Паскаль Блез
Мысли

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Блезъ Паскаль.

Мысли.

(Blaise Pascal.-- Pensées.)

Съ предисловіемъ Прево-Парадоля.

Переводъ П. Д. Первова.

Изданіе журнала "Пантеонъ Литературы".

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія Н. А. Лебедева, Невскій просп., 8.
1888.

   

Паскаль, какъ моралистъ.

Статья Прево-Парадоля.

I.

   "Отрицать, вѣрить и сомнѣваться такъ-же свойственно человѣку, какъ лошади -- бѣгать", говоритъ гдѣ-то Паскаль, среди блестящаго калейдоскопа тѣхъ мыслей, которыя, въ дополненіе къ давно обнародованнымъ, только недавно (съ 1843 г.) увидѣли свѣтъ, благодаря внимательному разбору и въ высшей степени точному изданію автографа. И дѣйствительно, нерѣдко мы видимъ, какъ человѣкъ то отрицаетъ, то сомнѣвается, то вѣритъ, проходя черезъ эти различныя стадіи съ большимъ смущеніемъ духа и жестокими терзаніями сердца. Часто бываетъ и то, что человѣкъ, благодаря этимъ колебаніямъ и усиліямъ избѣжать этой неопредѣленности, благодаря самой вѣрѣ, въ которой онъ хочетъ найти успокоеніе, доходитъ до глубокой грусти, до горькаго отвращенія ко всѣмъ благамъ жизни, до горячаго и тревожнаго стремленія къ неизвѣстному счастью, которое было-бы безъ мѣры и конца. Онъ отвращается тогда отъ всѣхъ удовольствій, презирая низкія, оставаясь холоднымъ передъ болѣе возвышенными и не довѣряя самымъ благороднымъ; ничто тогда не въ силахъ его заманить, кромѣ того, чего ему нельзя ни видѣть, ни постигнуть въ этомъ мірѣ, и онъ справедливо себя сравниваетъ съ оленемъ, который изнемогаетъ отъ жажды среди пастбищъ, слыша отдаленный шумъ воды и горя желаніемъ утолить жажду изъ невидимаго источника.
   Сколько людей до и послѣ Паскаля {Паскаль родился въ Клермонѣ 9 іюня 1623 г., умеръ 29 августа 1662 г.} отвращало такимъ образомъ свои взоры отъ земли, начиная съ тѣхъ индѣйскихъ подвижниковъ, которые, за нѣсколько еще вѣковъ до Христа, страстно предавались уединенію и молчанію, умерщвленію плоти и мукамъ, и кончая тѣми изъ нашихъ современниковъ, которые и теперь вдали отъ людскаго шума ищутъ свободы для страданія и молитвы! но какъ въ хорахъ античной трагедіи одинъ кто-нибудь говорилъ отъ имени толпы, такъ и всеобщія и вѣчно волнующія человѣчество чувства находятъ въ лицѣ нѣкоторыхъ людей столь совершенныхъ или глубоко затрогивающихъ выразителей, что, можно подумать, они говорили за всѣхъ; каждый, кого одушевляетъ подобная мысль, встрѣчаетъ въ ихъ словѣ ясное и сильное выраженіе того, что волнуетъ смутно его собственную душу. Обыкновенно не безъ законной причины одинъ человѣкъ воплощаетъ въ себѣ голосъ толпы; и если Паскаль скорѣе всякаго другого служитъ представителемъ людей, которые, терзаясь желаніемъ рѣшить задачу жизни, рѣшили ее въ томъ смыслѣ, что стали презирать жизнь и стремиться къ небу, то мы имѣемъ не мало основаній связать съ его именемъ эту достигнутую грустнымъ путемъ славу. Никто, можетъ быть, не испыталъ больше его муки передъ неизвѣстностью, никто изъ насъ не желалъ такъ горячо знать послѣднее слово человѣческой судьбы; самая интенсивность этого желанія, перешедшаго въ томленіе, служила