Кок Анри Де
Ферроньера

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (La Belle Ferronnière)
    При первом издании перевода очерк назывался "Ферроньша".

Анри де Кок.
Ферроньера

0x01 graphic

Леонардо да Винчи. Прекрасная Ферроньера. 1495

   История прекрасной Ферроньеры [В старорусском переводе 1886 года эта героиня названа "Ферроньшей", т.е. "женой Феррона", по аналогии с "капитаншей", "бригадиршей", "генеральшей". Но во всём мире принято звать эту историческую женщину Ферроньерой, в том числе и из-за почтения к легендарной картине Леонардо да Винчи, на которой изображена эта женщина] теряется во мраке древности, и по-видимому те, которые должны бы были разъяснить этот мрак, еще более его увеличивают. но мы расскажем истинную историю жизни этой куртизанки, и рассчитываем, что читатели останутся довольны.

Глава I,
рассказывающая о том, что Жак Феррон нашел осенней ночью на углу улицы

   Было 20 ноября 1536 года. Вечер был холодный и дождливый. Пробило девять часов на колокольнях, а колоколен в то время (в царствование Франциска I [Франциск I (фр. François I-er; 1494-1547) - король Франции с 1 января 1515 года, сын графа Карла Ангулемского, двоюродного брата короля Людовика XII, и Луизы Савойской. Основатель ангулемской ветви династии Валуа. Его царствование ознаменовано продолжительными войнами с Карлом V Габсбургом и расцветом французского Возрождения]) церквей и монастырей в Париж было великое множество).
   Закутанный в простое полукафтанье из черного сукна. Жак Феррон, адвокат в парламенте, шел по улице Tenauxle Fevre, направляясь к своему дому, находившемуся близ улицы Шартрон. Перед ним, освещая дорогу, шел его клерк Алэн Бриду, горбун самый замечательный, -- горбун и спереди и сзади. Хозяин и клерк шли настолько поспешно, сколько это было возможно по тогдашним парижским улицам, на которых не было ничего трудного сломать себе шею или упасть в яму. Но и адвокат, и клерк знали свой квартал. Еще несколько шагов, и они были бы в улице Шартрон, как вдруг, справа от них, раздался шум, заставивший их остановиться.
   Это была какая-то жалоба, какой-то плач, какое-то рыдание... Вернее сказать, это было всё вместе. И по роду занятий и по принципам Феррон не был чувствителен; прежде всего, на пустынной улице, ночью, не всегда было благоразумно беспокоиться о людях, плачущих на улице. В XVI веке, мошенники были похитрее, чем теперь.
   Однако, не отдавая себе отчета о впечатлении, произведенном на него этими звуками, мэтр Феррон обратил свой взгляд в ту сторону, откуда слышался этот плач; в то же время, повинуясь тому же чувству, Алэн Бреду обратил свой фонарь на то же место.
   Глазам адвоката и клерка представилось печальное зрелище.
   На каменной скамье, у стены старого домика, неподвижно лежала женщина в рубище. Перед этой женщиной, в таком же рубище, на коленах, стояла маленькая девочка. Эта-то девочка и плакала, -- плакала только ради плача, ибо вся погруженная в свое горе, она даже не слыхала как подошли к ней двое мужчин, которые стояли в трех или четырех шагах от нее и рассматривали ее. Окончив осмотр, Алэн Бриду выразился таким образом:
   -- Нищие цыганки, которых избили какие-нибудь распутники. Как только наш король вернулся из Испании, так в Париже их как песку на дне морском. Он не стоят даже и дров. Пойдемте, хозяин.
   Клерк готовился уйти. Но когда он спустил фонарь, девочка повернула голову, и свет упал на ее лицо.
   -- Постой! -- приказал Феррон, и подошел к ребенку. -- О чем ты плачешь?
   -- Матушка моя умерла.
   -- Ты уверена, что она умерла?
   -- Уверена. Я ее целую, а она меня -- нет. У нее и сердце не бьется. Дайте вашу руку, господин. Неправда ли, что у нее сердце не бьется?.. О! она мне еще сегодня утром сказала: "я чувствую себя дурно, Зара". Если бы у нас были, деньги, мы зашли бы в гостиницу... она бы выпила несколько капель вина, чтобы отогреться... она всегда холодела... но у нас не было ни гроша! Когда болен, негде достать денег. О, моя бедная матушка! Да, ты умерла, потому что не слышишь, как я плачу.
