Сенкевич Генрик
Эскизы углем

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Эскизы углемъ1.

(Съ польскаго).

   1 Авторъ этихъ эскизовъ, Сенкевичъ, принадлежитъ къ числу талантливѣйшихъ современныхъ польскихъ писателей.
   

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Въ которой мы знакомимся съ героями и начинаемъ надѣяться, что будетъ нѣчто.

   Въ деревнѣ Баранья-Голова, въ канцеляріи войта гмины стояла мертвая тишина. Самъ войтъ, не молодой уже крестьянинъ, Францискъ Буракъ, сидѣлъ у стола и съ напряженнымъ вниманіемъ что-то выводилъ перомъ; гминный же писарь, панъ Золзикевичъ, молодой человѣкъ, полный надеждъ, стоялъ у окна и гонялъ мухъ.
   Мухъ было въ канцеляріи видимо-невидимо. Стѣны, испещренныя ими, потеряли свой первоначальный цвѣтъ. Не менѣе были испещрены образъ, висѣвшій надъ столомъ, бумага, печати и канцелярскія книги.
   Мухи ходили и по войту, точно по обыкновенномъ лавникѣ, но особенно ихъ прельщала напомаженная и пахнувшая гвоздикою голова пана Золзикевича. Надъ ней носился цѣлый рой мухъ. Онѣ, то и дѣло, садились на проборъ, образуя на немъ черныя, подвижныя пятна. Панъ Золзикевичъ по временамъ осторожно поднималъ руку и затѣмъ быстро ее опускалъ; раздавался плескъ, рой съ шумомъ поднимался къ потолку, а панъ Золзикевичъ, наклонивъ гриву, добывалъ изъ нея пальцами убитыхъ и бросалъ ихъ на полъ.
   Былъ пятый часъ пополудни. Во всей деревнѣ царствовала тишина. Крестьяне были въ полѣ. Только объ стѣну канцеляріи терлась корова и по временамъ показывала въ окно сопящія ноздри и висѣвшую у морды слюну.
   Иногда она закидывала голову на спину, защищаясь тоже отъ мухъ, причемъ рогами задѣвала стѣну. Тогда панъ Золзикевичъ выглядывалъ въ окно и кричалъ:
   -- Ну-ну! Чтобъ тебя!
   Потомъ онъ осматривался въ зеркальцѣ, тутъ же висѣвшемъ у окна, и поправлялъ волоса.
   Наконецъ войтъ прервалъ молчаніе.
   -- Напиши-ка рапортъ, панъ Золзикевичъ, проговорилъ онъ:-- никакъ не слажу; это дѣло твое, на то ты и писарь.
   Но панъ Золзикевичъ былъ не въ духѣ; а когда онъ былъ не въ духѣ, войту приходилось дѣлать все самому.
   -- Ну такъ что-жь, что я писарь? отвѣтилъ онъ съ пренебреженіемъ.-- Писарь на то, чтобы писать начальнику и комиссару; а войту, такому же какъ и вы, пишите себѣ сами.
   И онъ прибавилъ съ величественнымъ презрѣніемъ:
   -- Что для меня войтъ? Мужикъ -- вотъ и все. Сдѣлай мужика чѣмъ хочешь, онъ все будетъ мужикомъ.
   Затѣмъ онъ поправилъ волоса и снова оглядѣлся въ зеркальцѣ.
   Войтъ, однако, почувствовалъ себя обиженнымъ и отвѣтилъ:
   -- Эка штука! И мы съ комиссаромъ распивали чаи.
   -- Невидаль... чай! замѣтилъ презрительно Золзикевичъ.-- И навѣрно безъ рома?
   -- А вотъ и нѣтъ! съ ромомъ.
   -- Ну, хотя бы и съ ромомъ, а я не напишу рапорта.
   Войтъ отвѣтилъ сердито:
   -- Ужь сейчасъ и заартачился: зачѣмъ тогда было проситься въ писаря?
   -- А кто у васъ просился? Я только по знакомству съ начальникомъ...
   -- Знаемъ мы это знакомство; а какъ пріѣдетъ, небось и не пикнешь!..
