# Соблазнительница

Жозеф Анри Рони-Старший

Dans les étoiles = "В звездах".

Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. VI, 1897.

## Соблазнительница


(Повѣсть Ж. Рони).


Лондонъ, 16 апрѣля 1895 года.


Я по натурѣ моей честный человѣкъ. Не особенно большое это достоинство, если сравнивать меня съ людьми героическаго характера, которые вѣчно одерживаютъ побѣды надъ искушеніями, и съ такими людьми, чьи желанія тѣмъ болѣе разгораются, чѣмъ они менѣе дозволительны. Ничто не возбуждаетъ моихъ желаній потому только, что это мнѣ запрещено. Совсѣмъ наоборотъ, я отношусь съ отвращеніемъ къ тому, что, завѣдомо для меня, я могу получить не иначе, какъ обманувши чье-либо довѣріе или посредствомъ какой-нибудь хитрости. Благодаря этому, я спокойно и открыто пользовался наслажденіями, каждый день доступными людямъ и которыхъ люди, всего чаще, лишаются потому, что увлекаются запретнымъ.

И надо же было случиться такъ, что, при подобной гарантіи счастья, мнѣ выпало на долю испытаніе, оказавшееся внѣ всякаго вліянія моей воли, причинившее мнѣ страданіе поводѣ другого лица, уступить которому я не могъ, не прибѣгая къ обману и къ хитрости, не отплачивая зломъ за добро. И этого я могъ бы избѣжать, пожалуй, жертвуя собою, но нельзя было сдѣлать это, не причинивши несчастья той личности, которая подчиняетъ меня себѣ, не огорчая моего благодѣтеля и не отнимая спокойствія у моей матери.


-----


Около четырехъ лѣтъ назадъ, по рекомендаціи, я получилъ мѣсто у Дичфильда. Въ этомъ человѣкѣ самые странные недостатки соединяются съ прекраснѣйшими качествами. Раздражительный до бѣшенства, доходящаго чуть не до припадковъ эпилепсіи, увлеченный спиритическими доктринами о матеріализаціи душъ, запирающійся иногда одинъ одинёшенекъ въ темной комнатѣ на цѣлыя недѣли, въ повседневной жизни это человѣкъ необыкновенно добрый, кроткій, готовый всякому помочь и гораздо болѣе терпимый, чѣмъ можно было бы предполагать.

Что касается внѣшности, то лицо у него очень красное, глаза разсѣянные, носъ маленькій и широкій, густые прямые волосы, искрящіеся въ темнотѣ во время грозы.

Мнѣ было двадцать два года, когда я поступилъ къ нему. Я только что похоронилъ отца, въ товариществѣ съ которымъ велъ торговлю физическими аппаратами. Наша торговля уже нѣсколько лѣтъ шла плохо вслѣдствіе того, что мы добросовѣстно продавали только безукоризненныя вещи. Смерть отца поставила меня въ крайне затруднительное положеніе. Мои коммерческія способности оказались недостаточными для борьбы съ ловкимъ человѣкомъ, давно зарившимся на нашъ магазинъ и пріобрѣтшимъ его, при помощи скупленныхъ нашихъ долговыхъ обязательствъ. Меня онъ разорилъ, а со мною и мою матушку. Я рѣшительно не зналъ, что дѣлать, такъ какъ, въ сущности, не имѣлъ никакой опредѣленной профессіи.

Одинъ старикъ, ученый, нашъ постоянный покупатель, предложилъ рекомендовать меня г. Дичфильду, которому нуженъ былъ секретарь, способный помогать ему въ его физическихъ опытахъ. Къ такому дѣлу я оказался пригоднымъ, скоро заслужилъ довѣріе моего хозяина, настолько же щедраго, насколько онъ былъ богатъ, предложившаго моей матушкѣ ежемѣсячное пособіе въ размѣрѣ, достаточномъ не только для безбѣднаго существованія, но даже почти для роскоши.

По мѣрѣ того, какъ я привыкалъ къ причудамъ этого страннаго человѣка, усиливались наши обоюдныя симпатіи. Сближало насъ отнюдь не сходство идей,-- наоборотъ, наши убѣжденія были совершенно противоположны. Но характеры наши подходили одинъ къ другому какъ нельзя лучше, а моя ловкость въ обращеніи съ очень нѣжными и хрупкими инструментами приводила въ восхищеніе моего хозяина, который ничего въ руки взять не могъ, не сломавши и не разбивши. Я сталъ его рукою, такъ сказать, неизмѣнно готовою исполнять всѣ его фантазіи, и если результаты не оправдывали его надежды, онъ признавалъ, что въ томъ нѣтъ моей вины, что я превосходно дѣлалъ множество опытовъ, на которые природа отказывалась давать желательные отвѣты.

Вспышки его раздражительности я умѣлъ сносить такъ же спокойно, какъ мы переносимъ дождь, вѣтеръ или грозу. Бывали онѣ, надо правду сказать, ужасны. Въ первыя минуты онъ исчерпывалъ словарь выраженій, совершенно недостойныхъ порядочнаго человѣка, потомъ, когда словъ уже не хватало, онъ багровѣлъ, вопилъ дикимъ голосомъ, неистово махалъ руками.

Если сцена происходила въ лабораторіи, я тотчасъ же уносилъ ноги, а онъ мчался за мною съ безобразными угрозами. Такимъ способомъ я спасался отъ настоящихъ катаклизмовъ. Кончался припадокъ, и г. Дичфильдъ отдавался суровому и мрачному раскаянію, запирался въ своей комнатѣ на нѣсколько часовъ, иногда на цѣлый день, но никогда и ни за что не извинялся. Съ перваго же раза я почувствовалъ къ нему жалость, не разсердился, и за это-то онъ въ особенности полюбилъ меня. Во время припадка это нисколько не обезоруживало его, напротивъ, бѣсило еще болѣе, такъ что я старался казаться вполнѣ невозмутимымъ. За то потомъ, обдумавшись, онъ,-- не прямо, конечно,-- выказывалъ свою задушевную благодарность.

Онъ ясно видѣлъ, что мое терпѣливое отношеніе къ его оскорбленіямъ отнюдь не обусловливается корыстными соображеніями и что я точно такъ же поступилъ бы съ равнымъ мнѣ, даже съ подчиненнымъ, еслибъ они впали въ подобное болѣзненное состояніе.Я заговорилъ объ этихъ припадкахъ потому, что ими объясняется моя робость при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, о которыхъ мнѣ придется разсказать дальше.

Несмотря на эти дикія выходки, г. Дичфильдъ былъ самымъ превосходнымъ хозяиномъ, какого могъ бы желать такой молодой человѣкъ, какъ я. Работы онъ требовалъ отъ меня не много, предоставлялъ мнѣ свободу пользоваться досугомъ, какъ мнѣ угодно, во всемъ оказывалъ мнѣ полнѣйшее довѣріе. Бесѣды съ нимъ были очень пріятны и поучительны, обычное обращеніе -- самое милое.

Не пытаясь обратить меня въ спирита, онъ охотно высказывалъ мнѣ свои идеи о "четвертомъ измѣреніи" и о духахъ. Его мысли, часто очень блестящія, интересовали меня, при всемъ моемъ позитивизмѣ, далеко, впрочемъ, не сухомъ и не холодномъ. Я живо чувствую всѣ красоты и прелесть природы, поэзію всего, что окружаетъ человѣка, не имѣя, однако, ни малѣйшей тенденціи къ метафизическимъ фантазіямъ. Мой принципалъ жалѣлъ объ этомъ и благодушно говорилъ мнѣ:

-- По природѣ, вы мистикъ, и мудрено объяснить ваше невѣріе... Но въ свое время и васъ озаритъ свѣтъ вѣры: вы увѣруете, если вамъ суждено увѣровать.

