Рид Томас Майн
Оцеола вождь семинолов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Oceola the Seminole, or The Red Fawn of the Flower Land.
    Русский перевод 1908 г. (без указания переводчика).

Томас Майн Рид

Оцеола вождь семинолов

ГЛАВА I

   -- Флорида, роскошная страна цветов!.. Таков был привет испанских искателей приключений, увидавших впервые твои берега с палубы корабля.
   Это было в Вербное Воскресенье, в день праздника цветов, и благочестивые кастильцы увидели в этом случайном совпадении счастливое предзнаменование. Под этим первым впечатлением они и назвали вновь открытую землю "Флорида". С тех пор прошло триста лет, но как и в первый день, ты вполне заслуживаешь это поэтическое название, Флорида. Ты осталась "страной цветов", какой была в то утро, когда Леон Кастильский первый вступил на твой берег. Ты так же роскошна и прекрасна, как была роскошна и прекрасна в тот день, когда Господу Богу было угодно создать тебя!
   Твои леса все еще девственны, твои степи всегда зелены, твои рощи всегда полны ароматов мирт, апельсинов и магнолий. Лазоревые цветы все так же обильно рассыпаны по твоим долинам, а золотистая нимфа все так же привольно купается в твоих прозрачных водах. Высокие кипарисы и гигантские кедры осеняют твои болота, а твои песчаные холмы покрыты лесами пиний и лавров. О, дивная красавица Флорида!.. Кто может видеть тебя без волнения? Кто свободно развивается в твоем райском климате, конечно, не сочтет тебя за землю обетованную, подобно первым испанским авантюристам, убежденным в том, что из недр твоих бьет фонтан "живой воды"? Это-то убеждение привлекло к тебе, Флорида, больше посетителей, желавших окунуться в струи "живой воды", чем привлекало серебро Мексики или золото Перу. Однако в опасных путешествиях прежнего времени масса людей, преследуя свои мечты, нашла преждевременную старость и даже смерть. Но можно ли удивляться их безумным верованиям и надеждам? Как не понять, что в стране, где листья никогда не желтеют, где цветы никогда не вянут, где беспрестанно слышится пение птиц, где нет зимы, где ничто не напоминает о смерти,-- что в такой стране чудес люди должны были считать себя бессмертными уже потому, что они вдыхают воздух этого исключительного по прелести клочка земного шара. Теперь цивилизация и наука уже разрушили наивные верования древности, но ты осталась все та же, красавица Флорида! Твои рощи по-прежнему зелены, твои воды так же прозрачны, как и были, твое небо так же безоблачно. Декорация не изменилась, но условия жизни уже не те... Действующих лиц прошлого времени уже не видно.
   Куда девался народ с бронзовой кожей, который ты питала своими неисчислимыми богатствами, Флорида? На твоих полях видны теперь только белые или черные люди, европейцы или африканцы. Отчего же исчезли краснокожие индейцы?.. Увы, их голоса уже не раздаются под душистыми сводами твоих лесов, их легкие пироги не бороздят твоих прозрачных вод. Они далеко... С тяжелым и разбитым сердцем ушли они от дорогих им твоих берегов!
   Твои краснокожие дети страстно любили тебя, красавица Флорида. Они отказались от тебя только после кровопролитной войны, вынужденные уступить силе. Но их победителям дорого обошлась победа! Лишь потому, что к ним прибывали все новые подкрепления, могли они отбросить далеко на запад твоих старших родных детей, удалившихся с горьким плачем из принадлежавших им мест. Я понимаю их горе и слезы, потому что сам видел твои грандиозные леса, сам отдыхал, восхищенный, у их опушки, сам купался в кристальных струях твоих рек. О, как часто повторял я под тенью твоих пальм, глядя на твое голубое небо, слова поэта Востока:
   
   Если есть на земле рай,
   Так он здесь, только здесь!
   
   Мой отец был плантатором. Его имя Рандольф, Жорж Рандольф, как и мое. Вм оих жилах течет отчасти индейская кровь, так как отец был один из тех Рандольфов "Раонаков", которые происходили от принцессы Покагутас. Отец гордился своим индейским происхождением. Европеец может найти это несколько странным, но тем не менее многие американцы, считающие среди своих предков краснокожих индейцев, не только не стыдятся этого, но даже гордятся благородством и доблестью древней расы, населявшей Мексику. Сотни белых семейств с гордостью считают себя происходящими от этой принцессы древней Виргинии, но я полагаю, что мой отец действительно был одним из потомков славной Покагутас.