   -- Буракъ, Буракъ! Не давайте волю языку. Ваши мужики мнѣ до смерти надоѣли и писаремъ быть уже не въ моготу. Человѣкъ съ образованіемъ между вами только грубѣетъ. Если разсержусь, то всѣхъ васъ пошлю къ чорту.
   -- Испугалъ! А самъ съ кѣмъ останешься?
   -- Съ голоду что ли умру? Человѣкъ съ образованіемъ всегда пробьется. Ужь вы не заботьтесь о человѣкѣ съ образованіемъ. Еще вчера ревизоръ Столбицкій мнѣ сказалъ: "Молодецъ ты, Золзикевичъ! Изъ тебя вышелъ бы чортъ, а не ревизоръ; ты знаешь, гдѣ раки зимуютъ!" Говорите дураку, а мнѣ наплевать на васъ всѣхъ. Человѣкъ съ образованіемъ...
   -- Ну, затянулъ! И безъ тебя проживемъ!
   -- Проживете. Мазилкой изъ дегтярной баклажки по книгамъ марать будете. Ужь такъ вамъ хорошо будетъ, что лучше и не надо.
   Войтъ почесалъ затылокъ.
   -- Сейчасъ и окрысился!
   -- Не давайте волю языку...
   -- Ну, ладно, ладно.
   И опять настала тишина; только перо войта слегка поскрипывало.
   Наконецъ и онъ выпрямился, вытеръ перо о кафтанъ и произнесъ:
   -- Ну, вотъ съ Божіею помощью кончилъ!
   -- Прочитайте, что намарали.
   -- Намарали! Все какъ слѣдуетъ отписалъ.
   -- Ну, прочитайте.
   Войтъ взялъ бумагу въ обѣ руки и прочелъ:
   "Войту гмины Вжецёндзъ. Во имя Отца и Сына и Святого Духа!
   "Начальникъ приказалъ, чтобы рекрутскіе списки были готовы къ Рождеству Богородицы, а тамъ у васъ метрики въ приходѣ, и наши молодцы у васъ нанялись, понимаете, чтобы были выписаны и прислать нашихъ работниковъ, какъ имъ выйдетъ девятнадцатый годъ, а если не пришлете, то заѣдутъ вамъ въ морду, чего желаю вамъ и себѣ. Аминь".
   Почтенный войтъ каждое воскресенье слышалъ, что ксёндзъ именно этими словами кончалъ свою проповѣдь. Поэтому, онъ считалъ такое заключеніе неизбѣжнымъ и вполнѣ соотвѣтствующимъ правиламъ вѣжливости. Между тѣмъ, Золзикевичъ хохоталъ, какъ оглашенный.
   -- Значитъ, ладно будетъ? спросилъ онъ.
   -- Напиши-ка лучше!
   -- Конечно, напишу; а то стыдно будетъ за всю деревню.
   Сказавъ это, панъ Золзикевичъ сѣлъ, взялъ перо, сдѣлалъ нѣсколько росчерковъ, чтобы рука разошлась, и началъ быстро писать.
   Вскорѣ заявленіе было готово. Тогда авторъ его поправилъ волосы и прочиталъ:
   "Войтъ гмины Баранья-Голова къ войту гмины Вжецёндзъ"!
   "Такъ какъ призывные списки, по приказанію высшаго начальства, должны быть готовы въ такой-то день такого-то года, то войтъ гмины Вжецёндзъ симъ увѣдомляется, что метрики бараньеголовскихъ крестьянъ, находящіяся въ приходской канцеляріи, имѣютъ быть присланы немедленно въ гмину Баранья-Голова. Прошу представить къ тому же дню бараньеголовскихъ крестьянъ, работающихъ во Вжецёндзѣ".
   Войтъ жадно ловилъ эти звуки, а лицо его выражало сосредоточенное умиленіе. Какъ всякое слово казалось ему умѣстнымъ, торжественнымъ, насквозь офиціальнымъ! Вотъ хотя бы, напримѣръ, начало: "Такъ какъ призывные списки и т. д.". Войтъ былъ влюбленъ въ это "такъ какъ", но никакъ не могъ ему выучиться, или, лучше сказать, умѣлъ начать, но дальше ни слова! А у Золзикевича такъ и лилось! Даже въ уѣздной канцеляріи лучше не писали. Оставалось только закоптить печать и ударить ею по бумагѣ такъ, чтобы столъ затрещалъ. И готово!