Жилось мнѣ хорошо и съ каждымъ днемъ все лучше, положеніе мое было обезпечено, будущее представлялось безоблачнымъ.

Г. Дичфильдъ распорядился даже такъ, что матеріальная нужда не могла бы коснуться меня, при несчастной случайности, о которой я не хотѣлъ и думать.

На второй годъ моего пребыванія въ Гренвиль Лоджѣ произошло событіе, долженствовавшее впослѣдствіи оказать огромное вліяніе на мою жизнь. Въ Канадѣ умерла близкая родственница моего хозяина. Ея дочь, Мари, четырнадцатилѣтняя дѣвочка, нашла пріютъ въ домѣ дяди. Это было необычайно милое существо, робкое, съ большими глазами, съ яркимъ румянцемъ, вспыхивающимъ при малѣйшемъ волненіи, съ нѣжнымъ и задушевнымъ голосомъ, съ манерами юной богини на облакахъ.

Я почувствовалъ къ ней очень скоро самое искреннее расположеніе, тѣмъ болѣе сильное, что ни малѣйшей тѣни какой-либо задней мысли не могло придти мнѣ въ голову. Сомнѣнія нѣтъ въ томъ, что въ данномъ случаѣ нѣкоторую долю вліянія слѣдуетъ приписать ея прелести и ея полу. Но человѣкъ настолько сложное существо, что сумѣлъ создать особый родъ нѣжнаго чувства, которое не есть любовь и, вмѣстѣ съ тѣмъ, отличается отъ расположенія мужчины къ мужчинѣ и женщины къ женщинѣ. У людей сѣвера такія отношенія возникаютъ неизмѣримо чаще, чѣмъ то бываетъ между южанами.

Въ моемъ сердцѣ Мари вызвала очень скоро совершенно чистое чувство, къ которому не примѣшивалось ни намека на ревность или на неопредѣленности платонической любви, но восхищеніе мое все-таки обусловливалось въ значительной мѣрѣ ея прелестью сильфиды и трогательною очаровательностью ея голоса.

Съ перваго знакомства она отнеслась ко мнѣ съ такою же симпатіей, какая влекла меня къ ней. Черезъ мѣсяцъ молоденькая дѣвочка оказывала мнѣ уже такое предпочтеніе передъ всѣми, что г. Дичфильдъ могъ бы, пожалуй, начать ревновать меня. Ничего подобнаго не произошло: милѣйшему спириту очень нравилась наша близость, и онъ поручилъ мнѣ даже часть образованія дѣвочки.

Послѣдовавшіе за тѣмъ восемнадцать мѣсяцевъ прошли для меня въ Гренвиль Лоджѣ еще лучше, чѣмъ первые два года моей службы. Мари была для меня какъ бы источникомъ живой воды, вблизи котораго я находилъ отдыхъ въ минуты утомленія, такъ какъ за это время я работалъ много, не столько для моего хозяина, сколько лично для себя. Бодрящимъ образомъ дѣйствовали на меня ея юный энтузіазмъ и ея кроткій взглядъ, и ея чудная наивность,-- я становился сильнѣе и смѣлѣе, превращаясь самъ въ такого же ребенка, какимъ была она.

Я не видалъ, какъ она вырастала, не замѣчалъ, какъ вѣчный скульпторъ, время, работалъ своимъ дивнымъ рѣзцомъ, я не сознавалъ приближенія той поры, когда ребенокъ превращается въ дѣвушку. Въ ея голубыхъ глазахъ вспыхивалъ уже болѣе устойчивый свѣтъ, они становились лампой, въ которой могла загорѣться страсть. Сильфида утрачивала неопредѣленность воздушнаго образа, ея волосы не разсыпались безпорядочною массой, ея фамильярность становилась сдержаннѣе. Передо мною была настоящая, блистающая красотой волшебница, и пламенная любовь могла уже вызвать трепетъ въ ея очаровательномъ тѣлѣ, на ея дивныхъ губахъ. Но между мной и этой дѣвушкой стояла привычка. Только нежданная искра, точно блескъ молніи, способна была заставить меня увидать всю ея прелесть.

И видитъ Богъ, что искра эта никогда не загорѣлась бы сама собою въ моемъ сердцѣ.


-----


Впервые мнѣ открылось кое-что въ октябрѣ прошлаго года. Мари попросила меня повести ее въ Британскій музей. Она была весела, не прочь была даже посмѣяться передъ суровыми образами римскихъ императоровъ, передъ рѣзкими чертами философовъ, передъ высокими, стройными статуями боговъ, потомъ она стала серьезною, поддалась тихой печали передъ благородными, изуродованными изображеніями, передъ Зевсомъ безъ лба и безъ рукъ, передъ Діаной съ разбитой грудью, передъ торсами безъ головъ, обломками нимфъ, безногими кентаврами.

Она дѣлилась со мной своею зараждающеюся грустью, превратившеюся въ уныніе, когда мы дошли до ассирійскихъ залъ. Ряды воиновъ, вереницы закованныхъ, плѣнныхъ царей, нестройныя изображенія тріумфовъ, властители Востока, гордо оповѣщающіе о своихъ подвигахъ въ безпощадныхъ надписяхъ, всѣ эти люди, съ локонообразными бородами, съ жестокими лицами, съ холодными глазами, эти странныя ладьи, полульвы, полубыки, божества съ орлиными головами, безстрастныя фигуры побѣдителей, и подъ всѣми этими картинами античнаго прославленія рабства и избиванія -- гвоздеобразныя надписи, остроконечныя буквы, какъ бы подчеркивающія весь ужасъ побѣдъ безъ милосердія, страданій побѣжденныхъ, величія деспотовъ... все это навело ужасъ на Мари въ тотъ часъ, когда въ залахъ началъ наступать сумракъ.

Она прижалась ко мнѣ, и ея тревога усилилась въ египетскихъ залахъ. При блѣднѣющемъ свѣтѣ дня Египетъ представлялся подавляющимъ своею мощью, увѣковѣченною въ темныхъ, зеленыхъ и черныхъ изваяніяхъ. Мраморныя статуи рѣзко выдѣлялись, божества-кошки и божества-птицы казались зловѣщими, и смертью вѣяло отъ саркофаговъ, расписанныхъ неизмѣнно рѣзкими красками. Холодъ могилъ и покой вѣчности давили собой ничтожный, быстро исчезающій образъ человѣка. Молодая дѣвушка сжала мою руку и поблѣднѣла.

Она смотрѣла на меня какими-то странными глазами.

-- Что съ вами?-- спросилъ я.

-- Мнѣ страшно,-- отвѣтила она тихо.

Ея рука дрожала. Я поспѣшилъ вывести Мари на подъѣздъ. Свѣтъ солнца оживилъ ее, и она выказала нѣсколько лихорадочную радость при видѣ голубей, клевавшихъ на дворѣ зерна. Она продолжала сжимать мою руку, говорила безсвязно.

-- Вы все еще взволнованы,-- сказалъ я.-- Не хотите ли взять экипажъ?

-- Нѣтъ, лучше будетъ пройтись пѣшкомъ.

Дорогой она, повидимому, успокоилась, разспрашивала меня, съ обычною милою простотой, о томъ, что мы видѣли, а красота ея обращала на себя вниманіе всѣхъ встрѣчавшихся намъ мужчинъ. Что же меня касается, то мнѣ и на мысль не приходило, что причиной ея волненія могло быть что-либо иное, кромѣ впечатлѣнія, произведеннаго мрачными залами, полными гранитныхъ призраковъ давно минувшаго.