пружиной его краснорѣчія. Появившись въ то время, когда французскій языкъ близокъ былъ къ совершенству, онъ не мало содѣйствовалъ этому совершенству; интересъ къ его сочиненіямъ, даже написаннымъ вчернѣ и долго издававшимся въ испорченномъ видѣ, обусловленъ не только силою и глубиною его мысли, но и большою оригинальностью выраженія. Наконецъ, этотъ молодой человѣкъ получилъ отъ природы столь прекрасные и рѣдкіе дары, обладалъ столь проницательнымъ геніемъ, что, когда мы разсматриваемъ его природныя свойства, наше удивленіе доходитъ до высшей степени, и никто не можетъ сказать, на сколько онъ ушелъ-бы впередъ въ дѣлѣ человѣческаго знанія, если-бы съ первыхъ-же шаговъ не остановился и не затерялся въ созерцаніи безконечнаго. Быстро исчезнувшее) сомнѣніе, глубоко охватившая вѣра съ нѣкотораго рода отчаяніемъ, страсти скорѣе заглушенныя, чѣмъ сдержанныя, пренебреженіе къ славѣ въ томъ возрастѣ, когда иной готовъ умереть за нее, геній, замкнувшійся въ одномъ кругу предметовъ и всецѣло обрекшій себя на спасеніе душъ, величіе характера и духа, дѣлающаго постоянныя усилія, чтобы смирить себя предъ Богомъ, чахнущая и умерщвляющая себя жизнь въ слабомъ тѣлѣ, преждевременная смерть за неоконченной работой,-- вотъ исторія Паскаля, исторія болѣе трогательная, чѣмъ если-бы она была наполнена необычайными приключеніями, и достойная занять высокое мѣсто въ лѣтописяхъ человѣчества, такъ какъ она цѣликомъ составлена изъ того особаго рода тревогъ и печалей, который составляетъ достоинство нашей природы уже и потому, что ничего не имѣетъ общаго съ низменными житейскими интересами. Какъ разсказать такую жизнь даже по тому неподражаемому повѣствованію, которое оставила намъ сестра Паскаля? Простота этихъ поистинѣ христіанскихъ страницъ какъ нельзя лучше соотвѣтствуетъ этому великому человѣку. Вотъ передъ нами ребенокъ, который въ томъ возрастѣ, когда еще лепечутъ, упрямо и пытливо разспрашиваетъ обо всемъ, умѣетъ отличать отговорки и не довольствуется ими; рожденный какъ-бы для знанія, онъ уже не способенъ остановиться внѣ истины и успокоиться, не добившись полнаго свѣта.
   Извѣстно, какъ онъ, будучи отстраненъ отъ занятій геометріей {Отецъ думалъ, что математическія занятія могли-бы отвлечь сына отъ изученія языковъ.}, изобрѣтаетъ ее; извѣстны его добытыя въ уединеніи открытія, тайныя слезы его отца, испуганнаго и восхищеннаго этимъ чудомъ, извѣстенъ совѣтъ добраго Палёра, который находилъ несправедливымъ держать въ плѣну этотъ духъ и прятать отъ него эту область знанія. И вотъ ему позволяютъ углубиться въ точныя науки, въ нихъ онъ свободно наслаждается истиной, которой такъ горячо искалъ. Но съ 24-хъ-лѣтняго возраста онъ прощается съ наукой и, воодушевленный любознательностью высшаго порядка, пускается въ поиски за истиной болѣе трудной дорогой; онъ надѣется тотчасъ ее постигнуть, онъ охватываетъ ее съ жаромъ, который распространяетъ и вокругъ себя. Отецъ его, уже бывшій настоящимъ христіаниномъ, получаетъ отъ своего сына уроки нравственной строгости; его сестра поступаетъ монахинею въ Портъ-Рояль; всѣ окружающіе были согрѣты тѣмъ огнемъ, который сожигалъ его.