   -- Ну, голова! вотъ такъ голова! произнесъ войтъ.
   -- Ба!-- отвѣтилъ смягченный Золзикевичъ:-- вѣдь я писарь, т. е. пишу книги.
   -- А ты развѣ и книжки пишешь?
   -- Спрашиваете, точно не знаете; а канцелярскія книги кто же пишетъ?
   -- Да, правда! отвѣтилъ войтъ.
   И затѣмъ добавилъ:
   -- Списки духомъ будутъ готовы.
   -- Вы, главное, смотрите, чтобы сбыть пьяницъ и буяновъ.
   -- Да, какъ же, сбудешь!
   -- А я вамъ говорю, начальникъ жаловался, что въ Бараньей-Головѣ народъ нехорошій. Только и знаютъ, что пьянствуютъ. Буракъ, говоритъ, за людьми не смотритъ, такъ съ него и взыщутъ.
   -- Ну да, вѣстимо, отвѣтилъ войтъ:-- я за всѣхъ отвѣтствовать долженъ. Когда Розалька Ковалиха родила, судъ велѣлъ ей дать двадцать пять, чтобы помнила, что дѣвкѣ рожать не слѣдуетъ. Кто велѣлъ? Я? Не я, а судъ. А мнѣ что? Пусть себѣ хоть всѣ дѣвки рожаютъ. Судъ приказалъ, а я виноватъ.
   Въ эту минуту корова сильно ударила въ стѣну, такъ что вся канцелярія задрожала. Войтъ закричалъ голосомъ, преисполненнымъ горечи:
   -- Ахъ, провалъ тебя возьми!
   Писарь, сидѣвшій все это время на столѣ, сталъ опять осматриваться въ зеркальцѣ.
   -- И подѣломъ вамъ, сказалъ онъ:-- чего не смотрите? И съ пьянствомъ будетъ тоже. Одна паршивая овца все стадо портитъ.
   -- Кто ихъ разберетъ? Ты говоришь: пьянствуютъ: а вѣдь поработаетъ человѣкъ, ну и выпить надо.
   -- А я вамъ говорю: сбыть только Рѣпу и все пойдетъ какъ по маслу.
   -- Удавить мнѣ его, что-ли?
   -- Не удавить, а въ списки рекрутскіе занести. Пусть жребій вынетъ, вотъ и все.
   -- Но вѣдь онъ женатъ и сынишка годовалый у него!
   -- А кто это узнаетъ? Онъ не подастъ жалобы, а ежели подастъ, то никто на это не посмотритъ. Наборъ -- спѣшное дѣло: никому нѣтъ времени.
   -- Ой, сударь ты мой, сударь ты мой! Не въ Рѣпѣ дѣло, а въ его бабѣ. Приглядѣлась тебѣ Марья... вотъ что! И не грѣшно тебѣ передъ Господомъ Богомъ!
   -- А вамъ какое дѣло? Вашему сыну двадцатый годъ пошелъ: онъ можетъ тоже угодить въ рекруты.
   -- Знаю, но я его не дамъ. Коли нельзя будетъ иначе, откуплю.
   -- А! если вы такой богачъ...
   -- Не богачъ. Мало у меня, но авось и хватитъ.
   -- Восемьсотъ рублей придется заплатить.
   -- Если сказалъ, что заплачу, то заплачу. А тамъ Господь благословитъ: останусь войтомъ, въ два года наверстаю.
   -- Не торопитесь. Мнѣ тоже нужно, и всего я вамъ не дамъ. У человѣка съ образованіемъ не такіе расходы, какъ у мужика. А еслибы занесли Рѣпу вмѣсто вашего сына, то вамъ было бы сбереженіе... восемьсотъ рублей не найти на дорогѣ...
   Войтъ задумался. Надежда сберечь такую значительную сумму пріятно ему улыбалась.
   -- Ба! сказалъ онъ наконецъ:-- а въ отвѣтѣ кто будетъ?
   -- Не вы будете отвѣчать.
   -- Мнѣ боязно, что ты заваришь кашу, а я расхлебывать буду.
   -- Какъ угодно, платите восемьсотъ рублей.
   -- Что и говорить, жаль...