   Феррон, как мы уже сказали, вовсе не был нежен по природе; но должно думать, что и в самых черствых душах бывают минуты умиления. И должно быть такая минута наступила для адвоката.
   Рыдания девочки заставили его задрожать; он без всякого отвращения позволил ребенку взять руку и приложить ее к похолодевшей уже груди матери, и пока девочка говорила, он не переставал смотреть на нее и слушать, с особенным вниманием. Чтобы это значило? Нарождающаяся любовь? Полноте! Любовь около трупа! Разве любовь может родиться рядом со смертью?.. И притом Зара была не такого возраста, чтобы могла внушить любовь. Ей едва ли было четырнадцать лет. Нет, то была симпатия. В первый раз во всю свою жизнь, -- а ему было уже пятьдесят лет, -- Феррон, наслаждавшийся только звоном золота, ощутил в себе нечто человеческое. В первый раз во всю свою жизнь, глядя на плачущую девочку, он пролил несколько слезинок.
   Обращаясь к клерку, не только изумленному, но даже испуганному этой сценой, Феррон сказал ему:
   -- Ступай вперед и скажи Жаборне, чтоб она сняла матрац со своей постели и положила бы в нижнюю залу да развела бы огонь.
   Горбун удалился без всякого возражения. Адвокат наклонился к трупу нищей.
   -- Что вы хотите делать, мессир? -- живо спросила Зара.
   -- Если, дитя мое, мать ваша не умерла, я хочу попробовать возвратить ее к жизни. Если этого невозможно будет сделать, пока ее схоронят, не лучше ли будет для вас пробыть это время у меня, чем на улице.
   -- Да. О да, мессир!.. Благодарю вас! -- бормотала девочка.
   Феррон был силен, а тело цыганки легко и притом жилище адвоката находилось по близости; через несколько минут, сопровождаемый девочкой он дошел до дому. Старая служанка уже приготовила матрац и развела огонь.
   Феррон немного знал медицину, но он тщетно употреблял все усилия, чтобы оживить мать Зары. Напрасно он разжал ножом зубы и влил ей в рот несколько капель крепкого спирта для того, чтобы возбудить кровообращение он прикладывал ей на живот горячие салфетки, -- но она умерла... умерла совершенно.
   На другой день по просьбе г-на адвоката, бывшего в отличнейших отношениях с аббатом церкви св. Антуана, она была погребена в углу кладбища св. Иоанна...
   В сопровождении Жиборны маленькая Зара провожала прах матери на кладбище; когда она вернулась в дом адвоката, тот сидел в той же самой комнате, в которую накануне он перенес тело цыганки. Ребенок прямо подошел к нему и стал перед ним на колени.
   -- Благодаря вам, мессир, у моей матушки есть гробница... я этого никогда не забуду... У вас одна только служанка, -- хотите другую? С этого дня я принадлежу вам.
   -- Хорошо, малютка, -- ответил Феррон, быть может, и подозревавший это предложение. -- Хорошо! Я принимаю твое предложение. У меня нет семейства и мало друзей... Ты будешь жить здесь не как служанка, а как мое дитя. Но привыкнув к свободе, ты, быть может, соскучишься в четырех стенах.
   Зара печально улыбнулась.
   -- Что я буду делать со своей свободой, когда нет матушки?.. возразила она. -- Хорошо было рядом с ней пробегать леса и поляны... Одна я заблудилась бы.
   -- Но из какой ты страны? где твоя родина?
   Зара не знала где родилась; она знала только одно, что они пришли во Францию из Кастилии, в 1526 году, с матерью и отцом, вместе с толпой бродячих цыган. Ей было четыре годика. Ее отец делал деревянные ложки; но весьма вероятно, что в настоящее время он занимался каким-нибудь другим более легким промыслом, потому что остановленный в Орлеане, он был... повешен. С этого времени мать Зары пела и плясала на площадях, чтобы прокормить себя и ребенка... Но климат Франции не годился для цыганки; она постоянно жалела о своей Испании, и особенно грустила о своем муже. А когда она грустила, она плакала и не имела сил ни петь, ни плясать.
   И вот, в один из подобных дней она упала, чтобы больше не вставать, без сомнения прося последним вздохом, чтоб Провидение позаботилось о ее дочери, и Провидение услыхало просьбу матери: с этого времени у Зары было не только убежище, но еще и тот, который так великодушно сказал ей: "я буду твоим отцом!" Мы увидим, что то был странный отец...

