Рёскин Джон
Король Золотой Реки или Черные братья

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    The King of the Golden River.
    Штирийская легенда.
    Текст издания: "Юный Читатель", No 10, 1901.

0x01 graphic

Король Золотой Рѣки
или
Черные братья

Штирійская легенда
Джона Рескина.

ГЛАВА I.
О томъ, какъ Юго-Западный Вѣтеръ замѣшался въ трудъ Черныхъ Братьевъ по хлѣбопашеству и перевернулъ вверхъ дномъ всю ихъ систему земледѣлія.

   Вх давно прошедшія времена въ уединенной и гористой мѣстности Штиріи пролегала замѣчательная по своей плодородности долина. Долина эта была со всѣхъ сторонъ окружена высокими скалистыми горами, поднимавшимися къ самому небу острыми вершинами, покрытыми вѣчными снѣгами; съ этихъ вершинъ спускалось множество потоковъ, образуя водопады. Одинъ изъ этихъ водопадовъ спускался къ западу, падая черезъ такой высокій выступъ утеса, что когда солнце садилось и все кругомъ погружалось во мракъ, лучи его все еще продолжали освѣщать этотъ водопадъ, такъ что онъ казался потокомъ золотого дождя. Всѣ жители въ окрестности такъ и называли этотъ водопадъ Золотою Рѣкой. Странно было то, что ни одинъ изъ этихъ потоковъ не падалъ въ маленькую долину. Всѣ потоки спускались въ противуположную сторону горъ и устремлялись по широкимъ окружнымъ долинамъ или омывали берега, по которымъ были разбросаны города страны. Но облака такъ часто притягивались къ снѣжнымъ вершинамъ и покоились такъ нѣжно въ ихъ углубленіяхъ, что когда во время засухи и жаровъ вся страна кругомъ какъ бы сгорала отъ зноя, въ маленькой долинѣ все-таки временами перепадалъ дождь и, урожай злаковъ въ долинѣ бывалъ всегда обиленъ; травы давали высокіе всходы, яблоки бывали замѣчательно алыя и виноградъ синій-пресиній; вино, которое выдѣлывалось изъ этого винограда, было такое густое и медъ такой сладкій, что всѣ только дивились такому изобилію всякаго угодія и долину прозвали Кладъ-Долина.
   И вся эта маленькая долина принадлежала тремъ братьямъ: Шварцу, Гансу и Глюку. Шварцъ и Гансъ -- старшіе братья, были настоящіе уроды, съ нависшими бровями и маленькими тусклыми глазами, которые обыкновенно были у нихъ полузакрыты, такъ что нельзя было вглядѣться въ нихъ, а между тѣмъ казалось, что они васъ видятъ насквозь. Братья занимались хлѣбопашествомъ, извлекая средства къ существованію изъ того, что производила Кладъ-Долина, и были они очень трудолюбивые земледѣльцы. У нихъ было принято за правило уничтожать все то, что не приносило имъ пользы: они подстрѣливали воронъ за то, что онѣ клевали фрукты; убивали ежей, опасаясь, что они будутъ высасывать молоко у коровъ; отравляли сверчковъ, потому что они поѣдали крошки на кухнѣ; уничтожали насѣкомыхъ, которыя такъ весело стрекотали и журчали лѣтомъ на липовыхъ деревьяхъ. Они заваливали работой своихъ слугъ, не платя имъ за это жалованья пока, наконецъ, слуги отказывались работать у нихъ тогда братья затѣвали съ ними ссоры и прогоняли работниковъ, не расплатившись съ ними за ихъ трудъ. Было бы, конечно, странно, если бы братья не разбогатѣли, владѣя такою долиной и слѣдуя подобной системѣ расплаты съ рабочими; и дѣйствительно, они туго набили себѣ карманы деньгами. У нихъ было обыкновеніе удерживать у себя свои хлѣбныя зерна до тѣхъ поръ, пока не поднимались цѣны на хлѣбъ, и тогда они продавали свои запасы вдвое дороже, нежели они стоили имъ самимъ; ихъ домъ былъ полонъ разными драгоцѣнностями, но никто никогда не видалъ, чтобы они подали копѣйку нищему или хотъ корку хлѣба голодному или неимущему. Они никогда не ходили въ церковь; постоянно ворчали на то, что съ нихъ требуютъ налоги; словомъ, они были до того злы и отличались такою скаредностью, что, наконецъ, сосѣди прозвали ихъ Черными Братьями.
