Немецкая_литература
Замечания о войне 1805 года и о Пресбургском мире

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Замечания о войне 1805 года и о Пресбургском мире

(Писаны одним немецким патриотом.)

   После кратковременной, беспримерно несчастной войны, 26 декабря 1805 года между Австриею и Франциею заключен мир в Пресбурге. Известие о нем возбудило величайшую радость в каждом, кто имеет понятие о бедствиях, неразлучно сопряженных с войною, и кто знал о несчастных происшествиях последней кампании. И какой друг человечества, принимающих в судьбе своего ближнего участие, какой патриот, видя любезное отечество от собственных сынов постыдно преданное власти надменного неприятеля, не должен был радоваться такому случаю? -- Но радость сия могла ли быть продолжительна? никак! Ей надлежало кончиться тотчас по объявлении статей мирных. Спокойный, беспристрастный наблюдатель еще прежде был принужден отложить свою радость; отдав долг чувствам миролюбивого, доброго сердца, и взвесив происшествия на весах здравого разума, он против воли своей ощутил желание, чтобы мир совсем не сбылся, или по крайней мере чтоб он заключен был еще не так скоро
   Неоспоримо, что несчастный выбор военачальников и распоряжений с австрийской стороны, что хитрое уменье французов пользоваться чужими ошибками, и счастье их оружия довели императора австрийского до самого критического состояния. История едва ли может представить пример, сему подобный. Чье сердце не тронуто жалостью к судьбе императора Франца, которому -- при всем усердном его желании озарить блеском венец свой, и осчастливить подданных -- редко удавалось достигать цели своих намерений. Не на одну только жестокую судьбу он должен жаловаться; нет! Он должен обвинять людей, которые окружают его, которые со всех сторон обманывают его, никогда не дают ему видеть происшествия в настоящем их порядке, и во всяком случае делают его орудием чужой воли. Время все открывает; нет сомнения, что оно обнаружит, как английская политика действовала на некоторую часть его министерства. Известно всему свету, какие услуги оказали ему генералы -- для чести и пользы государя и отечества. На многих местах они оставили памятники или своего невежества, или малодушия; самый огромнейший, вечный памятник их поношения стоит -- в Ульме.
   Невероятно, чтобы измена и подкуп замешаны были в числе происшествий; однако никогда простить нельзя, что с такими силами, а особливо с опытностью, которую приобрести надлежало в долговременную войну с французами, австрийские полководцы допустили сделаться тому, что случилось. Конечно, самый искусный военачальник и самое храброе войско могут быть побеждены; исторические события, а более всего война семилетняя представляют тому неоспоримые доказательства: но столь многие, столь частые и так скоро одно за другим следовавшие поражения, претерпенные австрийцами в последнюю несчастную войну, не надлежит приписывать непостоянству фортуны; ибо самое непостоянство ее должно бы произвести, если не совсем противные, по крайней мере не столь бедственные следствия.
   Совет, поданный о начатии новой войны, был обдуман весьма не хорошо; он мог только служить к пользе Англии, потому что удалял от берегов канала 200,000 человек французского войска и освобождал англичан от мучительной боязни -- хотя они наружно и шутили над планом высадки, и называли его несбыточным. "Но сие-то отдаленное положение большей и лучшей части французских войск разве не было побудительною причиною воспользоваться благоприятным временем, и отважиться на что-нибудь решительное против Франции, которая беспрестанно усиливается и захватывает чужое?" Вот что можно было бы представить себе, и даже с некоторою уверенностью надеяться. Удачи, если б спокойный, беспристрастный наблюдатель, обратив внимание на удивительную поспешность и деятельность Наполеона и войск его, не имел в виду некоторых препятствий; ибо можно было предвидеть, как и случилось, что французские войска прилетят на крыльях ветра, и ударят на неприятеля. Положим, что предприятие было бы для австрийцев благоуспешно, -- все надлежало не забывать, с кем они имеют дело; надлежало сравниться с французами решительностью и скоростью в действиях; надлежало поспешно подойти к Рейну, ввести в Швейцарию сильный корпус, и оттуда действовать против Франции, а особливо искать средств пробиться к Лиону.
