Рони-Старший Жозеф Анри
Соблазнительница

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Dans les étoiles = "В звездах".
    Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. VI, 1897.

   

Соблазнительница

(Повѣсть Ж. Рони).

Лондонъ, 16 апрѣля 1895 года.

   Я по натурѣ моей честный человѣкъ. Не особенно большое это достоинство, если сравнивать меня съ людьми героическаго характера, которые вѣчно одерживаютъ побѣды надъ искушеніями, и съ такими людьми, чьи желанія тѣмъ болѣе разгораются, чѣмъ они менѣе дозволительны. Ничто не возбуждаетъ моихъ желаній потому только, что это мнѣ запрещено. Совсѣмъ наоборотъ, я отношусь съ отвращеніемъ къ тому, что, завѣдомо для меня, я могу получить не иначе, какъ обманувши чье-либо довѣріе или посредствомъ какой-нибудь хитрости. Благодаря этому, я спокойно и открыто пользовался наслажденіями, каждый день доступными людямъ и которыхъ люди, всего чаще, лишаются потому, что увлекаются запретнымъ.
   И надо же было случиться такъ, что, при подобной гарантіи счастья, мнѣ выпало на долю испытаніе, оказавшееся внѣ всякаго вліянія моей воли, причинившее мнѣ страданіе поводѣ другого лица, уступить которому я не могъ, не прибѣгая къ обману и къ хитрости, не отплачивая зломъ за добро. И этого я могъ бы избѣжать, пожалуй, жертвуя собою, но нельзя было сдѣлать это, не причинивши несчастья той личности, которая подчиняетъ меня себѣ, не огорчая моего благодѣтеля и не отнимая спокойствія у моей матери.

-----

   Около четырехъ лѣтъ назадъ, по рекомендаціи, я получилъ мѣсто у Дичфильда. Въ этомъ человѣкѣ самые странные недостатки соединяются съ прекраснѣйшими качествами. Раздражительный до бѣшенства, доходящаго чуть не до припадковъ эпилепсіи, увлеченный спиритическими доктринами о матеріализаціи душъ, запирающійся иногда одинъ одинёшенекъ въ темной комнатѣ на цѣлыя недѣли, въ повседневной жизни это человѣкъ необыкновенно добрый, кроткій, готовый всякому помочь и гораздо болѣе терпимый, чѣмъ можно было бы предполагать.
   Что касается внѣшности, то лицо у него очень красное, глаза разсѣянные, носъ маленькій и широкій, густые прямые волосы, искрящіеся въ темнотѣ во время грозы.
   Мнѣ было двадцать два года, когда я поступилъ къ нему. Я только что похоронилъ отца, въ товариществѣ съ которымъ велъ торговлю физическими аппаратами. Наша торговля уже нѣсколько лѣтъ шла плохо вслѣдствіе того, что мы добросовѣстно продавали только безукоризненныя вещи. Смерть отца поставила меня въ крайне затруднительное положеніе. Мои коммерческія способности оказались недостаточными для борьбы съ ловкимъ человѣкомъ, давно зарившимся на нашъ магазинъ и пріобрѣтшимъ его, при помощи скупленныхъ нашихъ долговыхъ обязательствъ. Меня онъ разорилъ, а со мною и мою матушку. Я рѣшительно не зналъ, что дѣлать, такъ какъ, въ сущности, не имѣлъ никакой опредѣленной профессіи.
   Одинъ старикъ, ученый, нашъ постоянный покупатель, предложилъ рекомендовать меня г. Дичфильду, которому нуженъ былъ секретарь, способный помогать ему въ его физическихъ опытахъ. Къ такому дѣлу я оказался пригоднымъ, скоро заслужилъ довѣріе моего хозяина, настолько же щедраго, насколько онъ былъ богатъ, предложившаго моей матушкѣ ежемѣсячное пособіе въ размѣрѣ, достаточномъ не только для безбѣднаго существованія, но даже почти для роскоши.