   Младшій изъ трехъ братьевъ -- Глюкъ былъ совершенною противоположностью старшимъ, какъ по наружности, такъ и по характеру; трудно даже было бы представить себѣ человѣка менѣе схожаго съ двумя старшими братьями. Ему было не болѣе двѣнадцати лѣтъ; это былъ, бѣлокурый, голубоглазый юноша, необычайно добрый и сострадательный къ людямъ и ко всѣмъ тварямъ Божіимъ. Разумѣется, онъ не могъ особенно ладить со своими братьями, или, вѣрнѣе, они не ладили съ нимъ. Его обязанность въ домѣ состояла въ завѣдываніи хозяйствомъ; онъ готовилъ обѣдъ и жарилъ жаркое, когда оно полагалось къ обѣду, что бывало не часто, такъ какъ, надо отдать справедливость братьямъ, они были такъ же скупы къ себѣ самимъ, какъ и къ постороннимъ людямъ. Въ остальное время онъ чистилъ сапоги, выметалъ комнаты и мылъ тарелки, соскабливая съ нихъ то, что оставляли на его долю братья въ видѣ поощренія за его труды; сверхъ этого онъ получалъ онъ нихъ же, въ видахъ воспитанія, изрядное количество колотушекъ.
   Все шло такимъ порядкомъ въ теченіе долгаго времени. Но разъ наступило очень дождливое лѣто, и въ странѣ все измѣнилось. Не успѣли еще убрать сѣно, какъ всѣ копны были смыты наводненіемъ и снесены потокомъ воды къ морю; виноградники были разрушены градомъ, на рожь и пшеницу напала черная ржа, и только въ Кладъ-Долинѣ по обыкновенію все было благополучно. Обыкновенно бывало такъ: когда вездѣ кругомъ была засуха, то въ долинѣ шелъ благодѣтельный дождь; когда же кругомъ было пасмурно, то въ долинѣ сіяло яркое солнце. Всѣ окружные сосѣди приходили закупать рожь и пшеницу у Черныхъ Братьевъ, и всѣ уходили отъ нихъ съ проклятіями, такъ какъ братья запрашивали такія цѣны, какія имъ заблагоразсудится, и всѣ вынуждены были платить то, что они назначали. Не покупали у нихъ хлѣба только ужъ самые бѣдные, которые просили ихъ объ уступкѣ Христа ради; но этимъ несчастнымъ оставалось только одно -- умирать съ голода у самаго порога хижины Черныхъ Братьевъ, такъ какъ на ихъ мольбы братья не обращали ни малѣйшаго вниманія.
   Время близилось къ зимѣ; на дворѣ стояла ужасная погода, когда однажды братья ушли изъ дома, приказавъ, по своему обыкновенію, Глюку заняться хозяйствомъ, никого не впускать въ домъ и ничего никому не выдавать изъ дома. Глюкъ присѣлъ поближе къ очагу, такъ какъ дождь шелъ ливнемъ и сырость проникала въ кухню сквозь стѣны хижины. Онъ поворачивалъ вертелъ, на которомъ висѣло жаркое, то въ ту, то въ другую сторону, до тѣхъ поръ, пока жаркое стало вкусно подрумяниваться. "Экая жалость, думалъ Глюкъ; вѣдь, вотъ мои братья никогда никого не позовутъ пообѣдать у насъ. Мнѣ кажется, что имъ самимъ было бы пріятно, если бы кто-нибудь зашелъ поѣсть ломтикъ такой вкусной баранины, въ особенности въ это время, когда у многихъ изъ нашихъ сосѣдей нѣтъ даже и куска черстваго хлѣба".
   Едва онъ успѣлъ это подумать, какъ въ двери хижины послышался двойной стукъ, но такой глухой, какъ будто дверной молотокъ былъ обернутъ чѣмъ либо мягкимъ; это былъ даже не настоящій стукъ, а скорѣе что-то похожее на порывъ вѣтра.
   "Это должно быть вѣтеръ,-- сказалъ про себя Глюкъ;-- никто не рѣшится стучать такъ настойчиво въ наши двери".
   Нѣтъ, это не былъ вѣтеръ; вонъ, опять стучатъ. И что странно, стучащій въ двери, казалось, очень торопился и точно совершенно не боялся, что ему могутъ не отвѣтить на его стукъ. Глюкъ подошелъ къ окну, открылъ его и высунулъ голову, чтобы узнать, кто стучится.