Мы вернулись въ Гренвиль Лоджъ уже въ сумерки и остановились на минуту полюбоваться красивымъ осеннимъ видомъ. Пожелтѣвшіе листья падали на дорожки и на лужайки. Мари смотрѣла на нихъ грустнымъ взглядомъ.

-- Вы не скажете, что мнѣ страшно сдѣлалось?-- вдругъ проговорила она.

-- Нѣтъ, не скажу.

-- Стало быть, вы думаете, что мнѣ въ самомъ дѣлѣ страшно было?-- продолжала она, глядя мнѣ прямо въ глаза.

Меня удивилъ ея тонъ и, того болѣе, странное выраженіе ея глазъ.

-- Я думалъ это,-- отвѣтилъ я.

-- Вы ошиблись,-- сказала она тихимъ, немного жалобнымъ голосомъ,-- я ничего не боюсь, когда вы со мной... я боюсь только васъ.

По ея губамъ пробѣжала грустная улыбка, своенравная, магнетическая... и тутъ я вдругъ увидалъ, насколько маленькая дѣвочка стала взрослою дѣвушкой.


-----


Это нисколько меня не встревожило. Оставшись одинъ, я задумался объ этомъ, довольно благодушно, впрочемъ. Я думалъ, что этого слѣдовало ожидать, но разъ случилось это непредвидѣнно, то бѣда не особенно велика. Нельзя же было предполагать, что Мари до самаго замужества ни въ кого не влюбится слегка. А разъ это должно было случиться, такъ пусть я и буду первымъ предметомъ, разукрашеннымъ ея фантазіей. При нѣкоторомъ благоразуміи вся исторія могла продлиться мѣсяцевъ шесть, а потомъ Мари сама отлично разберетъ, что я отнюдь не олицетворяю собой ея идеалъ.

Вся трудность заключалась въ томъ, чтобы дать ей пережить этотъ маленькій эпизодъ безъ большихъ страданій. Что же касается того, что я самъ могъ бы влюбиться въ нее, то это мнѣ и на умъ не приходило: Мари представлялась мнѣ настолько далекою отъ меня, какъ еслибъ она была жительницей другой планеты. Меня безпокоила мысль, что за свою легкою фантазію она поплатится нѣсколькими безсонными ночами, меня трогало, что милая дѣвушка избрала меня предметомъ своей первой любви, но этимъ все и исчерпывалось и безъ малѣйшихъ колебаній. Я считаю себя вправѣ утверждать это совершенно чистосердечно, съ полною искренностью. Занимало меня только одно: какъ устроить, чтобъ отклонить отъ нея всякіе поводы къ огорченію?

Мнѣ казалось необходимымъ составить какой-либо планъ дѣйствій и уже потомъ ни въ чемъ не отступать отъ него, или же предоставить все на волю случая. Я сразу отклонилъ мысль притвориться влюбленнымъ, какъ несовмѣстимую съ тѣмъ уваженіемъ, съ какимъ я обязанъ былъ относиться къ племянницѣ моего довѣрчиваго хозяина, хотя я убѣжденъ былъ, что это оказалось бы вѣрнѣйшимъ средствомъ для ея скорѣйшаго отрезвленія. Мнѣ оставалось на выборъ три выхода: попросить отпускъ на довольно долгое время, или держать себя подальше отъ дѣвушки, осторожно и холодно, или оставаться попрежнему ея добрымъ другомъ и дѣлать видъ, будто я ничего не замѣчаю...

Объ отъѣздѣ нечего было и думать, такъ какъ г. Дичфильдъ рѣшилъ начать рядъ опытовъ, для которыхъ необходимо было мое присутствіе въ теченіе всей зимы. А патронъ мой не такой былъ человѣкъ, чтобъ отказаться отъ своей затѣи. Къ тому же, уѣхать мнѣ слѣдовало очень надолго, такъ какъ кратковременная разлука могла скорѣе обострить капризъ дѣвушки, чѣмъ вернуть ей покой. И насколько я зналъ ея характеръ, первое представлялось наиболѣе вѣроятнымъ.

Холодность и сдержанность, несомнѣнно, глубоко опечалили бы Мари и могли навести ее на мысли, ведущія совершенно въ противоположную сторону отъ той цѣли, которую я намѣчалъ. И, кромѣ того, это вызвало бы удивленіе г. Дичфильда, чего я хотѣлъ избѣжать во что бы ни стало.

Оставалось держать себя попрежнему. Сохраняя положеніе "старшаго брата", упорно придавая характеръ добраго товарищества нашимъ взаимнымъ отношеніямъ, умѣло отклоняя поводы къ огорченіямъ и пуская въ ходъ, когда надо, благодушную шутку, я, конечно, имѣлъ болѣе шансовъ добиться своего скорѣе, чѣмъ всякимъ другимъ способомъ.

Такъ я и рѣшилъ поступать.

Мнѣ могутъ возразить, что я могъ обо всемъ сказать г. Дичфильду. Это совершенно вѣрно, и тогда былъ бы найденъ рѣшительный выходъ. Мой хозяинъ, навѣрное, отправилъ бы Мари къ кому-нибудь и часто ѣздилъ бы видаться съ нею. Но мнѣ очень не хотѣлось, противно было, обращаться къ такому средству. Я считалъ себя не вправѣ выдать маленькую тайну молодой дѣвушки. Какъ ни былъ эфемеренъ ея капризъ, я-то обязанъ былъ относиться къ нему съ полнымъ уваженіемъ. И если на моей сторонѣ было право и на мнѣ лежала обязанность отклонить этотъ капризъ тихо и осторожно, то я, несомнѣнно, нанесъ бы тяжелое оскорбленіе милой дѣвушкѣ, обратившись къ содѣйствію ея дяди, дабы съ нею распорядились какъ съ ребенкомъ, котораго обманываютъ или наказываютъ.

Сверхъ того, я поистинѣ думалъ, что изъ-за этого не стоило тревожить моего не въ мѣру раздражительнаго патрона. Я заранѣе зналъ, что все пройдетъ само собою подъ естественнымъ вліяніемъ времени. И наконецъ, говоря правду, я убѣжденъ былъ въ томъ, что разъ для Мари наступила пора любви, то ничто не въ состояніи будетъ надолго удержать ее на первомъ увлеченіи. А такъ какъ г. Дичфильдъ совсѣмъ не мастеръ былъ распознавать людей, то и могъ онъ, удаляя племянницу, помѣстить въ такое общество, гдѣ она подверглась бы серьезной опасности выдти замужъ за совершенно не достойнаго ея человѣка...

Короче сказать, я пришелъ къ убѣжденію, что ничего не надо измѣнять ни на іоту, и даже задавалъ себѣ вопросъ, не слѣдуетъ ли радоваться тому, что неизбѣжное случилось именно такимъ образомъ.


-----


За обѣдомъ Мари была печальна, мнѣ показалось, будто она недовольна тѣмъ, что произошло. Она рано ушла спать и поутру встала настолько блѣдною, что ея дядя обратилъ на это вниманіе.

-- Ты нездорова, дорогая моя?-- спросилъ онъ неспокойно.

Она отвѣтила, краснѣя:

-- Немножко, но я увѣрена въ томъ, что это пустякъ.

-- Я пошлю за докторомъ.

-- О, нѣтъ!-- воскликнула она, точно испугавшись чего-то.-- Я ненавижу лѣкарства...