   По мѣрѣ того, какъ я привыкалъ къ причудамъ этого страннаго человѣка, усиливались наши обоюдныя симпатіи. Сближало насъ отнюдь не сходство идей,-- наоборотъ, наши убѣжденія были совершенно противоположны. Но характеры наши подходили одинъ къ другому какъ нельзя лучше, а моя ловкость въ обращеніи съ очень нѣжными и хрупкими инструментами приводила въ восхищеніе моего хозяина, который ничего въ руки взять не могъ, не сломавши и не разбивши. Я сталъ его рукою, такъ сказать, неизмѣнно готовою исполнять всѣ его фантазіи, и если результаты не оправдывали его надежды, онъ признавалъ, что въ томъ нѣтъ моей вины, что я превосходно дѣлалъ множество опытовъ, на которые природа отказывалась давать желательные отвѣты.
   Вспышки его раздражительности я умѣлъ сносить такъ же спокойно, какъ мы переносимъ дождь, вѣтеръ или грозу. Бывали онѣ, надо правду сказать, ужасны. Въ первыя минуты онъ исчерпывалъ словарь выраженій, совершенно недостойныхъ порядочнаго человѣка, потомъ, когда словъ уже не хватало, онъ багровѣлъ, вопилъ дикимъ голосомъ, неистово махалъ руками.
   Если сцена происходила въ лабораторіи, я тотчасъ же уносилъ ноги, а онъ мчался за мною съ безобразными угрозами. Такимъ способомъ я спасался отъ настоящихъ катаклизмовъ. Кончался припадокъ, и г. Дичфильдъ отдавался суровому и мрачному раскаянію, запирался въ своей комнатѣ на нѣсколько часовъ, иногда на цѣлый день, но никогда и ни за что не извинялся. Съ перваго же раза я почувствовалъ къ нему жалость, не разсердился, и за это-то онъ въ особенности полюбилъ меня. Во время припадка это нисколько не обезоруживало его, напротивъ, бѣсило еще болѣе, такъ что я старался казаться вполнѣ невозмутимымъ. За то потомъ, обдумавшись, онъ,-- не прямо, конечно,-- выказывалъ свою задушевную благодарность.
   Онъ ясно видѣлъ, что мое терпѣливое отношеніе къ его оскорбленіямъ отнюдь не обусловливается корыстными соображеніями и что я точно такъ же поступилъ бы съ равнымъ мнѣ, даже съ подчиненнымъ, еслибъ они впали въ подобное болѣзненное состояніе.Я заговорилъ объ этихъ припадкахъ потому, что ими объясняется моя робость при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, о которыхъ мнѣ придется разсказать дальше.
   Несмотря на эти дикія выходки, г. Дичфильдъ былъ самымъ превосходнымъ хозяиномъ, какого могъ бы желать такой молодой человѣкъ, какъ я. Работы онъ требовалъ отъ меня не много, предоставлялъ мнѣ свободу пользоваться досугомъ, какъ мнѣ угодно, во всемъ оказывалъ мнѣ полнѣйшее довѣріе. Бесѣды съ нимъ были очень пріятны и поучительны, обычное обращеніе -- самое милое.
   Не пытаясь обратить меня въ спирита, онъ охотно высказывалъ мнѣ свои идеи о "четвертомъ измѣреніи" и о духахъ. Его мысли, часто очень блестящія, интересовали меня, при всемъ моемъ позитивизмѣ, далеко, впрочемъ, не сухомъ и не холодномъ. Я живо чувствую всѣ красоты и прелесть природы, поэзію всего, что окружаетъ человѣка, не имѣя, однако, ни малѣйшей тенденціи къ метафизическимъ фантазіямъ. Мой принципалъ жалѣлъ объ этомъ и благодушно говорилъ мнѣ:
   -- По природѣ, вы мистикъ, и мудрено объяснить ваше невѣріе... Но въ свое время и васъ озаритъ свѣтъ вѣры: вы увѣруете, если вамъ суждено увѣровать.
   Жилось мнѣ хорошо и съ каждымъ днемъ все лучше, положеніе мое было обезпечено, будущее представлялось безоблачнымъ.
   Г. Дичфильдъ распорядился даже такъ, что матеріальная нужда не могла бы коснуться меня, при несчастной случайности, о которой я не хотѣлъ и думать.
