Маколей Томас Бабингтон
Разговор между Абрагамом Коули и Джоном Мильтоном о междуусобной войне

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Изложено однимъ джентльменомъ изъ Мидль-Темпля (Августъ, 1824).
    Русский перевод 1862 г. (без указания переводчика).

   Маколей. Полное собраніе сочиненій.
   Томъ IV. Критическіе и историческіе опыты
   Изданіе Николая Тиблена.
   Санктпетербургъ. 1862
   

РАЗГОВОРЪ
МЕЖДУ АБРАГАМОМЪ КОУЛИ И ДЖОНОМЪ МИЛЬТОНОМЪ О МЕЖДОУСОБНОЙ ВОЙНѢ.

Изложено однимъ джентльменомъ изъ Мидль-Темпля.
(Августъ, 1824).

"Referre sermones Deorum et
Magna modie tenuare parvis".
Горацій.

   Я счелъ полезнымъ письменно изложить достопамятный споръ, происходившій въ моемъ присутствіи, между двумя лицами плодовитыхъ способностей и высокой репутаціи и надѣюсь, что друзьямъ моимъ не будетъ непріятно имѣть записку о странныхъ временахъ, въ которыя я жилъ, и о знаменитыхъ людяхъ, съ которыми я былъ въ сношеніяхъ. Теплою и прекрасною весною 1665 года, незадолго до того печальнѣйшаго лѣта, какое когда-либо видѣлъ Лондонъ, я отправился въ Bowling-Green, въ Piccadilly, гдѣ въ то время постоянно собиралось лучшее джентри. Тамъ я встрѣтилъ м-ра Коули, который, незадолго предъ тѣмъ, оставилъ Барнельмзъ. Тогда для него приготовлялся домъ въ Чертей; въ ожиданіи, пока отдѣлка будетъ кончена, м-ръ Коули пріѣхалъ на короткое время въ Лондонъ, чтобы ускорить ходъ просьбы, поданной герцогу Боккингаму относительно какихъ-то земель ея величества, которыя м-ръ Коули хотѣлъ взять въ аренду. Я имѣлъ честь быть коротко знакомымъ съ этимъ достойнымъ джентльменомъ и превосходнѣйшимъ поэтомъ, котораго смерть была такъ же единодушно оплакиваема всѣми божествами, находящими наслажденіе въ лѣсахъ, стихахъ и любви, какъ нѣкогда была оплакиваема смерть Дафны и Галла.
   Послѣ нѣкотораго разговора, котораго нѣтъ существенной надобности излагать подробно, относительно просьбы м-ра Коули и непріятностей, испытанныхъ [имъ при дворѣ, гдѣ его честность, дѣйствительно, принесла ему больше вреда, нежели способности могли принести ему пользы,-- я просилъ его отобѣдать со мною въ моей квартирѣ въ Темплѣ, что онъ и обѣщалъ, съ величайшею любезностью. А чтобы знаменитый гость не имѣлъ недостатка въ болѣе пріятномъ препровожденіи времени, нежели то, какое могутъ доставить повара и виноторговцы, я послалъ въ Artillery-Walk, къ м-ру Джону Мильтону, просить его также ко мнѣ въ гости. Хотя онъ былъ секретаремъ -- сперва въ государственномъ совѣтѣ, а потомъ при протекторѣ, а м-ръ Коули занималъ тотъ же постъ при лордѣ Сентъ-Ольбанзѣ, въ его изгнаніи,-- но, не смотря на это, я надѣялся, что они будутъ считать себя скорѣе соединенными ихъ общимъ искусствомъ, чѣмъ раздѣленными различіемъ своихъ партій. Такъ и вышло на самомъ дѣлѣ. Когда мы сидѣли за столомъ, они непринужденно и съ большою вѣжливостью разговаривали другъ съ другомъ о многихъ людяхъ и вещахъ, какъ древнихъ, такъ и новыхъ^ Мало того: м-ръ Мильтонъ, который рѣдко пилъ вино, какъ по своему необыкновенному воздержанію, такъ и по причинѣ своей подагры, теперь не разъ отвѣчалъ на тосты м-ра Коули, который вовсе не былъ постникомъ. Наконецъ, нѣсколько разгоряченный, м-ръ Мильтонъ просилъ меня отворить окна. "Нѣтъ,-- сказалъ я,-- если вы хотите свѣжаго воздуха и прохлады, то что мѣшаетъ намъ, въ такой прекрасный вечеръ, сдѣлать маленькую прогулку по рѣкѣ?" Оба они съ удовольствіемъ согласились, и мы отправились. М-ръ Коули и я вели м-ра Мильтона подъ-руки до Temple-Strais. Тамъ мы взяли лодку и поплыли противъ теченія.