   Между тѣмъ недуги изнуряли его съ самой юности, съ 18 лѣтняго возраста онъ не зналъ ни одного дня безъ страданій. Но,)не смотря на изнурительность болѣзней, онъ кое-какъ влачилъ свое существованіе, благодаря усиліямъ врачей, которые старались внушить ему желаніе всячески поддерживать жизнь; подъ ихъ вліяніемъ онъ не прочь былъ даже искать какого-нибудь утѣшенія въ исполненіи обязанностей и развлеченіяхъ человѣческаго общества. Почти несомнѣнно, что его сердце было тронуто, что онъ испыталъ удовольствіе и сладость любви, что онъ наконецъ наслаждался и страдалъ, хотя короткое время, тѣмъ, что долго занимаетъ большую часть людей. Но что-же привело его неожиданно къ тѣмъ самымъ высокимъ мыслямъ, которыя составляютъ великое и единственное дѣло его жизни? Несчастный-ли случай, отъ котораго онъ спасся почти чудомъ? {Разсказываютъ, что однажды, когда онъ ѣхалъ по мосту безъ перилъ, лошади взбѣсились и понесли прямо въ воду, но на самомъ краю пропасти постромки оборвались и экипажъ остановился какъ-то. Случай этотъ такъ потрясъ Паскаля, что впослѣдствіи его постоянно преслѣдовали галлюцинаціи: ему казалось, что на лѣвой сторонѣ около него зіяетъ пропасть, и онъ ставилъ на это мѣсто стулъ, чтобы успокоить себя.} Не та-ли ужъ ночь, полная религіознаго экстаза, въ память о которой онъ берегъ до самой смерти какую-то записку, зашитую въ подкладку своей фуфайки? {Записка эта начинается точнымъ обозначеніемъ даты и содержитъ въ себѣ рядъ отрывочныхъ и метафорическихъ выраженій, напр.: "Огонь. Богъ Авраама, Богъ Исаака, Богъ Іакова, а не философовъ и ученыхъ. Извѣстность. Извѣстность. Чувства. Радость, Міръ" и т. д. Одни полагаютъ, что это воспоминаніе о какомъ-то видѣніи, другіе, что это продуктъ приступа религіознаго экстаза. Во всякомъ случаѣ, Паскаль свято хранилъ ее до самой смерти.} Или оно наконецъ есть результатъ благочестія и увѣщаній той самой сестры, которую онъ убѣдилъ покинуть міръ и воспламенѣть любовью къ Богу? Можетъ быть, тутъ имѣли мѣсто всѣ эти вліянія, но прежде всего, это было непреодолимымъ движеніемъ его собственнаго сердца, мучительнымъ желаніемъ рѣшить великій вопросъ о будущей жизни. Къ этому привела его невозможность удовлетвориться обычными предметами человѣческой дѣятельности или суетности, неизлѣчимое отвращеніе ко всему, что не касается близко Бога. Какъ-бы то ни было, онъ покидаетъ все мірское и начинаетъ искать Бога въ сторонѣ отъ мірской суеты. Съ этихъ поръ, начинается жизнь, полная размышленій, нравственной суровости и страданій; правда, эти страданія чаще всего посылала природа, но они были принимаемы охотно и составляли почти предметъ религіознаго утѣшенія. Что-бы онъ ни говорилъ, о чемъ-бы ни молился, что-бы ни писалъ, о чемъ-бы ни бесѣдовалъ съ нѣкоторыми друзьями, охваченными тою-же страстью къ божественнымъ предметамъ, его занимаетъ одно чувство, одна мысль: это -- будущее человѣка въ загробномъ мірѣ, средства приготовиться къ этому будущему и ничтожество всего остального. Если онъ увлекается на минуту чѣмъ-нибудь другимъ помимо этой идеи, если онъ чувствуетъ, какъ поднимается въ немъ нѣкоторая гордость оттого, что онъ обладаетъ этой идеей и сообщаетъ ее другимъ, если онъ начинаетъ находить удовольствіе въ похвалѣ, если онъ подчасъ заслушивается своихъ собственныхъ словъ, то желѣзныя вериги, опоясывающія его, напоминаютъ ему о его ничтожествѣ и о принятомъ имъ рѣшеніи. Его горячее стремленіе къ блаженству, его томленіе о спасеніи души не имѣютъ однако въ себѣ ничего эгоистическаго; ему жаль въ равной степени и другихъ, ему хочется спасти ихъ отъ страданій сомнѣнія, отъ таинственныхъ опасностей, которыми угрожаетъ другая жизнь, и вотъ, такъ какъ онъ обладалъ, по общему мнѣнію, полученною отъ неба чудесною силою проникать въ души и трогать сердца, то онъ предпринимаетъ большой трудъ, чтобы успокоить на лонѣ вѣры тѣхъ, которые изнемогаютъ въ мірѣ или, что еще хуже, которые счастливы въ немъ. Онъ хочетъ, по его словамъ, избавить ихъ отъ той болѣзни, отъ которой онъ самъ страдалъ; но изъ усилій, употребляемыхъ имъ для избавленія, можно видѣть, что онъ не излѣчилъ ихъ. Онъ пишетъ изъ чистой любви къ ближнему; ни одинъ писатель не отрѣшался настолько отъ личныхъ интересовъ въ своей работѣ и не выказывалъ такого рѣшительнаго презрѣнія къ славѣ. Между тѣмъ, его болѣзни увеличиваются; всякое усиліе въ работѣ становится невозможнымъ, его послѣдніе годы -- это постоянная агонія. Въ это время удвоивается его смиреніе, его отрѣшеніе отъ всякихъ земныхъ привязанностей, его тревожная и простодушная любовь къ бѣднымъ, его терпѣніе или скорѣе утѣшеніе въ страданіи: "Не жалѣйте меня, говоритъ онъ, болѣзнь есть естественное состояніе христіанъ, потому что, подобно больнымъ, они должны постоянно терпѣливо переносить бѣдствія, лишеніе всякихъ благъ и чувственныхъ удовольствій, должны удерживаться отъ страстей, которыя обуреваютъ человѣка всю его жизнь, должны быть безъ честолюбія, безъ жадности, въ постоянномъ ожиданіи смерти"... Онъ угасъ среди такихъ мыслей.