   У дверей стоялъ престранный господинъ, какого онъ еще никогда не видывалъ. У этого господина былъ очень большой носъ бронзоваго оттѣнка; щеки его были такія красныя и такія круглыя, какъ будто онъ занимался раздуваніемъ огня въ печкѣ съ плохой тягой; глаза его весело свѣтились сквозь длинныя шелковистыя рѣсницы; усы завивались кольцами на подобіе штопора съ обѣихъ сторонъ его рта, тогда какъ темноватые, съ сильной просѣдью, волосы падали низко по плечамъ. Ростомъ онъ былъ не болѣе четырехъ съ половиною футовъ, а на головѣ у него была почти такой же вышины шапка, украшенная чернымъ перомъ, фута въ три длиной. Его камзолъ удлинялся сзади на подобіе фрака и скрывался подъ пышными складками широкаго чернаго плаща, который, очевидно, былъ совершенно ему не по росту, а въ эту бурную ночь, когда порывы вѣтра носились кругомъ, этотъ плащъ, казалось, готовъ былъ сорваться съ его плечъ, далеко раздувался и волочился за нимъ по землѣ.
   Глюкъ былъ такъ озадаченъ страннымъ видомъ своего посѣтителя, что только молча смотрѣлъ на него, между тѣмъ какъ старикъ принялся снова стучать въ дверь. Повернувшись, чтобы бросить взглядъ на свой развѣвающійся по вѣтру плащъ, онъ увидалъ въ окно свѣтлорусую головку Глюка, таращившаго на него глаза и широко раскрывшаго отъ удивленія ротъ.
   -- Ну!-- сказалъ маленькій старичекъ;-- развѣ добрые люди такъ отвѣчаютъ на стукъ въ двери? Я весь промокъ; впустите меня скорѣе.
   Надо правду сказать, маленькій господинъ и въ самомъ дѣлѣ весь измокъ. Намокшее перо на его шапкѣ свѣсилось внизъ, болтаясь у него между ногъ наподобіе хвоста у наказаннаго щенка, и вода текла съ него какъ съ дождеваго зонтика; съ кончиковъ его усовъ тоже ручьемъ лилась вода, наполняя карманы его жилетки, и вытекая изъ нихъ опять, точно ручьи съ водяной мельницы.
   -- Прошу у васъ извиненія, сударь,-- сказалъ Глюкъ; -- мнѣ очень жаль, но я ни въ какомъ случаѣ не могу...
   -- Что "не могу"?-- спросилъ старикъ.
   -- Не могу впустить васъ въ домъ; въ самомъ дѣлѣ не могу! Мои братья изобьютъ меня до полусмерти, если я осмѣлюсь это сдѣлать. Но скажите мнѣ, что вамъ угодно, сударь?
   -- Угодно?-- въ сердцахъ вскричалъ старикъ.-- Мнѣ угодно обогрѣться и укрыться отъ бури, а у васъ тутъ пылаетъ огонь въ очагѣ; дрова трещатъ и бросаютъ веселыя тѣни по стѣнамъ кухни. И никто не пользуется вашимъ тепломъ! Впусти меня; слышишь, что я тебѣ говорю! Мнѣ нужно только обогрѣться, больше ничего.
   Пока длился этотъ разговоръ, Глюкъ успѣлъ такъ прозябнуть у открытаго окна, что и самъ убѣдился, до чего было холодно и сыро на дворѣ; когда же онъ отошелъ отъ окна и увидалъ, какъ ярко пылающій огонь въ очагѣ трещалъ и ревѣлъ, пуская длинные огненные языки вверхъ по трубѣ, какъ будто облизываясь и съ наслажденіемъ предвкушая поджаривавшуюся вкусную баранью ногу, то ему стало жаль, что все это тепло какъ бы пропадаетъ даромъ. "Онъ и въ самомъ дѣлѣ совсѣмъ измокъ,-- пробормоталъ маленькій Глюкъ; пущу-ка я его сюда, хотя бы на четверть часика". Сказано -- сдѣлано. Глюкъ подошелъ къ двери и раскрылъ ее; маленькій старичекъ вошелъ, впустивъ вмѣстѣ съ собой такой сильный порывъ вѣтра, что старыя трубы заходили ходуномъ.
   -- Вотъ такъ умный мальчикъ!-- воскликнулъ старичекъ;-- а что касается твоихъ братьевъ, то будь спокоенъ; я ужъ самъ съ ними поговорю.