   Вѣтеръ былъ пріятный, вечеръ -- прекрасный; на небо, землю и воду любо было смотрѣть. Но м-ръ Коули и я молчали о представлявшихся намъ привлекательныхъ видахъ, чтобы не напомнить слишкомъ живо м-ру Мильтону объ его несчастій. Впрочемъ, онъ чувствовалъ его и безъ напоминанія, потому что скоро сказалъ съ грустью: "Ахъ, м-ръ Коули, вы -- счастливый человѣкъ. Чего бы я не далъ, чтобы хоть еще разъ взглянуть на солнце, на воду и на сады этого прекраснаго города! "
   "Не знаю,-- сказалъ м-ръ Коули,-- не должны ли мы скорѣе завидовать вамъ въ томъ, что заставляетъ васъ завидовать другимъ, и въ особенности на этомъ мѣстѣ, гдѣ всѣ глаза, которые не поражены слѣпотою, должны сдѣлаться источниками слезъ. Куда бы мы ни взглянули, вездѣ представляются намъ памятники превратности и горя, прекрасныхъ вещей, которыя исчезли, и дурныхъ, которыя сдѣланы? Когда я вижу ворота Вайтголля и величественныя колонны Банкетингъ-Гауса, я не могу не думать о томъ, что видѣлъ тамъ въ прежніе дни: о маскарадахъ и зрѣлищахъ, танцахъ, улыбкахъ, кивающихъ граціозныхъ головкахъ и прыгающихъ изящныхъ ножкахъ. И затѣмъ во мнѣ возникаютъ мысли о другихъ предметахъ, о которыхъ одно воспоминаніе заставляетъ меня краснѣть и плакать,-- мысли о большомъ чорномъ эшафотѣ, о топорѣ и плахѣ, которые были поставлены предъ тѣми же самыми окнами, и мнѣ кажется, что въ ушахъ моихъ раздается голосъ,-- беззаконный и грозный голосъ, кричащій, что голова короля -- голова измѣнника. Вонъ Вестминстерская зала: -- кто можетъ смотрѣть на нее и не дрожать при мысли, какъ время, превратности и смерть разстраиваютъ совѣты мудрыхъ и смиряютъ оружіе сильныхъ? Я видѣлъ это зданіе окруженнымъ десятками тысячъ просителей, требовавшихъ правосудія и льготъ. Я слышалъ, какъ оно дрожало отъ пылкихъ и гордыхъ словъ, которыя воспламеняли сердца народа. Потомъ оно было блокировано драгунами и очищено копейщиками. И тѣ, которые побѣдили своего господина, выходятъ, дрожа, по слову своего слуги. Прошло еще немного времени -- и узурпаторъ выходитъ изъ Вестминстерской залы, въ своей горностаевой мантіи, съ золотымъ жезломъ въ одной рукѣ и библіей въ другой, среди грома пушекъ и кликовъ народа. Опять прошло нѣсколько времени,-- и въ дверяхъ тѣснятся толпы народа въ черномъ; вотъ показываются дроги и перья: тирана везутъ, болѣе чѣмъ съ королевскою пышностью, къ королевской гробницѣ. Еще нѣсколько дней, и его голова выставлена надъ той самой залой, гдѣ онъ сидѣлъ на тронѣ при жизни и парадно лежалъ послѣ смерти. Когда я думаю обо всѣхъ этихъ вещахъ, мнѣ становится больно смотрѣть вокругъ себя. Правда, Богъ возвратилъ намъ наши старые законы и законную линію нашихъ королей. Однако -- не знаю, почему -- мнѣ кажется, что недостаетъ чего-то; что нашъ дворъ не имѣетъ прежняго достоинства, а нашъ народъ прежней вѣрности. Эти злополучныя времена, подобно всемірному потопу, залили и смѣшали все на землѣ. Хотя воды потопа наконецъ и убыли, но, по словамъ ученыхъ, онѣ уничтожили всѣ слѣды райскаго сада, и потомъ уже нельзя было отъискать и его мѣста. Такъ точно это открытіе всѣхъ шлюзовъ политическаго бѣдствія изгладило всѣ слѣды древняго политическаго рая.