   Если мы посмотримъ на минуту на эту короткую жизнь съ той точки зрѣнія, съ которой цѣнимъ всѣхъ остальныхъ людей, если, принимая обычную мѣрку нашихъ сужденій, мы спросимъ себя: какое мѣсто занимало въ ней то, что называется обыкновенно счастьемъ, то едва найдемъ нѣсколько счастливыхъ моментовъ въ этой длинной цѣпи физическихъ страданій и нравственнаго томленія. Паскаль былъ счастливъ несомнѣнно въ тотъ моментъ, когда его юношескій духъ, освободившись отъ путъ, въ которыхъ его держала излишняя предусмотрительность воспитателей, могъ углубиться въ точныя науки и искать въ нихъ здоровой для себя пищи. Онъ познакомился тогда, правда, на короткое время, но зато во всей полнотѣ, съ счастьемъ знать и понимать, съ невыразимою радостью открытія. Онъ былъ счастливъ и тогда, когда переживалъ тѣ разнообразныя сердечныя волненія, которыя описываетъ и объясняетъ съ удивительною тонкостью пониманія въ своихъ Discours sur les passions de l'amour. Конечно, и влюбленный Паскаль не перестаетъ быть христіаниномъ и философомъ. Его любовь -- не слѣпой восторгъ, она не имѣетъ ничего опьяняющаго, она никогда не мѣшаетъ этому невольному моралисту изучать самого себя. Его любознательный умъ старательно слѣдуетъ за движеніями души, его грустная мысль находитъ себѣ новую пищу даже въ явленіяхъ постепеннаго ослабленія любви. Онъ удивляется, что любовь не можетъ поддерживать себя постоянно на одинаковой степени, что нужно "набирать себѣ силъ, чтобы больше любить", онъ находитъ "жалкое послѣдствіе человѣческой природы" въ неизбѣжномъ утомленіи сердца. Тѣмъ не менѣе эти краснорѣчивыя страницы, достойныя быть незабвенными, освѣщены и согрѣты счастьемъ любви и ея страданіемъ. Но если эта напряженность и проницательность мысли, эта чудесная нѣжность впечатлѣній дѣлаютъ сердце столь чувствительнымъ къ несовершенствамъ любви, зато эти-же качества дѣлаютъ его болѣе способнымъ подмѣтить и извѣдать всѣ наслажденія любви. Паскаль еще долженъ былъ чувствовать себя счастливымъ, хотя на короткое время, при видѣ блестящаго успѣха своихъ "Провинціальныхъ Писемъ" (Provinciales), не только потому, что онъ страстно любилъ свое дѣло и своихъ друзей, не только потому, что подобный рьяный представитель полемики не могъ быть совершенно нечувствителенъ къ удовольствію нанести столь вѣрный ударъ и видѣть противника пораженнымъ, но и потому, что его трудъ былъ поистинѣ удивителенъ и онъ не могъ этого не чувствовать. Онъ любилъ во всемъ совершенство. "Одною изъ страстей, относительно которыхъ онъ больше всего подвергалъ себя испытанію, говоритъ его сестра, была потребность изящества во всемъ, напр. потребность пользоваться работой лучшихъ мастеровъ и т. п." Онъ часто говорилъ, напр., что бѣднымъ нужно помогать бѣдно, т. е. каждому по средствамъ, безъ гордаго самодовольства, безъ рисовки (sans excellence, безъ изящества). Однако, этотъ великій и чуткій духъ болѣе, чѣмъ хотѣлъ, былъ увлекаемъ и прельщаемъ изяществомъ", образцовое во всѣхъ отношеніяхъ произведеніе ему помимо воли доставляло удовольствіе;совершенство его "Провинціальныхъ Писемъ" не могло не волновать его сердца. Если наконецъ считать всѣ моменты его счастья, то кто скажетъ, сколько разъ, даже среди самыхъ жгучихъ тревогъ, онъ наслаждался, за неимѣніемъ другого удовольствія, тѣмъ, что боролся съ собою и побѣждалъ себя, приносилъ себя