   -- Прошу васъ, сударь, не дѣлайте этого,-- умолялъ Глюкъ;-- да я ни въ какомъ случаѣ не могу васъ оставить здѣсь до ихъ прихода; они изувѣчатъ меня, если застанутъ васъ здѣсь.
   -- Вотъ какъ!-- вздохнулъ старикъ;-- ну, это очень грустно! А какъ долго я могу здѣсь остаться?
   -- Только до тѣхъ поръ, пока изжарится баранина, сударь,-- отвѣчалъ Глюкъ;-- а она уже очень подрумянилась.
   Тогда старикъ подошелъ ближе къ огню и присѣлъ на каменный выступъ громаднаго очага, стараясь приноровиться такъ, чтобы верхушка его шапки пришлась какъ разъ къ отверстію трубы, иначе онъ принужденъ былъ бы снять ее, такъ какъ потолокъ былъ очень низкій.
   -- Вы тутъ скоро просохнете, сударь,-- сказалъ Глюкъ, присѣвъ опять къ очагу и занявшись вертеломъ, на которомъ была прикрѣплена баранина.,
   Но въ томъ то и дѣло, что старичекъ не просыхалъ, а, напротивъ, съ него такъ и лилась вода прямо на пылающіе уголья, такъ что огонь началъ шипѣть и брызгать кругомъ искрами и гаснуть. Казалось, никогда не будетъ конца этому потоку воды, лившей изъ каждой складки его плаща, какъ изъ глубокаго желоба.
   -- Прошу у васъ извиненія, сударь,-- сказалъ Глюкъ, уже болѣе четверти часа наблюдавшій за тѣмъ, какъ вода, разливаясь въ большіе потоки, распространялась по полу кухни;-- но я желалъ бы избавить васъ отъ вашего плаща.
   -- Нѣтъ, благодарю васъ,--отвѣчалъ старикъ.
   -- А ваша шапка, сударь, она вамъ точно мѣшаетъ?
   -- Мнѣ такъ отлично, благодарю васъ,-- отвѣчалъ недовольнымъ тономъ старикъ.
   -- Но, сударь, мнѣ право совѣстно,-- запинаясь проговорилъ Глюкъ;-- мнѣ очень совѣстно но вы, сударь, гасите огонь.
   -- Тѣмъ лучше; баранина не такъ скоро изжарится, -- сухо отвѣтилъ гость.
   Глюка очень поразило поведеніе его гостя; въ немъ проглядывала смѣсь высокомѣрія и униженности. Глюкъ продолжалъ задумчиво вертѣть жаркое въ теченіи нѣсколькихъ минутъ.
   -- А баранина, кажется, очень хорошо поджарилась,-- сказалъ, наконецъ, старичекъ,-- Не дадите ли мнѣ кусочекъ?
   -- Нѣтъ, сударь, объ этомъ нечего и думать; это невозможно.
   -- Но я очень проголодался; я ничего не ѣлъ ни вчера, ни сегодня. Вѣдь братья твои и не замѣтятъ, если ты срѣжешь кусочекъ съ кости.
   Старикъ говорилъ это такимъ унылымъ тономъ, что сердце Глюка совсѣмъ растаяло.-- Мнѣ былъ обѣщанъ одинъ кусочекъ сегодня,-- отвѣчалъ онъ,-- и если вамъ угодно, сударь, я могу вамъ отдать свой собственный кусокъ, но ни кусочка больше.
   -- Ты славный малый,-- отвѣчалъ старикъ.
   Тогда Глюкъ подогрѣлъ тарелку и началъ точить ножикъ. "Ну, мнѣ все равно, думалъ онъ; пускай меня поколотятъ; ничего тутъ не подѣлаешь". Но едва онъ успѣлъ отрѣзать большой кусокъ отъ жаркого, какъ раздался страшный стукъ въ двери. Старикъ такъ живо соскочилъ со своего мѣста, какъ будто ему стало невыносимо жарко сидѣть. Глюкъ же тѣмъ временемъ успѣлъ снова приладить отрѣзанный кусокъ баранины къ кости, стараясь всячески сдѣлать это такъ, чтобы не было замѣтно, что онъ рѣзалъ жаркое, и побѣжалъ открывать двери.
   -- Какъ ты смѣешь заставлять насъ ждать столько времени тутъ на дождѣ!-- крикнулъ Шварцъ, входя въ кухню и бросая свой зонтикъ прямо въ лицо Глюку.-- Ну, отвѣчай, негодяй,-- вскричалъ Гансъ, слѣдуя за братомъ и отвѣсивъ на ходу здоровую затрещину Глюку.