   На второй годъ моего пребыванія въ Гренвиль Лоджѣ произошло событіе, долженствовавшее впослѣдствіи оказать огромное вліяніе на мою жизнь. Въ Канадѣ умерла близкая родственница моего хозяина. Ея дочь, Мари, четырнадцатилѣтняя дѣвочка, нашла пріютъ въ домѣ дяди. Это было необычайно милое существо, робкое, съ большими глазами, съ яркимъ румянцемъ, вспыхивающимъ при малѣйшемъ волненіи, съ нѣжнымъ и задушевнымъ голосомъ, съ манерами юной богини на облакахъ.
   Я почувствовалъ къ ней очень скоро самое искреннее расположеніе, тѣмъ болѣе сильное, что ни малѣйшей тѣни какой-либо задней мысли не могло придти мнѣ въ голову. Сомнѣнія нѣтъ въ томъ, что въ данномъ случаѣ нѣкоторую долю вліянія слѣдуетъ приписать ея прелести и ея полу. Но человѣкъ настолько сложное существо, что сумѣлъ создать особый родъ нѣжнаго чувства, которое не есть любовь и, вмѣстѣ съ тѣмъ, отличается отъ расположенія мужчины къ мужчинѣ и женщины къ женщинѣ. У людей сѣвера такія отношенія возникаютъ неизмѣримо чаще, чѣмъ то бываетъ между южанами.
   Въ моемъ сердцѣ Мари вызвала очень скоро совершенно чистое чувство, къ которому не примѣшивалось ни намека на ревность или на неопредѣленности платонической любви, но восхищеніе мое все-таки обусловливалось въ значительной мѣрѣ ея прелестью сильфиды и трогательною очаровательностью ея голоса.
   Съ перваго знакомства она отнеслась ко мнѣ съ такою же симпатіей, какая влекла меня къ ней. Черезъ мѣсяцъ молоденькая дѣвочка оказывала мнѣ уже такое предпочтеніе передъ всѣми, что г. Дичфильдъ могъ бы, пожалуй, начать ревновать меня. Ничего подобнаго не произошло: милѣйшему спириту очень нравилась наша близость, и онъ поручилъ мнѣ даже часть образованія дѣвочки.
   Послѣдовавшіе за тѣмъ восемнадцать мѣсяцевъ прошли для меня въ Гренвиль Лоджѣ еще лучше, чѣмъ первые два года моей службы. Мари была для меня какъ бы источникомъ живой воды, вблизи котораго я находилъ отдыхъ въ минуты утомленія, такъ какъ за это время я работалъ много, не столько для моего хозяина, сколько лично для себя. Бодрящимъ образомъ дѣйствовали на меня ея юный энтузіазмъ и ея кроткій взглядъ, и ея чудная наивность,-- я становился сильнѣе и смѣлѣе, превращаясь самъ въ такого же ребенка, какимъ была она.
   Я не видалъ, какъ она вырастала, не замѣчалъ, какъ вѣчный скульпторъ, время, работалъ своимъ дивнымъ рѣзцомъ, я не сознавалъ приближенія той поры, когда ребенокъ превращается въ дѣвушку. Въ ея голубыхъ глазахъ вспыхивалъ уже болѣе устойчивый свѣтъ, они становились лампой, въ которой могла загорѣться страсть. Сильфида утрачивала неопредѣленность воздушнаго образа, ея волосы не разсыпались безпорядочною массой, ея фамильярность становилась сдержаннѣе. Передо мною была настоящая, блистающая красотой волшебница, и пламенная любовь могла уже вызвать трепетъ въ ея очаровательномъ тѣлѣ, на ея дивныхъ губахъ. Но между мной и этой дѣвушкой стояла привычка. Только нежданная искра, точно блескъ молніи, способна была заставить меня увидать всю ея прелесть.
   И видитъ Богъ, что искра эта никогда не загорѣлась бы сама собою въ моемъ сердцѣ.

-----

   Впервые мнѣ открылось кое-что въ октябрѣ прошлаго года. Мари попросила меня повести ее въ Британскій музей. Она была весела, не прочь была даже посмѣяться передъ суровыми образами римскихъ императоровъ, передъ рѣзкими чертами философовъ, передъ высокими, стройными статуями боговъ, потомъ она стала серьезною, поддалась тихой печали передъ благородными, изуродованными изображеніями, передъ Зевсомъ безъ лба и безъ рукъ, передъ Діаной съ разбитой грудью, передъ торсами безъ головъ, обломками нимфъ, безногими кентаврами.
