Гук Теодор
Жертва таинственной судьбы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Изъ New Monthly Magazine, 1839).
    Текст издания: журнал "Отечественныя Записки", No 4, 1839.

Жертва таинственной судьбы.

(Повѣсть, соч. Теодора Гука).

I.

   При посѣщеніи разныхъ городовъ и селъ, разсѣянныхъ по лицу земли, особенно въ странахъ образованныхъ, рѣдко случается путешественнику не встрѣтить какое-нибудь семейство, облеченное заманчивою таинственностію и отличающееся рѣзкими особенностями въ характерахъ, его составляющихъ, или образѣ жизни. На разные вопросы и распросы, сосѣдніе жители обыкновенное отвѣчаютъ вамъ: "странные люди эти господа; Богъ ихъ знаетъ!" или другими, столь же удовлетворительными восклицаніями. Иногда, правда, какой-нибудь мудрецъ изъ околодка разрѣшитъ всѣ ваши сомнѣнія, утверждая, съ важнымъ видомъ, что "они помѣшаны" и что онъ имѣетъ на это неоспоримыя доказательства.
   Лѣтъ пятьдесятъ тому-назадъ -- какъ повѣствуетъ исторія -- одна изъ такихъ таинственныхъ и загадочныхъ фамилій жила въ городѣ, прославленномъ именемъ Лауры и ея любовника; глава этого семейства былъ извѣстенъ подъ именемъ маркиза де-Круэнтасъ. Имя его, разсматриваемое въ этимологическомъ отношеніи, столь же мало предубѣждало сосѣдей въ его пользу, какъ и обстоятельства, по которымъ онъ поселился въ ихъ околодкѣ.
   Что городъ, то норовъ, что деревня, то обычай -- говорить пословица: есть свои тайны въ каждомъ семействѣ. Но тайна этого семейства была такова, что она оставалась тайною и для всѣхъ членовъ его, кромѣ самого стараго господина -- мы говоримъ о маркизѣ,-- и, должно отдать ему справедливость, никому не удавалось ни силой, ни лаской вынудить изъ него открытіе этой тайны. Собирая и сличая все, что невольно вырывалось у него изъ сердца въ минуты величайшей откровенности, когда онъ бывалъ въ духѣ, успѣли узнать достовѣрно только то, что какое-то необычайное происшествіе, случившееся съ его предками, пало проклятіемъ на него-самого и на дѣтей его. Какого рода было это проклятіе, въ чемъ заключалось оно? онъ никогда объ этомъ не говорилъ; но ясно было видно, что, не смотря на принужденную веселость, онъ проводилъ жизнь въ трепетномъ ожиданіи совершенія надъ нимъ этого страшнаго приговора.
   Небольшое число знакомыхъ, посѣщавшихъ его по временамъ, считало его помѣшаннымъ. О прочихъ отрасляхъ этого дома мы поговоримъ ниже, а теперь скажемъ только, что всѣ его члены извѣстны были въ Авиньйонѣ подъ именемъ "страннаго семейства".
   Маркизъ былъ видный мужчина, и, вѣроятно, въ молодости своей, славился красотою; но онъ жестоко пострадалъ отъ раны, которая широкимъ рубцемъ легла поперегъ всего лица его; о происхожденіи ея онъ никогда даже не намекалъ, стараясь всегда отклонять разговоръ отъ этого предмета, и никто не осмѣливался приступать къ нему съ распросами: такимъ-образомъ даже и это оставалось тайною. Конечно, была причина такому молчанію, и читатель узнаетъ ее, а можетъ быть и не узнаетъ изъ самаго повѣствованія.
   Маркизъ, въ то время, о которомъ мы говоримъ, былъ шестидесятилѣтнимъ вдовцомъ. Жена оставила ему дочь -- прелестную брюнетку съ большими, голубыми глазами, которые опушались темными рѣсницами, и съ лицомъ, совершенно-правильнымъ,-- и сына, такого сына, какого, можетъ-быть, не было еще ни у одного отца: онъ былъ здоровый, сильный, красивый молодецъ, пилъ славно, ругался еще лучше, а болѣе всего любилъ усмирять лошадей и биться на поединкахъ. Искусство и ловкость его въ этихъ упражненіяхъ замѣняли въ немъ почти-всѣ умственныя совершенства,
   Одежда его была неопрятна до невѣроятности; его дурно-сшитое платье, растрепанные волосы, эфесъ его шпаги, потертый отъ частаго употребленія, и измятая шляпа, напоминающая своими обвисшими перьями плакучую иву послѣ бури -- все показывало необузданность его чувствъ, его пренебреженіе къ свѣту, презрѣніе къ обществу.