-- Въ такомъ случаѣ, подождемъ,-- рѣшилъ добрякъ и заговорилъ со мною о своемъ "двойномъ магнитическомъ зеркалѣ для фотографированія духовъ",-- аппаратѣ, надъ которымъ я работалъ уже нѣсколько дней и на который г. Дичфильдъ возлагалъ самыя большія надежды.

Мари тѣмъ временемъ кончила свой первый завтракъ, едва дотронулась до него, потомъ удалилась. Я проработалъ часть утра съ хозяиномъ тѣмъ охотнѣе, что сооруженіе его пресловутаго зеркала требовало разрѣшенія нѣкоторыхъ задачъ, очень интересовавшихъ меня.

Отдохнуть я могъ только около одиннадцати часовъ. Это было обычное время моихъ ежедневныхъ прогулокъ въ нашемъ скверѣ, самомъ обширномъ во всемъ Лондонѣ и предоставленномъ въ исключительное пользованіе обитателей прилегающихъ къ нему домовъ. Я взялъ свой ключъ и черезъ нѣсколько минутъ прогуливался по дорожкамъ.

Этимъ прекраснымъ утромъ конца октября никого тутъ не было. Скверъ казался пустыннымъ и унылымъ, какъ старый паркъ съ огромными вѣковыми деревьями. По спаденіи листьевъ деревья, какъ будто, пріобрѣтаютъ болѣе опредѣленную индивидуальность. Вѣсной и лѣтомъ всѣ очертанія стволовъ, сучьевъ и вѣтвей исчезаютъ въ зелени, густо закрывающей ихъ своею непроницаемою массой.

Теперь же передо мною были разнообразные и странные изгибы вѣтвей, во всей ихъ характерной наготѣ, лишь тамъ и сямъ испещренной пожелтѣвшими листьями. Съ лужайки, поросшей райграсомъ, я видѣлъ широкій кругъ темныхъ массъ, подернутыхъ вѣчнымъ англійскимъ туманомъ, очень легкимъ въ это утро. По мѣрѣ приближенія къ нимъ, яснѣе выдѣлялись своеобразныя формы каждаго дерева. Изъ-за кустарниковъ и сквозь ихъ чащи матовымъ серебромъ сверкали березы, очень яркія среди темныхъ и зеленоватыхъ осеннихъ тоновъ коры другихъ породъ. Необычайно красивъ, тонокъ и изященъ филигранъ вѣтвей березъ, трепещущихъ на сѣромъ фонѣ неба.

Немного дальше гордо возвышались два платана, съ корою, мѣстами висящею большими полосами, съ темными сучьями, похожими на огромныхъ змѣй въ желтыхъ пятнахъ. Бѣлый тополь, сѣро-зеленый у корня, поднималъ къ небу свою постепенно свѣтлѣющую вершину, заканчивающуюся какъ бы стрѣлою изъ бѣлаго металла. Вокругъ канадской сосны, покрытой пушистою хвоей, группировались стройные итальянскіе тополи...

Не знаю почему въ это утро все такъ ясно запечатлѣлось въ моемъ мозгу, во всѣхъ малѣйшихъ подробностяхъ осталось какъ бы сфотографированнымъ моею памятью. Воздухъ былъ теплый и нѣжащій, я шелъ по аллеѣ.

Я добрался до озерца и остановился. Тамъ возвышались два маленькихъ островка, засаженныхъ плакучими ясенями, длинныя вѣтви которыхъ купались въ водѣ.

Я задумался, стоя на мѣстѣ, когда послышались легкіе шаги, ко мнѣ приближалась Мари, блѣдная, какъ облака осенняго неба. Она имѣла видъ нерѣшительный, смущенный. Никогда не видалъ я ее настолько прелестною, какъ бы отмѣченною печатью избранныхъ. Не подумайте, что я поддавался иллюзіи людей, которымъ чувство показываетъ все въ изукрашенномъ видѣ... Я видѣлъ настоящую дѣйствительность. Мари была вся проникнута свѣтомъ любви, преображающимъ даже некрасивыхъ. Я смотрѣлъ на нее съ восхищеніемъ и съ жалостью и поспѣшилъ принять спокойный тонъ.

-- Вотъ,-- заговорилъ я,-- утро, какъ будто нарочно созданное для счастья... Смотрите, дитя мое, возможно ли представить себѣ что-либо болѣе гордое и изящное, чѣмъ эти пирамидальные тополи? Какъ стройны они среди этого чернаго кружева, какъ красиво стремятся вверхъ ихъ прямыя вѣтви!

Я говорилъ съ нѣкоторой торжественностью, тономъ педагога, удивившимъ Мари. Дебютъ вышелъ неудачнымъ, и я добавилъ просто, какъ всегда:

-- Нашъ бѣдный скверъ остался совсѣмъ обнаженнымъ.

-- Вы говорили, что любите его такимъ.

-- Это правда. Но я люблю его во всѣхъ видахъ, полюбилъ съ перваго взгляда. Онъ хорошъ, какъ паркъ, и такъ же таинствененъ. Это настоящій королевскій садъ.

Она взглянула на меня восторженными глазами. Мнѣ чудилось, что душа молодой дѣвушки такъ же прекрасна и таинственна, какъ очаровательный садъ, и что она на самомъ дѣлѣ страдаетъ. Я не ожидалъ этого. Мари опустила голову, прошептала: "Королевскій садъ!" и -- задумалась.

Я заговорилъ о чемъ-то, но она, видимо, не слыхала того, что я говорилъ. Я замѣтилъ ей, что она разсѣянна.

-- Да,-- сказала она,-- я задумалась надъ вашей фразой, что это "утро создано для счастья". Развѣ бываютъ утра, спеціально созданныя для счастья? Мы любимъ туманъ на Рождествѣ, и праздникъ мнѣ кажется прекраснымъ только при этомъ туманѣ.

Она снова задумалась. Я видѣлъ, какъ высоко поднимается ея юная грудь. Облака разорвались, проскользнулъ блѣдный лучъ солнца, позолотилъ темную сѣть вѣтвей. Онъ пробѣжалъ по легкой ряби озера, сверкнувшаго переливчатымъ блескомъ. Мелкія волны разбивались о берегъ. У островковъ вода была темна, въ ней смутно отражались деревья. На побурѣвшемъ лугу кое-гдѣ зеленѣла трава, напоминая про весну.

Нѣжная бѣлизна неба накладывала на все мягкіе поэтическіе тоны. Вдали туманъ разстилался легкою голубоватою завѣсой, сквозь которую проглядывали суровыя и неясныя очертанія елей.

Сотни воробьевъ купались, обезумѣвши отъ теплоты дня. Они окунались въ воду, встряхивались, топорщили перышки, радостно щебетали, забывши про осень. Шумливыми стаями слетали они съ вязовъ, тополей, березъ и кустарниковъ. Суета множества птичекъ, унылая тишина сада, видимо, волновали молодую дѣвушку.

Она прижала руку къ сердцу и сказала:

-- Я думаю, что въ самые лучшіе дни сильнѣе становятся страданія!

Я почувствовалъ приближеніе опасности и отвѣтилъ мягко:

-- Это весьма возможно, но непростительно страдать, когда нѣтъ реальнаго повода для страданія. Надо умѣть быть бодрымъ и не поддаваться безполезной грусти.

-- Да, при условіи знанія, какая грусть безполезна!...

Ея возраженіе удивило меня.

-- Всякая печаль безполезна, когда причина ея недостойна нашихъ усилій или слишкомъ далека отъ насъ... а также всякая грусть, вызванная только нашимъ воображеніемъ!