Глава II,
повествующая о том, каким образом Зара вышла замуж за адвоката Феррона

   В течение двух лет Зара или скорее Жанна, потому что по весьма уважительной причине адвокат вместо языческого дал ей христианское имя, -- могла, только поздравлять себя с переменой существования. С течением времени она утешилась в потери матери: по природе она была резва и сметлива... Феррон даже радовался ее веселью...
   Однажды утром она пела, тогда как адвокат занимался делами, и Жиборна хотела заставить ее замолчать.
   -- К чему вы вмешиваетесь не в свое дело! -- сурово сказал ей Феррон, потому что он никогда не работал так охотно, как в то время, когда слышал голос молодой девушки.
   При этом она была умна. Феррон выучил ее читать и писать и был в восхищении от успехов своей ученицы. То был луч солнца, который проник в его мрачное жилище. Луч этот осветил не только жилище, но и его самого: Феррон не походил на самого себя.
   Алэн Бриду не мог опамятоваться от изумления. "Моего хозяина переменила колдунья, говорил он самому себе, и зло улыбаясь, потому что горбун был зол, он прибавлял, искоса поглядывая на Жанну: "Его околдовала девчонка... и не удивительно!.. ведь она цыганка!.. Но ей пятнадцать лет, а ему пятьдесят два года... неужели он захочет?.. Э!.. э!.. цыпленок которого поджаривают на вертеле и которого съедят с жадностью, когда он будет готов..."
   Алэн Бриду рассчитывал не совсем верно. Феррон действительно старательно поджаривал цыпленка на вертеле, но не ему пришлось им полакомиться.
   Между тем доброе дело как будто принесло ему счастье: дела адвоката преуспевали. В начале 1539 года у него было столько занятий, что он был вынужден взять для Алэна помощника. Второй клерк был сыном золотых дел мастера, давно уже соединенного узами дружбы с Жаном Ферроном. Его звали Рене Гитар. То был семнадцатилетний мальчуган, белокурый как созревший колос, нежный как агнец, прекрасный как амур и скромный как девушка. Феррон видел, как он родился, почему ему и не пришло в голову, что он поступает неблагоразумно, беря юношу к себе в дом.
   Рене был давно уже прелестным юношей, способным внушить страсть, а Феррон все еще считал его за молокососа, у которого как говорится, материнское молоко на губах не обсохло. И в течение первых трех месяцев Рене вел себя так, что вполне оправдывал воззрение Феррона. Постоянно занятый работой, Рене даже и за столом открывал рот только для того, чтобы есть и пить, так что Феррон иногда его спрашивал уж не онемел ли он. -- что заставляло краснеть до ушей мальчугана и сильно смеяться Жанну. "У Рене совсем глупое лицо!" шептала она на ухо адвокату. И тот был совершенно с этим согласен. В том убеждении, что Рене не выдумает пороха, а потому не опасен, он охотно дозволял ему по вечерам делить компанию с Жанной.
   Феррон сделал ошибку, предоставив Жанне образовать Рене, потому что действуя, таким образом, он лишал себя возможности привести в исполнение одну из самых дорогих своих грез. Та симпатия, которую он почувствовал при виде дочери цыганки, не замедлила перейти в любовь, и в любовь тем более пламенную, что чувствуя стыд, он самым заботливым образом скрывал ее. Не сознаваясь самому себе, Феррон понимал все безумие своей любви к девочке; он понимал, что если бы для обладания ею, он не колеблясь решился принять адские муки, добровольно она не согласилась бы соединить свои младые лета с его зрелостью.
   Он понимал всё это, и вот почему не осмеливался сказать Жанне: "Я люблю тебя!" А между тем он любил, -- любил с каждым днём всё с большею яростью. Вдали от нее, часы казались ему веками, -- вблизи -- секундами. Днем он желал, чтобы она постоянно находилась с ним и продолжал заниматься ее образованием. Ночью часто, на цыпочках он подходил к ее двери, чтобы подслушать ее спящее дыхание.