   Какъ ни мало походилъ онъ на свою сестру, но еще-менѣе былъ похожъ на своего отца, который, хотя жилъ, какъ мы уже говорили, въ постоянномъ ожиданіи чего-то неопредѣленно-страшнаго, однако въ обществѣ принималъ на себя личину веселости, размѣряя и разсчитывая всѣ слова свои и дѣйствія, и обманывая такимъ-образомъ легковѣрныхъ, которые считаютъ смѣхъ лучшимъ доказательствомъ счастія, и не видятъ, между-тѣмь, не подозрѣваютъ, какими муками онъ искупаетъ этотъ смѣхъ въ минуты одинокаго размышленія о прошедшемъ, въ тишинѣ уединенной комнаты.
   Маркизъ горячо любилъ свою дочь, и, несмотря на всѣ недостатки и несовершенства ея дикаго и бѣшенаго брата, до безумія былъ привязанъ къ нему. Былъ еще одинъ человѣкъ въ этомъ странномъ семействѣ, столь же нѣжно имъ любимый, -- молодой человѣкъ, почти-одинакихъ лѣтъ съ дѣтьми маркиза, вскормленный и воспитанный вмѣстѣ съ ними. То былъ сирота, которому маркизъ замѣнялъ отца: сынъ бѣдныхъ, но честныхъ родителей, спасшихъ однажды жизнь маркизу при опасности потерять свою собственную.
   Таковъ былъ домашній кругъ этихъ людей; никогда люди ихъ званія и ихъ состоянія не жили такъ уединенно, какъ они; очень-рѣдко, и только по поводу безпокойныхъ выходокъ и блажныхъ поступковъ молодаго Круэнтаса, они дѣлались предметомъ разговоровъ; не смотря на это, все семейство пользовалось до нѣкоторой степени общимъ уваженіемъ, хотя и неочень-часто удостоивалось посѣщенія сосѣдей, между которыми слыло оно "самой необыкновенной семьей".-- Можетъ-быть, называя его такимъ-образомъ, сосѣди были бы и правы, еслибъ только могли знать всю его исторію.
   Въ одинъ прекрасный осенній вечеръ, это семейство было все вмѣстѣ въ саду, принадлежащемъ къ его дому. Добродушный маркизъ, занявшись подстриганіемъ виноградныхъ лозъ, предоставилъ полную свободу Тибурсію -- такъ назывался сирота -- сидѣвшему поодаль съ его дочерью. Они размѣнялись между собою нѣсколькими словами, не замѣчая, что брать дѣвушки, Ростэнъ, скрывался позади ихъ;-- въ-самомъ-дѣлѣ, онъ вдругъ нечаянно показался передъ ними, сбивая палкою плоды съ яблони, которую биль и увѣчилъ, какъ-будто сражаясь съ непріятелемъ, и посвистывая, вѣроятно для-того-чтобъ скрыть свое волненіе, но очевидно выдерживая жестокую борьбу съ самимъ-собою.
   Элліони въ это время уговаривала Тибурсія не оставлять ихъ (онъ намѣревался уѣхать по внушенію Ростэна); но Тибурсій твердо рѣшился. "Такъ поѣзжай же" сказала Элліони: "поѣзжай, и будь счастливъ".
   -- О! Еслибъ ты знала, отъ-чего я уѣзжаю, сказалъ Тибурсій.
   "Безъ-сомнѣнія" прервала Элліони: "вечернее солнце въ Германіи не-такъ ясно и не-такъ блестяще, какъ наше?"
   -- Ахъ! возразилъ ея собесѣдникъ, вздыхая: я ищу перемѣны изъ одного только желанія добра другимъ. Подумай, Элліони, еслибъ присутствіе твое въ тѣхъ мѣстахъ, которыя ты любишь болѣе всего въ мірѣ, могло обратиться на пагубу людямъ, которымъ ты въ душѣ своей поклялась вѣчною признательностію и любовію; еслибъ оно подвергало ихъ неслыханнымъ бѣдствіямъ и безпрерывной опасности, не ужели ты могла бы колебаться и не вырваться сама изъ этихъ мѣстъ?