   Она дѣлилась со мной своею зараждающеюся грустью, превратившеюся въ уныніе, когда мы дошли до ассирійскихъ залъ. Ряды воиновъ, вереницы закованныхъ, плѣнныхъ царей, нестройныя изображенія тріумфовъ, властители Востока, гордо оповѣщающіе о своихъ подвигахъ въ безпощадныхъ надписяхъ, всѣ эти люди, съ локонообразными бородами, съ жестокими лицами, съ холодными глазами, эти странныя ладьи, полульвы, полубыки, божества съ орлиными головами, безстрастныя фигуры побѣдителей, и подъ всѣми этими картинами античнаго прославленія рабства и избиванія -- гвоздеобразныя надписи, остроконечныя буквы, какъ бы подчеркивающія весь ужасъ побѣдъ безъ милосердія, страданій побѣжденныхъ, величія деспотовъ... все это навело ужасъ на Мари въ тотъ часъ, когда въ залахъ началъ наступать сумракъ.
   Она прижалась ко мнѣ, и ея тревога усилилась въ египетскихъ залахъ. При блѣднѣющемъ свѣтѣ дня Египетъ представлялся подавляющимъ своею мощью, увѣковѣченною въ темныхъ, зеленыхъ и черныхъ изваяніяхъ. Мраморныя статуи рѣзко выдѣлялись, божества-кошки и божества-птицы казались зловѣщими, и смертью вѣяло отъ саркофаговъ, расписанныхъ неизмѣнно рѣзкими красками. Холодъ могилъ и покой вѣчности давили собой ничтожный, быстро исчезающій образъ человѣка. Молодая дѣвушка сжала мою руку и поблѣднѣла.
   Она смотрѣла на меня какими-то странными глазами.
   -- Что съ вами?-- спросилъ я.
   -- Мнѣ страшно,-- отвѣтила она тихо.
   Ея рука дрожала. Я поспѣшилъ вывести Мари на подъѣздъ. Свѣтъ солнца оживилъ ее, и она выказала нѣсколько лихорадочную радость при видѣ голубей, клевавшихъ на дворѣ зерна. Она продолжала сжимать мою руку, говорила безсвязно.
   -- Вы все еще взволнованы,-- сказалъ я.-- Не хотите ли взять экипажъ?
   -- Нѣтъ, лучше будетъ пройтись пѣшкомъ.
   Дорогой она, повидимому, успокоилась, разспрашивала меня, съ обычною милою простотой, о томъ, что мы видѣли, а красота ея обращала на себя вниманіе всѣхъ встрѣчавшихся намъ мужчинъ. Что же меня касается, то мнѣ и на мысль не приходило, что причиной ея волненія могло быть что-либо иное, кромѣ впечатлѣнія, произведеннаго мрачными залами, полными гранитныхъ призраковъ давно минувшаго.
   Мы вернулись въ Гренвиль Лоджъ уже въ сумерки и остановились на минуту полюбоваться красивымъ осеннимъ видомъ. Пожелтѣвшіе листья падали на дорожки и на лужайки. Мари смотрѣла на нихъ грустнымъ взглядомъ.
   -- Вы не скажете, что мнѣ страшно сдѣлалось?-- вдругъ проговорила она.
   -- Нѣтъ, не скажу.
   -- Стало быть, вы думаете, что мнѣ въ самомъ дѣлѣ страшно было?-- продолжала она, глядя мнѣ прямо въ глаза.
   Меня удивилъ ея тонъ и, того болѣе, странное выраженіе ея глазъ.
   -- Я думалъ это,-- отвѣтилъ я.
   -- Вы ошиблись,-- сказала она тихимъ, немного жалобнымъ голосомъ,-- я ничего не боюсь, когда вы со мной... я боюсь только васъ.
   По ея губамъ пробѣжала грустная улыбка, своенравная, магнетическая... и тутъ я вдругъ увидалъ, насколько маленькая дѣвочка стала взрослою дѣвушкой.