   Также весьма полезно было бы разделить силу французов. Положим, в чем и сомневаться не должно, что французам удалось бы часть войска переправить через Рейн, и потеснить назад австрийцев; по крайней мере баварские и виртембергские войска не могли бы соединиться с французскими, и неприятель не имел бы тех важных выгод, которые получил, занявши дружественные земли. При храбром сопротивлении австрийцев, россияне подоспели бы к назначенному месту, и если бы прибытие их не дало решительного перевеса стороне союзников, по крайней мере послужило бы сильною преградой дальнейшим успехам неприятеля.
   Если же не хотели, или не могли употребить способа выше упомянутого -- то есть с поспешностью и силою пройти вперед, и занять все области до самого Рейна; то было бы гораздо лучше, по крайней мере безопаснее, вовсе не простирать столь далеко своего движения. Тогда Бавария и Виртемберг не были бы раздражены, и если они прежде еще согласились взять сторону Франции, то по крайней мере не могли бы ни чем оправдать поступка столь непатриотического. Тогда предстояла бы выгода в скором соединении с большею частью российского вспомогательного войска; чрез то внутренняя сила знатно увеличилась бы, составив огромную массу, которую труднее обойти, отрезать или разбить, нежели один отделенный корпус. Если б дождались сего времени, -- если б прикрыли, как должно, берега Инна, реки пограничной с Бавариею, -- если б полководцы словом своим и примером умели ободрять храбрых воинов, французская стремительность разбилась бы о сию стену.
   Впрочем, известно, что против французов и тактики их невыгодно вести войну только оборонительную; но было бы еще время идти вперед искать неприятеля. Если он еще не переправлялся через Дунай; то ему, может быть, и никогда не удалось бы сделать того, или по крайней мере переправа стоила бы великих трудов и потери в людях, а польза от трудного перехода была бы неважна и непродолжительна. Положим, что Дунай оставался бы у него за спиною; тогда или союзники ожидали бы его над Инном, или Бавария была бы театром сражения, где решить надлежало, французам ли переправляться обратно за Дунай, или союзникам за Инн. В первом случае союзники много, очень много выиграли бы, потому что французская самонадеянность должна была б исчезнуть; во втором -- то есть, когда бы французы победили союзников -- верно не хуже было бы того, что случилось. Если б огромная масса в сие решительное сражение потерпела великий ущерб, неужели неприятель находился бы в лучшем положении, неужели он не был бы равно ослаблен? С многочисленным войском никак не могло бы случиться того, что последовало с корпусом Вернека, или Макка. В случае крайней нужды оно переправилось бы опять за Инн, и заняло бы места, заблаговременно искусством приготовленные, где получило бы нужное подкрепление, и где неприятель опять принужден был бы терять людей, и ослаблять силы свои, если б захотел наступать на союзников.
   Пускай никто не говорит, чтоб опровергнуть мое предложение: "к французам беспрестанно приходили свежие войска; их нельзя было ослабить!" -- Спрашиваю: разве союзники не могли иметь сих пособий? Разве поблизости не удобнее было им дополнять свое войско? -- В самом деле, российские колонны поспешали соединиться с армиею. Мало ли сама Австрия имела способов дополнять недостаток? Сколько войск находилось в разных местах империи? Какой помощи нельзя было ожидать от вооружения храбрых венгров? Какой подпоры нельзя было надеяться от воинственного духа многих народов, подвластных Австрии? Конечно, если б люди сии, искренно любящие императора своего и отечество, а особливо если б венгры, богемцы, тирольцы, штирийцы и другие, видели в плане своих защитников более соответственности и силы, то даже и тогда, когда соединенная армия не один раз претерпела бы поражение, даже и тогда они не оставили бы своих, все подняли бы оружие, все пожертвовали бы и жизнью своею, и имением, для избавления отечества от опасности. Могли бы осмелиться хитрые галлы, которые помнят еще, что в состоянии сделать народ раздраженный, могли ль бы осмелиться напасть на разъяренного льва? А если б они и дерзнули, не повлекло ль бы такое безрассудство печальных следствий за собою?