въ жертву и чувствовалъ всю цѣну своей жертвы. "Что худого будетъ, если, вы примете это изобрѣтеніе, спрашиваетъ онъ на тѣхъ приковывающихъ вниманіе страницахъ, гдѣ онъ заставляетъ невѣрующаго стать въ спорѣ на сторонѣ Бога и загробной жизни:-- "вы будете вѣрны, честны, смиренны, благотворительны, будете искренними друзьями, правдивыми. По правдѣ сказать, вы не будете вращаться въ зачумленныхъ удовольствіяхъ, среди славы, среди наслажденій, но будете-ли вы имѣть другія удовольствія?!" Это тѣ другія удовольствія, перемѣшанныя съ продолжительною печалью, которыхъ мы не знаемъ, потому что они извѣстны только Богу, да ему: въ здѣшнемъ мірѣ нельзя подвести имъ итога; инстинктивное желаніе получить когда-нибудь расплату за нихъ заставляетъ человѣка такъ часто поднимать глаза къ небу.
   Но то, что мы видимъ въ его жизни, и особенно, что онъ самъ показываетъ всякій разъ, какъ изображаетъ въ столь тѣсной связи съ своею личностью и въ то-же время столь истинно природу человѣка, все это позволяетъ намъ думать, что душевный миръ былъ почти всегда чуждъ ему и что самая вѣра, которою онъ проникался силою воли, доходившею до нѣкотораго напряженія, очень часто не могла успокоить волненія его сердца. Для Паскаля была ужасающею дѣйствительностью эта непрочность человѣческихъ дѣлъ, это непостоянство самыхъ благородныхъ или самыхъ сладкихъ привязанностей, это постоянное исчезновевіе всего того, что васъ окружаетъ, и насъ самихъ -- явленія, о которыхъ моралисты любятъ толковать вамъ, не всегда, на самомъ дѣлѣ, трогаясь ими сами, о которыхъ и мы часто говоримъ, не то что не вѣря въ нихъ, но не проникаясь на столько глубоко мыслью о нихъ, чтобы страдать по этому поводу; хотя эта идея непрочности всего земнаго всегда была присуща его духу, но она никогда не ослабѣвала въ немъ въ силу привычки; онъ разсматриваетъ ее всегда съ столь живымъ и глубокимъ волненіемъ, какъ будто она только что охватила его, и всякій разъ, какъ онъ ее выражаетъ, онъ это дѣлаетъ съ такой искренней душевной тоской, съ такимъ горячимъ желаніемъ, чтобы мы прониклись ею, что мы какъ будто видимъ и слышимъ, какъ онъ возвѣщаетъ намъ о ничтожествѣ міра и умоляетъ насъ выйти изъ него, подобно тому, какъ еврейскій пророкъ предвѣщалъ жителямъ Ниневіи неизбѣжную и близкую гибель. Развиваетъ-ли онъ эту мысль на нѣсколькихъ страницахъ, какъ напр. въ удивительномъ "Письмѣ объ обращеніи грѣшника", или она у него вырывается какъ жалоба или какъ крикъ ужаса передъ "вѣчнымъ молчаніемъ этихъ безконечныхъ пространствъ", окружающихъ насъ, передъ тою "нѣмою вселенною", которая насъ поглощаетъ и сама себя поглощаетъ, онъ такъ безпокоится и мучится ею, какъ будто она была физическою болью, не дающею намъ ни минуты покоя, и преданіе, что онъ постоянно пугался матеріальной и видимой пропасти, даетъ намъ самое вѣрное и чувствительное понятіе о состояніи его души. Это было состояніе, котораго онъ не могъ сносить, и если онъ столь упрямо хотѣлъ привести въ него и другихъ, то дѣлалъ это въ надеждѣ, что они, какъ онъ самъ, найдутъ его несноснымъ и томительно зададутся вопросомъ, какимъ путемъ изъ него можно выйти? "Я могу одобрить только тѣхъ, которые ищутъ съ болью въ сердцѣ", говоритъ онъ въ началѣ своего великаго произведенія. Эти слова выражаютъ всю его жизнь: онъ искалъ съ болью въ сердцѣ. Посмотримъ, что онъ нашелъ.