   В юности он владел многими сотнями рабов, но гостеприимство, граничащее с расточительностью, мало-помалу подорвало его богатство. Чтобы не выказывать соседям своей материальной нужды, он собрал остатки своего состояния и переселился на юг. Я родился раньше этого переселения, и потому имею право считать Виргинию своей отчизной. Но мои первые впечатления детства неразрывно связаны с Флоридой. Там я начал понимать жизнь, там я впервые почувствовал радости юности. Я хорошо помню дом, где прошли первые годы моей жизни... Да и трудно забыть место, где протекло счастливое детство.
   И сейчас еще ясно представляется мне прекрасный дом, с зелеными ставнями, выстроенный из дуба и выкрашенный по штукатурке в белый цвет. Его окружает широкая деревянная галерея, которая поддерживается красивыми резными колоннами. Легкая железная решетка отделяет дом от красивого цветника. Направо помещается оранжерея, сзади полукругом громадный сад. За цветником расстилается зеленая лужайка, спускающаяся незаметно к реке, которая в этом месте расширяется, превращаясь как бы в большое озеро, покрытое островками. На горизонте виден лес, населенный всевозможными птицами. Лебеди оживляют спокойное озеро. Посреди лужайки возвышается группа длиннолистных пальм, перемешанных с другими пальмовыми деревьями, у которых листья широки и круглы и притом так велики, что каждый из них может служить достаточной защитой и от дождя, и от жгучего солнца.
   Вот цветет благоухающая магнолия, в другом месте высоко поднимается грациозная юкка. Другое дерево, такое же красивое, как и предыдущее, особенно привлекает внимание. Это громадный местный дуб, с горизонтальными ветвями, всегда покрытый жесткими, как кожа, зелеными листьями. Под широкой тенью, отбрасываемой этим гигантом, сидит молоденькая девушка, в легком белом платьице, с длинными косами, перевязанными такой же белой лентой. Это Виргиния, моя единственная младшая сестра. Белокурые волосы как бы не отвечают ее индейскому происхождению, но она унаследовала их от нашей матушки. Она раздает своим любимцам -- прелестной ручной серне и ее маленькому козленку -- сладкую апельсиновую корку, их любимое лакомство. Другой любимец сестры, удерживаемый длинной серебряной цепочкой, тоже вертится возле нее. Это прекрасная черная белка, пугающая своим пушистым хвостом маленького козленка. Малютка прижимается к своей матери и моей сестре, как бы ища у них защиты.
   Маленькие золотистые ткачи, устраивающие свои странные гнезда-кошельки на апельсиновых деревьях, услаждают слух своими свежими голосками. Поразительно удачно передразнивает их щебетанье пересмешник, повторяющий из своей клетки, подвешенной невдалеке, каждую мелодию, присоединяя к ней блестящие вариации. Вот он воспроизводит крики красного кардинала и голубой синицы, качающихся на ветвях соседней магнолии, затем пришла очередь крошечных зеленых попугайчиков, занятых очищением шишек на высоком кипарисе. Звонкие крики попугаев прервал резкий свист большой птицы с серебристыми крыльями, реющей над озером, где на соседних островках живут целые стаи различных водяных хищников. Лай собаки, мяуканье кошки, ржание лошади, даже звук человеческого голоса -- ничто не ускользает от удивительного подражателя, справедливо заслуживающего название "пересмешник".
   По другую сторону дома представляется менее поэтическая, но не менее оживленная картина. Там открывалась сцена действительной трудовой жизни, картина деятельности на плантации индиго. Широкая площадь, занятая посевами драгоценного растения, подходит к самому дому. Посреди огороженной площадки возвышается громадный навес, поддерживаемый толстыми деревянными столбами. Под этим навесом помещаются исполинские чаны, выдолбленные из цельных деревьев и установленные по три в ряд и в высоту, один на один. Чаны эти соединены между собой трубками. Видны маленькие хижины, все одинаковые по внешности. В них вымачивается стебель волокнистого индиго, дающего общеизвестную прекрасную синюю краску. В отдалении -- постройки, полускрытые под тенью апельсиновых деревьев, покрытых цветами и плодами. Это жилища негров. Кое-где высокие и гордые пальмы подымают свои грациозные вершины над домиками, или склоняют свои громадные листья до самой их крыши, как бы защищая эти скромные жилища.