   Впрочем, еще не дошло бы до того, чтобы принимать столь отчаянные меры. Правда, и самый непримиримый враг Франции должен согласиться, что французские полководцы и солдаты храбры. Легкое и гибкое тело их, -- национальная гордость их, и врожденное честолюбие, -- удобно, иногда одним словом воспламеняемый энтузиазм, -- их любовь к отечеству, -- их образ воспитания, -- их знания, хотя поверхностные, но распространенные на все состояния, -- их особливые способности к военным наукам, -- их новая, утонченная тактика, -- их искусные распоряжения и действия, -- их быстрота, даже бешеная опрометчивость при нападении, -- их расторопность и присутствие духа в опасностях, -- их отличное уменье вести перепалку, -- верная надежда на получение награды за услуги, -- кроткое обращение начальников с подчиненными, -- дарования, сведения, дух предприимчивости и личная храбрость большей части из главных предводителей, -- долговременное упражнение в военных подвигах, к привычка к победам: все сии и другие обстоятельства помогают французам отличаться в военном деле.
   Со всем тем французы люди не сверхъестественные. Если взвесить дарования против дарований, искусство против искусства, храбрость против храбрости, -- тяжесть должна быть на обеих сторонах одинакова. Пусть немец не гибок, не горяч, -- однако его нельзя назвать дурным солдатом, ему нужен только хороший полководец, без которого и француз значил бы половину того, что он есть ныне. Австрийские войска часто, даже в революционную войну, а особливо под предводительством любимого эрцгерцога Карла, показывали блестящие примеры храбрости; россияне, твердые как стена каменная, давно уже славятся в мире воинскими доблестями. Такие войска, не быв разделены на малые корпусы, с искусными полководцами, имея перед собою правое дело свое, за собою земли, обитаемые добрыми, храбрыми жителями -- такие войска не впустили бы французов в Австрию. Положим, что на границе они были бы принуждены уступить искусству и счастью многочисленнейшего неприятеля, -- неужели не могли бы по крайней мере защитить столицу Немецкой империи? -- Так надлежало или поспешнее лететь навстречу неприятелю, или мужественно принять его на границе, -- тогда Вена оставалась бы до сих пор непобежденною девственницею, и неприятель не завладел бы областями. О! как много зависит от хорошего плана!
   В плане военных действий Австрия, Россия и Англия положили не переходить через Инн, или по крайней мере не переходить до тех пор, пока русские не соединятся с австрийцами. Какая нужда была нарушать сию важную статью плана? Слепое ли самонадеяние было побудительною тому причиною, или завистливое желание пожать лавры, и не допустить россиян до участия в славе и победе: то и другое признаемся не нарушая скромности -- очень, очень неблагоразумно. Чувствуя свои силы, не надлежало терять из виду сил противоположных, а особливо в такое время, когда прежние раны, нанесенные страшным неприятелем, еще не закрылись.
   Пускай не говорят: "Зачем же россияне так долго медлили? Зачем они не спешили соединиться?" Возражение самое легкомысленное! Напротив того должно удивляться, каким образом военные корпусы могли так скоро придти из дальней стороны и в несносную пору года. Они все сделали, что можно было. Первая российская колонна пришла на место за три дня до назначенного времени. Если б Австрия поступила сообразно заключенному условию; если б войска ее дождались на Инне по крайней мере половины российских вспомогательных войск; если б перед начатием военных действий храбрые, но утомленные походом, россияне имели время отдохнуть и подкрепиться -- в чем французы, при всей поспешности своей, верно не помешали бы им: то можно бы смело биться об заклад, что неприятель, даже с помощью Баварии, не сделал бы того, чему, к несчастью, мы были свидетелями.
   Скажу более: даже при всех ошибках против плана не последовали бы такие бедствия, когда б выбор пал на других начальников. Справедливы или несправедливы слухи, которыми объяснить хотят, почему главное начальство поручено Маку: но в том нет сомнения, что или слепота, или особенные причины побудили вверить сему человеку такую великую армию, и выставить его против искуснейших и счастливейших неприятельских полководцев. Может быть Мак по теории хороший воин, но на практике до сих пор он еще нигде не отличился. Правда, в короткое продолжение времени он действовал, как наездник, не несчастливо; однако лишь только выступал на сцену в качестве военачальника, везде и во всем имел неудачи.