   -- А если думаете, что вернете, такъ нечего и жалѣть; но вы на это не слишкомъ-то разсчитывайте. Еще всего о васъ-то не знаютъ, а если узнали бы то, что я знаю...
   -- Тебѣ попадаетъ больше моего!
   -- Не о томъ рѣчь, а о времени болѣе отдаленномъ...
   -- Чего мнѣ бояться? Приказали -- я и исполнилъ.
   -- Ладно! Будете оправдываться въ другомъ мѣстѣ.
   Сказавъ это, панъ Золзикевичъ надѣлъ зеленую, клѣтчатую фуражку и вышелъ изъ канцеляріи. Солнце стояло низко; крестьяне возвращались съ работы. Панъ Золзикевичъ встрѣтилъ нѣсколько косцовъ, которые, проходя мимо него съ косами на плечахъ, поклонились ему, проговоривъ: "благословенъ"; но онъ только кивнулъ напомаженной головой, не отвѣтивъ: "во вѣки вѣковъ", потому что полагалъ, что это не подобаетъ человѣку съ образованіемъ. Что панъ Золзикевичъ былъ человѣкъ образованный, знали всѣ; сомнѣваться могли развѣ только люди завистливые, которымъ всякая личность, стоящая выше другихъ, колетъ глаза и не даетъ спокойно спать.
   Если бы біографіи всѣхъ польскихъ знаменитыхъ дѣятелей были собраны, то мы узнали бы изъ біографіи этого необыкновеннаго человѣка, что первоначальное образованіе онъ получилъ въ Ословицахъ, главномъ городѣ уѣзда, въ которомъ находилась деревня Баранья-Голова. Семнадцати лѣтъ отъ роду, молодой Золзикевичъ уже поступилъ во второй классъ и, вѣроятно, пошелъ бы дальше, еслибы внезапно не заиграла въ немъ кровь, обстоятельство, навсегда прервавшее его научную карьеру... Увлеченный присущимъ молодымъ людямъ пыломъ, панъ Золзикевичъ, котораго, впрочемъ, и прежде преслѣдовала несправедливость учителей, сталъ во главѣ тѣхъ изъ своихъ товарищей, которые также возмущались несправедливостью. Затѣмъ, онъ устроилъ преслѣдователямъ своимъ кошачій концертъ, разорвалъ тетради, поломалъ линейки и перья и, бросивъ Минерву, вступилъ на новый путь. Идя по этому новому пути, добрался до должности писаря и мечталъ, какъ мы уже видѣли, получить мѣсто помощника ревизора.
   Но и писаремъ жилось ему не худо. Основательныя знанія всегда цѣнятся но достоинству, а такъ какъ нашъ симпатичный герой зналъ что-нибудь о каждомъ изъ жителей Ословицкаго уѣзда, то не удивительно, что онъ пользовался общимъ уваженіемъ, соединеннымъ съ понятнымъ опасеніемъ причинить такой необыкновенной личности какую-нибудь непріятность. Кланялась ему интеллигенція, кланялись и мужики, издали снимая шапки и произнося: "благословенъ!" Однако, я замѣчаю, что приходится точнѣе выяснить, почему панъ Золзикевичъ не отвѣчалъ на привѣтствіе обычнымъ "во вѣки вѣковъ". Дѣло въ томъ, что онъ имѣлъ случай ознакомиться съ романомъ "Испанская королева Изабелла или тайны мадритскаго двора". Романъ этотъ, замѣчательный во всѣхъ отношеніяхъ, ему такъ нравился и такъ его увлекалъ, что онъ въ свое время даже намѣревался все бросить и ѣхать въ Испанію: "удалось вѣдь Марфорію, думалъ онъ, почему и мнѣ не удастся?" Онъ, вѣроятно, и уѣхалъ бы, потому что былъ о своей родинѣ того мнѣнія, что "въ этой глупой странѣ человѣкъ только напрасно губитъ свои силы"; но его удержали, къ счастію, нѣкоторыя обстоятельства, о которыхъ будетъ сказано ниже. Вотъ вслѣдствіе чтенія упомянутой "Королевы Изабеллы", издаваемой варшавскимъ книгопродавцемъ Брэслауэромъ, къ вящшей славѣ польской