   "Я не понимаю тебя" сказала Элліони: "но если ты хочешь ѣхать, помни, что твоя привязанность къ намъ встрѣчаетъ взаимность, и никогда не бойся...."
   -- "Чего бояться?" проговорилъ Ростанъ, прерывая ихъ, и глаза его сыпали искры. "Надъ кѣмъ права родства, права крови теряютъ свою силу!" Сказавъ это, онъ раздробилъ палку, которую держалъ дотолѣ въ рукѣ, на тысячу кусковъ и разбросалъ ихъ по землѣ въ припадкѣ бѣшенства.
   "Ты также мнѣ братъ" сказала дѣвушка, дрожа отъ испуга и опустивъ глаза: "ты никогда не долженъ сомнѣваться въ моей любви."
   -- "Также братъ!" вскричалъ Ростэнъ: "я не хочу раздѣла въ чувствѣ. У моего отца одинъ только сынъ, у меня одна только сестра -- она должна любить только одного брата." Сказавъ это, онъ побѣжалъ отъ нихъ прочь, бросивъ украдкой кровожадный взоръ на Тибурсія, котораго вліяніе на отца и на сестру, получившее начало во взаимной ихъ нѣжности, каждую минуту все болѣе и болѣе растравляло сердце полу-сумасшедшаго, полу-дикаго юноши.
   "Эти грубыя слова его и этотъ раздраженный видъ не должны тебя тревожить" сказала Элліони Тибурсію. "Всѣ мы знаемъ его дикость и странность его пріемовъ; будь увѣренъ, что онъ искренно къ тебѣ привязанъ; но его заботливость о моей судьбѣ, его ревность ко всякому, кто бы ни подошелъ ко мнѣ и въ комъ бы онъ подозрѣвалъ желаніе похитить у него мою привязанность, все это ни что иное, какъ пункты его помѣшательства. Право, я боюсь, что ужь онъ помѣшался, или это скоро съ нимъ будетъ: онъ также точно выходить изъ себя всякій разъ, когда хоть одну минуту, при немъ, я занимаюсь съ отцомъ моимъ болѣе, чѣмъ съ нимъ."
   -- Почему онъ дрался съ этимъ Итальянцемъ? спросилъ Тибурсій.
   "Потому-что тотъ забылся передо мной" отвѣчала Элліони.
   -- За-что была у нихъ дуэль съ графомь де-Бартосъ?
   "За-то, что графъ рѣшительно искалъ моей руки, а братъ не одобрялъ этой свадьбы."
   -- А что это была за ссора съ барономь Гуссе?
   "Объ этомъ я ничего не знала" сказала Элліони.
   -- А съ кавалеромъ д'Онисъ?
   "Споръ за карты" сказала Элліони. "Но къ-чему все это? Мы знаемъ, что онъ вспыльчивъ, горячъ, непостояненъ, а болѣе всего ревнивъ и боится потерять свою власть надо мной. Ты, Тибурсій, ты мой братъ по усыновленію; нѣжность моя къ тебѣ искрення, и я не вижу никакой причины скрывать ее; вспомни, какое утѣшеніе составляешь ты для моего отца;-- останься съ нами -- останься!"
   -- Нѣжность эта, сказалъ юноша, едва скрывая свое волненіе: взаимна; но выслушай меня. Еще до перваго моего путешествія, которое я предпринялъ по совѣту Ростэна, множество странныхъ происшествій случилось со мною: самая жизнь моя была въ опасности; происшествія эти слишкомъ-странны, они не могли быть случайными, но я все еще не подозрѣвалъ тогда ничего,-- какъ вдругъ, однажды вечеромъ, едва какимъ-то счастливымъ случаемъ избавившись отъ бѣды, я нашелъ на столѣ своемъ записку, написанную неизвѣстною мнѣ рукой; въ ней было сказано, что всѣ опасности, которыми я окруженъ, происходятъ отъ одной и той же причины, что всѣ онѣ умышленны и обдуманны, и что мнѣ должно принять свои предосторожности и спасаться бѣгствомъ изъ дома. Я смѣялся надъ этимъ предложеніемъ и оставилъ записку безъ вниманія; но тѣ же предостереженія и совѣты и угрозы нѣсколько разъ повторялись.