   

II.

   Какъ похожъ на развалины матеріалъ, заготовленный для какого-нибудь обширнаго зданія и разбросанный пока по землѣ! Съ одинаковою грустью глазъ разсматриваетъ и то, что не окончено человѣкомъ, и то, что разрушено временемъ. Великая апологія христіанской религіи, которую задумалъ и началъ писать Паскаль, представляетъ намъ въ точныхъ изданіяхъ, обнародованныхъ въ послѣднее время, почти тотъ-же видъ, какъ какой-нибудь древній манускриптъ, который на половину испорченъ или плохо разобранъ и оставляетъ для нашей любознательности только нѣсколько отрывковъ. Эти написанныя вчернѣ главы, едва намѣченныя подробности, напоминая сентенціи, въ которыхъ иногда мы не можемъ даже добраться до смысла, похожія на изящные портики, но безъ выхода, на гордо поднимающіяся ступени, которыя никуда однако не ведутъ, на первый взглядъ кажется, избѣжали разрушенія, лишившаго насъ наибольшей части этого прекраснаго труда; но постоянное повтореніе однихъ и тѣхъ-же мыслей въ различныхъ выраженіяхъ, слѣды многочисленныхъ поправокъ и варіацій и, безъ всякихъ другихъ указаній, приводятъ насъ къ заключенію, что авторъ не только не могъ собрать въ одно цѣлое своихъ матеріаловъ, но не имѣлъ времени и сдѣлать изъ нихъ выбора. Хотѣлъ-ли онъ методически-послѣдовательно изложить своя взгляды или только въ формѣ горячей и спѣшной полемики? Хотѣлъ-ли онъ дать рядъ діалоговъ или избрать форму переписки? Паскаль ничего еще окончательно не рѣшилъ по этому поводу, и мы не разъ въ видѣ летучихъ замѣтокъ находимъ у него обсужденіе вопроса о формѣ изложенія, которая лучше всего-бы соотвѣтствовала-бы его мысли.
   Но насчетъ самой основы этой мысли, т. е. насчетъ метода доказательства истинности христіанской религіи, у него не было никакихъ сомнѣній; въ этомъ отношеніи его произведеніе вполнѣ законченно и доведено до того совершенства, до того изящества, которое такъ нравилось Паскалю помимо его воли. Намъ не зачѣмъ искать большаго освѣщенія его мысли съ этой точки зрѣнія: мысль Паскаля вполнѣ очевидна, его планъ ясенъ и не допускаетъ уклоненій, всѣ отрывки, всѣ фразы, всѣ слова, выходящіе изъ подъ его пера, могутъ занять свое мѣсто въ его методѣ доказательства, такъ что Паскалю принадлежитъ одно изъ оригинальныхъ и высокихъ мѣстъ въ ряду защитниковъ христіанства. Этотъ величавый умъ, охваченный среди точныхъ и естественныхъ наукъ любовью къ религіи и страстью ее распространять, рѣшилъ примѣнить къ доказательству истинности христіанства прямо тотъ самый методъ, которымъ пользуются въ научныхъ доказательствахъ, и не оставить для ума человѣческаго ни одной, если можно, лазейки, посредствомъ которой онъ могъ бы уклониться отъ вѣры въ истинность христіанства, подобно тому, какъ мы теперь не имѣемъ ни одной лазейки, чтобы отрицать движеніе земли. Онъ рѣшилъ дать христіанству въ общемъ знаніи человѣка ту же роль, которую играетъ гипотеза при доказательствахъ въ наукахъ, изучающихъ природу; иначе говоря, онъ хотѣлъ собрать въ одно цѣлое извѣстное число неопровержимыхъ фактовъ и, добившись разъ нашего согласія на признаніе этихъ фактовъ, доказать намъ не только то, что христіанство есть неизбѣжное объясненіе этихъ фактовъ, но и то, что оно есть единственно-возможное объясненіе и что, если бы христіянская религія не была истинной, то невозможно было бы объяснить ихъ.