литературы, панъ Золзикевичъ относился очень скептически къ духовенству, а затѣмъ и ко всему, что находилось съ нимъ въ косвенной или прямой связи. Поэтому, онъ не отвѣтилъ косцамъ обычнымъ "во вѣки вѣковъ" и молча продолжалъ свой путь. Шелъ онъ, шелъ, пока не встрѣтилъ молодокъ, возвращавшихся съ поля съ серпами въ рукахъ. Проходили онѣ какъ разъ мимо большой лужи, поэтому шли гуськомъ, подобравъ юпки и показывая свои красныя ноги. Панъ Золзикевичъ обратился къ нимъ съ вопросомъ: "какъ поживаете, синички?" остановившись на самой серединѣ дорожки, и какъ пройдетъ молодка, онъ ее за талью, чмокъ и потомъ въ лужу, что было впрочемъ только проблескомъ его остроумія. Молодки кричали: "ой, ой!" смѣясь такъ, что видны были коренные зубы. А затѣмъ, когда онѣ уже прошли, панъ Золзикевичъ не безъ пріятности услыхалъ, какъ одна сказала: "Вотъ такъ кавалеръ, нашъ писарь! Красный какъ яблочко!" а другая добавила: "А отъ головы духъ какой! какъ обниметъ, такъ и обомлѣешь" Панъ Золзикевичъ, преисполненный пріятныхъ чувствъ, продолжалъ путь. Но вскорѣ онъ остановился, у забора, услыхавъ разговоръ о себѣ. За заборомъ былъ густой вишенный садъ, въ которомъ стояли ульи, а недалеко отъ нихъ разговаривали двѣ бабы. Одна изъ нихъ чистила картофель солиднымъ ножикомъ, а другая говорила:
   -- Ой, моя Стахова, ужь какъ я боюсь, чтобы Франка не взяли въ солдаты. Просто дрожь пробираетъ.
   А Стахова отвѣтила:
   -- Къ писарю бы тебѣ, къ писарю. Ежели онъ не поможетъ, никто не поможетъ.
   -- А съ чѣмъ же, моя Стахова, я къ нему пойду. Съ пустыми руками къ нему идти неповадно. Войтъ сговорчивѣе: принесешь ему раковъ, аль масла, аль льну подъ мышкой, аль курицу -- все возьметъ, не побрезгаетъ. А писарь и не взглянетъ, ужь такой онъ гордый! Ему развяжи платокъ, да выложи рубль.
   -- Дождетесь, сказалъ про себя писарь:-- чтобы я отъ васъ бралъ яицъ или куръ! Обирало я, что ли, какой? Ступай съ своею курицей къ войту.
   Подумавъ это, онъ устранилъ вѣтки и собирался уже крикнуть на бабу, какъ вдругъ раздался стукъ подъѣзжавшей брички. Панъ Золзикевичъ быстро оглянулся. Въ бричкѣ сидѣлъ студентъ въ шапкѣ на бекрень и съ папиросою въ зубахъ. Лошадьми правилъ тотъ самый Франекъ, о которомъ только-что толковали бабы.
   Студентъ увидѣлъ пана Золзикевича и, привѣтствуя его рукой, закричалъ:
   -- Какъ поживаете, панъ Золзикевичъ?-- Что слышно новенькаго? Все ли по-прежнему помадитесь?
   -- Честь имѣю кланяться, отвѣтилъ панъ Золзикевичъ и отвѣсилъ низкій поклонъ. Но, когда бричка отъѣхала, онъ вполголоса крикнулъ ей въ слѣдъ:
   -- Чтобъ тебѣ шею сломать!
   Панъ Золзикевичъ терпѣть не могъ этого студента. То быль племянникъ помѣщика Скоробевскаго, къ которому онъ ежегодно пріѣзжалъ на лѣто. Золзикевичъ нетолько терпѣть его не могъ, но и боялся его, какъ огня. Студентъ былъ большой насмѣшникъ и постоянно издѣвался надъ паномъ Золзикевичемъ. Онъ одинъ во всемъ уѣздѣ относился къ нему съ пренебреженіемъ. Однажды, онъ даже явился на волостной судъ и прямо бросилъ пану Золзикевичу въ лицо "дурака", а крестьянамъ сказалъ, что имъ нечего слушаться писаря. Панъ Золзикевичъ охотно бы отмстилъ студенту... но чувствовалъ себя безсильнымъ. О другихъ онъ что-нибудь да зналъ, а о немъ -- рѣшительно ничего.