   Это происходило не так давно, чтобы можно было запамятовать; воспоминание о прежних неудачах долженствовало бы родить немалое сомнение при выборе, потому что войска, будучи под начальством такого предводителя, не могли твердо надеяться на счастливые успехи. Неужели в австрийской армии не было способнейших генералов? разве не было эрцгерцога Карла, украшенного лаврами победы, Карла, который приобрел любовь и доверенность всего войска? И здесь он сберег бы прежнюю славу свою, как сделал в Италии -- и благодарное отечество в другой раз признало бы его своим избавителем. В плане положено действовать в Германии оборонительным образом, в Италии наступательным. Если это положено не в шутку, то надлежало дать эрцгерцогу гораздо более войска. Лишь только увидели (и это можно было предвидеть), что главная сила неприятельская идет против Германии, надлежало тотчас призвать сего испытанного военачальника туда, где угрожала большая опасность, и где служба его была нужнее. Положим, что важнейшие причины требовали героя, одержавшего победу над Моро, выставить против его товарища, Массены; разве все-таки не было, кроме Макка, другого генерала, которому можно бы поручить должность, столь важную и блестящую? Кто вздумал бы утверждать это, тому верно не известны записки австрийских походов. Я наименовал бы здесь многих достойных мужей; но не хочу этого делать, потому что от забвения, или по незнанию могу не упомянуть о ком-нибудь из них, достойном стоять наряду с другими. Впрочем, из всех генералов можно бы взять одного наудачу; верно и тогда не случилось бы такого несчастья. Если б выбор пал на Мака по тайному действию неприятеля, то едва ли сей мог бы что-либо выдумать для себя полезнее.
   Мнение очень строгое -- по несчастью оно оправдано событием. Кажется, Мак сам хорошо не знал, что должно делать, и чего желать; дух нерешительности распространился на всех подчиненных генералов. Без сомнения главная ошибка состояла в том, что войско его слишком раздробили, следственно ослабили; неприятелю было не трудно везде бить его, отрезывать, запирать. Надлежало как можно теснее соединить всю его силу, и выставить против главного войска неприятельского. Пускай отделенные корпусы французские могли пробиться в том, или в другом месте; но ожидая россиян, австрийцам все нечего было бы страшиться: ибо, если б дошло до главного сражения, то малые корпусы неприятельские должны бы поспешно возвратиться к армии, или в противном случае подвергнуться опасности быть отрезанными, и попасться в руки союзников. Если же соединенной австрийской силе посчастливилось бы одержать что-нибудь решительное над неприятелем, тогда увидели бы, что в состоянии сделать раздраженная немецкая храбрость, управляемая искусным начальником.
   Следствием раздробления войска на части была новая ошибка, а именно -- разделенные корпусы не могли с потребною скоростью подкреплять себя взаимно, а особливо когда занятое положение казалось сомнительным и опасным. Оттого произошло, что части одна после другой были отрезываемы, и слабость всего войска от часу увеличивалась. Никогда французам не удалось бы окружать корпусы австрийцев, и ловить их, наподобие согнанных в одно место зверей, если бы в войске было более согласия и соответственности в действиях, и если б части оказывали взаимную помощь.
   Сии-то самые окружения, в которых состояло главное искусство французской тактики, и которые подали случай французам выдумать острое изречение, "будто они били австрийцев более ногами, нежели руками", сии-то окружения и кажутся неизъяснимее, постыднее всего, что ни случилось в минувшую войну. Нельзя было взять в руки номера ведомостей, без того чтоб не найти в нем поносного известия, что целые австрийские корпусы, иногда многочисленные, отрезаны, окружены, принуждены положить оружие. Согласимся, что нехотение оказывать взаимную помощь и медленность немецкая должны были уступить французской ловкости и оборотливости; но почему же в этот, а не в другой какой-либо поход случилось столько странных происшествий? Почему в этот поход беспрестанно полагали оружие? Когда начальник малого корпуса, будучи окружен многочисленным неприятелем, и не надеясь ниоткуда помощи -- вместо того, чтоб с бесчеловечным упорством без нужды терять людей долговременным защищением, или насильственным проломом, вместо того, чтобы повинуясь гордости и своенравно лишить государство людей, которые впредь могут быть ему полезны -- когда такой начальник не видя никакого средства ко спасению, не имея никакой надежды, соглашается лучше сдаться на договор, нежели проливать драгоценную кровь человеческую, тогда он исполняет долг свой. Но чем можно оправдать частые сдачи в прошедшую воину? Многие имели довольно силы, имели надежду пробиться, и смелым, решительным предприятием могли дать делам лучшее направление; но сего не сделали. Дух робости овладел всеми; неприятелю, часто прикрывавшему слабость свою хитростями и хвастовством, стоило только закричать положи ружье! -- и ружья были уже на земле. Целые армии, которые клялись государю и отечеству жертвовать за них своей жизнью, со стыдом и поруганием отведены во Францию, а начальники их в добром здоровье, но с поношением, возвратились домой. На них лежит все бремя бесчестия. Пускай австрийское войско составлено отчасти из сброда разных наций, пускай много находится в нем негодных людей, пускай заслуга нижних чинов редко в нем, равно как и во многих других армиях, получает награду и ободрение; однако рядовые солдаты вообще храбры, и многие из них, освободившиеся от поносного плена, единогласно уверяли -- некоторые со слезами на глазах, и скрежеща зубами -- что они по воле своих начальников принуждены были класть оружие, не сделавши ни одного выстрела.
