, незамѣтно для васъ оставляемая вами на солнцѣ,-- позвольте сказать вамъ это,-- привела меня въ невыразимое восхищеніе. Вы, казалось, совсѣмъ не замѣчаете у ногъ своихъ эту пренебрегаемую вами тѣнь. Простите смѣлость моего предложенія. Не пожелали бы вы уступить мнѣ вашу тѣнь?..
   Онъ умолкъ. Голова у меня пошла кругомъ, точно мельничное колесо. Какимъ образомъ продать ему мою тѣнь? Что за странная просьба! Онъ, должно быть, сумасшедшій, подумалъ я и, перемѣнивъ тонъ, съ нѣкоторой фамильярностью, отвѣчалъ ему такъ:-- Ай! ай! пріятель, неужели вамъ недостаточно своей собственной тѣни? Вы предлагаете мнѣ чрезвычайно странную сдѣлку.-- Онъ мнѣ тотчасъ отвѣтилъ: У меня въ карманѣ есть многое, что могло бы имѣть цѣну для васъ; я не пожалѣю никакихъ денегъ, чтобы пріобрѣсти столь неоцѣненную тѣнь.
   При мысли о его карманѣ, мною невольно овладѣла дрожь; не понимаю, какъ могъ я назвать его "пріятелемъ". Я снова заговорилъ, стараясь по возможности загладить свою ошибку самой утонченной вѣжливостью.-- Милостивый государь, сказалъ я, простите, умоляю васъ, вашего покорнѣйшаго слугу. Повидимому, я не совсѣмъ понимаю вашу мысль: мою тѣнь, вы изволили сказать? Какъ-же я могу?... Онъ прервалъ меня.-- Я прошу только у вашей милости позволенія собрать вашу драгоцѣнную тѣнь тутъ-же, на этомъ мѣстѣ, и положить ее къ себѣ въ карманъ. Какъ ужъ я это исполню -- мое дѣло. Въ свою очередь, я предоставляю вамъ, милостивый государь, въ благодарность за ваше согласіе, любую изъ тѣхъ драгоцѣнныхъ вещицъ, которыя я съ собой ношу въ карманѣ: настоящій приворотный корень, корень мандрагоры, заколдованныя монеты, скатерть Роландова оруженосца, веревку повѣшеннаго, -- по какой угодно цѣнѣ, но это едва ли вамъ понадобится; лучше, пожалуй, будутъ: шапка-невидимка Фортунатуса, совершенно новая и прочно вычиненная, кромѣ того -- его-же неистощимый кошелекъ.-- Неистощимый кошелекъ Фортунатуса? воскликнулъ я.
   И хотя испугъ мой былъ великъ, это предложеніе вскружило мнѣ голову: золотые червонцы засверкали въ моихъ глазахъ.
   -- Не угодно-ли вамъ будетъ разсмотрѣть этотъ кошелекъ и испытать его дѣйствіе. Онъ опустилъ руку въ карманъ и вынулъ оттуда средней величины прочный сафьянный кошелекъ, хорошо сшитый, съ двумя прочными шнурками, и подалъ его мнѣ. Я опустилъ въ него руку и вынулъ десять золотыхъ монетъ, и еще десять, и еще десять, и еще десять; немедленно протянулъ я ему руку.-- По рукамъ! сдѣлка кончена. За этотъ кошелекъ я отдаю вамъ мою тѣнь. Онъ ударилъ со мной по рукамъ, потомъ сейчасъ-же опустился передо мною на колѣни и съ поразительной легкостью отдѣлилъ на травѣ мою тѣнь съ головы до ногъ, поднялъ ее, свернулъ въ трубочку, сложилъ и опустилъ къ себѣ въ карманъ.
   Онъ всталъ, еще разъ поклонился мнѣ и удалился въ чащу розовыхъ кустовъ. Мнѣ показалось, что онъ вдали тихо засмѣялся про себя. Я покрѣпче затянулъ шнурки моего кошелька; яркіе лучи солнца заливали вокругъ меня землю; я все еще не могъ прійти въ себя.
   

II.