   Пріѣздъ этого студента былъ ему не по нутру. Поэтому, онъ шелъ нахмурившись, и только передъ избой, стоявшей въ сторонѣ отъ дороги, лицо его снова прояснилось. Изба эта была на видъ даже бѣднѣе другихъ, но производила весьма пріятное впечатлѣніе. Дворикъ былъ аккуратно выметенъ. У забора были сложены дрова. Далѣе виднѣлась рига; около нея сарай, служившій хлѣвомъ и закутой; еще далѣе огороженное мѣсто, гдѣ лошадь щипала траву, переступая съ ноги на ногу. Передъ хлѣвомъ была большая куча навоза, на которой лежали двѣ свиньи. Около нея бродили утки. У самыхъ дровъ, между щепками, пѣтухъ разгребалъ землю и, найдя зерно или червяка, кричалъ: "когъ! когъ! когъ!" На этотъ сигналъ куры слетались въ запуски и клевали лакомство, вырывая его другъ отъ друга.
   У дверей женщина толкла въ ступѣ коноплю, распѣвая какую-то пѣсню. Около нея лежала собака, взмахивая время отъ времени мордой, чтобы отогнать мухъ, садившихся на ея полуоторванное ухо.
   Женщина была молода, лѣтъ двадцати, и замѣчательно красива. На головѣ у нея былъ обыкновенный бабій чепецъ. Грудь ея покрывала бѣлая рубашка, перетянутая красной тесемкой. Женщина была здорова, какъ рыжикъ, съ широкими плечами и бедрами, съ стройнымъ станомъ. Черты лица у нея были не крупны, голова небольшая, а цвѣтъ лица блѣдноватый съ легкимъ золотистымъ загаромъ; глаза черные, большіе, брови точно нарисованы, носъ небольшой и тонкій, а губы -- что твоя вишня. Прекрасные темные волосы выбивались изъ подъ чепца.
   Когда панъ Золзикевичъ приблизился, собака, лежавшая около ступы, встала, поджала хвостъ и начала ворчать, по временамъ, скаля зубы, точно улыбалась.
   -- Арапка! крикнула звонкимъ голосомъ женщина.-- Будешь лежать? Чтобъ тебя черти!..
   -- Здравствуйте, Марья! началъ писарь разговоръ.
   -- Добро пожаловать, родимый, отвѣтила женщина, не переставая толочь коноплю.
   -- Вашъ дома?
   -- Въ лѣсу, на работѣ.
   -- Жаль! У меня къ нему дѣло изъ гмины.
   Дѣло изъ гмины для простонародья всегда означаетъ что-нибудь недоброе. Марья перестала толочь и спросила тревожно:
   -- Что же такое?
   Между тѣмъ, панъ Золзикевичъ вошелъ въ ворота и сталь около нея.
   -- А можно поцѣловать? Тогда скажу.
   -- Обойдется и такъ, возразила женщина.
   Но панъ Золзикевичъ уже успѣлъ обнять ее и привлечь къ себѣ.
   -- Пустите! Кричать буду! повторяла Марья, вырываясь изъ объятій писаря.
   -- Красавица моя, душка, Машечка!
   -- Пустите! Неужто не грѣшно? пустите!
   Говоря это, она все сильнѣе вырывалась, но панъ Золзикевичъ былъ тоже силенъ и не выпускалъ ея.
   Тутъ Арапка подоспѣла на помощь. Ощетинившись, она съ бѣшеннымъ лаемъ кинулась на пана Золзикевича. И такъ какъ на немъ былъ коротенькій пиджакъ, то собака схватила его за сукно, не покрытое пиджакомъ, прохватила сукно, кожу и, когда почувствовала, что зубы у нея заняты, стала бѣшено мотать головой.
   -- Господи Іисусе! вскрикнулъ панъ Золзикевичъ. Но Арапка не выпускала пана Золзикевича. Только когда онъ, схвативъ полѣно, началъ неистово имъ отбиваться, Арапка, получивъ ударъ по хребту, отскочила съ жалобнымъ визгомъ, но тотчасъ же опять стала накидываться на писаря.