   Кто передаст мысли, кипевшие тогда в его мозгу! В одну ночь он не выдержал. Доверчивая как ребенок. Жанна оставила дверь своей спальни не запертою... Дрожащей рукой адвокат отворил дверь и проник в комнату. Луна, проникая сквозь ставни, освещала постель девочки, которая покоилась в самом обольстительном беспорядке, закинув свои белые ручки за голову, с полуобнаженной грудью.
   Феррон приближался, задыхаясь. Но она сделала движение... с ее губ сорвался какой то лепет... Он бежал как вор, застигнутый на месте преступления. На другой день после нескольких часов тревожного сна, Жак Феррон сказал самому себе: "Нужно кончить! Я слишком люблю ее! Она должна быть моею, а для того, чтобы быть моею, она будет моей женой!.."
   Но когда, по обыкновению, каждое утро, видя его входящим в комнату, где она приготовляла завтрак, Жанна говорила ему: "Здравствуйте, отец!" адвокат чувствовал, что намерение его изменялось.
   Месяца два, три прошли, ничего не изменив в их отношениях. И если бы не случай, о котором мы расскажем, Феррон, быть может, долго бы еще не сделал объяснения. Этот случай доказывает что на самом деле: "Несчастье иногда ведет к добру!"
   Несчастье в этом обстоятельстве явилось для Феррона под видом Рене Гитара... Но как иногда бывают различны взгляды! В этом несчастии Жанна была совершенно расположена видеть счастье.
   Это случилось весной, в воскресенье, после полудня; Феррон отправился из дому по важному делу; Алэн Бриду также был в городе, Жиборна на кухне готовила обед, Жанна, сидя у окна в нижней зале вышивала.
   Напротив нее, сидя на скамье, Рене читал вслух историю добродетельных первосвященников и благородных князей, именуемых Маккавеями, переведенную с латинского на французский Шарлем Сен-Желей, архиепископом Ангулемским.
   Чтение было самое нравственное, а потому, без сомнения, всего менее способное внушить игривые мыли, но в таком, конечно, случае когда его слушают. Но Жанна не слушала в эту минуту чтения, она слушала и особенно смотрела на чтеца.
   Жанна, на самом деле, была невинна, но во-первых у ней в жилах текла кастильская кровь, а во вторых, каким образом допустить, чтобы девочка, которая до четырнадцати лет странствовала по свету то там, то сям, не видала некоторых вещей, о которых, быть может против ее воли, она должна была вспомнить и испытать в лишь шестнадцать.
   И вот, останавливая клерка на самой середине похождений Маккавеев, Жанна быстро сказала ему:
   -- Как вы далеко сидите от меня, Рене!.. Почему это?
   Рене с изумлением взглянул на вопросительницу.
   -- Но я там, -- возразил он, -- где имею привычку сидеть....
   -- Привычку! привычку! Подойдите же! К тому же эта книга не занимает меня. А вас она занимает, или вы предпочитаете поговорить?
   -- Поговорить?.. о чем же?
   -- О чем, о чем! Который вам год, Рене?
   -- На Рождестве будет семнадцать.
   -- Вы шестью месяцами старше меня. Вы уж мужчина и скоро задумаете жениться?
   -- Жениться?.. Что вы!..
   -- Вы не хотите жениться!?
   -- Я еще очень молод для этого.
   -- Ну, а если бы вы кого-нибудь любили?.. Вы кого-нибудь любите?..
   -- Я... да... только... право...
   Клерк не понимал более где он... тем более, что спрашивая таким образом, Жанна рассматривала его как то особенно странно. Он приблизился к ней настолько, что стулья их соприкасались; Жанна уронила свое вышиванье, Рене -- книгу.
   -- Ну же? -- прошептала она, прислоняя свою голову к плечу Рене. -- Вы не хотите мне сказать, кого вы любите? Вы отказываетесь взять меня в свои наперсницы.
   -- О нет!.. Я не... Только...
   Рене не кончил; когда он бормотал эти слова, его белокурые волосы смешались с черными кудрями Жанны; вдруг дверь залы отворилась и в ней показался человек с бледным лицом и дрожащими членами... Это был мэтр Феррон.
   Войдя таким образом, что дети его не слыхали и удивленный тем, что не слышит чтения, за которым он их оставил, адвокат ощутил подозрение и приложил ухо к двери. Но он и тут не услыхал ничего больше, так как ни Жанна, ни Рене не считали нужным кричать...