-- А вы знаете печали, которыя обусловливаются не воображеніемъ?

-- Всѣ тѣ,-- заговорилъ я съ тѣмъ большею твердостью, что самъ былъ смущенъ глупостью моего отвѣта,-- всѣ тѣ, которыя законны... которыя возникаютъ по поводу нашихъ родныхъ и нашихъ обязанностей!

-- И это все воображаемое!

-- Нѣтъ, это реальное...-- воскликнулъ я.-- И безъ этого человѣкъ оказался бы ниже животнаго.

Она сдѣлала жестъ нетерпѣнія и упрека и проговорила тихо:

-- А, вы забыли! Сами вы учили меня, что именно воображеніе-то и облагороживаетъ нашъ идеалъ.

Я началъ сознавать всю трудность принятой на себя роли,-- ясно было, что дѣвушка очень хорошо разберетъ, что съ моей стороны будетъ тактикой и ложью. Я началъ крайне неловко,-- вмѣсто того, чтобы быть естественнымъ, я сразу далъ замѣтить очень грубыя противорѣчія.

-- Такъ мы спутаемся, дорогое дитя!-- продолжалъ я задушевнымъ тономъ.-- Соціальная реальность, какъ бы ни примѣшивалось воображеніе, установляетъ извѣстное соотвѣтствіе между нашимъ положеніемъ въ обществѣ и нашими желаніями. Если любовь къ роднымъ обусловливается нѣкоторой долей воображенія, то признайтесь, что это воображеніе вы отличите отъ воображенія, вызывающаго любовь къ чему-либо далекому или ничтожному.

Она не отвѣтила, только вздохнула и устремила взглядъ на озеро.

Въ проливѣ между двумя островками появились два лебедя и гордо проплыли, касаясь вѣтвей ясеней. Воробьи перестали купаться, перебрались на дерево, засыпали собою огромный вязъ. Ихъ были тамъ тысячи. Легкій вѣтерокъ колебалъ голыя вѣтви, унизанныя маленькими птичками, жавшимися другъ къ другу. Тысячеголосное щебетаніе, радостное, восторженное, сливалось въ настоящій гимнъ, хвалу жизни.

Мари отвернулась. На ея прекрасномъ блѣдномъ лицѣ я видѣлъ ясно все, затаенное въ душѣ. Высокая, стройная въ своемъ простомъ платьѣ, она вся трепетала, опустивши глаза.

-- Мари...-- началъ было я.

Ея рѣсницы поднялись, изъ-подъ нихъ ослѣпительно сверкнули глаза, полные суроваго, боязливаго и вызывающаго выраженія. Въ нихъ отразилось все смятеніе юной, растерявшейся души.

-- Боже мой!-- прошептала дѣвушка.

На этотъ разъ въ ея пламенныхъ глазахъ я слишкомъ отчетливо прочелъ, насколько сильно ея чувство. Мари убѣжала, я отдался тревожнымъ думамъ.

Я пробылъ въ скверѣ до двѣнадцати часовъ и пришелъ къ заключенію, что увлеченіе молодой дѣвушки могло быть настоящею любовью. Я былъ растроганъ до слезъ ея прекраснымъ и грустнымъ взглядомъ. Да, я былъ глубоко взволнованъ тѣмъ, что дорогая моему сердцу пріятельница полюбила, но ни на секунду не испыталъ я колебанія относительно принятаго мною рѣшенія во что бы ни стало уничтожить ея любовь, не выказывая ей ни намека на взаимность.


-----


Прошло нѣсколько мѣсяцевъ. Я въ точности держался того плана, который разъ составилъ. Мари, печальной и блѣдной, я отвѣчалъ спокойною братскою дружбой. Она какъ будто примирилась съ этимъ. Деликатная и гордая, она боролась сама съ собою, старалась скрывать чувство, замѣчать которое не хотѣли.

Въ одномъ она оставалась непреклонною,-- ни за что не хотѣла отказаться отъ уроковъ, которые я продолжалъ ей давать попрежнему. Все, что ни пытался я сдѣлать, оказывалось тщетнымъ. Если я пытался уклониться отъ нѣкоторыхъ уроковъ, она приходила въ опасное волненіе, утрачивала свою сдержанность, горько жаловалась. Въ ея глазахъ сверкало отчаяніе, она блѣднѣла такъ, что становилось страшно. Я понялъ, что всего благоразумнѣе будетъ ничего не измѣнять въ обычномъ распредѣленіи дней. На самомъ дѣлѣ, было ли основаніе разсчитывать на вліяніе разлуки? Не лучшее ли содѣйствіе окажетъ однообразіе привычекъ?

Такъ шло время до апрѣля. Однажды вечеромъ я былъ занятъ какимъ-то неважнымъ опытомъ. Мари пришла напомнить мнѣ, что нынче -- "день звѣздъ". Такъ она называла уроки практической астрономіи, которые я давалъ ей каждую недѣлю въ маленькой обсерваторіи ея дяди, если то дозволяла погода.

-- На небѣ облачно,-- сказалъ я.

-- Да,-- отвѣтила она,-- но есть большіе просвѣты.

Я не сталъ возражать, взялъ ключъ отъ обсерваторіи и пошелъ по лѣстницѣ впереди Мари. Погода стояла перемѣнчивая, но было тепло и тихо. Капризно бѣжали облака, то покрывая, то открывая созвѣздія. Я остановился на секунду у края бельведера, очарованный красотою взбудораженнаго неба. Въ эту минуту лучъ электрическаго свѣта, пущенный съ крыши какого-то театра, упалъ на мою молодую спутницу. Я взглянулъ на нее и невольно залюбовался, какъ старшій братъ могъ бы любоваться очень хорошенькою сестрой. Вѣтеръ игралъ ея платьемъ, ея волосами, ея косынкой, окаймленной серебромъ. Мари опустила свою бѣлокурую головку и задумалась. Несущіяся надъ нами облака открывали порою созвѣздія Льва, Волопаса, блуждающаго съ Вѣнцомъ... Потомъ эти созвѣздія исчезали, показывались Геркулесъ, на сѣвѣрѣ Кассіопея и Персей великолѣпно сверкали у Млечнаго Пути.

Мари обратилась въ сторону Парламента, привлеченная громкимъ звономъ Big-Ben'а. и, вдругъ проговорила:

-- Тотъ же самый звонъ будетъ раздаваться черезъ сто лѣтъ!

Я ничего не отвѣтилъ. Выраженіе голоса дѣвушки тронуло меня, мое сердце сжималось отъ жалости къ ней, и, подобно ей, я почувствовалъ ужасающую скоротечность времени. А облака неслись, и между ними мелькали созвѣздія Льва и Дельфина, обѣихъ Медвѣдицъ, Дракона и ярко горящей Веги.

А! во сколько разъ дольше всѣхъ колоколовъ все это останется такимъ же неизмѣннымъ.

-- Нѣтъ возможности что-либо дѣлать,-- сказалъ я,-- ни одинъ уголокъ неба не остается чистымъ ни на десять минутъ.

Я взглянулъ на мою спутницу и былъ пораженъ тѣмъ, что съ нею происходило. Она схватилась обѣими руками за балюстраду бельведера, глаза были широко открыты, голова склонялась къ лѣвому плечу. Вдругъ изъ груди дѣвушки вырвался глубокій вздохъ, губы полуоткрылись, она пошатнулась. Я едва успѣлъ подхватить ее на руки,-- она была безъ чувствъ.

Въ первую минуту я такъ растерялся, что не зналъ, что дѣлать. Я смотрѣлъ на ея чудное лицо, на ея волосы, разсыпавшіеся на моей рукѣ, на длинныя рѣсницы, на нѣжныя поблѣднѣвшія губы, и въ первый разъ моя жалость къ ней приняла опасный характеръ. Я осмѣлился подумать, насколько несправедлива судьба, обрекающая меня причинять горе этому милому существу, созданному для счастья и для того, чтобы дать счастье человѣку, котораго ей дозволено будетъ любить.

Я уже начиналъ винить судьбу, а слѣдовательно -- поддаваться искушенію протянуть руку къ запретному плоду,-- искушенію, столь чуждому моему характеру.

Медлить, однако, нельзя было, слѣдовало скорѣе помочь моей бѣдной ученицѣ. Я внесъ ее въ обсерваторію, положилъ въ плетеное кресло и остановился смущенный, въ нерѣшительности. Позвать ли служанку, чтобы она помогла молодой дѣвушкѣ? Но объявленіемъ объ ея обморокѣ не выдамъ ли я отчасти ея тайну? Сотня разнородныхъ соображеній сталкивалась въ моей головѣ, разрушая другъ друга. Я рѣшилъ, наконецъ, приняться за самое неотложное и обратиться къ чужой помощи лишь въ томъ случаѣ, если самому мнѣ не удастся привести Мари въ чувство. Къ счастью, въ обсерваторіи было все необходимое для первой помощи при подобномъ недомоганіи.

Черезъ нѣсколько минутъ Мари открыла глаза и удивленно посмотрѣла на меня. На ея лицѣ появился легкій румянецъ. Она грустно улыбнулась.

-- Ничего, все прошло,-- сказалъ я.

Она продолжала смотрѣть на меня, и представить себѣ нельзя ничего болѣе трогательнаго, чѣмъ выраженіе ея голубыхъ глазъ, начинавшихъ вновь свѣтиться жизнью.

Но, вмѣстѣ съ сознаніемъ, въ нихъ отразилась глубокая горечь, безысходное отчаяніе. И такъ ясно, опредѣленно было выраженіе ея глазъ, какъ будто она вслухъ мнѣ все сказала. И я отвѣтилъ, я не могъ ей не отвѣтить:

-- Позвольте мнѣ умолять васъ, Мари, вооружиться терпѣніемъ на нѣсколько мѣсяцевъ... и все это изгладится изъ вашего сердца безъ слѣда!

-- Вы такъ думаете?

Она встала передо мной во всей прелести красоты и безпорядка волосъ. Я въ первый разъ испыталъ очарованіе соблазна. А она прошептала мрачнымъ голосомъ:

-- Вы не знаете меня. Моя мать написала на своей Библіи: "Женщины моего рода неизмѣнно вѣрны до гроба!" И я принадлежу къ этому роду.

У меня не хватило силъ возражать. Мы сошли внизъ, не сказавши больше ни слова.


------


Я уже не пытался бороться.

Стоило мнѣ закрыть глаза, и передо мною былъ живой образъ Любви:-- моя юная ученица, неотразимо чарующая красотой, таинственнымъ блескомъ большихъ голубыхъ глазъ. Я зналъ, что уже ничто и никогда не вырветъ ее изъ моего сердца. Мнѣ оставалось только прибѣгнуть къ средству стоиковъ, и, само собою разумѣется, я готовъ былъ скорѣе исковеркать всю мою жизнь, чѣмъ измѣнить моему благодѣтелю.

Большую часть ночи я провелъ въ думахъ о томъ, на что рѣшиться. Всѣ онѣ сводились къ тому, что необходимо уѣхать, пожертвовать личнымъ счастьемъ и спокойствіемъ моей бѣдной матери.

Въ то же время я опять вступалъ въ пререканія съ судьбой. Да, собою я охотно пожертвовалъ бы, но за что же должны страдать другіе? За что потерпитъ, несомнѣнно потерпитъ, огорченіе изъ-за моего отъѣзда г. Дичфильдъ? За что подвергнется опасности большихъ лишеній старуха-мать? За что впадетъ въ отчаяніе милая мнѣ дѣвушка?... А въ моихъ ушахъ отчетливо раздавался голосъ: "И я принадлежу къ этому роду!"

-- За что же, въ самомъ дѣлѣ?-- восклицалъ я безсонною ночью.-- Вѣдь, я же не хотѣлъ этого! Никогда я не искалъ такого случая, ни малѣйшаго дурнаго желанія въ моей душѣ не было... и любовь возникла изъ жалости!... Еслибъ не жалость, я, конечно, устоялъ бы передъ соблазномъ!

И я чувствовалъ себя разбитымъ, уничтоженнымъ, готовымъ плакать.

А роскошные волосы, чудное лицо дѣвушки все глубже врѣзывались въ мою память и томили меня любовью, отчаяніемъ и ужасомъ.


------


Проснулся я позднѣе, чѣмъ всегда. Я выпилъ чашку чая въ своей комнатѣ и принялся опять обдумывать мое положеніе въ ожиданіи часа, когда мнѣ слѣдовало идти къ г. Дичфильду. Своего рѣшенія я не измѣнилъ, конечно,-- то былъ, на самомъ дѣлѣ, единственный честный выходъ. Все иное представлялось опаснымъ, сомнительнымъ, не честнымъ. Я любилъ племянницу моего хозяина и, слѣдовательно, обязанъ былъ скрыться изъ его дома.

Когда я придумывалъ поводы для объясненія моего отъѣзда г. Дичфильду, на сосѣдней церкви пробило десять часовъ. Мое сердце замерло, холодный потъ проступилъ на вискахъ.

Самыя милыя воспоминанія трепетали въ моей головѣ, вмѣстѣ съ нѣжными звуками дорогого голоса. Я почувствовалъ, что мое дыханіе прерывается, что сжимается мое горло, какъ въ день смерти моего отца.

-- Смѣлѣе...-- говорилъ я себѣ.-- Величайшее несчастіе -- не умѣть переносить свою судьбу.

Я тихо отворилъ дверь, вышелъ въ коридоръ, но едва сдѣлалъ три шага, какъ отворилась другая дверь,-- передо мною стояла Мари, загораживая мнѣ дорогу.

Я смотрѣлъ на нее, вздрагивая и не отдавая себѣ отчета, отъ горя это или отъ любви. На ея лицѣ, несмотря ни все ея волненіе, я видѣлъ сознаніе побѣды,-- побѣды нѣжнаго и любящаго сердца, жаждущаго счастья.

Она заговорила прямо, безъ увертокъ:

-- Я знаю, что вы хотите дѣлать, знаю такъ же вѣрно, какъ еслибъ сама рѣшила. Но я не хочу этого!...

-- Ни ваша воля, ни моя,-- отвѣтилъ я упавшимъ голосомъ,-- не могутъ имѣть въ данномъ случаѣ никакого значенія. Выше васъ и меня есть то, что должно быть сдѣлано... Поступить иначе -- было бы дурно.

-- Это ваше мнѣніе, а я думаю, что это не такъ. Я не хочу, чтобъ вы уѣзжали... и если вы уѣдете теперь, ничто не помѣшаетъ мнѣ послѣдовать за вами... Если же сдѣлать это нельзя будетъ, то ничто мнѣ не помѣшаетъ...

Она не договорила, да и не нужно было. Нѣсколькими словами она опрокинула всѣ соображенія, повелительно подсказанныя мнѣ долгомъ. Мои твердыя рѣшенія прошедшей ночи исчезли безъ слѣда, оказались тщетными, какъ усилія ребенка, пытающагося ртомъ раздуть кузнечный горнъ.