   Далее виднеются другие постройки, более грубого вида, которые служат конюшнями, амбарами и сараями. Кухня соединяется с домом длинной галереей, покрытой толем и составленной из высоких кедровых столбов, сплошь увешанных лиловыми гроздьями глицинии, желтыми шишками хмеля и другими вьющимися растениями.
   За изгородью виднеются обширные поля, а в отдалении темный лес, ограничивающий горизонт.
   На плантации нашей выращивали также картофель, маис, рис, кофе и сахарный тростник, хотя, впрочем, исключительно только для домашнего употребления, а не для продажи.
   Индиго сеют на высоких прямых грядках, разделенных небольшими промежутками. Между растениями встречаются кусты разных величин. Одни только показываются из земли, и зелень их похожа на зелень молодого клевера. Это позже других посеянные семена; они дали первые всходы; другие уже выросли, имеют около двух футов высоты и напоминают своим видом красивый вереск.
   Листья этих кустов зубчатые, продолговатой формы и светло-зеленого цвета. У некоторых растений бледно-розовые цветы уже готовы раскрыться, но рука работника редко дает возможность увидеть эти красивые и душистые колокольчики в полном их развитии. На плантации индиго работают до сотни самых разнообразных невольников. Почти все африканцы, хотя и не все чистокровные негры. Тут встречаются и мулаты, и метисы, и квартероны, и желтые, и коричневые -- люди всех оттенков, но все рабы. Большая часть негров безобразны собой: толстые губы, низкий лоб и приплюснутый нос уродуют их, но в некоторых счастливых исключениях эти недостатки менее заметны.
   Рабочий костюм мужчин-невольников состоит из широких бумажных панталон, из белой рубашки, сшитой из грубой ткани, и широкополой шляпы. Некоторые негры обнажены до пояса, показывая свою кожу, блестящую на солнце, как хорошо отполированное черное дерево.
   Невольники обоего пола находят себе работу на плантациях индиго, как и хлопчатника или кофе. Одни срезают растения и связывают их в пучки, другие переносят пучки в чаны, третьи, наконец, складывают их в верхний чан и вымачивают их там, чтобы получился драгоценный сок. У каждого свое дело, которое совершается ими, по-видимому, весело, так как постоянно слышны смех и песни. Отец мой обращается с невольниками хорошо, и у нас очень редко можно видеть, чтобы кнут поднялся над кем-либо из них.
   Такие картины не забываются, и потому они запечатлелись в моей памяти неизгладимыми чертами. Они являются как бы обстановкой моих юных лет.
   На каждой плантации всегда есть какой-нибудь негодяй (часто их бывает несколько), превосходящий всех своей злобностью. Желтый Жак был дьяволом нашей плантации. Это был молодой мулат, довольно представительной наружности, но мрачного и угрюмого характера. В некоторых случаях он был способен на самую ужасную жестокость.
   Такого рода характеры встречаются гораздо чаще между мулатами, чем между неграми. Мулаты, гордые своим цветом, своей внешностью и своим сравнительно высоким развитием, тяжелее чувствуют жестокость и несправедливость судьбы, сделавшей их рабами. Наоборот, очень редко чистокровный негр жесток и бесчувствен. Несмотря на то, что в жизненной драме они всегда бывают жертвами, а не палачами, у них нет ни жестокости, ни злопамятства.
   Желтый Жак был зол. Злость была его врожденным качеством. Когда его отец продал его моему отцу, то он предупреждал покупателя об этом недостатке своего сына.
   У нас был еще другой Жак, которого называли Черным, в отличие от первого. Они были одних лети одного роста, но тем и ограничивалось их сходство, так как характеры их были так же различны, как и цвета их кожи. Желтый Жак, мулат, был всегда мрачен, и если улыбался когда-либо, то лишь замышляя какую-нибудь месть. А на лице Черного Жака сияла вечная улыбка, сверкали его белые зубы. Он прибыл из Виргинии вместе с моим отцом и был к нам искренне привязан. Он считал себя членом нашей семьи и гордился тем, что носил наше имя. С его точки зрения было большой честью родиться в Виргинии, так как тамошние негры считают себя почему-то выше всех других. Я знал многих чистокровных африканских негров, у которых черты лица были правильны, и Черный Жак был из числа тех негров, которые могут сойти за черного Аполлона. У него не было ни толстых губ, ни приплюснутого носа. Одна из наших невольниц, почти белая квартеронка по имени Виола, охотно согласилась стать невестой Черного Жака, хотя Желтый Жак уже давно, но тщетно добивался ее руки... В этом и была причина его безграничной ненависти к Черному Жаку.