   -- А это еще кто такой? Господи помилуй!-- вскричалъ Шварцъ, входя въ кухню.
   -- Аминь!-- отвѣчалъ маленькій человѣчекъ, который снялъ свою шапку и стоялъ среди кухни, ловко кланяясь до самой земли.
   -- Это кто такой?-- повторилъ Шварцъ, схвативъ скалку и съ грознымъ видомъ накидываясь на Глюка.
   -- Я и самъ не знаю, братецъ,-- въ страхѣ отвѣчалъ Глюкъ.
   -- Что? А какъ же онъ вошелъ сюда?-- заревѣлъ Шварцъ.
   -- Онъ весь промокъ, братецъ,-- отвѣчалъ умоляюще Глюкъ. Скалка готова была опуститься на голову Глюка, но въ это же мгновеніе между нею и головою мальчика очутилась высокая шапка старика, на которую и обрушилась скалка съ такимъ размахомъ, что вся вода, которою она была пропитана, брызнула по комнатѣ. Но удивительное дѣло! Какъ только скалка коснулась шапки, она тотчасъ же вылетѣла изъ рукъ Шварца и стала вертѣться по кухнѣ, какъ соломенка, погоняемая порывомъ вѣтра, и, наконецъ, упала въ самый дальній уголъ комнаты.
   -- Кто вы такой, милостивый государь?-- спросилъ Шварцъ, обращаясь къ старику.
   -- И что вамъ тутъ нужно?-- проворчалъ Гансъ.
   -- Я бѣдный старикъ, сударь,-- скромно отвѣчалъ пришелецъ;-- я увидалъ вашъ огонекъ въ окно и попросилъ пріюта на короткое время.
   -- Хорошо-съ; а теперь извольте убираться вонъ,-- сказалъ Шварцъ.-- У насъ и безъ васъ тутъ достаточно сыро; у насъ здѣсь не сушильня для мокраго платья.
   -- Неужели вамъ не совѣстно выгонять старика въ такую погоду! Взгляните на мои сѣдые волосы.-- У старика, какъ уже раньше было сказано, по плечамъ висѣли пряди сѣдѣющихъ волосъ.
   -- Чтожъ,-- отвѣчалъ Гансъ;-- у васъ довольно вашихъ сѣдыхъ кудрей, чтобы согрѣть васъ. Вонъ отсюда!
   -- Но я очень голоденъ, сударь; неужели вы не удѣлите мнѣ кусочка хлѣба на прощанье?
   -- Хлѣба! Это мнѣ нравится,-- возразилъ Шварцъ.-- Что, намъ некуда дѣвать нашъ хлѣбъ, что ли, чтобы подавать его такимъ красноносымъ лѣнтяямъ, какъ вы?
   -- Идите-ка лучше продавать свое перо,-- насмѣшливо проговориль Гансъ.-- Да что тутъ съ вами толковать; вонъ отсюда, да и баста!
   -- Прочь отсюда! Убирайтесь!
   -- Прошу васъ, господа......
   -- Вонъ! Ступайте къ чорту!-- вскричалъ Гансъ и схватилъ старика за воротъ его одежды; но едва онъ коснулся плаща старика, какъ началъ вертѣться, какъ будто его подхватилъ вихрь, и отлетѣлъ въ уголъ кухни, туда же, гдѣ лежала скалка. Тогда на старика накинулся Шварцъ, чтобы выгнать его вонъ, но съ нимъ повторилось то же, что и съ Гансомъ: едва онъ коснулся старика, какъ тоже началъ вертѣться и, наконецъ, свалился въ уголъ кухни на Ганса, сильно ударившись головой объ стѣну. Тамъ они и лежали всѣ трое -- Гансъ, Шварцъ и скалка.
   Послѣ этого старикъ началъ быстро вертѣться въ противоположную сторону и вертѣлся до тѣхъ поръ, пока его длинный плащъ аккуратными складками обернулся вокругъ всей его фигуры; потомъ онъ нахлобучилъ на голову свою шапку, надѣвъ ее не прямо, а на бокъ, такъ какъ иначе шапка не могла бы умѣститься подъ низкимъ потолкомъ кухни. Покрутивъ свои волнистые усы, старикъ совершенно хладнокровно сказалъ: "Господа, желаю вамъ добраго утра. Въ двѣнадцать часовъ ночи я снова явлюсь сюда, но послѣ вашего негостепріимнаго пріема, вы, навѣрное, не будете удивлены, узнавъ, что это будетъ уже послѣднее мое посѣщеніе."