   "Съ позволенія вашего, сэръ,-- сказалъ м-ръ Мильтонъ,-- хотя по многимъ обстоятельствамъ, касающимся и моей личности, и моего имѣнія, у меня нашлись бы болѣе справедливые поводы къ унынію, чѣмъ у васъ, однако я не смотрю такъ грустно ни на прошедшее, ни на будущее. Что потопъ прошелъ надъ нашею націей -- этого я не отвергаю. Но я не считаю его такимъ, какимъ вы представляете его: это скорѣе было благодѣтельное наводненіе, подобное наводненіямъ Нила, который, при своемъ разливѣ, смываетъ, правда, прежнія межи, перемѣшиваетъ границы, уноситъ жилища и даже порождаетъ множество скверныхъ и опасныхъ гадовъ. Но тотъ же разливъ наполняетъ житницу, порождаетъ красоту садовъ и даритъ пищею всѣ живыя существа.
   "Я помню хорошо, м-ръ Коули, что вы сказали относительно этихъ вещей въ своемъ трактатѣ о правленіи Оливера Кромвелла; мой другъ Эльвудъ читалъ мнѣ трактатъ въ прошломъ году. Дѣйствительно, по изяществу и краснорѣчію этотъ опытъ можно сравнить съ прекраснѣйшими разсужденіями Изократа и Цицерона. Но ни эта, ни какая-либо другая книга, никакія событія,-- которыя въ глазахъ большинства людей имѣютъ болѣе вѣса и авторитета, чѣмъ какая бы то ни была книга,-- не мзмѣниля моего мнѣнія, что изъ всѣхъ собраній, какія только бывала въ этомъ мірѣ, лучшимъ и полезнѣйшимъ былъ нашъ Долгій парламентъ" Я говорю это не для того, чтобы вызвать споръ; впрочемъ, я отъ него и не уклоняюсь".
   М-ръ Коули, сколько я могъ замѣтить, былъ нѣсколько уколотъ. Но какъ человѣкъ добраго нрава и самой утонченной вѣжливости, онъ сдѣлалъ надъ собой усиліе и отвѣчалъ съ большею, правда, горячностью и живостью, чѣмъ обыкновенно, но не выходя изъ предѣловъ учтивости: "Я увѣренъ, м-ръ Мильтонъ, что вы говорите не то, что думаете. Я, дѣйствительно, вмѣстѣ съ другими вѣрю, что Богъ сохранилъ себѣ самому право судить королей и что ихъ преступленія и гнетъ не должны быть отражаемы руками ихъ подданныхъ. Однако я легко могу найти извиненіе насилію людей, которые доведены до бѣшенства жестокою тиранніей. Но что мы должны сказать объ этилъ людяхъ? Какая изъ ихъ справедливыхъ просьбъ не была удовлетворена? Въ какомъ даже изъ ихъ жестокихъ и неосновательныхъ требованій, если только они не были несовмѣстны со всѣми законами и съ порядкомъ, было имъ отказано? Развѣ они не отправили Страффорда на плаху и Лода въ Toyэръ? Развѣ они не уничтожили суда Верховной коммиссіи и Звѣздной палаты? Развѣ въ дѣлѣ о корабельной подати они не отмѣнили порядка, утвержденнаго голосами судей Англіи? Развѣ они не отняли у короля его древняго и въ высшей степени законнаго права относительно сословія найтовъ? Развѣ они недобились того, чтобы послѣ ихъ распущенія собирались трехлѣтніе парламенты и чтобы ихъ власть продолжалась до тѣхъ поръ, пока ихъ великая снисходительность не внушитъ имъ самимъ намѣренія отказаться отъ власти? Чего могли они еще требовать? Развѣ не довольно было того, что они отняли у короля всѣ его притѣснительныя права и многія другія, которыя были въ высшей степени благодѣтельны? Развѣ не довольно было того, что они наполняли его совѣтъ его врагами, а его тюрьмы -- его приверженцами? Развѣ не довольно было того, что они возбуждали яростную чернь ежедневно кричать и буйствовать подъ самыми окнами его королевскаго дворца? Развѣ не довольно было того, что они лишили его самой благодѣтельной привилегія -- высочайшаго помилованія; что, жалуясь на нетерпимость, они сами отказывали во всякой терпимости другимъ; что они возбуждали противъ формъ ребяческія сомнѣнія, приличныя только формалисту; что они преслѣдовали послѣдніе остатки папистскихъ обрядовъ съ ожесточеніемъ папистскаго духа? Неужели, сверхъ всего этого, они должны были имѣть полное право командовать его войсками и избивать его друзей?