   Много раз молодые люди мерялись силами, но Черный Жак всегда оставался победителем в этих африканских дуэлях.
   Желтый Жак был нашим дровосеком, Черный же служил конюхом и кучером.
   Если я рассказываю эту историю, довольно обыкновенную в жизни плантаций, так исключительно подробно, то это потому, что она имела громадное влияние на мою жизнь. Началась драма с того, что Желтый Жак встретил как-то в лесу Виолу и оскорбил ее, причем только неожиданное появление моей сестры помешало ему прибегнуть к непоправимому насилию. Желтый Жак был жестоко наказан за свою дерзость.
   Хотя он и часто заслуживал наказания, но мой отец, человек очень добрый и мягкий, часто прощал ему даже серьезные проступки. Но на этот раз он перешел все границы, оскорбив любимую горничную моей сестры, так что мой отец, несмотря на свой мягкий характер, должен был решиться наказать его. Злоба и мстительность Желтого Жака только увеличились от этого наказания, и мы скоро имели тому доказательства.
   Любимый козленок моей сестры был найден мертвым на берегу озера. Час тому назад он был совершенно здоров, и когда нашли его труп, то ничто не указывало на следы страшных зубов змеи или волка. Да и Черный Жак, работавший случайно в апельсиновой роще, в нескольких шагах, видел Желтого Жака, душившего несчастное существо. Его показание стоило мулату внушения, которое все же не образумило негодяя.
   Через несколько дней противники поспорили. Желтый Жак, не помня себя от злости, вынул нож и ударил им своего безоружного неприятеля. Безмерно разгоряченный ненавистью, он нанес Черному Жаку довольно опасную рану.
   На этот раз наказание, назначенное ему, было весьма серьезно. Я был страшно возмущен, так как Черный Жак, хотя и мой невольник, был товарищем моих юных лет, а затем и моим любимым слугой. Его веселый характер делал его общество приятным для каждого, так что он часто сопровождал меня в моих странствованиях. Несмотря на жестокие наказания, Желтый Жак не смирился. Точно злобный дух вселился в него, побуждая к новым гнусностям...

ГЛАВА II

   Позади оранжереи находился круглый бассейн, большой глубины и более ста сорока футов в окружности, формой напоминающий опрокинутую сахарную голову. На дне бассейна было несколько круглых углублений, похожих на колодцы. В некоторых местах перегородки, разделяющие их, были разрушены, представляя собой как бы пчелиные соты гигантского размера, в которых некоторые ячейки прекрасно сохранились. Такие бассейны бывают иногда совершенно сухи.
   Эти естественные резервуары, свойственные только Флориде, обыкновенно окружены довольно возвышенными скалами, среди которых растут магнолии, лавровишневые деревья, вечнозеленый дуб и много других пород вперемежку с пальмами. Иногда подобные резервуары встречаются в хвойных лесах, иногда их можно видеть посреди зеленой степи, или саванны, как островки посреди океана. Бассейны Флориды играли большую роль в войнах, которые вели европейцы с индейцами.
   С одной стороны наш бассейн подобно ширме окружали полукругом скалы, с другой -- группы пиний и пальм, о которых я уже говорил. Вода в нем была чистая и прозрачная, и в ней водилось много самых разнообразных рыб и разные породы черепах. Здесь мы с сестрой любили купаться, что под жгучим солнцем Флориды такая же необходимость, как и удовольствие. В это святилище, специально предназначенное для членов нашего семейства, вела дорожка, проходящая через апельсиновую рощу.
   За бассейном простирались возделанные поля, далее же начинался высокий лес кипарисов и белых кедров, посреди широко раскинутых непроходимых болот. За плантацией, по другую сторону, начиналась степь, естественная саванна, где паслись на полной свободе наши лошади и другие стада, там же видны были кое-где группы оленей, диких коз и целая масса степных птиц.