   Было бы весьма несправедливо всех упрекать в трусости -- ибо многие сражались с отличною храбростью; однако печальные происшествия войны ясно показывают, что число трусов было велико. Давно уже известно, что австрийские офицеры -- опять не без исключения -- не ободряют подчиненных собственным примером, часто случалось, -- и это не сказка -- что они перед сражением сдавали начальство храброму, но не довольно искусному вахмистру, или фельдфебелю, и становились за фронтом как можно далее, для сбережения драгоценной своей жизни. Что должны чувствовать войска, видя себя жертвами, на смерть осужденными? Они заслуживают еще уважение, что в таких обстоятельствах могли много сделать. Что же сделали бы они, если б предводители собою показывали примеры личной храбрости? Когда начальники не страшатся опасности, тогда и рядовые идут бодро; но когда офицеры трепещут от робости, когда опрометью отступают назад, -- не распространится ли панический страх в целом войске? Правда, австрийские воины иногда храбро выдерживали такую огненную пытку, и без предводителей своих стояли крепко против неприятеля; однако всего чаще случалось, что корпус, не видя при себе начальников, следственно почитая себя принужденным сдаваться, с негодованием бросал оружие; ибо в таком случае никому не хочется без надобности жертвовать своею жизнью или здоровьем. Если иногда один из офицеров оставался верным должности своей и чести, такой погибал тем скорее, чем отличнее сражался, и солдаты немедленно теряли бодрость, потому что некому было заступить место убитого начальника. Мне сказывал один австриец, что подле Гинцбурга целый батальон, имея при себе только одного майора, начал сражение, и будучи одушевляем примером храброго своего предводителя, сперва дрался весьма хорошо; но когда пушечное ядро сразило майора, и некому было заступить его место, батальон принужден был немедленно сдаться. Один из моих приятелей, при самом еще начале войны и несчастных ее происшествий, не без причины говорил, что он совсем не ожидает лучших следствий.
   Сущая правда, что многие офицеры или совсем не хотели занимать постов, или робко оставляли их, даже до того доходило, что они в солдатах возбуждали крайнее уныние, не соглашаясь на усильные просьбы драться с неприятелем. В доказательство тому приведу один пример, о котором я слышал от австрийского фельдфебеля; мужество и честность блистали в глазах сего человека, когда он рассказывал мне о постыдной трусости, с яростью проклиная своих начальников. Батальон -- в котором служил сей фельдфебель -- имея при себе две пушки, должен был защищать мост от французов, стоявших на другой стороне. Австрийские офицеры отправились в ближний шинок, и там прогоняли скуку. Солдаты несколько раз приходили с просьбою, чтобы дозволено было охотникам напасть на малый отряд французов, но в этом было отказано наотрез, "вероятно потому -- прибавил усач с плачевным смехом -- что дозволивши драться, одному из них надобно было б идти с нами". Наконец пять конных егерей, подъехавши к мосту, начали стрелять по австрийцам. Дело шло не на шутку, и солдаты опять отправили посольство к пирующим в шинке офицерам с просьбою о дозволении проучить наглых задирщиков -- и опять получили отказ. Это крайне огорчило благородных сынов отечества; они видели, что явно предают их неприятелю; чувствуя свое достоинство, и не терпя унижения, все вдруг одушевились одинаковой мыслию. С одной стороны зная, что закон строго запрещает вступать в сражение без повеления начальствующего, -- с другой терзаясь огорчением, и не желая более находиться под управлением недостойных людей, они признали себя свободными от должности, отечеством на них возложенной, -- все в одну минуту с яростью бросили ружья, и батальон с двумя пушками отдались в плен пяти французским егерям. Может быть многие из сих храбрых, но несчастливых воинов, приставши к стороне французской, удовлетворили свое мщение, и помогли истреблять бедных своих одноземцев.