   Но безмолвие тоже бывает красноречиво. Это-то красноречие заставило побледнеть Феррона, в своем собственном интересе не желавшего продолжения немого разговора между молодыми людьми.
   Рене, дрожа, встал при внезапном появлении жестокого хозяина. Стараясь казаться спокойной, Жанна подняла свою работу и спросила:
   -- Это вы, папенька?
   Отец не отвечал дочери; он пальцем показал клерку на отворенную дверь и сказал ему хриплым голосом:
   -- Уходи! уходи скорее! Я тебя выгоняю! И если ты дорожишь своей шкурой запомни, -- никогда, никогда не переступай порог этого дома!..
   Жанна в свою очередь испугалась. Согнувшись вдвое, как собака под плетью хозяина, бедняжка Рене убежал, не сказав ни слова.
   -- Но как же... -- воскликнула молодая девушка.
   Феррон бросился к ней и тем же глухим голосом, подобным отдаленному грохотанью грозы, сказал:
   -- Жанна, ты хочешь, чтобы я убил этого мальчика?
   -- Убить?.. О, Боже! но за что же вы убьете его?
   -- За то, что ты его любишь.
   -- Я его люблю? вы ошибаетесь! Я не люблю его.
   -- Любишь:
   -- Нет!..
   -- Поклянись!
   -- Я... Ну, а если бы я любила его, что бы в том было дурного?
   -- Что бы было? Ах! Ты не предвидела, что я тоже люблю тебя, Жанна! Люблю всею силою моей души..: Я думаю только о тебе! Я живу только для одной тебя!.. К чему ты бежишь?.. Моя любовь тебя ужасает!.. Но подумай, мое дитя, что эта любовь для тебя настоящее и будущее... счастье... богатство!.. Вместе с сердцем я предлагаю тебе мою руку. Скажи, ты не надеялась на такую блестящую будущность? Ты будешь моей женой, Жанна, -- моей женой: я так решил. Ты будешь носить мое имя, будешь обладать всем, что я имею. О! если бы ты знала, как я тебя люблю. Я полюбил тебя с первой минуты, как тебя увидел. Правда, я уже не молод; у меня уже седые волосы; но что за дело если моему телу пятьдесят лет, когда моей душе только двадцать. А около тебя, слышишь ли, мне только двадцать. Ты моя первая и последняя любовь. Отвечай. Ты согласна? Без меня, где бы ты была теперь? Ты переходила бы из города в город, без пристанища и хлеба, и притом не моя вина, что мать твоя умерла. Я сделал все, чтобы сохранить ее... И если бы ты спросила у своей матери должна ли бы ты сделаться моей женой, я уверен, она ответила бы "да!" Жена адвоката, богатого адвоката, -- ты будешь завидовать своей участи, Жанна! Неправда ли, ты согласна? Я сейчас рассердился, когда застал тебя и Рене... Я был неправ. Разве ты можешь любить этого ребенка? Ты смеялась, ты шутила с ним... вот и все, и я радуюсь, что он доставил мне случай высказаться. Твою руку, дай мне твою руку, моя Жанна, как доказательство твоей благодарности. О, будь спокойна? если ты еще не любишь меня как мужа, я буду терпелив, пока ты будешь приказывать, и останусь твоим отцом, твоим другом. Но подумай, по крайней мере, когда мы женимся, не буду больше бояться, что нас разлучать. Моя прелестная, моя возлюбленная, Жанна, что ты ответишь мне? -- в третий раз спросил он.
   -- А что если я не соглашусь? -- спросила она.
   Он вздрогнул.
   -- Я начну с того, что убью Рене, -- ответил он, -- потому что ты доказала бы мне, что ты его любишь, доказала бы, что ты солгала мне...
   Она пожала плечами.
   -- Нет, я не солгала.
   -- Почему же ты отказала бы мне?
   -- Не знаю. Вы говорите, что предлагаете мне счастье, но если я сделаюсь вашей женой, я захочу выходить на прогулку чаще, чем теперь.
   -- Ты будешь выходить каждый день. Мы будем каждый день прогуливаться.
   -- Потом, вы также обещаете мне, что дадите мне время полюбить вас как мужа?.. быть может это будет продолжаться не долго, но привыкнув видеть в вас только отца...
   -- Обещаю тебе это еще раз, Жанна! Я дам тебе время, сколько ты хочешь, чтобы полюбить меня как мужа.
   -- Вы клянетесь?
   -- Клянусь.
   -- Так покупайте мне подвенечное платье.
   Через неделю Жанна стала мадам Феррон.