   -- Убери этого пса, убери этого чорта! кричалъ панъ Золзикевичъ, отчаянно размахивая полѣномъ.
   Женщина окликнула собаку и прогнала ее.
   Затѣмъ, они съ писаремъ молча стали смотрѣть другъ на друга.
   -- Охъ, долюшка моя! И чѣмъ я вамъ, горемычная, приглянулась? произнесла, наконецъ, Марья, испуганная кровавымъ оборотомъ дѣла.,
   -- Я отомщу! прошипѣлъ панъ Золзикевичъ.-- Я отомщу! Подожди! Пойдетъ же Рѣпа въ солдаты. Хотѣлъ отстоять!.. Но теперь... Придешь еще ко мнѣ... Я отомщу!...
   Баба поблѣднѣла, какъ полотно. Точно получивъ сильный ударъ по головѣ, она разставила руки, открыла ротъ, собираясь что-то сказать; но панъ Золзикевичъ, поднявъ съ земли зеленую клѣтчатую фуражку, быстро удалился, одною рукою махая полѣномъ, а другою придерживая разорванное сукно.
   

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Другія дѣйствующія лица и непріятныя видѣнія.

   Не прошло и часу, какъ Рѣпа вернулся изъ лѣсу на господской телегѣ. Рѣпа былъ мужикъ сильный и рослый, какъ тополь. Теперь онъ ежедневно ѣздилъ въ лѣсъ. Баринъ продавалъ асидамъ на срубъ весь лѣсъ, на которомъ не было сервитутовъ, и Рѣпа имѣлъ хорошій заработокъ. За то же онъ и работалъ! Какъ, бывало, плюнетъ въ кулакъ, схватитъ топоръ, замахнется, ухнетъ и ударитъ, то сосна задрожитъ, а щепки отлетаютъ въ пол-аршина. И накладывать дрова на возъ онъ тоже былъ мастеръ. Евреи, ходя по лѣсу съ мѣркою въ рукахъ и поглядывая на верхушки сосенъ, точно искали вороньихъ гнѣздъ, дивились его силѣ. Богатый ословицкій купецъ Дрысля говаривалъ:
   -- Гей, ты, Рѣпа! Чортъ ты, а не человѣкъ. Вотъ тебѣ три копѣйки на водку... нѣтъ, погоди! Вотъ тебѣ двѣ копѣйки на водку.
   А Рѣпа ничего себѣ. Зналъ свое дѣло. Случалось, что дровосѣки пѣвали пѣсни, но и въ этомъ дѣлѣ Рѣпа былъ первымъ. Нужно было слышать, какъ онъ съ дровосѣками распѣвалъ сложенную имъ самимъ пѣсню:
   
   "Что въ лѣсу такъ ухнуло?
             У-у-у-ухъ!
   Съ шумомъ, трескомъ рухнуло?
             У-у-у-ухъ!
   Съ дуба-то комаръ упалъ,
             У-у-у-ухъ!
   Шею онъ себѣ сломалъ,
             У-у-у-ухъ!
   Муха чуть жива летитъ,
             У-у-у-ухъ!
   Комарику говоритъ:
             У-у-у-ухъ!
   Надо, что ли, доктора?
             У-у-у-ухъ!
   Ой! не надо доктора!
             У-у-у-ухъ!
   Соберись ты, муха, съ силой,
             У-у-у-ухъ!
   Вырой мнѣ живѣй могилу!
             У-у-у-ухъ!"
   
   Въ кабакѣ Рѣпа тоже всѣхъ за поясъ заткнетъ. Жаль только, очень ужь любилъ водку и, когда кутнетъ, рукамъ волю давалъ. Однажды онъ Демьяну, господскому работнику, пробилъ такую диру въ головѣ, что Осиповна, хозяйская ключница, клялась, что даже душу было черезъ нее видно. Другой разъ -- тогда только-что ему пошелъ восемнадцатый годъ -- онъ подрался въ кабакѣ съ безсрочными. Панъ Скоробевскій, бывшій тогда еще войтомъ, призвалъ его въ канцелярію, треснулъ его разъ -- другой, больше для сраму, а потомъ тотчасъ же, умилостивившись, спросилъ:
   -- Рѣпа, побойся ты Бога! Какъ ты съ ними справился: вѣдь ихъ было семеро?..