   Все молодые южане любят охоту. Я не был исключением из этого общего правила. Я охотился в сопровождении двух прекрасных охотничьих собак, подаренных мне отцом, часто, прячась вблизи бассейна, выслеживал и выжидал приближения диких коз, причем охота у меня была всегда удачна, так как при таком обилии дичи с двумя собаками можно быть уверенным в успехе.
   В одно прекрасное утро я был со своими собаками на своем обычном месте, на возвышенной скале, откуда мог обозревать всю равнину, однако же достаточно скрытый за густой зеленью кустарников.
   Солнце еще не взошло, лошади были еще заперты в конюшне, а коровы и овцы -- в своих стойлах. Несмотря на полный покой степи в ней, к моему крайнему огорчению, не видно было ни одной козы, ни одного оленя. Я потихоньку ворчал, так как обещал матушке доставить хорошую дичь, поскольку она поджидала гостей к обеду.
   Вероятно, кто-нибудь был раньше меня в степи. Может быть, молодой Кингольд из соседней плантации или кто-либо из индейцев, всегда бодрствующих? Степь открыта для всех. Чем больше я наблюдал, тем больше убеждался в том, что, наверно, кто-нибудь да был в степи. Кингольд или Гикман, старый охотник на аллигаторов, хижина которого стояла на границе наших владений, или один из индейцев, соседей наших,-- не все ли равно? Важно то, что нет дичи для нашего обеда. Я должен был удовлетвориться несколькими дикими индейками, крики которых слышал в тишине утра. Но так как накануне я убил пару этих птиц, то мне и хотелось принести домой другую добычу.
   -- Надо пойти к старику Гикману,-- сказал я сам себе.--Он может повести меня в лес, или, ежели он уже совершил свой утренний обход, то у него, наверно, есть какая-нибудь дичь в запасе. Он уступит мне ее, чтобы я мог сдержать данное матушке обещание.
   Солнце уже взошло и золотило своими лучами всю саванну. Я собирался было идти, когда внезапно заметил нечто, сразу изменившее мое решение. Стадо коз выбежало из чащи кипарисов с той стороны, где ограда отделяла возделанные поля от степи. "Они были в кукурузе",-- подумал я. Но в то же время с возвышенного места, на котором я находился, мне было видно, что загородка заперта. Она была так высока, что перескочить ее невозможно было даже оленю. Козы, значит, появились из леса. Но почему же они бежали, точно их кто-то преследовал?
   "Очевидно, кто-то охотился на них,-- Гикман или Кингольд! -- подумал я, но, не видя никого, решил, что коз испугали рысь или медведь.-- В таком случае они не уйдут далеко, и с моими собаками я могу рассчитывать на прекрасную охоту". В это же время я увидел человеческую фигуру, выходящую из леса, но был не в состоянии разглядеть лицо этого человека. Мало-помалу, однако, обозначились синие штаны, полосатая рубаха и шляпа нашего дровосека, Желтого Жака.
   Я остановился, удивленный, видя нашего мулата так рано шляющегося по лесу. Я знал его как большого лентяя, которого всегда нужно было будить чуть не насильно. К тому же ему совершенно не были известны ни нравы, ни жилища лесных обитателей, так как он не был охотником.
   "Что же ему здесь надо?" -- подумал я, видя, что он направился в противоположную сторону от стада коз.
   Он шел тихо, согнувшись чуть не вдвое, и мне показалось, что я вижу что-то, шевелящееся у его ног. Вероятно, это была маленькая собачка почти белого цвета. Но, может быть, это был и дикобраз, пойманный в чаще, которого он вел на веревке. Неужели Желтый Жак стал охотником? Когда я припомнил особое пристрастие негров к мясу дикобраза, мое удивление уменьшилось. Желтый Жак пожелал скушать лакомое жаркое. Но зачем же тащить его на веревке, вместо того чтобы просто нести в руках? Животное, должно быть, упиралось, так как время от времени я видел, что Жак нагибался, как бы лаская какого-то зверя.
   Я не терял его из виду до ограды, желая знать, пройдет ли он маисовым полем, которое было кратчайшей дорогой к дому.
   Действительно, он перелез через ограду, но затем, к моему крайнему удивлению, начал быстро отдирать доски, одну за другой, бросая их в сторону, как бы желая оставить свободный проход в ограде. Потом он прошел в поле, все еще согнувшись, и высокие стебли маиса скрыли его от моих взоров, так же как и то животное, которое он тащил или вел таким странным образом.