-----

   Это нисколько меня не встревожило. Оставшись одинъ, я задумался объ этомъ, довольно благодушно, впрочемъ. Я думалъ, что этого слѣдовало ожидать, но разъ случилось это непредвидѣнно, то бѣда не особенно велика. Нельзя же было предполагать, что Мари до самаго замужества ни въ кого не влюбится слегка. А разъ это должно было случиться, такъ пусть я и буду первымъ предметомъ, разукрашеннымъ ея фантазіей. При нѣкоторомъ благоразуміи вся исторія могла продлиться мѣсяцевъ шесть, а потомъ Мари сама отлично разберетъ, что я отнюдь не олицетворяю собой ея идеалъ.
   Вся трудность заключалась въ томъ, чтобы дать ей пережить этотъ маленькій эпизодъ безъ большихъ страданій. Что же касается того, что я самъ могъ бы влюбиться въ нее, то это мнѣ и на умъ не приходило: Мари представлялась мнѣ настолько далекою отъ меня, какъ еслибъ она была жительницей другой планеты. Меня безпокоила мысль, что за свою легкою фантазію она поплатится нѣсколькими безсонными ночами, меня трогало, что милая дѣвушка избрала меня предметомъ своей первой любви, но этимъ все и исчерпывалось и безъ малѣйшихъ колебаній. Я считаю себя вправѣ утверждать это совершенно чистосердечно, съ полною искренностью. Занимало меня только одно: какъ устроить, чтобъ отклонить отъ нея всякіе поводы къ огорченію?
   Мнѣ казалось необходимымъ составить какой-либо планъ дѣйствій и уже потомъ ни въ чемъ не отступать отъ него, или же предоставить все на волю случая. Я сразу отклонилъ мысль притвориться влюбленнымъ, какъ несовмѣстимую съ тѣмъ уваженіемъ, съ какимъ я обязанъ былъ относиться къ племянницѣ моего довѣрчиваго хозяина, хотя я убѣжденъ былъ, что это оказалось бы вѣрнѣйшимъ средствомъ для ея скорѣйшаго отрезвленія. Мнѣ оставалось на выборъ три выхода: попросить отпускъ на довольно долгое время, или держать себя подальше отъ дѣвушки, осторожно и холодно, или оставаться попрежнему ея добрымъ другомъ и дѣлать видъ, будто я ничего не замѣчаю...
   Объ отъѣздѣ нечего было и думать, такъ какъ г. Дичфильдъ рѣшилъ начать рядъ опытовъ, для которыхъ необходимо было мое присутствіе въ теченіе всей зимы. А патронъ мой не такой былъ человѣкъ, чтобъ отказаться отъ своей затѣи. Къ тому же, уѣхать мнѣ слѣдовало очень надолго, такъ какъ кратковременная разлука могла скорѣе обострить капризъ дѣвушки, чѣмъ вернуть ей покой. И насколько я зналъ ея характеръ, первое представлялось наиболѣе вѣроятнымъ.
   Холодность и сдержанность, несомнѣнно, глубоко опечалили бы Мари и могли навести ее на мысли, ведущія совершенно въ противоположную сторону отъ той цѣли, которую я намѣчалъ. И, кромѣ того, это вызвало бы удивленіе г. Дичфильда, чего я хотѣлъ избѣжать во что бы ни стало.
   Оставалось держать себя попрежнему. Сохраняя положеніе "старшаго брата", упорно придавая характеръ добраго товарищества нашимъ взаимнымъ отношеніямъ, умѣло отклоняя поводы къ огорченіямъ и пуская въ ходъ, когда надо, благодушную шутку, я, конечно, имѣлъ болѣе шансовъ добиться своего скорѣе, чѣмъ всякимъ другимъ способомъ.
   Такъ я и рѣшилъ поступать.
   Мнѣ могутъ возразить, что я могъ обо всемъ сказать г. Дичфильду. Это совершенно вѣрно, и тогда былъ бы найденъ рѣшительный выходъ. Мой хозяинъ, навѣрное, отправилъ бы Мари къ кому-нибудь и часто ѣздилъ бы видаться съ нею. Но мнѣ очень не хотѣлось, противно было, обращаться къ такому средству. Я считалъ себя не вправѣ выдать маленькую тайну молодой дѣвушки. Какъ ни былъ эфемеренъ ея капризъ, я-то обязанъ былъ относиться къ нему съ полнымъ уваженіемъ. И если на моей сторонѣ было право и на мнѣ лежала обязанность отклонить этотъ капризъ тихо и осторожно, то я, несомнѣнно, нанесъ бы тяжелое оскорбленіе милой дѣвушкѣ, обратившись къ содѣйствію ея дяди, дабы съ нею распорядились какъ съ ребенкомъ, котораго обманываютъ или наказываютъ.