Глава III,
доказывающая, что адвокат Феррон сделал бы лучше, если бы не женился на Жанне

   Увы! женясь на Жанне, Феррон не подозревал к каким мукам приговорил он самого себя. Желать того, чего не иметь, быть может страдание, но страдание, ослабляемое надеждой иметь то, чего желаешь, но обладать и не обладать, быть властелином сокровища и не иметь права коснуться его, -- о, какое наказание! И это-то наказание было уделом Феррона с тех пор, когда он женился на Жанне.
   Свадьба происходила без шума и великолепия, в той самой церкви, аббат которой был приятелем адвокату. Церемония завершилась обедом, на котором присутствовал сказанный аббат, двое старых коллег Феррона и Аллен Бриду, его клерк.
   За десертом Аллен попробовал оживить праздник, пропев песню, которую он сочинил но этому поводу. Но певец пел так фальшиво и песня была так печальна, что Жанна оборвала ее на втором куплете.
   -- Довольно! -- сказала она. -- Мне кажется, я слышу de profundis [De profundis - букв. "Из глубин" (лат.). Начало покаянного псалма 130, который читается как отходная молитва над умирающим].
   Алэн улыбнулся своей злой улыбкой.
   -- Делают, что могут, -- возразил он. -- Я ведь не поэт.
   -- Вам не было нужды и объяснять этого, -- заметила Жанна.
   За эти слова горбун возненавидел жену своего хозяина. Маленькие причины порождают, как известно, великие следствия. Свидетели и аббат простились; Аллэн Бреду отправился на свой чердак... Наконец Феррон остался один со своей женой. Жанна сидела задумчивая, облокотившись на стол.
   -- О чем вы думаете, мой друг? -- сказал Феррон. Она вскочила, как будто кто-нибудь ее нечаянно разбудил ото сна.
   -- Я?.. -- возразила она. -- Ни о чем.
   -- Вы быть может устали?
   -- Немного, да.
   -- Если бы вы успокоились?..
   -- Вы правы; я пойду ложиться спать.
   Она хотела взять светильник; муж предупредил ее.
   -- Не позволите ли вы, чтобы я проводил вас в вашу спальню?
   Она сделала утвердительный знак.
   Спальня Жанны была настолько изящна, на сколько могла быть изящна в XVI веке спальня горожанки; и особенно в последние восемь дней Феррон старался украсить ее, наполняя ее дорогими вещицами, венецианскими зеркалами, статуэтками и картинами.
   Когда адвокат вошел в эту комнату, он испустил вздох удовольствия: храм был достоин своего идола. Он поставил свечу на стол и сел; Жанна стояла неподвижно.
   -- Не разденетесь ли вы? -- сказал он.
   На этот раз Жанна отрицательно покачала головой. Он продолжал, смягчая свой голос:
   -- Муж, моя Жанна, имеет право присутствовать при ночном туалете своей жены,
   -- Муж -- это возможно. Но вы дали мне обещание остаться моим отцом столько времени, сколько я пожелаю.
   Феррон нахмурился. Он не рассчитывал, чтобы ему напомнили так скоро о его обещании. Однако он встал.
   -- Пусть так! -- ответил он. -- Я вас оставляю. Но отцу позволительно поцеловать своего ребенка.
   Она подставила ему лоб.
   -- О. Жанна, Жанна! -- прошептал он. И в то же время, прижав ее к своей груди, своими жадными губами он отыскивал губы молодой девушки... Но она с силой оттолкнула его.
   -- Ах! -- вскричала она. -- Не заставьте меня уже раскаиваться в том, что я согласилась выйти за вас замуж...
   Феррон с минуту мрачно смотрел на свою жену. На молодом лице женщины выразилось все внутреннее чувство, и это чувство было не что иное, как отвращение. Несчастный бежал в свою комнату, где целую ночь чей то голос повторял ему: "Она не полюбит тебя никогда. Ужас со временем проходит но отвращение никогда! никогда!"
   Но кто склонится даже перед доказательством если это доказательство находится в противоречии с его желаниями? На другой день адвокат говорил самому себе: "я буду так добр к ней, что заставлю ее полюбить меня."
   Мэтр Феррон опять-таки обманывался. Сердце не покоряется благодеяниями. Любовь -- маленький, неблагодарный божок, который двадцать девять раз из тридцати повернется спиной к тому, кто посвятил свое золото и кровь для равнодушного эгоиста. Жанна наружно выказывала благодарность к своему мужу, но в сущности не питала к нему ничего. Когда через месяц терпения и преданности, Феррон умолял свою жену наградить его нежностью, она оттолкнула его.
   Это было уже слишком; на этот раз мужчина возмутился.
   Был тоже вечер, в той же самой комнате, в которой он в первую ночь брака пробовал умолять ее, Феррон сказал жене:
   -- Я люблю тебя, Жанна, больше чем когда либо: хочешь любить меня?
   -- Как отца, -- всегда, отвечала она.
   -- А! как отца! -- повторил он. -- Слушай же Жанна: я устал повиноваться... я приказываю в свою очередь... Ты все хочешь обращаться со мной, как с отцом... Здесь нет отца.... здесь любовник... здесь муж... Сегодня, ночью, ты будешь вся принадлежать мне...
   Говоря таким образом, с наполненными кровью глазами, со свистящим дыханием, он готовился броситься на Жанну.
   Она быстро наклонилась, и подняв юбку, выхватила из-за своего пояса стилет который она носила как все дамы и даже испанские крестьянки того времени. Потом, открывая свою грудь, она сказала:
   -- Вы возьмете меня, только мертвую. Потому что, клянусь вам душой матери, от которой я получила этот кинжал в наследство, если вы сделаете ещё шаг, я убью себя!..
   Феррон сделал три шага... только назад.
   -- Ах, так ты очень меня ненавидишь! -- простонал он.
   -- Нет! -- возразила она, -- я вас не ненавижу. Напротив, я питаю к вам глубокую дружбу... Но то, чего вы хотите... это сильнее меня... мысль принадлежать вам -- меня ужасает! Мне кажется, что мое тело похолодеет от ваших поцелуев. Погодите... погодите еще! Быть может это чувство отвращения, о котором я сама сожалею, исчезнет...
   Феррон плакал, плакал как ребенок.
   -- Я проклят! -- воскликнул он и удалился.