   Пожав плечами, я постарался позабыть о глупом невольнике и вновь обратил внимание на диких коз, которые, совершенно успокоившись, мирно паслись посреди равнины.
   Но помимо моего желания глаза мои все еще обращались к тому месту маисового поля, где я видел мулата, и тут-то внезапно новое явление поразило меня и вызвало мое удивление. Темная масса, показавшаяся мне негром или индейцем, появилась на опушке леса и ползком проследовала через степь по следам Желтого Жака.
   С индейцами мы были в мире. Кто же мог быть этот очевидный враг? Неужели, негр? Может быть, Черный Жак, недовольный слабостью наказания, полученного его гнусным противником, хотел отомстить ему сам?
   Признаюсь, я не мог остановиться на этой мысли, так сильно противоречащей тому прекрасному мнению, которое я составил себе о черном друге моего детства и отрочества.
   В это время солнце совершенно поднялось над равниной, и лучи его ярко осветили деревья и лужайки. Темный предмет, обративший на себя мое внимание, выполз на солнце, повернув свою голову по направлению маисового поля. И тут я сразу убедился, что это не был ни Черный Жак, ни индеец, ни вообще человеческое существо. Мне нетрудно было узнать длинное тело пресмыкающегося, светящееся на солнце, как стальная кольчуга: это был отвратительный кайман!
   Для того, кто рос на берегу одной из рек Флориды, вид каймана не представляет ничего удивительного или устрашающего.
   Тем не менее трудно представить себе животное более противное и ужасное, чем это громадное пресмыкающееся, самое большое и самое отвратительное из всех существующих. Однако те, кто привыкли его видеть и знают его привычки, его совсем не боятся, впрочем, испытывая чувство брезгливого отвращения при его приближении.
   И я не обратил бы на этого каймана никакого внимания, если бы меня не поразила уверенность, с которой он двигался по следу моего невольника. Надо полагать, что сильный запах мулата был для пресмыкающегося приманкой, выдавая направление его шагов, так как Желтый Жак скрылся в поле маиса гораздо раньше, чем кайман выполз из леса. Неужели одного этого запаха было достаточно, чтобы руководить животным? Оно ползло по траве, придерживаясь берега реки и подымаясь, время от времени, почти на три фута, как будто для обозрения горизонта, затем уверенно продолжая свой путь, хотя и медленно, так как на земле движения его довольно неуклюжи. Только вода является нормальной стихией для этого чудовищного земноводного.
   Наконец кайман дополз до пролома в загородке и проник в нее той самой дорогой, какой прошел мулат. Затем он скрылся, подобно Жаку, среди высокого маиса, и я его больше не видел. Теперь у меня была полная уверенность, что животное следовало за человеком, и что -- более того -- человек знал, что его преследуют, так как я видел, как этот человек в степи часто оборачивался назад. Да, наконец, зачем же ему было ломать загородку, если не для того, чтобы впустить каймана?
   Тем не менее эта уверенность не дала мне возможности выяснить загадку, которая была перед моими глазами. Мне было ясно, что животное двигалось под влиянием какой-то притягательной силы. Было ли оно загипнотизировано, или в руках у мулата было что-то такое, что заставляло каймана следовать за ним?
   При этой мысли я невольно вздрогнул. Воспитанный на руках черных кормилиц и нянек, я с их молоком воспринял часть предрассудков, которыми полны мозги черных всех стран света. Я прекрасно знал, что наши болота кишат кайманами, но вид одного из них, преследующего по пятам Желтого Жака так далеко от своего убежища, был для меня чем-то совершенно сверхъестественным и вызвал во мне все представления о колдовстве.
   Долго я оставался неподвижен, углубленный в свои мысли, не заботясь более о диких козах, спокойно пасшихся невдалеке, занятый исключительно таинственными действиями мулата и преследующего его земноводного.
   Стебли маиса были так высоки, что даже верхом на лошади человек мог бы в них спрятаться. Положим, мне можно было бы выйти из своего укрытия, и, встав в один из промежутков, разделяющих посев кукурузы на правильные полосы, увидеть Желтого Жака, но тогда и он мог бы меня увидеть, а я не хотел, чтобы он знал, что кто-либо был свидетелем его странных маневров.
   За маисовым полем расстилалась плантация индиго, высота которого не превышала двух футов. Желтый Жак должен был пройти через эту плантацию, чтобы добраться до дома, и тут-то он, скорее всего, не мог ускользнуть от моего наблюдения.