   "Отвѣчай на нихъ презрѣніемъ" сказала Элліони: "перо безъименнаго сочинителя писемъ то же самое, что ножъ убійцы изъ-за угла: скрытность его обличаетъ зависть и злобу."
   -- Не считай меня, сказалъ Тибурсій: такимъ малодушнымъ трусомъ, чтобъ я бѣжалъ отъ укушенія червя, если бъ дѣло шло только обо мнѣ; но послѣднія предостереженія и совѣты касаются до жизни другихъ, Элліони; дальнѣйшее упорство съ моей стороны можетъ быть причиною пролитія крови, и такой крови, за искупленіе которой я весело отдалъ бы на жертву свою собственную. Да, Элліони, мнѣ объявляютъ, мнѣ говорятъ, что усыновленному пріемышу Круэнтаса суждено быть палачомъ своихъ благодѣтелей!
   "И не ужели ты вѣришь всѣмъ этимъ таинственнымъ предостереженіямъ?" сказала Элліони.
   -- Чрезъ нѣсколько дней послѣ того, какъ я получилъ это послѣднее письмо, продолжалъ Тибурсій: маркизъ катался въ лодкѣ по рѣкѣ, помнишь ли ты это? Въ лодкѣ его вдругъ открылась течь, и она пошла ко дну.
   "Да, я помню это" отвѣчала Элліони: "къ-счастію тутъ случился Ростэнъ и спасъ его."
   -- Три дня спустя, продолжалъ Тибурсій: когда маркизъ и я прогуливались вмѣстѣ верхомъ, лошадь его вдругъ стала бѣситься, подымалась на дыбы, прыгала, крутилась и вышибла его изъ сѣдла. Я поймалъ его на руки, а безъ этого мы были бы теперь сиротами. Осматривая лошадь, я замѣтилъ, что ноздри у нея были высжены, а роясь въ кошошнѣ, я нашелъ за дверью стклянку, еще до половины наполненную купоросомъ.
   "Зачѣмъ же ты не сказалъ мнѣ объ этомъ прежде?" воскликнула Элліони. "Повѣрь, у меня достало бы мужества и постоянства отъискать виновника."
   -- Я еще не кончилъ, сказалъ Тибурсій. Помнишь ли ты, какъ однажды, въ ту минуту, когда я прислонился къ рѣшеткѣ балкона, что передъ нашими окнами, балконъ вдругъ обрушился подо мной?
   "Помню" сказала Элліони: "я этого не забыла; я была тогда въ залѣ, куда посылалъ меня Ростэнъ за какою-то книгой."
   -- Въ ту же самую минуту, продолжалъ Тибурсій: маркизъ проходилъ подъ окномъ. Черезъ день послѣ этого я уѣхалъ. Ты легко можешь себѣ представить мое безпокойство; восемь мѣсяцевъ прошло съ-тѣхъ-поръ; огорченный и тронутый до глубины души упреками, которыми ты осыпала меня въ своихъ письмахъ, я не могъ болѣе переносить разлуку съ тобою, я возвратился -- но долженъ опять уѣхать.
   Элліони вздрогнула; она отдернула свою руку и печальнымъ голосомъ сказала: "странныя вещи случались и со мной".
   Мертвое молчаніе послѣдовало за этими словами, и смущеніе молодыхъ людей возрасло еще болѣе при видѣ маркиза; онъ подошелъ къ нимъ; глаза его одушевлялись родительскою нѣжностію.
   -- "И ты также" сказалъ маркизъ: "счастлива тѣмъ, что онъ наконецъ возвратился, Элліони? Ты не уѣдешь болѣе, Тибурсій? Не правда ли? наша взаимная привязанность соединяетъ насъ неразрывными узами; во мнѣ ты видишь себѣ втораго отца, а мнѣ остается одна отрада, одно утѣшеніе -- видѣть обоихъ сыновей моихъ подлѣ себя. Безъ тебя жизнь въ этомъ домѣ дѣлается нестерпимо-печальною."