   -- Если я опять застану тебя здѣсь пробормоталъ Шварцъ, вылѣзая изъ угла совершенно растерянный, но не успѣлъ онъ кончить свою фразу, какъ старикъ захлопнулъ за собой дверь такъ сильно, что весь домъ затрясся; въ ту же минуту мимо оконъ пронеслась туча, которая, вертясь и клубясь въ воздухѣ, направилась внизъ по долинѣ, принимая всевозможныя очертанія и разразилась подъ конецъ сильнымъ ливнемъ.
   -- Натворили вы тутъ дѣлъ, господинъ Глюкъ, нечего сказать!-- проговорилъ Шварцъ.-- Ну-съ, подавайте-ка теперь баранину, и если я васъ когда нибудь опять поймаю за такими шутками, то А это что же такое? А? Баранина надрѣзана?
   -- Но, братецъ, вы, вѣдь, обѣщали дать мнѣ кусокъ,-- отвѣчалъ Глюкъ.
   -- Ага! И ты хотѣлъ отрѣзать себѣ кусокъ, пока жаркое было горячее, чтобы получить побольше соку. Ну, не скоро теперь ты дождешься отъ меня такой милости. Уходи сейчасъ вонъ и жди въ подвалѣ, пока я позову тебя оттуда.
   Глюкъ ушелъ изъ кухни съ поникшей головой. Братья же принялись за жаркое и, съѣвъ сколько только были въ силахъ, спрятали остальную баранину въ шкафъ, который заперли на ключъ; потомъ принялись за вино и совершенно опьянѣли.
   И какая же ночь наступила послѣ этого! Вѣтеръ ревѣлъ почти безъ перерыва и дождь лилъ ливнемъ. Братья сохранили еще настолько сообразительности, что позаботились закрыть ставни и запереть входную дверь желѣзнымъ болтомъ, прежде чѣмъ легли спать. Старшіе братья спали вдвоемъ въ одной комнатѣ. Ночью, какъ только пробило двѣнадцать часовъ, ихъ обоихъ разбудилъ страшный трескъ у наружныхъ дверей; дверь въ ихъ комнату распахнулась съ такою силой, что весь домъ задрожалъ.
   -- Это что такое?-- вскричалъ Шварцъ, вскочивъ съ кровати.
   -- Это ничего; это только я,-- отвѣчалъ маленькій старичекъ. Братья сидѣли на своихъ кроватяхъ и озирались кругомъ, стараясь разсмотрѣть, что творилось въ этой темнотѣ. Оказалось, что комната была вся наполнена водой, и при тускломъ свѣтѣ луны, проникавшемъ черезъ отверстія въ ставняхъ, они могли видѣть, что среди комнаты катится громадный шаръ изъ пѣны, который то вертѣлся, то опускался, то поднимался на подобіе пробки; на шарѣ же, какъ на мягкой подушкѣ, покоился старичекъ, ихъ недавній гость, въ своей высокой шапкѣ и плащѣ. Ему не надо было теперь снимать шапки, такъ какъ крыша хижины была сорвана и мѣста для нея было довольно.
   -- Сожалѣю, что такъ безпокою васъ,-- сказалъ гость насмѣшливымъ голосомъ;-- мнѣ кажется, что ваши постели пропитались сыростью. Не лучше ли вамъ перейти въ комнату вашего брата; тамъ потолокъ цѣлъ и вамъ тамъ будетъ удобнѣе.
   Братья не заставили повторить этотъ совѣтъ и бросились въ комнату Глюка, промокшіе насквозь и въ большомъ страхѣ отъ всего случившагося съ ними.
   -- Вы найдете мою карточку на столѣ,-- прокричалъ имъ въ слѣдъ старичекъ.-- Помните: это послѣдній мой приходъ въ вашъ домъ.
   -- Дай Господи, чтобы это былъ послѣдній!-- весь дрожа воскликнулъ Шварцъ.
   Воздушный шаръ скрылся. Когда наступилъ,-- наконецъ, разсвѣтъ послѣ этой ужасной ночи, то братья, выглянувъ изъ маленькаго окна Глюка, увидали, что Кладъ-Долина представляла ъ картину полнаго разрушенія. Наводненіемъ снесло деревья; хлѣбныя поля были всѣ попорчены; скотъ погибъ; вся долина обратилась въ пустыню, занесенную красноватымъ пескомъ и сѣрой грязью.