   "Что касается до командованія войсками, то ни въ одной монархіи, мало того -- ни въ одной благоустроенной республикѣ не бывало примѣра, чтобы оно было подчиняемо совѣщаніямъ многочисленнаго и непостояннаго собранія. Что касается ихъ другаго требованія: чтобы преданы были ихъ мщенію всѣ, кто защищалъ права коровы,-- то честь короля погибла бы, еслибы онъ уступилъ. Итакъ, не ясно ли, что они требовали этихъ уступокъ только для того, чтобы, своимъ отказомъ, его величество доставилъ ямъ предлогъ къ войнѣ?
   "Люди часто возстаютъ противъ обмана, противъ жестокости, противъ грабительства. Но гдѣ было видано, чтобы уступки были встрѣчаемы докучливостью; благосклонность -- оскорбленіями; длань открытая великодушіемъ,-- кулакомъ, сжатымъ злобою? Прилично ли было честнымъ депутатамъ англійскихъ общинъ и вѣрнымъ хранителямъ ихъ свободы и богатства подвергать общины, изъ-за такихъ причинъ, гражданской войнѣ, которая наиболѣе враждебна какъ свободѣ, такъ и богатству. Жестока, въ самомъ дѣлѣ, должна быть болѣзнь, если она несноснѣе такого лекарства. Люди, которые, хотя-бы для спасенія народа отъ тирановъ, возбуждаютъ его къ гражданской войнѣ, обыкновенно доставляютъ ему тотъ же самый жалкій родъ облегченія, которымъ волхвы Фараона издѣвались надъ египтянами. Мы читаемъ, что когда Моисей превратилъ воды въ кровь, то нечестивые маги, имѣя цѣлью, не пользу жаждущаго народа, а суетную похвальбу собственнымъ искусствомъ, также превратили въ кровь воду, которая была пощажена карой. Такое же грустное утѣшеніе подаютъ люди, возбуждающіе войну какъ помощь угнетеннымъ. Но здѣсь -- гдѣ было угнетеніе? Какой милости не было оказано? Какое зло не было устранено? Чего еще могли они желать?"
   "Эти вопросы,-- сказалъ м-ръ Мильтонъ сурово,-- дѣйствительно, часто обманывали людей несвѣдущихъ; но что м-ръ Коули обольщенъ до такой степени,-- этому я удивляюсь. Вы скрашиваете, чего еще могъ желать парламентъ? Я отвѣчу вамъ однимъ словомъ: безопасности. Что значатъ голосованія, статуты, рѣшенія? У нихъ нѣтъ ни глазъ, чтобы видѣть, ни рукъ, чтобы поражать или мстить. Они должны имѣть какую-нибудь защиту извнѣ. Поэтому, многихъ вещей, которыя сами по себѣ были, можетъ быть, вредны, этотъ парламентъ принужденъ бінъ просить для того, чтобы хорошіе законы и драгоцѣнныя нрава не остались безъ защиты. Онъ не имѣлъ недостатка въ великомъ и рѣзкомъ примѣрѣ этой опасности. Мнѣ нѣтъ надобности напоминать вамъ, что за много лѣтъ предъ тѣмъ обѣ палаты представили королю Прошеніе о Правѣ, въ которомъ были изложены всѣ наиболѣе важныя льготы англійскаго народа. Развѣ Карлъ не принялъ прошенія? Развѣ не объявилъ права закономъ? Развѣ законъ не получилъ такого же полнаго утвержденія, какъ любой изъ биллей Долгаго парламента, о которомъ вы говорили? Но доставило ли это народу болѣе полное пользованіе помянутыми льготами? Нѣтъ: король съ этихъ поръ удвоилъ свои угнетенія, какъ-будто мстя за стыдъ, что его принудили отъ нихъ отказаться.-- Затѣмъ наши помѣстья были отягчены позорными налогами, наши домы разграблены, мы сами были заключаемы въ тюрьму. Затѣмъ -- сталь палача притупилась, обрубая уши ни въ чемъ неповиннымъ людямъ. Далѣе -- самые умы наши были скованы, и желѣзо проникло въ наши души. Мы принуждены были скрывать нашу ненависть, нашу печаль и наше презрѣніе; скрывая свои лица, смѣяться надъ шутовствомъ Лода и проклинать про себя тираннію Вентворта. Въ старину одинъ изъ нашихъ королей хорошо и благородно сказалъ, что англичанинъ долженъ быть такъ же свободенъ, какъ его мысли. Нашъ государь выворотилъ это правило; онъ старался сдѣлать наши мысли такими же рабами, какими были мы сами. Посмѣяться надъ католическою церемоніею, поглумиться надъ какимъ-нибудь лордомъ -- признавалось преступленіемъ, для котораго не существовало помилованія. Ботъ всѣ плоды, пожатые нами отъ этихъ превосходныхъ законовъ прежняго парламента, отъ этихъ торжественныхъ обѣщаній короля. Слѣдовало ли намъ вновь поддаться обману? Слѣдовало ли намъ вновь давать субсидіи и не получать ничего, кромѣ обѣщаній? Слѣдовало ли намъ издавать полезныя постановленія и видѣть ихъ нарушаемыми каждый день, каждый часъ, пока притѣснитель не растратитъ другаго денежнаго пособія и не будетъ готовъ на другое клятвопреступленіе? Вы спрашиваете, что можно было желать такого, чего бы не было уже даровано? Позвольте мнѣ предложить вамъ другой вопросъ. Какое ручательство могъ дать король, котораго бы онъ еще не нарушилъ? Съ перваго года своего царствованія, всякій разъ, какъ только онъ нуждался въ кошелькѣ своихъ общинъ на пиршества Боккингама или процессіи Лода, онъ увѣрялъ общины словомъ благороднаго человѣка и короля, что свято сохранитъ ихъ права. Онъ торжественно закладывалъ свое слово и перезакладывалъ его нѣсколько разъ; но выкупилъ ли онъ его? "Клянусь честью", "клянусь моимъ священнымъ словомъ", "клянусь честью государя", эти Фразы сходили съ его языка такъ легко и оставались въ его умѣ такъ недолго, что имъ столь же мало можно было вѣрить, какъ словамъ какого-нибудь эльзасскаго игрока въ кости: "клянусь этою портупеей".
   "Вотъ почему я хвалю Долгій парламентъ за то, за что, въ другомъ случаѣ, я бы его осудилъ. Еслибы то, что давалъ король, онъ давалъ съ охотою и готовностью, еслибы онъ честно исполнялъ обѣщанное, то парламента нельзя было бы оправдать. Но король никогда не отказывался отъ худшихъ изъ злоупотребленій безъ продолжительной борьбы и рѣдко безъ крупной взятки; едва онъ выпутывался изъ затрудненій, какъ тотчасъ же забывалъ свои обѣщанія; скорѣе какъ низкій торгашъ, чѣмъ какъ великій король, онъ удерживалъ за собою и прерогативу, и огромную сумму, которая была ему заплачена за уступку прерогативы; по этимъ-то причинамъ и было необходимо и справедливо связать ограниченіями того, кого нельзя было связать ни закономъ, ни честью. Этого мало: даже дѣлая тѣ самыя уступки, о которыхъ вы говорите, онъ выказывалъ свою смертельную ненависть къ народу и его друзьямъ. Онъ не удовольствовался тѣмъ, что вопреки всему, когда-либо считавшемуся законнымъ въ Англія, издалъ повелѣніе, чтобы члены палаты общинъ были обвинены въ государственной измѣнѣ предъ рѣшеткою лордовъ, и тѣмъ нарушилъ и судъ присяжныхъ, и привилегіи палаты; нѣтъ: не довольствуясь нарушеніемъ закона посредствомъ своихъ министровъ, онъ самъ, вооруженный, пытался сдѣлать на него нападеніе. Въ колыбели я святилищѣ свободы, въ самой палатѣ, мало того -- на самомъ стулѣ президента, поставленнаго для защиты свободной рѣчи и привилегій, онъ окидывалъ взоромъ скамьи, ища тѣхъ, которыхъ крови онъ жаждалъ, и выбирая своихъ противниковъ для ихъ умерщвленія. Это гнуснѣйшее оскорбленіе не удалось. Тогда онъ опять прибѣгаетъ къ старымъ штукамъ. Являются милостивые адресы. Произносятся ласковыя рѣчи. Вновь закладывается давно утраченная честь. Онъ уже никогда не нарушитъ законовъ. Онъ будетъ уважать права общинъ, какъ-бы они были его собственными. Онъ ручается достоинствомъ своей короны, той короны, которая была ввѣрена ему для блага народа и о которой онъ никогда не упоминалъ иначе, какъ только для того, чтобы легче обмануть и притѣснить этотъ народъ.