   Молодые люди наклонили голову въ знакъ признательности; но сердце Тибурсія было переполнено горечью; ему казалось, что его присутствіе имѣло какое-то пагубное вліяніе на судьбу его благодѣтеля. Ростэнъ подошелъ къ нимъ въ эту минуту. Увидѣвъ его, маркизъ испустилъ одинъ изъ тѣхъ вздоховъ, которые часто вынуждаются изъ глубины отцовской души распутствомъ дѣтей; но въ туже минуту, по обыкновенію, онъ вызвалъ на лицо свое улыбку, и, обращаясь къ Тибурсію, сказалъ съ веселымъ видомъ:
   -- "Я думаю, тебѣ не непріятно будетъ слышать, что, при наступающемъ холодномъ времени, мы должны будемъ по-неволѣ много пить; мнѣ сей-часъ только сказали, что прошлогоднія вина не выдержатъ нынѣшней зимы."
   -- "Г-мъ! сказалъ Ростэнъ, взглянувъ изъ подлобья на Тибурсія: есть много вещей, кромѣ вина, которымъ не выдержать этой зимы".
   Голосъ и видъ, съ какими произнесены были эти слова, проникли глубоко въ сердце бѣдной Элліони; но вскорѣ ей суждено было выдержать несравненно-жесточайшую пытку. Ужинъ былъ поданъ; она, отецъ ея и оба юноши сѣли за столъ; но Ростанъ не принимался за кушанье: онъ оттолкнулъ отъ себя приборъ. Маркизъ также ничего не ѣлъ. О томъ, что увидѣла Элліони, быстрымъ и безпокойнымъ взоромъ окинувъ весь столъ, безполезно было бы говорить: довольно того, что каждую минуту, пока продолжался ужинъ, она считала часомъ, что она со всею женскою хитростію не давала Тибурсію отвѣдывать ни куска изъ поставленныхъ передъ нимъ блюдъ, и что, когда, на конецъ, вышли изъ столовой, она была уже вполнѣ убѣждена что ни одно изъ происшествій, о которыхъ ей предъ тѣмъ только Тибурсій разсказывалъ въ саду, не было случайнымъ, и что домъ отца ея не былъ для него безопаснымъ жилищемъ.
   Послѣ ужина всѣ разошлись. Ростэнъ, прощаясь съ своимъ названнымъ братомъ, обошелся съ нимъ очень вѣжливо, и покуда Тибурсій проходилъ по корридору въ свою комнату, глаза Элліони провожали друга ея дѣтства до самой двери; что-то необыкновенное происходило въ ея сердцѣ; что она-чувствовала въ эту минуту -- невыразимо; но какимъ-образомъ родилось въ ней это чувство, мы скоро увидимъ.
   Тибурсій не зналъ ничего объ опасности, которая была подготовлена ему во время ужина, но которой онъ счастливо избѣгнулъ, благодаря бдительной дѣятельности Элліони. Въ кушаньѣ, которымъ подчивалъ его Ростэнъ съ самымъ дружелюбнымъ видомъ, ломанныя иголки были замѣшаны въ соусѣ; по всей вѣроятности, неминуемая смерть послѣдовала бы тотчасъ же послѣ этого угощенія. Ростэнъ не былъ слѣпъ: онъ замѣтилъ заботливость и дѣятельность сестры при этомъ случаѣ, и онѣ еще болѣе усилили въ немъ ненависть, ревность и жажду мести -- явные признаки помѣшательства его разсудка.
   Когда Тибурсій вошелъ къ себѣ, въ свою мрачную, уединенную комнату, слабо-освѣщенную одною-свѣчою, онъ не могъ освободиться отъ какого-то невольнаго чувства, похожаго на страхъ: ему все чудились западни и коварные умыслы, грозившіе со всѣхъ сторонъ. Онъ отдернулъ занавѣсы постели, осмотрѣлъ даже за шкапомъ, стоявшимъ у стѣны, желая убѣдиться, что никакой тайный врагъ, ни живой, ни искусственный, не скрывается за нимъ. Онъ почти устыдился своихъ предосторожностей, и, раздѣвшись, бросился на постель, рѣшившись прогнать отъ себя всѣ недостойныя подозрѣнія, его тревожившія.