   Наконецъ, я пришелъ въ себя и поспѣшилъ оставить это мѣсто, гдѣ вѣроятно мнѣ нечего уже болѣе будетъ дѣлать. Я сперва набилъ себѣ карманы золотомъ, потомъ завязалъ шнурки моего кошелька вокругъ шеи; кошелекъ же спряталъ у себя на груди. Никѣмъ не замѣченный, я вышелъ въ паркъ, выбрался на большую дорогу и отправился по направленію къ городу. Задумавшись, подходилъ я къ воротамъ,-- въ это время, кто-то окликнулъ меня:-- Молодой человѣкъ, эй! молодой человѣкъ, послушайте-ка! Я обернулся: какая-то старая женщина кричала мнѣ вслѣдъ:-- Остерегитесь, молодой человѣкъ, вы потеряли вашу тѣнь.-- Спасибо, матушка! Я бросилъ ей за доброе участіе золотую монету и вошелъ подъ деревья.
   У городскихъ воротъ будочникъ крикнулъ мнѣ.-- Куда дѣвали вы, господинъ, вашу тѣнь? Чрезъ нѣсколько шаговъ, двѣ женщины не на шутку перепугались:-- Господи Іисусе Христе! ходитъ безъ тѣни!-- Это начинало тяготить меня, и я тщательно избѣгалъ итти на солнцѣ. Но встрѣчались мѣста, гдѣ такая осторожность оказывалась невозможною; напримѣръ, на широкой улицѣ, которую мнѣ предстояло перейти и, къ моему несчастью, именно въ ту минуту, когда дѣти выходили изъ школы. Какой-то проклятый горбатый мальчишка -- какъ теперь вижу его -- тотчасъ-же замѣтилъ у меня отсутствіе тѣни. Онъ во все горло объявилъ объ этомъ толпѣ школьниковъ, собравшейся изъ всего предмѣстья, и они безъ церемоніи принялись швырять въ меня камнями и грязью, крича во все горло:-- Порядочные люди, находясь на солнцѣ, идутъ въ сопровожденіи своей тѣни!-- Чтобы избавиться отъ нихъ, я швырялъ имъ полными пригоршнями золото и бросился въ первый извощичій экипажъ, который уступили мнѣ какіе-то сострадательные люди.
   Очутившись одинъ въ быстро катившейся каретѣ, я горько заплакалъ. Съ этой минуты я хорошо понялъ, что здѣсь на землѣ, если золото и почитается выше личныхъ достоинствъ человѣка и добродѣтели, то тѣнь признается еще выше самого золота. Какъ прежде я кривилъ своею совѣстью ради богатства, такъ теперь я отдалъ свою тѣнь за золото. Что-же могу я, что долженъ дѣлать теперь на землѣ!
   Я еще не вполнѣ успокоился, когда экипажъ остановился передъ моей гостинницей; я съ ужасомъ представилъ себѣ необходимость вернуться на свой противный чердакъ. Я велѣлъ снести свои вещи и съ презрѣніемъ принялъ жалкій свой чемоданчикъ; затѣмъ, бросивъ человѣку нѣсколько золотыхъ монетъ, приказалъ везти себя въ лучшую гостинницу въ городѣ. Зданіе ея находилось на сѣверной сторонѣ, мнѣ нечего было бояться солнца, и я отпустилъ кучера, уплативъ ему золотомъ, велѣлъ отвести себѣ лучшія комнаты, выходившія на улицу, и заперся въ нихъ поскорѣе.
   Ты ни за что не угадаешь, чѣмъ я занялся тогда. Дорогой мои Шамиссо, я краснѣю, даже признаваясь тебѣ въ этомъ! Я сорвалъ злополучный кошелекъ съ моей груди и съ какой-то яростью, постепенно возроставшей, подобно разгоравшемуся пожару, охватывавшему меня все болѣе и болѣе, сталъ вытаскивать изъ него золото, все золото и золото. Я разбрасывалъ его по полу и топталъ ногами; звонилъ имъ -- и бѣдное мое сердце, казалось, упивалось этимъ звономъ; монету за монетой я нагромождалъ цѣлыя груды золота, пока наконецъ, изнемогая отъ усталости, не свалился на своихъ сокровищахъ. Въ какомъ-то упоеніи, я катался на этихъ грудахъ, валялся на золотѣ. Такъ прошелъ весь день и наступилъ вечеръ. Я не открывалъ дверей; ночь застала меня распростертымъ на золотѣ, на немъ и заснулъ я.
   И мнѣ приснился тутъ ты, будто стою я за стекляной дверью твоей маленькой комнатки и вижу тебя сидящимъ за своимъ рабочимъ столомъ, между скелетомъ и пучкомъ засушенныхъ растеній; передъ тобой висятъ портреты Галлера, Гумбольдта и Линнея, на твоемъ диванѣ лежитъ томъ Гёте и "Волшебный перстень". Я долго глядѣлъ на тебя, на каждую вещь въ твоей комнатѣ и снова на тебя. Но ты не шевелился, не дышалъ, ты былъ мертвъ...