   "Военная власть -- я согласенъ съ вами -- не должна быть постоянно въ рукахъ парламента. Да и самъ парламентъ не требовалъ ея въ свое постоянное обладаніе. Онъ домогался ея только для временной безопасности. И я не вижу, на какихъ условіяхъ онъ могъ бы заключить надежный миръ съ этимъ лживымъ и злымъ королемъ, если не на такихъ, которыя лишили бы послѣдняго всякой возможности вредить.
   "Относительно междоусобной войны я не оспариваю, что она есть зло. Но что она есть величайшее изъ золъ -- это я положительно отвергаю. Людямъ, ложно разсуждающимъ, она, дѣйствительно, кажется болѣе тяжкимъ бѣдствіемъ, чѣмъ дурное правительство, потому что ея бѣдствія сосредоточены на небольшомъ пространствѣ и въ короткій промежутокъ времени и 4егко могутъ быть замѣчены покинуты однимъ взглядомъ. Бѣдствія же народовъ, управляемыхъ тиранами, распредѣляются между многими столѣтіями и многими мѣстами, и хотя они тягостнѣе и многочисленнѣе, однако менѣе наглядны. Когда демонъ тиранніи вселился въ политическое тѣло, то онъ выходитъ изъ него не иначе, какъ съ борьбою, пѣной и судорогами. Неужели онъ долженъ вѣчно мучить это тѣло, чтобы, выходя, не корчить и не терзать его? Право, этотъ аргументъ о бѣдствіяхъ войны годился бы скорѣе для моего друга Эльвуда или кого-либо другаго изъ людей, называемыхъ квакерами, чѣмъ для придворнаго и кавалера. Аргументъ этотъ приложимъ къ этой войнѣ столько же, сколько и во всѣмъ другимъ, какъ внѣшнимъ, такъ и внутреннимъ; а въ этой войнѣ -- менѣе къ палатамъ, чѣмъ къ королю: потому что при нѣкоторой искренности и умѣренности король могъ бы сдѣлать ненужнымъ то, что обязанность палатъ въ отношеніи къ Богу и людямъ принудила ихъ тогда сдѣлать".
   "Извините, м-ръ Мильтонъ,-- сказалъ м-ръ Коули,-- мнѣ больно слышать отъ васъ такой отзывъ объ этомъ добромъ королѣ. Онъ, дѣйствительно, былъ въ высшей степени несчастливъ тѣмъ, что царствовалъ въ такое время, когда духъ современнаго поколѣнія былъ за свободу, а примѣры прежнихъ вѣковъ за прерогативу. Съ нимъ случилось то же, что съ Христофоромъ Колумбомъ, когда онъ пустился въ неизвѣстный океанъ и увидѣлъ, что руководившая имъ въ плаваніи стрѣлка компаса отклонилась отъ сѣвернаго полюса, къ которому прежде постоянно обращалась. Такъ было и съ Карломъ. Ему измѣнилъ компасъ и поэтому король не могъ идти вѣрно. Еслибы онъ былъ королемъ неограниченнымъ, то, безъ сомнѣнія, подобно Титу Веспасіану, былъ бы названъ отрадой человѣчества. Еслибы онъ былъ дожемъ Венеціи или штатгальгеромъ Голландіи, то никогда не преступилъ бы законовъ. Но онъ жилъ въ такое время, когда наше правительство не имѣло въ законахъ ни ясныхъ опредѣленій, ни сильныхъ санкцій. Итакъ, пусть его ошибки будутъ приписаны его времени. А честь его добродѣтелей принадлежитъ ему самому.