* * *

   Между тем как ни тайно совершился брак Феррона и Жанны, о нем много говорили в Париже. Только один двор не знал еще об этом приключении. Заслуга занять короля Франциска I прекрасной Фероньеркой или Фероншети, как уже начинали звать жену Феррона, -- принадлежит человеку великого таланта Клеману Маро, переведшему французскими стихами Псалмы Давида. Кроме того на его обязанности лежало отыскивание каждый день женщин, способных оживить несколько пресыщенный аппетит его высокого покровителя. Это была печальная обязанность, но и Франциск I был печальный король. Хотя он и украсился титулом Возродителя наук и искусств.
   Известно также, что Франциск I дал привилегию проституткам под надзором Сесилии де Вьефвилль следовать за двором повсюду. А потому нечего удивляться, что поэт, не слишком-то наполненный принципами нравственности, для того, чтобы понравиться своему повелителю, отыскивает для него в других местах менее пошлые развлечения.

* * *

   Клеман Маро ненавидел судейских, которые очень сурово поступили с ним во время процесса с Сорбонной, и против которых в тюрьме он написал кровавую сатиру под названием "Ад". Быть может эта ненависть поэта к классу подьячих немало содействовала тому, чтобы бросить прекрасную Ферроньерку в объятия Франциска I. Клеман Маро встретил Феррона и его жену на прогулке в Пре-о-Клерк, и с первого же взгляда решился занять ею короля, хотя Феррон поспешил увести Жанну...
   Через два дня, зная что адвокат в отсутствии, поэт на всякий случай, переодевшись крестьянином, отправился в улицу Шартрон. Встреченный Жиборной, от которой он потребовал поговорить с ее господином, он был уведомлен, что самого господина нет дома, а остался клерк.
   -- Так проводите меня к клерку! -- сказал Маро после некоторого колебания.
   Алэн Бриду даже не привстал при виде этого мужика с глуповатой физиономией, с тяжелой поступью, но едва удалилась Жаборна, затворив за собой дверь, как мужик заставил клерка принять во внимание свое посещение. Подойдя к нему, с кошельком в одной и с кинжалом в другой