   Я пробудился. Казалось, было еще очень рано. Часы мои стояли. Я былъ точно разбитъ, умирая отъ голода и жажды: со вчерашняго утра у меня ворту ничего не было. Сгорая отъ нетерпѣнія, съ отвращеніемъ и пресыщеніемъ отталкивалъ я теперь это золото, которое такъ недавно еще наполняло счастьемъ мое безразсудное сердце; въ настоящее время, подъ вліяніемъ дурного расположенія духа, я не зналъ, что съ нимъ дѣлать. Его нельзя было такъ оставить. Попытался я было положить его обратно въ кошелекъ. Невозможно. Ни одно изъ моихъ оконъ не выходило на море. Дѣлать нечего, пришлось, съ великимъ трудомъ, обливаясь крупными каплями пота, перенесть его въ большой шкафъ, находившійся въ моемъ кабинетѣ, и тамъ сложить. Я оставилъ на прежнемъ мѣстѣ нѣсколько пригоршней. Покончивъ съ этимъ, я въ изнеможеніи свалился на кресло и сталъ ждать, когда въ домѣ начнется движеніе. Какъ только оказалось возможнымъ, я приказалъ подать себѣ ѣсть и велѣлъ позвать хозяина.
   Я переговорилъ съ этимъ человѣкомъ о будущемъ устройствѣ моего дома. Онъ рекомендовалъ мнѣ въ качествѣ слуги нѣкоего Бенделя, доброе и умное лицо котораго понравилось мнѣ сразу. Преданный мнѣ, онъ помогалъ мнѣ впослѣдствіи переносить невзгоды жизни и утѣшалъ въ моей несчастной судьбѣ. Я провелъ весь день въ своей комнатѣ въ обществѣ нанимающихся слугъ, башмачниковъ, портныхъ и торговцевъ. Я устраивался и покупалъ особенно много дорогихъ бездѣлушекъ и драгоцѣнныхъ камней, чтобы избавиться хотя отчасти отъ груды золота; но, оно, какъ мнѣ казалось, все не уменьшалось.
   Между тѣмъ, я не зналъ, что мнѣ дѣлать и какъ быть съ своими сомнѣніями и страхомъ. Я не дерзалъ перешагнуть порога своей комнаты и вечеромъ приказалъ зажечь сорокъ свѣчей въ моей залѣ, прежде чѣмъ выйти изъ темноты. Ужасъ охватывалъ меня при воспоминаніи о страшномъ происшествіи со школьниками. Какъ бы то ни было, я рѣшился, что-бы это мнѣ ни стоило, еще разъ попытаться узнать о себѣ откровенное мнѣніе людей. Ночи въ эту пору были свѣтлыя. Поздно вечеромъ я набросилъ на себя длинный плащъ, нахлобучилъ шляпу на глаза и, какъ преступникъ, дрожа, выбрался изъ гостинницы. Выйдя на одну изъ отдаленныхъ площадей, я выступилъ изъ тѣни домовъ, подъ покровомъ которой пробирался до сихъ поръ, и вышелъ на лунный свѣтъ, готовясь услышать судьбу свою изъ устъ прохожихъ.
   Избавь меня, дорогой другъ, отъ скорбнаго повторенія тебѣ всего, что я вытерпѣлъ. Женщины часто выражали мнѣ глубокое состраданіе, которое я возбуждалъ въ нихъ, -- состраданіе, столь-же терзавшее мнѣ сердце, какъ глумленіе дѣтей и горделивое презрѣніе мужчинъ, особенно тѣхъ, высокій ростъ или громадное сложеніе которыхъ бросало отъ себя широкую тѣнь. Какая-то красивая дѣвушка, казалось, провожавшая своихъ родителей, которые осторожно ступали, смотря подъ ноги себѣ, случайно бросила на меня ясный взглядъ свой; когда она замѣтила отсутствіе моей тѣни, ужасъ изобразился на ея лицѣ; она закрыла прекрасное личико свое вуалью, опустила головку и молча пошла своей дорогой.
   Болѣе я не могъ выносить. Горькія слезы полились изъ моихъ глазъ и съ разбитымъ сердцемъ, шатаясь, опять свернулъ я въ тѣнь. Я долженъ былъ держаться поближе къ домамъ, чтобы не подвергать себя новымъ испытаніямъ, и поздно возвратился домой.