   А Рѣпа отвѣчаетъ:
   -- Эхъ-ма, баринъ! они еле на ногахъ стояли: какъ дотронешься, такъ и валятся.
   Панъ Скоробевскій замялъ дѣло. Онъ прежде былъ особенно милостивъ къ Рѣпѣ. Бабы говорили другъ другу на ушко, что Рѣпа его сынъ: "сейчасъ видно, добавляли онѣ:-- у него, подлеца, все дворянскія затѣи на умѣ".
   Но это было не важно, хотя мать Рѣпы всѣ знали, а отца никто. Самъ онъ нанималъ избу и двѣ десятины земли, которыя и получилъ въ собственность при устройствѣ крестьянъ въ царствѣ. Затѣмъ, онъ сталъ хозяйничать на своей землѣ, а такъ какъ былъ мужикъ хозяйственный, то дѣла его шли не дурно. Онъ женился на дѣвкѣ, лучше которой на свѣтѣ съискать было трудно и, вѣроятно, сталъ бы жить припѣваючи, еслибы не проклятая водка.
   Этому горю трудно было помочь. Когда его увѣщевали, онъ отрѣзывалъ:
   -- Пью на свои, вамъ что за дѣло?
   Онъ никого не боялся. Одинъ писарь внушалъ ему почтеніе... Какъ только онъ завидитъ издали зеленую фуражку, вздернутый носъ и козлиную бородку, тотчасъ же хватается за шапку. Дѣло въ томъ, что писарь зналъ о Рѣпѣ кое-что. Во время возстанія, Рѣпѣ приказали возить какія-то бумаги, онъ и возилъ. Ему что? Впрочемъ, ему тогда было всего пятнадцать лѣтъ и онъ еще насъ гусей и свиней. Но впослѣдствіи онъ сообразилъ, что могутъ взыскать съ него за доставку бумагъ, а поэтому и боялся писаря.
   Вотъ каковъ былъ Рѣпа.
   Когда онъ въ этотъ день приближался къ избѣ, баба выбѣжала къ нему на встрѣчу, обливаясь слезами, и давай причитывать:
   -- Недолго мои очи глядѣть будутъ на тебя, горемычнаго; не буду я тебѣ бѣлья стирать, кушанья варить. Пойдешь ты, несчастный, на край свѣта.
   Рѣпа удивился.
   -- Наѣлась ты, баба, бѣлены что ли, или оводъ тебя укусилъ?
   -- Не наѣлась я бѣлены и оводъ меня не кусалъ, только былъ, тутъ писарь и сказалъ, что никакъ тебѣ солдатской доли не миновать... Ой! пойдешь, пойдешь ты на край свѣта!
   Тутъ онъ сталъ ее допрашивать, какъ и что; а она ему все и разсказала, только не упомянула объ ухаживаніи, потому что боялась, чтобы Рѣпа не наговорилъ какихъ-нибудь глупостей, или -- чего Боже сохрани -- не помялъ бы писарю бока, чѣмъ только ухудшилъ бы дѣло.
   -- Ты -- дура! сказалъ, наконецъ, Рѣпа:-- чего ревешь? Меня не возьмутъ въ солдаты -- года прошли; у меня изба, землица, ты, глупая, да вотъ этотъ забіяка.
   Говоря это, онъ указалъ на люльку, въ которой забіяка, т. е. годовалый мальчишка, ерзалъ ногами и кричалъ благимъ матомъ.
   Баба стала вытирать глаза передникомъ и сказала:
   -- Это все не поможетъ. Знаетъ онъ о бумагахъ, что ты возилъ въ лѣсъ?
   Рѣпа почесалъ затылокъ.
   -- Вѣстимо, знаетъ.
   Спустя минуту, онъ добавилъ:
   -- Пойду къ нему потолковать. Авось ужь не такъ страшно.
   -- Ступай, ступай! сказала баба:-- и возьми съ собою рубль. Безъ этого къ нему никакъ нельзя.
   Рѣпа вынулъ изъ ларца рубль и отправился къ пану Золжкевичу.
   Писарь былъ холостъ, потому жилъ не въ отдѣльной избѣ, а въ каменномъ домикѣ, который находился у пруда. Имѣлъ онъ отдѣльное крыльцо, сѣни и занималъ двѣ комнаты.