   Впрочем, я мог бы и раньше отчасти следить за его движением в маисе, благодаря колебанию растений на его пути, так как он не шел по тропинке между грядами, а двигался напрямик, через поле; поэтому с моего места я мог даже слышать шуршание сталкивающихся между собой стеблей. Вот он дошел почтидо конца поля, и тут до моего слуха долетел жалобный лай, какой свойственен собаке, чувствующей приближающуюся опасность. Я подумал сначала, что кричит кайман, так как молодые кайманы часто воспроизводят звуки, напоминающие собачий лай. Но нет, кайман был еще довольно далеко, а лай доносился вполне явственно. Я вспомнил тогда о маленьком животном, которое мулат вел за собой, и чем ближе они подходили ко мне, тем яснее становилось мне, что это была собака. И точно -- через минуту показался мулат, таща за собой на веревке небольшого белого щенка.
   На границе маисового поля он остановился, чтобы осмотреть открывающееся перед ним пространство, видимо, раздумывая, куда ему продолжить путь. Очевидно, он не хотел, чтобы его видели, но я все же не понимал причины этого.
   Наше поле индиго было засажено тем сортом, который растет в Гватемале и достигает высоты трех футов. Желтый невольник согнулся чуть не вдвое и проник на плантацию, вокруг которой не было плетня.
   С возвышенности, на которой я находился, от меня не могло укрыться ни одно из его движений. Я заметил, что он заставлял визжать собачонку, время от времени теребя ее за уши. В пятидесяти шагах за ним следовал кайман. Он остановился на мгновение на границе маисового поля, но затем направился к плантации индиго.
   Гикман часто говорил мне, что старых крокодилов можно приманить голосом щенков, может быть, оттого, что они надеются найти либо маленького каймана, которого пожирают без всякой жалости, либо же щенка -- не менее лакомого блюда для всех крокодилов. Несчастные таксы и легавые, усталые после продолжительной охоты, желая утолить жажду, набрасываются на первый попавшийся источник и часто становятся жертвой этих прожорливых чудовищ. Но все это не объясняло мне непонятную тактику мулата. Он принимал всевозможные предосторожности, какие впору только старому и опытному охотнику, для того, чтобы избежать взгляда крокодила. Был ли это просто опыт, чтобы узнать притягательную силу голоса собаки? Или же он хотел довести пресмыкающееся до жилища своих товарищей, чтобы показать им борьбу каймана с собакой? Мне некогда было останавливаться на решении этого вопроса, так как меня поразило то упорство, с которым Желтый Жак стремился к достижению какой-то цели. Всегда необычайно ленивый, он встал на рассвете... Я считал мулата способным на всякую гадость, но зачем понадобился ему кайман, совершенно безвредный и беззащитный на суше?
   Впрочем, я вскоре узнал, в чем дело. Дойдя до оранжереи, Желтый Жак открыл маленькую дверь, прошел в нее и оставил настежь открытой. Через некоторое время он заставил щенка громко завизжать. Кайман приближался.
   Я прекрасно видел чудовище. Несмотря на то, что он был двенадцати футов длиной, это еще не был самый большой экземпляр своей породы. Его морщинистая кожа была покрыта липким потом, отражавшим солнечные лучи, и сам он казался очень возбужденным. Когда до него долетал визг собаки, он подымал свою голову и раздраженно бил хвостом по земле. При этом из его пасти вылетали звуки, напоминающие отдаленный раскат грома, от тела исходил отвратительный запах. Нельзя было представить себе что-либо более безобразное и противное. Но вот кайман проник в дверь, и деревья сада скрыли его от моих глаз. Между апельсиновой рощей и бассейном, о котором я уже упомянул, было большое пространство, где находился небольшой пруд. Это было место, где откармливали черепах для надобностей кухни. Мой отец сохранил привычки гостеприимства истого виргинца и потому дорожил возможностью угостить какого-нибудь гурмана изысканным блюдом. Во Флориде же черепахи великолепны.
   Желтый Жак, заставляя все время щенка визжать, прошел мимо этого пруда и направился к вышеописанному бассейну.
   Дойдя до него, он с беспокойством оглянулся. Лицо его приняло радостное выражение.
   Схватив щенка, он бросил его в бассейн и сам исчез за апельсиновыми деревьями. Несчастное животное начало выть, стараясь доплы