   "Никогда не было болѣе милостиваго государя, ни болѣе истиннаго джентльмена. Во всѣхъ удовольствіяхъ онъ былъ умѣренъ, въ разговорѣ кротокъ и важенъ, въ дружбѣ постояненъ, относительно своихъ слугъ -- щедръ, относительно королевы -- вѣренъ и любящъ, въ битвѣ -- храбръ, въ печали и плѣну -- рѣшителенъ, при смерти -- крайне богобоязненъ и незлопамятенъ въ врагамъ.
   "Что касается его угнетеній, то взглянемъ на прежнюю исторію этого королевства. Іакова никогда но называли тираномъ. Объ Елисаветѣ говорятъ, что она была матерью своего народа. Развѣ они были менѣе самовластны? Развѣ они никогда не налагали рукъ на кошельки своихъ подданныхъ иначе, какъ по акту парламента? Развѣ они никогда не заточали дерзкихъ и непокорныхъ людей иначе, какъ законнымъ путемъ? Развѣ судъ Звѣздной палаты былъ при нихъ менѣе дѣятеленъ? Развѣ уши пасквилистовъ были болѣе безопасны? Прошу васъ, не судите о королѣ Карлѣ такимъ образомъ. Довольно того, что при своей жизни онъ былъ судимъ за нарушеніе законовъ, названія которыхъ никто никогда не слыхалъ, пока они не были отрыты для его погибели. Пусть съ его славой не обращаются такъ, какъ съ его священнымъ и помазаннымъ тѣломъ. Пусть не судятъ его память за основаніи принциповъ, найденныхъ ex post facto. Не станемъ но духу одного поколѣнія судить человѣка, котораго характеръ сложился по нраву и образцу другаго."
   "Поймите меня, д-ръ Коули,-- сказалъ м-ръ Мильтонъ: Насколько, въ началѣ своего царствованія, Карлъ подражалъ своимъ предшественникамъ, и его не порицаю. Ожидать, чтобы короли, по собственному побужденію, ограничили свою прерогативу, было бы дѣломъ очень скудной мудрости. Поэтому, все незаконное, несправедливое или жестокое, что Карлъ сдѣлалъ или допустилъ въ первые годы своего царствованія, я прохожу молчаніемъ. Но гдѣ найдемъ мы оправданіе тому, что было сдѣлано послѣ торжественно-даннаго королемъ согласія на Прошеніе о Правѣ? Положимъ,-- хотя, впрочемъ, я съ этимъ несогласенъ,-- что тираннія отца Карла и королевы Елисаветы была тягостна не менѣе его деспотизма. Но клялся ли, подобно ему, его отецъ, клялась ли королева воздерживаться отъ этихъ жестокостей? Отказались ли они, подобно ему, изъ солидныхъ и цѣнныхъ соображеній, отъ своихъ вредныхъ прерогативъ? Конечно, нѣтъ: онъ сдѣлалъ непримѣнимыми къ нему всякія извиненія, какія вы могли бы представить въ его пользу.
   "Границы странъ бываютъ, большею частью, какъ извѣстно, полемъ безпрестанныхъ войнъ и безпорядковъ. То же самое было съ неопредѣленными границами, которыя въ старину отдѣляли права народа и прерогативу короны. Они были спорною землей нашей политики. Не удивительно, если съ одной стороны и съ другой бывали частыя вторженія. Но когда трактаты заключены, пространства измѣрены, линіи проведены и пограничные знаки поставлены, тогда то, что прежде могло быть сочтено невинной ошибкой или справедливымъ возмездіемъ, становится грабительствомъ, клятвопреступленіемъ, смертнымъ грѣхомъ. Онъ не зналъ, говорите вы, какія изъ его правъ были основаны на древнемъ законѣ и какія только на порочномъ примѣрѣ. Но развѣ онъ не читалъ Прошенія о Правѣ? Развѣ не съ его трона было произнесено: Soit fait comme il est désiré.