   Дело возможное, что сей и другие анекдоты несправедливы, или по краиней мере полусправедливы; но слова всех австрийских солдат так громки, так согласны, что нельзя не иметь веры к их справедливости. Положим, что офицеры, или повинуясь приказу высшего начальства, или имея в виду важнейшие причины, часто должны были не соглашаться на желание солдат своих; но будучи среди неприятеля, находясь в отчаянном положении, не лучше ли, не славнее ли отважиться на последнее средство, и пробиться, чего бы то не стоило, а особливо если сами солдаты пылают ревностью сражаться? Таким образом начальник исполняет свою должность, и если он не может часть войска сберечь для государства, по крайней мере сберегает честь свою; -- а честь должна быть для воина бесценною; потеряв ее, не для чего жить на свете. Так думали храбрые эрц-герцоги Фердинанд, Иоанн; так думал отважный Волфскель и некоторые другие генералы. Но число сих благородно мыслящих весьма невелико в сравнении с теми, которые для спасения жизни своей, и чтоб еще несколько времени пользоваться знатными доходами из имений своих, немедленно сдавались на договор, хотя имели довольно силы, и могли с помощью благоразумной решительности, спасти честь монарха и свою собственную.
   Постыднейший из всех примеров подал Мак, который в звании главноначальствующего сугубую имел обязанность отличиться, по крайней мере доброю своею волею. После несчастного, но славного отступления эрцгерцога Фердинанда, и после насильственного вторжения в нейтральную Прусскую область во Франконии -- вторжения, которого никогда и ничем оправдать не можно -- я предусматривал будущее, я говорил, что если австрийцы не возьмут мер осторожных и сильных, то положение их будет весьма сомнительно; многие одинаково думали со мною. Но не мог ли Мак, не должен ли он был предусмотреть это еще ранее? Весьма слабо защищая Дунай, дозволив неприятелю свободно переправиться, он был столько еще слеп, что не предвидел опасного своего состояния. Положим, что быстрое нашествие неприятеля из Франконии было единственною причиною несчастья Мака; он должен был тотчас догадаться об опасности такого маневра, и ежели не хотел видеть французов у себя за спиною и на флангах, ему ничего другого не оставалось делать, как со всевозможнейшею поспешностью отступить к австрийским границам, соединиться с Кинмайером и русскими войсками, и заняв положение над Инном, дожидаться неприятеля, или же, еще лучше, со свежим подкреплением бодро идти к нему навстречу. Если это ему не вспало на ум, -- оставалось еще другое средство сберечь себя; а именно, надлежало потянуться к Тиролю; засевши между горами, он мог ежели не совсем остановить французов, по крайней мере помешать им идти вперед. В таком случае неприятель едва ли осмелился бы приблизиться к австрийским пределам: ибо, положим что он, оставив многочисленный корпус перед Тиролем, повел бы армию свою против русских и против Кинмайерова корпуса; тогда должен был бы опасаться, чтобы Мак не опрокинул упомянутого корпуса, и не зашел бы в тыл главной армии.