   Онъ лежалъ, но, не смотря на всю свою рѣшимость, невольно сталъ прислушиваться къ неясному шуму, раздававшемуся вблизи его. Скоро, однако, сонъ закрылъ его глаза, онъ сталъ дремать, какъ вдругъ два легкіе удара въ дверь пробудили его. Онъ вскочилъ и узналъ старую няню Элліони. Она вложила въ его руку записку, которую написала ея молодая барышня карандашемъ и, поклонившись, вышла вонъ.
   Записка была довольно-пространна. Элліони явно убѣдилась въ его опасности. Какъ истинная женщина, она отбросила отъ себя всякое своекорыстное чувство и видѣла, что спасеніе его зависитъ отъ ихъ разлуки. Записка оканчивалась этими словами:
   "Прощай, -- прежде, чѣмъ солнце взойдетъ -- прощай!"
   Это нѣжное, трогательное участіе къ его судьбѣ съ прежнею силою пробудило въ немъ сознаніе его опаснаго положенія; но онъ радовался, видя, что она соглашается въ справедливости того, о чемъ онъ говорилъ ей въ прошедшій вечеръ.
   Пока эти мысли смѣнялись одна другою въ умѣ Тибурсія, Элліони сидѣла у окна въ своей комнатѣ, смотря безъ цѣли на ясное небо, на блестящія звѣзды, по временамъ скрываемыя отъ взоровъ ея несущимися мимо облаками; мысль ея остановилась на братѣ ея, Ростанѣ, остановилась на немъ противъ воли, противъ ея желанія. Она пыталась, но напрасно, отогнать этотъ докучливый образъ, потому-что наединѣ, по-крайней-мѣрѣ съ самой-собою, она давала волю чистой и горячей любви своей къ Тибурсію, между которымъ и ею столь насильственнымъ, столь кровожаднымъ образомъ втерся безпокойный и гордый братъ ея.
   Почти-невозможно описать характеръ этого бѣшенаго юноши, закоснѣвшаго въ привычкахъ систематическаго распутства. Въ пылу своихъ неукротимыхъ чувствъ, онъ часто доходилъ до крайняго изступленія, которое казалось въ немъ врожденнымъ съ самаго дѣтства. Безъ всякихъ правилъ, онъ былъ распутенъ и безстыденъ; а когда задѣвали за его чувствительную струну, ничто не-въ-силахъ было удержать его порывы: стоило только раздражить его, и разсудокъ и состраданіе теряли надъ нимъ свою власть. Его тѣлесная сила, къ-несчастію, давала ему возможность приводить въ исполненіе самыя дерзкія предпріятія; а успѣхи его, какъ дуэлиста, сдѣлали его главою общества, имъ избраннаго и составленнаго изъ людей, вообще избѣгаемыхъ прочими. Не имѣя сами по себѣ никакого состоянія, они собирались вокругъ своего предводителя, принося ему въ дань, въ отплату за его обѣды и ужины, свою трактирную дружбу, которой отличительнымъ характеромъ было рабское угожденіе его прихотямъ, и, не смотря на неловкость, съ какою они старались выказывать ее, она въ высшей степени льстила самолюбію человѣка, который не могъ терпѣть соперниковъ, въ чемъ бы то ни было.
   Но въ этомъ, и безъ-того уже необыкновенномъ характерѣ, не было, можетъ-быть, ни одной черты, необыкновеннѣе его фанатической, странной и непонятной привязанности къ сестрѣ его, Элліони. Онъ былъ вѣчно недоволенъ, если не могъ выказать надъ нею всю власть свою. Онъ стерегъ ее, какъ вѣрная собака, и какъ собака готовъ былъ броситься на каждаго, кто подходилъ къ ней: ревность его не знала границъ, а между-тѣмъ онъ ничѣмъ не доказывалъ ей своей любви. Наединѣ съ нею онъ рѣдко говорилъ, а если и заговаривалъ, то для-того только, чтобъ найдти въ ней какой-нибудь недостатокъ. никто не видалъ, чтобъ онъ когда-либо поцаловалъ ее нѣжнымъ, братскимъ поцалуемъ; скорѣе можно бы сказать, что иногда онъ готовъ былъ бить ее. Онъ чувствовалъ въ себѣ такое же безпокойство въ ея присутствіи, какое овладѣваетъ тигромъ при видѣ огня, и хотя Элліони любила его всею любовью сестры, однакожъ она чувствовала, что никогда не осмѣлилась бы говорить съ нимъ какъ съ братомъ. Въ тѣ минуты, которыя она проводила съ нимъ вмѣстѣ, сердце ея наполнялось боязнію и тревожнымъ ожиданіемъ чего-то, особенно, если это случалось въ-присутствіи Тибурсія.