   Братья, дрожа отъ холода и страха, спустились въ свою кухню; оказалось, что весь нижній этажъ хижины былъ затопленъ водой; запасы хлѣбныхъ зеренъ, накопленныя богатства, деньги -- все было смыто или попорчено водой, и на кухонномъ столѣ лежала только маленькая визитная карточка. На ней крупными, заковыристыми, какъ бы раздуваемыми вѣтромъ, буквами были начерчены слова: Его высокородіе Юго-Западный вѣтеръ.
   

ГЛАВА II.
О томъ, что дѣлали три брата послѣ посѣщенія господина Юго-Западнаго Вѣтра и какъ маленькій Глюкъ познакомился съ королемъ Золотой Рѣки.

   Господинъ Юго-Западный Вѣтеръ сдержалъ свое слово. Послѣ того знаменательнаго посѣщенія, о которомъ было сказано выше, онъ уже больше не появлялся въ Кладъ-Долинѣ,-- но, что было гораздо хуже, онъ такъ настроилъ своихъ родственниковъ остальныхъ Западныхъ Вѣтровъ, что уговорилъ ихъ поступить такимъ же образомъ, какъ поступилъ онъ самъ. Вслѣдствіе этого въ долинѣ наступила засуха; дождя тамъ не было въ теченіи почти цѣлаго года. Хотя кругомъ все цвѣло и зеленѣло, но наслѣдство трехъ братьевъ представляло изъ себя безотрадную пустыню. То, что считалось въ былое время богатѣйшимъ достояніемъ въ странѣ, обратилось въ безплодную песчаную пустыню. Братьямъ, послѣ долгой и тщетной борьбы съ погодой, пришлось въ отчаяніи покинуть свое безплодное наслѣдіе и искать какихъ либо иныхъ способовъ для добыванія себѣ средствъ пропитанія въ сосѣднихъ, городахъ. Всѣ ихъ деньги были прожиты, и у нихъ уже ничего не оставалось изъ нечестнымъ путемъ нажитаго богатства кромѣ нѣсколькихъ старинныхъ золотыхъ блюдъ.
   -- Лучше всего намъ расплавить наше золото для продажи,-- сказалъ Шварцъ Гансу, когда они пошли въ городъ.-- Это дѣло хорошее для ловкихъ мошенниковъ; мы можемъ при этомъ подмѣшать въ наше золото мѣди, и никто этого не замѣтитъ.
   Обсудивъ это дѣло, братья пришли къ заключенію, что у нихъ явилась недурная мысль; поэтому они взяли на прокатъ доменную печь и обратились въ плавильщиковъ золота. Скоро, однако, обнаружились два обстоятельства, которыя сильно повліяли на успѣшность ихъ предпріятія: первое обстоятельство было то, что покупатели относились съ недовѣріемъ къ ихъ смѣшанному съ мѣдью золоту, а второе -- что двое старшихъ братьевъ, какъ только имъ удавалось продать что либо изъ своихъ вещей, засадивъ маленькаго Глюка за работу, сами пропивали вырученныя деньги въ трактирѣ, который находился тутъ не рядомъ съ ихъ хижиной. Такимъ образомъ они расплавили все свое золото и растратили всѣ вырученныя деньги, не обогативъ своего хозяйства какимъ либо пріобрѣтеніемъ. Дошло, наконецъ, до того, что у нихъ осталась въ домѣ одна только большая кружка, которую Глюку подарилъ его дядя; онъ очень дорожилъ этою драгоцѣнностью и не хотѣлъ бы ни за что на свѣтѣ разстаться съ нею Онъ всегда пилъ изъ этой кружки, хотя все то его питье ограничивалось молокомъ, да водой. Эта кружка была престранная. Ручка ея представляла сплетенныя пряди длинныхъ золотистыхъ волосъ, до того искусно вычеканенныхъ, что казалось, будто эти волосы были сотканы изъ шелка, а не выдѣланы изъ металла; пряди эти сплетались съ бородой и съ усамй такой же искусной чеканки, обрамлявшими надменное лицо, изображенное на кружкѣ и сдѣланное изъ чистаго червонаго золота; лицо это обладало сверхъ того еще парой проницательныхъ глазъ. Стоило лишь поднести эту кружку къ губамъ, какъ эти глаза, казалось, бросали косой взглядъ на пьющаго; Шварцъ даже положительно утверждалъ, что, когда онъ однажды въ семнадцатый разъ опорожнилъ кружку, наполненную виномъ, эти глаза многозначительно подмигнули ему. Когда подошла очередь кружкѣ быть расплавленной и превратиться въ ложки, маленькій Глюкъ былъ до того опечаленъ, что, казалось, сердце его готово было разорваться отъ горя; но братья только посмѣялись надъ нимъ, бросили кружку въ плавильный котелъ и побрели, шатаясь, въ трактиръ, предоставивъ Глюку раздѣлить расплавленное золото на слитки.