-- Вѣдь, это же ужасно,-- говорилъ я,-- ставить ваши чувства выше обязанности!

-- Я понимаю обязанности не такъ, какъ вы!-- возразила она очень серьезно,-- На свѣтѣ есть одно существо, распоряжаться которымъ я могу, какъ мнѣ угодно, и которымъ никто, кромѣ меня, распорядиться не вправѣ: существо это -- я!

-- Вы слишкомъ молоды для того, чтобы говорить такъ.

-- Можетъ быть, это было бы вѣрно, еслибъ мой выборъ основывался только на моемъ личномъ мнѣніи! Но мнѣніе моего дяди о васъ оказало свою долю вліянія на мои чувства... и на мою волю.

-- Не думаетъ же вашъ дядя, что я могу быть подходящимъ для васъ мужемъ?

-- Нѣтъ, но онъ убѣжденъ въ томъ, что вы безукоризненно честный и безупречно благородный человѣкъ!

-- И еслибъ я на такое-то довѣріе отвѣтилъ двуличностью и обманомъ, не сдѣлался ли бы я вдвойнѣ негодяемъ?

-- Я не требую отъ васъ ни двуличности, ни лжи. Но моя тайна мнѣ принадлежитъ, и нарушить ее вы можете только съ моего позволенія.

-- А я заявляю вамъ, что не буду слушать ни одного слова, относящагося къ этой тайнѣ. Вы принуждаете меня оставаться здѣсь. Пусть будетъ такъ! Но, по крайней мѣрѣ, вы не заставите меня ни въ чемъ отступить отъ того, что я признаю моимъ долгомъ!

Мой голосъ былъ рѣзокъ и рѣшителенъ. Мари посмотрѣла на меня очень нѣжнымъ, почти покорнымъ взглядомъ и отвѣтила:

-- Я согласна. Я не буду больше говорить вамъ ни о чемъ. И если я не сдержу слова, то клянусь не противиться вашему отъѣзду, не слѣдовать за вами и ничего не дѣлать съ собой.

-- Когда такъ, я останусь... Но, повѣрьте, вы выбрали плохой путь.

Она промолчала. Мнѣ надо было торопиться. Я поклонился и ушелъ, съ ужасной тоской на сердцѣ.


-----


10 іюня 1895 г.


Съ каждымъ днемъ мое положеніе становилось все невыносимѣе. Я настоялъ на томъ, чего требовалъ долгъ, поставилъ между Мари и собой неодолимую преграду, но тѣмъ болѣе чувствовалъ свое душевное рабство. При каждомъ усиліи противу стоять, я сознаю яснѣе мою слабость. Я обреченъ на жестокую казнь все возрастающей любви и постоянно умаляющейся надежды. Мои чувства, особливо слухъ, дошли до такой степени напряженности, что я различаю легкіе шаги Мари въ ея комнатѣ, когда насъ раздѣляютъ два этажа. Такимъ образомъ я постоянно ощущаю ея присутствіе.

Я похудѣлъ и поблѣднѣлъ до того, что мой хозяинъ,-- какъ онъ ни разсѣянъ,-- встревоженъ этимъ. Однимъ словомъ, я прискорбно побѣжденъ, переношу жестокую пытку и, по совѣсти, не сдѣлалъ ничего, чтобы заслужить подобныя мученія. Все произошло по волѣ молоденькой дѣвушки. Моя любовь возникла не сама собою, она вызвана могучей силой ея любви. Но отъ этого мнѣ-то не легче. Никогда влюбленный не страдалъ ужаснѣе отъ красоты своей возлюбленной, ни одинъ ревнивецъ не испыталъ болѣе мрачныхъ безсонницъ.

А! дѣвочка, дѣвочка! еслибы я могъ предвидѣть, что когда-либо твое присутствіе станетъ мнѣ такъ дорого и гибельно, бѣжалъ бы я безъ оглядки изъ гостепріимнаго жилища моего хозяина.


-----


20 іюня.


Сегодня съ большею горечью, чѣмъ когда-либо, я почувствовалъ безысходность моей несчастной доли.

Г. Дичфильдъ повезъ насъ въ Гайдъ Паркъ. Въ эти дни, предшествующіе разъѣзду, gentry посѣщаетъ въ послѣдній разъ свое любимое гулянье. Наше ландо очутилось среди тысячи блестящихъ экипажей, которымъ оно, впрочемъ, нисколько не уступало въ щеголеватости. Окруженный всею этою роскошью, красивыми и изящными молодыми людьми, дивными молодыми женщинами, могъ ли я не страдать отъ моей бѣдности, запрещающей мнѣ даже мечтать о Мари? Она сіяла, какъ избранный цвѣтокъ, среди этого великолѣпія. Каждое ея движеніе, каждый взглядъ ясно давали знать, насколько она своя въ этомъ кругу.

Какая-то родовая, наслѣдственная утонченность, какой-то общій тонъ касты, неопредѣлимый, неуловимый, но присущій этой дѣвушкѣ, сближалъ ее со всѣми и отдѣлялъ отъ меня. И могъ ли я, несчастный бѣднякъ, подумать только!... Да я, впрочемъ, никогда ни о чемъ и не думалъ! Жилъ я спокойно и счастливо и глазъ на нее не поднималъ... Зачѣмъ же, зачѣмъ разрушила все ея воля, не оставивши бѣдняку даже возможности бѣжать?

Эта мысль доводила меня до озлобленія, до бѣшенства, не противъ нея, разумѣется, а противъ слѣпого рока. Къ сумеркамъ моя тоска дошла до того, что опасность смерти не побудила бы меня сдѣлать малѣйшее движеніе назадъ. Какъ восхитительно хороши были эти сумерки на Серпантинѣ, на свѣжемъ, прелестномъ берегу! Какими дивными переливами свѣта окрашивались облака барашками и стелящійся по низамъ туманъ!... Мы всѣ трое вышли изъ экипажа, чтобы лучше полюбоваться закатомъ, и нѣкоторое время шли берегомъ. Мимо скользили легкія лодки, мягко отклоняя водоросли. Тысячи пѣвучихъ звуковъ неслись изъ листвы, камышей и травы. Мари пожелала прокатиться въ лодкѣ одна и черезъ минуту появилась передъ нами сіяющая бѣлизной, съ мечтательнымъ взглядомъ. Ея нѣжныя руки мѣрно и не торопливо погружали весла, и я не запомню въ моей жизни ничего болѣе граціознаго, чѣмъ ея движенія. Силы покинули меня, я принужденъ былъ прислониться къ дереву, и съ минуту мнѣ казалось, что я упаду безъ чувствъ...

Мы вернулись подъ старыя прекрасныя деревья Кенсингтонъ-Гардена. Тонкій серпъ луны, едва замѣтный, сверкнулъ надъ пушистыми, точно кружевными, облаками.

-- Мишель,-- обратился ко мнѣ г. Дичфильдъ, когда мы возвращались домой,-- если васъ томитъ какое-то горе, то почему вы не хотите открыть его причину вашему другу? Неужели вы не знаете, что я далъ себѣ слово сдѣлать васъ счастливымъ, насколько это въ моей власти?

Мари покраснѣла. Г. Дичфильдъ смотрѣлъ на меня удивительно добрыми глазами. И я чувствовалъ, что онъ все на свѣтѣ сдѣлалъ бы для того, чтобы вернуть мнѣ покой,-- кромѣ одного, что могло мнѣ его вернуть. Я отвѣтилъ тихо:

-- Я знаю вашу доброту, мой дорогой хозяинъ, и не задумался бы воспользоваться ею, еслибъ гнетущее меня горе не было такимъ, которое мы обязаны сносить покорно до тѣхъ поръ, пока время не исцѣлитъ насъ.