   "Что касается до его частныхъ добродѣтелей, то рѣчь не о нихъ. Развѣ вы не помните,-- и м-ръ Мильтонъ улыбнулся, хотя нѣсколько сурово,-- что д-ръ Кай говоритъ въ "Виндзорскихъ проказницахъ" Шекспира? Что честному человѣку дѣлать въ моемъ кабинетѣ? ни одинъ честный человѣкъ не полѣзетъ въ мой кабинетъ! То же самое скажу и я. Ни одинъ честный человѣкъ не станетъ дѣлать насъ своими рабами. Если онъ нарушаетъ слово, данное народу, то искупается ли это вполнѣ тѣмъ, что онъ держитъ слово, данное товарищамъ? Если онъ угнетаетъ вымогаетъ цѣлый день, то должно ли его считать безупречнымъ потому, что онъ молится ночью и утромъ? Если онъ ненасытенъ въ грабежѣ и мщеніи, то должны ли мы не обращать на это вниманія потому, что онъ воздерженъ въ пищѣ и питьѣ? Если онъ жилъ тираномъ, то должно ли все быть забыто потому, что онъ умеръ мученикомъ?
   "По моему мнѣнію, онъ былъ человѣкъ, который въ такой степени обладалъ наружнымъ видомъ добродѣтели, что это могло сдѣлать его пороки крайне опасными. Онъ не былъ тираномъ по нашему обыкновенному англійскому образцу. Ричардъ II, Эдуарды II и IV и Генрихъ VIII были люди расточительные, веселые, буйные, охотники до женщинъ и вина, не прикрывавшіеся наружною святостью и важностью. Карлъ былъ правитель по образцу итальянскому: важный, степенный, торжественный, воздержный, столь же постоянный въ молитвахъ, какъ священникъ, и столь же забывчивый относительно своихъ клятвъ, какъ атеистъ."
   М-ръ Коули возразилъ нѣсколько рѣзко: "Мнѣ больно, сэръ, слышать, что вы говорите такимъ образомъ. Я надѣялся, что раздраженіе, произведенное этими бурными временами, уже успокоилось. Но, конечно, м-ръ Мильтонъ, что бы вы не думали о характерѣ короля Карла, вы не станете оправдывать его убійства."
   "Сэръ,-- отвѣчалъ м-ръ Мильтонъ,-- я былъ бы человѣкъ жесткаго и страннаго нрава, еслибы запальчивость, которую мнѣ приписывали въ мои болѣе молодые годы, не уменьшилась вслѣдствіе горестей, которыми Всемогущему Богу угодно было наказать мою старость. Я не стану теперь защищать всего, что я могъ написать прежде. Но я все-таки скажу, что не вижу, почему король долженъ быть изъятъ отъ всякаго наказанія. Развѣ справедливо, чтобы тамъ, гдѣ наиболѣе дано, наименѣе взыскивалось? Сообразно ли съ политикой, чтобы тамъ, гдѣ существуетъ наибольшая возможность вредить, не было для другой стороны надобности ограждать себя? Но вы скажете, что на этотъ случай нѣтъ закона. Законъ существуетъ. Существуетъ законъ самосохраненія, начертанный самимъ Богомъ въ нашихъ сердцахъ. Существуетъ первоначальный союзъ общества, который не былъ изсѣченъ въ камнѣ, ни припечатанъ сургучемъ, ни написанъ на пергаментѣ, ни изложенъ въ какой-нибудь опредѣленной формѣ людьми, когда они, во-время-бно, соединились, но который заключался въ томъ фактѣ, что они такимъ образомъ соединились, который подразумѣвался во всѣхъ послѣдующихъ законахъ и который не можетъ быть отмѣненъ никакою властью или потерять свою силу вслѣдствіе опущенія его въ какомъ-нибудь кодексѣ, такъ-какъ изъ него истекаютъ всѣ кодексы и всякая власть.
   "Не могу я хорошенько понять и того, почему вы, кавалеры, да и многіе изъ насъ, которыхъ вы насмѣшливо называли круглоголовыми, дѣлаютъ различіе между людьми, сражав