   Сверхъ того, я поистинѣ думалъ, что изъ-за этого не стоило тревожить моего не въ мѣру раздражительнаго патрона. Я заранѣе зналъ, что все пройдетъ само собою подъ естественнымъ вліяніемъ времени. И наконецъ, говоря правду, я убѣжденъ былъ въ томъ, что разъ для Мари наступила пора любви, то ничто не въ состояніи будетъ надолго удержать ее на первомъ увлеченіи. А такъ какъ г. Дичфильдъ совсѣмъ не мастеръ былъ распознавать людей, то и могъ онъ, удаляя племянницу, помѣстить въ такое общество, гдѣ она подверглась бы серьезной опасности выдти замужъ за совершенно не достойнаго ея человѣка...
   Короче сказать, я пришелъ къ убѣжденію, что ничего не надо измѣнять ни на іоту, и даже задавалъ себѣ вопросъ, не слѣдуетъ ли радоваться тому, что неизбѣжное случилось именно такимъ образомъ.

-----

   За обѣдомъ Мари была печальна, мнѣ показалось, будто она недовольна тѣмъ, что произошло. Она рано ушла спать и поутру встала настолько блѣдною, что ея дядя обратилъ на это вниманіе.
   -- Ты нездорова, дорогая моя?-- спросилъ онъ неспокойно.
   Она отвѣтила, краснѣя:
   -- Немножко, но я увѣрена въ томъ, что это пустякъ.
   -- Я пошлю за докторомъ.
   -- О, нѣтъ!-- воскликнула она, точно испугавшись чего-то.-- Я ненавижу лѣкарства...
   -- Въ такомъ случаѣ, подождемъ,-- рѣшилъ добрякъ и заговорилъ со мною о своемъ "двойномъ магнитическомъ зеркалѣ для фотографированія духовъ",-- аппаратѣ, надъ которымъ я работалъ уже нѣсколько дней и на который г. Дичфильдъ возлагалъ самыя большія надежды.
   Мари тѣмъ временемъ кончила свой первый завтракъ, едва дотронулась до него, потомъ удалилась. Я проработалъ часть утра съ хозяиномъ тѣмъ охотнѣе, что сооруженіе его пресловутаго зеркала требовало разрѣшенія нѣкоторыхъ задачъ, очень интересовавшихъ меня.
   Отдохнуть я могъ только около одиннадцати часовъ. Это было обычное время моихъ ежедневныхъ прогулокъ въ нашемъ скверѣ, самомъ обширномъ во всемъ Лондонѣ и предоставленномъ въ исключительное пользованіе обитателей прилегающихъ къ нему домовъ. Я взялъ свой ключъ и черезъ нѣсколько минутъ прогуливался по дорожкамъ.
   Этимъ прекраснымъ утромъ конца октября никого тутъ не было. Скверъ казался пустыннымъ и унылымъ, какъ старый паркъ съ огромными вѣковыми деревьями. По спаденіи листьевъ деревья, какъ будто, пріобрѣтаютъ болѣе опредѣленную индивидуальность. Вѣсной и лѣтомъ всѣ очертанія стволовъ, сучьевъ и вѣтвей исчезаютъ въ зелени, густо закрывающей ихъ своею непроницаемою массой.
   Теперь же передо мною были разнообразные и странные изгибы вѣтвей, во всей ихъ характерной наготѣ, лишь тамъ и сямъ испещренной пожелтѣвшими листьями. Съ лужайки, поросшей райграсомъ, я видѣлъ широкій кругъ темныхъ массъ, подернутыхъ вѣчнымъ англійскимъ туманомъ, очень легкимъ въ это утро. По мѣрѣ приближенія къ нимъ, яснѣе выдѣлялись своеобразныя формы каждаго дерева. Изъ-за кустарниковъ и сквозь ихъ чащи матовымъ серебромъ сверкали березы, очень яркія среди темныхъ и зеленоватыхъ осеннихъ тоновъ коры другихъ породъ. Необычайно красивъ, тонокъ и изященъ филигранъ вѣтвей березъ, трепещущихъ на сѣромъ фонѣ неба.