   Чтобы понять почти непреодолимую силу этого рода доказательства, когда его прилагаютъ къ наукамъ, допускающимъ его, достаточно припомнить, какимъ законнымъ довѣріемъ и правами гражданства пользуется теперь между людьми, напр., гипотеза, извѣстная подъ именемъ закона всеобщаго тяготѣнія. Никто не видалъ и не касался этого тяготѣнія, причина этого явленія служитъ столь же непроницаемой тайной, какъ все то, что уму человѣческому можно только предполагать; но когда все, начиная съ камня, который катится у насъ подъ ногами, начиная съ текущей воды ручья, начиная съ песчинки, которая, скользя между нашими пальцами, падаетъ на землю, и кончая тѣми огромными разстояніями небесныхъ тѣлъ, которыя такъ измѣняютъ для нашего глаза видъ неба,-- все объясняется гипотезой, что тѣла притягиваются другъ другомъ съ силою, которая опредѣляется ихъ массою и разстояніемъ; когда благодаря этой гипотезѣ, видимое движеніе міра дѣлается яснымъ и простымъ, понятнымъ даже для ребенка, межъ тѣмъ какъ безъ нея какъ великія, такъ и малыя передвиженія матеріи взорамъ самаго мощнаго генія представлялись бы только безъисходнымъ хаосомъ; когда наконецъ эта гипотеза, обнимая своимъ яркимъ свѣтомъ все то, что мы видимъ, позволяетъ нашей мысли опережать наше зрѣніе, предсказывать возвращеніе извѣстнаго рода свѣтилъ въ точно-опредѣленные сроки, даже болѣе, открывать свѣтила, не видя ихъ, на основаніи одного вліянія ихъ на ходъ своихъ сосѣдей, принимать это вліяніе даже за основаніе нашихъ вычисленій и описаній массы, тяжести и скорости этихъ невидимыхъ еще небесныхъ странниковъ, ожидая неизбѣжнаго часа, когда они появятся наконецъ, чтобы оправдать насъ; когда доказательства, такимъ образомъ, постоянно и вездѣ на нашихъ глазахъ, когда истина бросаетъ, такимъ образомъ, со всѣхъ сторонъ свои лучи, то развѣ возможно, чтобы умъ человѣческій отказался принять вѣроятность, доходящую почти до степени несомнѣнности, и не согласился съ самимъ собою, справедливо гордясь, что охватилъ своимъ пониманіемъ и владѣетъ одною изъ главныхъ пружинъ и однимъ изъ высшихъ законовъ этой обширной вселенной? Вотъ о какомъ родѣ очевидности для христіанской религіи мечталъ съ трогательнымъ честолюбіемъ Паскаль; вотъ степень убѣжденія, до которой онъ въ силу своей горячей любви къ людямъ желалъ насъ довести.
   Итакъ, въ вопросахъ вѣры онъ поступаетъ въ родѣ того, какъ имѣлъ привычку поступать Сократъ въ вопросахъ философіи: онъ какъ бы сводитъ теологію на землю и хочетъ положить въ прочномъ фундаментѣ ея факты, констатированные въ самой природѣ человѣка. А если разъ допустить эти факты, если христіанство всѣ ихъ можетъ объяснить, то какъ же христіанская религія, ставшая такимъ образомъ ключемъ къ нравственному міру, послѣднимъ словомъ человѣческой природы, будетъ не истинной религіей? "Чтобы выполнить этотъ планъ", говоритъ Этьень Перье, передавая разговоръ, въ которомъ Паскаль излагалъ своимъ друзьямъ планъ своего труда, "онъ началъ съ изображенія человѣка и не забылъ ничего такого, что могло бы ознакомить съ человѣкомъ, внѣ или внутри его, достигая до самыхъ тайныхъ движеній его сердца". Вотъ какъ Паскаль по необходимости сдѣлался моралистомъ. Ему нужно хорошо обрисовать человѣка, чтобы доказать намъ, что человѣкъ есть загадка, совершенно необъяснимая и неразрѣшимая никакой другой гипотезой, кромѣ истинности христіанской религіи. Чѣмъ болѣе странна,.