   Но сей генерал ни о чем не заботился; бродил с нерешительностью, или, лучше сказать, дозволял себя перегонять с одного места на другое между Иллером и Дунаем, дозволял неприятелю громить или брать в плен отряды своей армии до тех пор, пока сам не попался в расставленные сети. Не смея дать главное сражение, он бросился с тридцатитысячным корпусом в Ульм, хотя знал, что в нем нельзя держаться, и что истощенный сей город не в состоянии долго кормить столь многочисленное войско, французы того и хотели; поспешно окружили пойманных птиц -- и скоро потом начались переговоры о сдаче. Кто станет обвинять Наполеона, что он воспользовался обстоятельствами, и что выпустил осажденных на волю, не за такую дешевую цену, какою хотелось бы им купить свободу? Осаждающие требовали, чтоб австрийцы положили оружие и отдались в плен -- ни больше, ни меньше. Как смешным ни казался хвастливый приказ Мака -- кто заговорит о сдаче, тот немедленно будет расстрелян -- для тех, которые имели уже случаи удивляться храбрости сего генерала; однако он возбудил приятные надежды, по крайней мере подавал причину думать, что из двух крайностей выбрана будет небесчестная. Но скоро следствие показало, сколь тщетна была и сия последняя надежда. Поносный договор заключен, договор, по силе которого австрийцам, если в течение пяти дней ниоткуда не получат помощи, дозволено выйти с военными почестями (позолоченная пилюля) и потом положить оружие. Офицеры могли возвратиться домой на честное слово -- милость, для многих весьма неприятная! -- прочие остались военнопленными.
   Ожиданная помощь не подоспела: и откуда ей придти? Разве Deus ех machina, или какая-нибудь фея должна была помочь генералу в тесных его обстоятельствах? Еще прежде срока исполнен постыднейший договор, возбудивший негодование в целой Германии, даже в целой Европе. Почти тридцать тысяч храбрых воинов должны были пройти мимо рядов гордых победителей, с злою радостью взирающих на бедные жертвы, потом положить бесполезное оружие у ног надменного неприятеля, и дать себя вести во Францию. Многие божились, что им казалось тогда, будто ведут их на лобное место; многие старые и молодые ратники, любящие отечество и славу, рыдали; многие, в досаде, так сильно бросали ружья, что шомполы из них выскакивали. Чего другого и ожидать надлежало, когда искры благородного честолюбия и патриотизма погасли не во всех сердцах сих 30,000 воинов?

(Продолжение в след. ном.)

-----

   Замечания о войне 1805 года, и о Пресбургском мире / (Писаны одним немецким патриотом) // Вестн. Европы. -- 1806. -- Ч.29, N 18. -- С.120-144.
   

Замечания о войне 1805 года и о Пресбургском мире

(Продолжение.)

   Таким образом генерал Мак -- тот самый, который в Италии передался французам, потом бежал от них -- при Ульме воздвиг себе памятник бесчестья. Мне больно было писать слова сии; ибо до того времени я жалел о нем; жалел, что, по несчастью, хитрость или ошибка назначила ему такую должность, которой он не мог исправить; я жалел бы о нем еще и теперь, если б он поступил по крайней мере как прилично честному немцу. Стоило ему только захотеть того, что он должен был сделать; то верно успел бы пробиться, имея при себе такое множество ратников, готовых к сражению. Война есть ужасное ремесло; тут не спрашивают, много ли прольется человеческой крови, да и сам генерал Мак прежде не оказывал столь нежной чувствительности. Разве не хотел ли он сберечь для своего императора многих храбрых воинов? Но сии воины по договору о сдаче были потеряны на все время войны, кроме малого числа убежавших от плена, да и из них только природные жители явились к начальству, а прочие разорялись по всему свету, или записались в службу государств чужестранных.
   Но полководец не должен ни помышлять о такой причине, ни извиняться ею. Пробиться -- вот к чему обязывала его честь и должность. Успевши в своем предприятии, по крайней мере он спас бы половину армии, которая могла бы еще быть полезна, и свет простил бы ему все, что прежде ни сделано. Если же не удалое бы предприятие, то он, как солдат, исполнил бы долг свой, и все друзья и неприятели отдавали бы справедливое уважение подвигу его. Если б он лишился жизни, что нужды! он предохранил бы себя от теперешнего поношения, и отечество воспоминало бы о нем с прискорбием, вместо того, что ныне произносит имя его с презрением. Божусь, что -- не упоминая о судебном следствии, которое ожидает его, но которое по известным причинам для него не весьма опасно -- я ни за все венцы царские, ни за все горы золотые, не согласился бы взять на себя тяжесть, которую он принужден теперь носить в своем сердце.
   Всего удивительнее, каким образом многие генералы, бывшие с ним в Ульме, согласились отдаться неприятелю! Тут нельзя извиняться долгом повиновения; ибо, вероятно, прежде был держан военный совет, где каждый мог объявлять сво