   Немного дальше гордо возвышались два платана, съ корою, мѣстами висящею большими полосами, съ темными сучьями, похожими на огромныхъ змѣй въ желтыхъ пятнахъ. Бѣлый тополь, сѣро-зеленый у корня, поднималъ къ небу свою постепенно свѣтлѣющую вершину, заканчивающуюся какъ бы стрѣлою изъ бѣлаго металла. Вокругъ канадской сосны, покрытой пушистою хвоей, группировались стройные итальянскіе тополи...
   Не знаю почему въ это утро все такъ ясно запечатлѣлось въ моемъ мозгу, во всѣхъ малѣйшихъ подробностяхъ осталось какъ бы сфотографированнымъ моею памятью. Воздухъ былъ теплый и нѣжащій, я шелъ по аллеѣ.
   Я добрался до озерца и остановился. Тамъ возвышались два маленькихъ островка, засаженныхъ плакучими ясенями, длинныя вѣтви которыхъ купались въ водѣ.
   Я задумался, стоя на мѣстѣ, когда послышались легкіе шаги, ко мнѣ приближалась Мари, блѣдная, какъ облака осенняго неба. Она имѣла видъ нерѣшительный, смущенный. Никогда не видалъ я ее настолько прелестною, какъ бы отмѣченною печатью избранныхъ. Не подумайте, что я поддавался иллюзіи людей, которымъ чувство показываетъ все въ изукрашенномъ видѣ... Я видѣлъ настоящую дѣйствительность. Мари была вся проникнута свѣтомъ любви, преображающимъ даже некрасивыхъ. Я смотрѣлъ на нее съ восхищеніемъ и съ жалостью и поспѣшилъ принять спокойный тонъ.
   -- Вотъ,-- заговорилъ я,-- утро, какъ будто нарочно созданное для счастья... Смотрите, дитя мое, возможно ли представить себѣ что-либо болѣе гордое и изящное, чѣмъ эти пирамидальные тополи? Какъ стройны они среди этого чернаго кружева, какъ красиво стремятся вверхъ ихъ прямыя вѣтви!
   Я говорилъ съ нѣкоторой торжественностью, тономъ педагога, удивившимъ Мари. Дебютъ вышелъ неудачнымъ, и я добавилъ просто, какъ всегда:
   -- Нашъ бѣдный скверъ остался совсѣмъ обнаженнымъ.
   -- Вы говорили, что любите его такимъ.
   -- Это правда. Но я люблю его во всѣхъ видахъ, полюбилъ съ перваго взгляда. Онъ хорошъ, какъ паркъ, и такъ же таинствененъ. Это настоящій королевскій садъ.
   Она взглянула на меня восторженными глазами. Мнѣ чудилось, что душа молодой дѣвушки такъ же прекрасна и таинственна, какъ очаровательный садъ, и что она на самомъ дѣлѣ страдаетъ. Я не ожидалъ этого. Мари опустила голову, прошептала: "Королевскій садъ!" и -- задумалась.
   Я заговорилъ о чемъ-то, но она, видимо, не слыхала того, что я говорилъ. Я замѣтилъ ей, что она разсѣянна.
   -- Да,-- сказала она,-- я задумалась надъ вашей фразой, что это "утро создано для счастья". Развѣ бываютъ утра, спеціально созданныя для счастья? Мы любимъ туманъ на Рождествѣ, и праздникъ мнѣ кажется прекраснымъ только при этомъ туманѣ.
   Она снова задумалась. Я видѣлъ, какъ высоко поднимается ея юная грудь. Облака разорвались, проскользнулъ блѣдный лучъ солнца, позолотилъ темную сѣть вѣтвей. Онъ пробѣжалъ по легкой ряби озера, сверкнувшаго переливчатымъ блескомъ. Мелкія волны разбивались о берегъ. У островковъ вода была темна, въ ней смутно отражались деревья. На побурѣвшемъ лугу кое-гдѣ зеленѣла трава, напоминая про весну.