   
   И въ какомъ жалкомъ положеніи находилась бѣдная Элліони! Если она и не была еще заражена тою болѣзнію ума, которая, по всѣмъ догадкамъ, казалась наслѣдственною въ ихъ семействѣ, тѣмъ не-менѣе она не была приготовлена для свѣта: ей были чужды и свѣтскій образъ жизни, и свѣтскія приличія. У нея не было матери, которая бы дала направленіе юному уму ея; не было подруги, съ которою она могла бы слиться сердцемъ. Ея правила и сужденія образовались и развились подъ ея собственнымъ присмотромъ, при нѣкоторой помощи со стороны ея духовника и няни, которая доживала уже шестьдесять-третій годъ и была единственною женщиною, составлявшею ея обыкновенное общество. Слѣдствіемъ всего было то, что эти правила и сужденія были подобны цвѣткамъ безъ корня, посаженнымъ въ пескѣ: не имѣя никакого понятія объ опасностяхъ и обманахъ, которымъ подвержены неопытныя лѣта первой юности, когда страсти только начинаютъ еще разъигрываться, она давала полную свободу своимъ чувствамъ, и, не колеблясь ни минуты, отдала свое сердце Тибурсію. Она оправдывала выборъ свой тѣмъ уваженіемъ и тою любовью, которую такъ постоянно оказывалъ ему отецъ ея. Да притомъ, ничто не могло быть естественнѣе этой склонности: они росли и воспитывались вмѣстѣ съ-дѣтства. Онъ былъ сирота, она почти то же; не имѣя ни родственниковъ, ни друзей, они чувствовали, что составляли весь міръ другъ для друга, и Элліони, какъ мы уже сказали, не имѣла причинъ скрывать свои ощущенія.
   Погруженная въ размышленія о судьбѣ того, кого она любила, и о причинѣ ненависти, которую безотчетно питалъ къ нему Ростанъ, придумывая даже, какими бы средствами смягчить своего брата и отвратить его отъ того безнравственнаго и грубаго образа жизни, какой онъ. велъ дотолѣ, Элліони внезапно поражена была громкимъ и пронзительнымъ крикомъ "пожаръ! пожаръ", раздававшимся по всему дому. Крикъ этотъ выходилъ изъ нижняго этажа, гдѣ была спальня Тибурсія, и чрезъ нѣсколько минутъ густые клубы дыма повалили изъ оконъ.
   Крики снова пронеслись по всему дому, и прежде, чѣмъ сердце Элліони успѣло ударить трижды въ груди ея, дверь ея комнаты распахнулась настежъ, и передъ нею явился Ростэнъ.
   "Что? что случилось? ради Бога, что случилось?" спрашивала Элліони.
   -- Маленькая суматоха -- вотъ и все, сказалъ ея брать голосомъ грубаго равнодушія.
   "Какая суматоха?" вскричала Элліони. Въ ту же минуту мысль объ опасности, которой, можетъ-быть, подвергался Тибурсій, быстро мелькнула въ умѣ ея, и она прибавила почти въ безпамятствѣ:
   "Гдѣ Тибурсій? гдѣ онъ?"
   -- Я ужь говорилъ тебѣ, сказалъ Ростэнъ: что это небольшая суматоха, пустой шумъ.
   "Ростэнъ!" сказала Элліони: "спокойствіе твоего голоса не согласуется съ твоимъ встревоженнымъ, смущеннымъ видомъ: что-нибудь ужасное совершилось, какая-нибудь жертва принесена".
   -- Жертва! сказалъ Ростэнъ, смѣясь страшнымъ хохотомъ: не плачь, это только человѣкъ...
   "Гдѣ онъ?-- что ты съ нимъ сдѣлалъ?" кричала дѣвушка, выходя изъ себя.