значитъ, природа человѣка, чѣмъ болѣе полна противорѣчій и непостижима съ помощью одного разума, тѣмъ очевиднѣе и выше та истина, которая одна только можетъ объяснить ее. Чѣмъ глубже мракъ, тѣмъ живѣе и благотворнѣе кажется намъ смѣняющій его свѣтъ. Паскаль хотѣлъ сначала привести насъ въ смущеніе видомъ противорѣчій нашей природы и нашимъ безсиліемъ примирять ихъ въ теоріи, объясняющей человѣка и міръ, которая была бы пріятна нашему разуму. Такой смыслъ имѣютъ упорныя усилія Паскаля запереть насъ въ этотъ лабиринтъ и навести насъ на христіанство, какъ на единственный выходъ, который остается для нашего отчаянія, въ ожиданіи, что мы примемъ его съ радостью, какъ свѣтлую дорогу, открытую для нашей надежды; это тотъ непоколебимый методъ, который позднѣе осуждалъ со всею горячностью юности Вовенаргъ. "Нѣтъ вовсе противорѣчій въ природѣ, восклицалъ онъ, мнимые философы усиливаются привлечь къ себѣ вниманіе людей, заставляя ихъ подмѣчать въ нашемъ духѣ противорѣчія и трудности, созданныя ими самими. Кто запутывалъ такимъ образомъ вещи, чтобы потомъ приписать себѣ заслугу распутыванія, тотъ шарлатанъ въ морали". Вовенаргъ проникнутъ былъ духомъ XVIII в.; онъ не зналъ, до какой степени Паскаль былъ искрененъ, съ какимъ волненіемъ онъ разсматривалъ самъ себя, какъ неразрѣшимую загадку, какъ проблемму, которую можно рѣшить только признаніемъ истинности религіи.
   Послѣдуемъ за Паскалемъ въ его захватывающемъ и сильномъ изложеніи противорѣчій человѣческой природы и посмотримъ, какъ онъ заставляетъ насъ откровенно удивляться самимъ себѣ. Первыми признаками необычайнаго нашего ослѣпленія служитъ въ глазахъ Паскаля индифферентность огромнаго числа людей къ самымъ грознымъ вопросамъ, легкое отношеніе къ жизни и непредусмотрительность къ смерти, даже когда мы въ двухъ шагахъ отъ нея и притомъ не имѣемъ никакого оплота противъ грозящаго намъ обращенія въ ничто или гнѣва оскорбленнаго Бога, кромѣ этого столь непрочнаго обладанія жизнью. Не есть-ли это такое состояніе духа, которое противорѣчитъ здравому смыслу и необъяснимо съ помощью одного разума? Какъ же это иные люди гордятся этимъ незнаніемъ будущаго, гордятся даже этою индифферентностью, бравируютъ передъ Богомъ, который существуетъ при всемъ томъ, какъ для тѣхъ, которые не заботятся вовсе познать Его или даже хулятъ Его, такъ для тѣхъ, которые созерцаютъ и почитаютъ Его? Есть-ли состояніе болѣе жалкое, какъ сомнѣваться, не ища выхода изъ сомнѣнія, и гордиться своимъ сомнѣніемъ? Но "человѣкъ такъ исказилъ свою природу, что въ его сердцѣ есть даже сѣмя радости по этому поводу". Онъ предпочитаетъ вовсе не заботиться о рѣшеніи этой великой задачи и, чтобы избѣжать случая видѣть самого себя воочію, онъ придумалъ развлекать себя. Игры, охота, честолюбіе, политика -- вотъ сколько развлеченій. Духовная нищета человѣка положила основаніе всему этому, но все это не излѣчило этой нищеты.
   Кромѣ того, увлеченіе даже самымъ важнымъ изъ нашихъ интересовъ не что иное, какъ одна изъ окружающихъ насъ со всѣхъ сторонъ иллюзій. Все вокругъ насъ есть ложь, пустая внѣшность, плохо скрывающая дѣйствительные недостатки, все лице мѣрная условность, или, какъ энергично выражается Паскаль, властвующій обманъ. За недостаткомъ истиннаго знанія и истинной правды, знаніе и справедливость инстинктивно прикрываются пышной внѣшностью и поражаютъ воображеніе человѣка; весь міровой строй покоится на взаимныхъ обманахъ, вошедшихъ въ привычку. "Человѣкъ не что иное, какъ притворство, ложь и лицемѣріе, въ от