-----


21 іюня.


Сегодня утромъ я сидѣлъ у окна и пересматривалъ одну работу, тщетно стараясь сосредоточить на ней мое вниманіе. Веселая толпа дѣтей пѣла подъ дубами:

Dear Mistress Mouse, are you within?

Heigho! says Rowley.

O yes, Kind sir, I'm sitting to spin.

With my rawley-pawley, gammon and spinach,

Heigho! says Anthony Howley.

Я захватилъ голову руками, рыданіе сдавило мнѣ горло.

А подъ деревьями дѣтскій хоръ кончалъ свою пѣсню:

As froggy was crossing over a brook,

Heigho! says Rowley.

A lily white duck came and gubbled him up,

With my rawley-pawley, gammon and spinach,

Heigho! says Anthony Rowley.

Я всталъ и посмотрѣлъ въ окно на милую толпу дѣтей въ пестрыхъ нарядахъ. На радостныхъ лицахъ сіяло торжество, отъ веселаго смѣха дѣлались ямочки на щекахъ, сверкали нѣжные зубы и пухлыя губки.

Я отошелъ прочь, ослѣпленный и совершенно разбитый. Безвыходность моего горькаго положенія навела меня на мысль о самоубійствѣ, и я проговорилъ въ отчаяніи:

-- Что ты сдѣлала со мною, дорогая Мари? Зачѣмъ не полюбила ты другого?

Боязливый стукъ раздался въ дверь, и я тотчасъ узналъ, кто стучитъ... Въ рамѣ двери появилась прелестная Мари. Она трепетала и дышала быстро.

Въ моей головѣ пронеслась мысль, что ничего я не пощажу, радостно и безропотно умру ради того, чтобъ одинъ только разъ запрокинуть на руку эту бѣлокурую головку и получить поцѣлуй любви этихъ пунцовыхъ губъ.

Но въ тотъ же мигъ передо мной мелькнулъ ея изящный и аристократическій образъ среди избранной свѣтской толпы. Это заставило меня опомниться, и я спросилъ серьезнымъ тономъ:

-- Что вамъ, Мари?

Она опустила глаза и проговорила:

-- Можете вы простить меня?

-- Мнѣ не въ чемъ васъ прощать!

-- Вѣрно ли это? Вы никогда не ненавидѣли меня?

-- Я васъ не ненавидѣлъ никогда.

Я отвѣтилъ настолько спокойно, насколько могъ, при моемъ удивленіи и при моей тревогѣ. Такое вступленіе не могло вести ни къ чему иному, какъ къ окончанію моей пытки.

Оно сулило надежду и заключало въ себѣ страшную угрозу. Но, что бы тамъ ни было, я страстно жаждалъ развязки.

-- И что бы ни случилось,-- продолжала Мари,-- у васъ на сердцѣ не останется злобы противъ меня?

-- Нѣтъ, что бы ни случилось!

-- Если я освобожу васъ отъ даннаго слова, вы уѣдете?

-- Уѣду.

-- Даже еслибы... все прошло со мной?

-- Нѣтъ... тогда я останусь.

-- И страдать не будете?

-- На этотъ вопросъ я не отвѣчу... Но, если вы пришли не затѣмъ, чтобъ освободить меня или сказать, что съ вами все прошло, то прошу припомнить, что мы не можемъ продолжать этотъ разговоръ.

-- Не считайте меня настолько легкомысленной, чтобы заговорить безъ достаточнаго повода...

-- Стало-быть, вы освобождаете меня?-- воскликнулъ я.

Она медленно подняла глаза, и на ея лицѣ проскользнуло выраженіе вѣчнаго лукавства женщины. Я заподозрилъ ловушку и насторожился.

-- Еслибы вы были свободны, согласились ли бы-вы отвѣчать на всѣ мои вопросы?

-- Не знаю... это смотря по тому, о чемъ...

Она не дала мнѣ договорить:

-- Но еслибъ отъ этого зависѣло ваше освобожденіе?

Я не тотчасъ отвѣтилъ. Ясно было, что меня на чемъ-то ловятъ. Подумавши, однако, я сообразилъ, что мнѣ нѣтъ другого выхода, какъ согласиться.

-- Въ такомъ случаѣ, мнѣ приходится отвѣчать.

-- Хорошо! Съ этой минуты вы свободны... Теперь отвѣчайте, еслибъ я сказала, что со мной все прошло, будете ли страдать?

Я почувствовалъ себя слабымъ, какъ ребенокъ, и схватился рукою за грудь,-- сердце билось такъ, будто готово было разорваться.

-- Страдать я буду и въ томъ, и въ другомъ случаѣ!-- воскликнулъ я.-- Но все будетъ лучше, чѣмъ та неопредѣленность, въ какой я живу.

Мари молчала. Лицо ея было кротко, спокойно, она почти улыбалась. Она все еще была блѣдна, но можно было догадаться, что борьба для нея покончена. Я подумалъ, что вчерашній день былъ рѣшительнымъ и вырвалъ изъ ея сердца неосуществимыя мечты, или, вѣрнѣе,-- что, мало-по-малу отдаляясь отъ меня, она вдругъ поняла ясно состояніе своего сердца. Тяжело мнѣ было невообразимо, но на душѣ ни малѣйшей горечи не было. Все казалось мнѣ естественнымъ и правильнымъ. Я охотно мирился со всѣмъ, такъ какъ впредь я буду страдать уже одинъ.

Мари двинулась отъ стѣны, прислонившись къ которой она стояла.

-- Какъ же плохо вы меня знаете!-- проговорила дѣвушка.

-- Вы правы,-- отвѣтилъ я.-- Съ прошлаго года я васъ знаю гораздо меньше.

-- Итакъ,-- продолжала она, смотря мнѣ прямо въ лицо,-- вы подумали, что я страдала изъ-за мимолетнаго увлеченія! Вы подумали, что я принадлежу къ числу существъ, способныхъ десять разъ мѣнять свой выборъ!... А, милый мой учитель, имѣйте же лучшее мнѣніе о вашей ученицѣ! Знайте, что полюбила она не легкомысленно! Знайте, что еслибъ она не могла стать вашею женой, то ничьей женой никогда она не сдѣлалась бы!

-- Моею женой!-- воскликнулъ я.

И я чувствовалъ, какъ въ глубинѣ души моей, все еще тревожной, кипѣло счастье и отгоняло всѣ пережитыя печали.

Мари покраснѣла, опустила глаза и проговорила чуть слышно:

-- Да, вашею женой.

Я сжалъ ея руку, не имѣя силъ отвести глаза отъ ея лица, сіявшаго новою, неземною красотой.

-- Мари... правда это? -- едва смогъ я выговорить.

-- Правда, какъ то, что я живу!...

-- Какъ же случилось это?

-- О! совершенно просто. Мнѣ стоило только слово сказать, и все сдѣлалось по-моему... Мы и не подозрѣвали, насколько нѣжно любитъ дядя васъ и меня...

Я прижалъ ее къ моей груди и поцѣловалъ, какъ женихъ цѣлуетъ невѣсту.

И про себя я радовался тому, что много страдалъ, что очень не легко далось мнѣ счастье. Я чувствовалъ, что каждая изъ будущихъ радостей жизни тѣмъ слаще мнѣ будетъ, чѣмъ дороже я за нее заплатилъ, и за то годы моей любви дадутъ мнѣ неизъяснимое блаженство.


"Русская Мысль", кн.VI, 1897