   Я провелъ ночь безъ сна. На другое утро, первою моею заботою было отъискать гдѣ бы то ни было человѣка въ сѣромъ сюртукѣ. Авось, можетъ быть, мнѣ и удастся найти его. Какое счастіе, если и онъ, подобно мнѣ, раскаивается, что заключилъ эту глупую сдѣлку! Я позвалъ Бенделя: онъ, казалось мнѣ, расторопный и способный. Я далъ ему точное описаніе лица, обладавшаго сокровищемъ, безъ котораго жизнь моя становилась пыткой. Я сказалъ ему часъ и мѣсто, гдѣ я его видѣлъ; описалъ ему всѣхъ лицъ, бывшихъ при этомъ, и сказалъ, чтобы онъ узналъ, что сталось съ подзорной трубкой, турецкимъ ковромъ, вышитымъ золотомъ, великолѣпнымъ шатромъ и, наконецъ, съ вороными лошадьми. Исторія этихъ вещей, сказалъ я ему,-- не считая нужнымъ входить въ дальнѣйшія подробности,-- связана съ этой таинственной личностью, на которую, казалось, никто тогда не обращалъ вниманія и появленіе которой отняло у меня покой и счастіе.
   Передавая ему все это, я принесъ золота, сколько могъ захватить, и прибавилъ къ нему всѣ бездѣлушки и драгоцѣнные камни еще большей цѣнности.-- Бендель, сказалъ я ему, это сглаживаетъ всѣ пути и дѣлаетъ невозможное возможнымъ. Не жалѣй ничего и распоряжайся этими деньгами такъ, какъ я бы самъ ими распорядился. Ступай-же и поспѣши принести своему господину извѣстія, на которыхъ основываются всѣ его надежды.
   Онъ ушелъ. Поздно и печальный вернулся онъ. Никто изъ слугъ г. Джона, никто изъ его гостей (онъ всѣхъ ихъ нашелъ) не могъ даже смутно припомнить себѣ человѣка въ сѣромъ сюртукѣ. Подзорная труба, правда, нашлась, но никто не зналъ, откуда она; коверъ разостланъ и шатеръ раскинутъ и теперь на томъ-же холмѣ; слуги превозносятъ богатство своего хозяина, но никому неизвѣстно происхожденіе этихъ вещей. Самъ онъ пользовался ими, не справляясь, откуда онѣ взялись; молодые люди, сидѣвшіе на вороныхъ коняхъ, и теперь еще имѣютъ ихъ у себя на конюшнѣ и расхваливаютъ щедрость г. Джона, который имъ подарилъ ихъ въ тотъ день. Вотъ и все. Разсказъ Бенделя сообщилъ мнѣ мало новаго. Тѣмъ не менѣе я похвалилъ его за усердіе, старанія и осторожность. Печально далъ я ему знакъ оставить меня одного.
   -- Я передалъ, сказалъ онъ, то, что вы считали особенно важнымъ знать, но мнѣ необходимо сообщить вамъ еще кое-что. Это мнѣ передалъ человѣкъ, котораго я встрѣтилъ сегодня утромъ передъ дверями, возвращаясь изъ экспедиціи, оказавшейся столь мало успѣшною. Вотъ подлинныя слова этого человѣка: "Скажите г. Петру Шлемилю, что онъ меня не увидитъ уже здѣсь болѣе, такъ какъ я отправляюсь въ море -- попутный вѣтеръ призываетъ меня въ гавань. Но ровно черезъ годъ и одинъ день, я буду имѣть честь явиться къ нему лично и предложитъ иную сдѣлку, которую онъ признаетъ, можетъ быть, болѣе удобнымъ принять. Кланяйтесь ему отъ меня и скажите, что я ему очень благодаренъ". Я спросилъ у него, кто онъ такой, но онъ отвѣтилъ, что вы его уже знаете.
   -- Каковъ изъ себя этотъ человѣкъ? вскрикнулъ я, тревожимый предчувствіемъ. И Бендель описалъ мнѣ человѣка въ сѣромъ сюртукѣ, слово въ слово повторивъ то, что я говорилъ ему относительно разыскиваемаго мною лица.
   -- Несчастный! воскликнулъ я, ломая руки, вѣдь это-же онъ и былъ! И у Бенделя точно завѣса спала съ глазъ.-- Да! испуганно вскричалъ онъ, это былъ онъ, подлинно онъ, и я, безсмысленный слѣпецъ, не узналъ его, и