   Нѣжная бѣлизна неба накладывала на все мягкіе поэтическіе тоны. Вдали туманъ разстилался легкою голубоватою завѣсой, сквозь которую проглядывали суровыя и неясныя очертанія елей.
   Сотни воробьевъ купались, обезумѣвши отъ теплоты дня. Они окунались въ воду, встряхивались, топорщили перышки, радостно щебетали, забывши про осень. Шумливыми стаями слетали они съ вязовъ, тополей, березъ и кустарниковъ. Суета множества птичекъ, унылая тишина сада, видимо, волновали молодую дѣвушку.
   Она прижала руку къ сердцу и сказала:
   -- Я думаю, что въ самые лучшіе дни сильнѣе становятся страданія!
   Я почувствовалъ приближеніе опасности и отвѣтилъ мягко:
   -- Это весьма возможно, но непростительно страдать, когда нѣтъ реальнаго повода для страданія. Надо умѣть быть бодрымъ и не поддаваться безполезной грусти.
   -- Да, при условіи знанія, какая грусть безполезна!...
   Ея возраженіе удивило меня.
   -- Всякая печаль безполезна, когда причина ея недостойна нашихъ усилій или слишкомъ далека отъ насъ... а также всякая грусть, вызванная только нашимъ воображеніемъ!
   -- А вы знаете печали, которыя обусловливаются не воображеніемъ?
   -- Всѣ тѣ,-- заговорилъ я съ тѣмъ большею твердостью, что самъ былъ смущенъ глупостью моего отвѣта,-- всѣ тѣ, которыя законны... которыя возникаютъ по поводу нашихъ родныхъ и нашихъ обязанностей!
   -- И это все воображаемое!
   -- Нѣтъ, это реальное...-- воскликнулъ я.-- И безъ этого человѣкъ оказался бы ниже животнаго.
   Она сдѣлала жестъ нетерпѣнія и упрека и проговорила тихо:
   -- А, вы забыли! Сами вы учили меня, что именно воображеніе-то и облагороживаетъ нашъ идеалъ.
   Я началъ сознавать всю трудность принятой на себя роли,-- ясно было, что дѣвушка очень хорошо разберетъ, что съ моей стороны будетъ тактикой и ложью. Я началъ крайне неловко,-- вмѣсто того, чтобы быть естественнымъ, я сразу далъ замѣтить очень грубыя противорѣчія.
   -- Такъ мы спутаемся, дорогое дитя!-- продолжалъ я задушевнымъ тономъ.-- Соціальная реальность, какъ бы ни примѣшивалось воображеніе, установляетъ извѣстное соотвѣтствіе между нашимъ положеніемъ въ обществѣ и нашими желаніями. Если любовь къ роднымъ обусловливается нѣкоторой долей воображенія, то признайтесь, что это воображеніе вы отличите отъ воображенія, вызывающаго любовь къ чему-либо далекому или ничтожному.
   Она не отвѣтила, только вздохнула и устремила взглядъ на озеро.
   Въ проливѣ между двумя островками появились два лебедя и гордо проплыли, касаясь вѣтвей ясеней. Воробьи перестали купаться, перебрались на дерево, засыпали собою огромный вязъ. Ихъ были тамъ тысячи. Легкій вѣтерокъ колебалъ голыя вѣтви, унизанныя маленькими птичками, жавшимися другъ къ другу. Тысячеголосное щебетаніе, радостное, восторженное, сливалось въ настоящій гимнъ, хвалу жизни.
   Мари отвернулась. На ея прекрасномъ блѣдномъ лицѣ я видѣлъ ясно все, затаенное въ душѣ. Высокая, стройная въ своемъ простомъ платьѣ, она вся трепетала, опустивши глаза.
   -- Мари...-- началъ было я.
   Ея рѣсницы поднялись, изъ-подъ нихъ ослѣпительно сверкнули глаза, полные суроваго, боязливаго и вызывающаго выраженія. Въ нихъ отразилось все смятеніе юной, растерявшейся души.
   -- Боже мой!-- прошептала дѣвушка.
   На этотъ разъ въ ея пламенныхъ глазахъ я слишкомъ отчетливо прочелъ, насколько сильно ея чувство. Мари убѣжала, я отдался тревожнымъ думамъ.
   Я пробылъ въ скверѣ до двѣнадцати часовъ и пришелъ къ заключенію, ч