   Когда братья удалились, Глюкъ взглянулъ на прощаніе еще въ послѣдній разъ на своего стараго друга въ плавильномъ котлѣ. Вьющіяся пряди волосъ уже успѣли расплавиться и ничего почти не осталось отъ изображеннаго на кружкѣ лица, кромѣ краснаго носа старика и его пронзительныхъ глазъ, выраженіе которыхъ было еще болѣе надменное и злобное, чѣмъ прежде.
   -- "И не мудрено, подумалъТлюкъ; безсовѣстно такъ обращаться со старымъ другомъ".
   Опечаленный Глюкъ подошелъ къ окну и присѣлъ около него, чтобы подышать вечернимъ воздухомъ и освѣжиться послѣ сосѣдства накаленной печи. Изъ этого окна открывался видъ на цѣпь горъ, которыя, какъ я уже упомянулъ раньше, возвышались надъ Кладъ-Долиной; особенно же ясно изъ этого окна обозначалась вершина той горы, съ которой спускалась Золотая Рѣка. Наступили сумерки, и когда Глюкъ присѣлъ у окна, то верхушки горныхъ утесовъ, освѣщенныя заходящимъ солнцемъ, казались какъ бы окрашенными въ пурпуровый цвѣтъ; тамъ и сямъ надъ вершинами по небу клубились ярко блестѣвшія, точно огненныя, облака, и рѣка, вся облитая свѣтомъ, падала колышащейся струей, какъ бы изъ чистаго золота, спускаясь съ одного утеса на другой, тогда какъ надъ рѣкой двойною дугой свѣтилась широкая радуга, то вспыхивая яркими красками, то сливаясь съ брызгами быстро несущейся рѣки.
   -- Ахь!-- воскликнулъ Глюкъ, молча полюбовавшись нѣкоторое время на эту картину.-- Если бы только эта рѣка была на самомъ дѣлѣ вся изъ чистаго золота! Вотъ было бы хорошо!
   -- Нѣтъ, Глюкъ, напрасно ты такъ думаешь; хорошаго ничего бы не было,-- откликнулся чей-то звучный металлическій голосъ около самаго его уха.
   -- Господи помилуй! Кто это такой?-- вскричалъ Глюкъ, вскочивъ съ своего мѣста. Въ комнатѣ не было ни души. Онъ осмотрѣлся кругомъ, взглянулъ подъ столъ и нѣсколько разъ оглядывался назадъ, но, убѣдившись въ томъ, что никого не было, онъ присѣлъ опять у окна. На этотъ разъ любуясь видомъ, онъ уже не выражалъ вслухъ своихъ мыслей, но невольно опять ему пришло въ голову, какъ было бы чудесно, если бы рѣка въ самомъ дѣлѣ была вся изъ чистаго золота!
   -- Нѣтъ, нѣтъ, мой милый мальчикъ, ты ошибаешься,-- произнесъ прежній голосъ и на этотъ разъ громче, чѣмъ въ первый разъ.
   -- Господи помилуй!-- снова вскричалъ Глюкъ;-- что же это такое, наконецъ?-- Онъ обшарилъ комнату кругомъ; оглядѣлъ всѣ углы, заглянулъ даже въ шкафы, а потомъ уже началъ вертѣться на мѣстѣ посрединѣ комнаты, полагая, что кто-нибудь стоитъ позади его, когда снова раздался тотъ же голосъ. На этотъ разъ кто-то пѣлъ веселымъ, звучнымъ голосомъ: "ла-ла лира, ла"! Нѣжная мелодія повторялась безъ всякихъ словъ; это было нѣчто, напоминающее журчаніе закипающей въ чайникѣ воды. Глюкъ выглянулъ черезъ окно во дворъ; нѣтъ, журчаніе происходило въ самомъ домѣ. Онъ поднялся наверхъ; потомъ спустился внизъ. Нѣтъ! Журчаніе раздиралось именно въ кухн&#