   -- Послушай, Элліони, Тибурсій мнѣ не братъ.
   "Говори же" кричала она: "гдѣ горитъ?"
   -- Отецъ твой спасенъ; пойдемъ, дай мнѣ спасти тебя, тебя одну; я отнесу тебя въ безопасное мѣсто.
   Элліони бросилась къ двери.
   "Спасай твоего брата!" кричала она..
   -- Потолокъ его комнаты обрушился на него, сказалъ Ростэнъ съ торжествующимъ видомъ: но онъ -- не былъ моимъ братомъ.
   "Убійство! убійство!" вскричала Элліони; но Ростэнъ бросился между ею и дверью, и заслонилъ ей выходъ.
   -- Не уже ли пожаръ причиною твоего безпокойства? сказалъ онъ: меня тамъ нѣтъ -- я здѣсь, живъ и здоровъ, подлѣ тебя, туда не-за-чѣмъ тебѣ идти.
   "Но онъ!.. онъ -- о, Ростэнъ! пусти меня, не удерживай меня -- каждая минута замедленія -- ахъ, Ростэнъ!" -- Она сдѣлала усиліе, чтобъ освободиться отъ брата, но онъ схватилъ ее за руки; она судорожно боролась съ нимъ и почти въ изступленіи вскричала; "пусти меня, тигръ!"
   Ростэнъ приперъ дверь и грубо оттолкнулъ отъ себя сестру.
   -- По-видимому, ты очень боишься пожара, сказалъ онъ. Я говорю тебѣ, что я твой братъ, твой другъ -- и я же еще тигръ! Тигръ получилъ четыре раны за тебя, Элліони, и готовь получить ихъ еще несчетное множество, если кто-нибудь недостойный тебя осмѣлится подойдти къ тебѣ. Тибурсій одинъ изъ нихъ.
   "Я спасу его, хотя бы должно было самой погибнуть!" воскликнула Элліони.
   -- Стало-быть, ты любишь его? вскричалъ Ростомъ.
   "Столько же, сколько ненавижу тебя" отвѣчала сестра его, не-въ-силахъ будучи далѣе владѣть собою.
   -- Такъ слушай же, безумная.
   Въ эту минуту голосъ человѣка, изнемогающаго отъ боли и мукъ, раздался посреди шума и треска отъ сокрушающихся балокъ, объятыхъ пламенемъ. Элліони узнала его, стала прислушиваться -- тысячи различныхъ чувствъ волновали ея грудь -- то былъ голосъ Тибурсія; человѣческій образъ мелькнулъ предъ глазами, окруженный густыми облаками дыма, и прежде, чѣмъ она успѣла увѣриться въ истинѣ, Тибурсій былъ уже въ ея объятіяхъ. Изумленіе, нечаянность превозмогли ея силы: она задрожала всѣмъ тѣломъ, и, пока Тибурсій поддерживалъ ее, она прошептала ему на ухо: "Я этого не переживу; если намъ должно разлучиться, да благословитъ тебя небо!"
   Тибурсій положилъ ослабѣвшую Элліони на постель и бросился къ лѣстницѣ посмотрѣть, можно ли еще выйдти этимъ путемъ. Едва-только оставила онъ комнату, гдѣ неожиданное появленіе его въ такую минуту привело въ оцѣпенѣніе Ростэна, какъ изступленный зажигатель бросился за нимъ въ-слѣдъ; но тотъ уже ушелъ, избѣгнувъ его мести, теперь уже воспламененной до высшей степени. Однакожь безопасность его была ненадежна; Ростэнъ сбѣжалъ за нимъ по лѣстницѣ; но, потерявъ его изъ вида, онъ воскликнулъ, будто произнося торжественную клятву: "Пусть онъ бѣжитъ куда хочетъ; я отъищу его хоть на краю свѣта и вырву у него жизнь!"
   Элліони слышала этотъ страшный обѣтъ, и бросилась съ постели къ дверямъ своей комнаты въ ту самую минуту, какъ входилъ ея отецъ. По какому-то внутреннему чувству догадываясь о случившемся, онъ упалъ на колѣни передъ дочерью и, обращаясь къ распятію, висѣвшему на стѣнѣ, съ чувствомъ глубокой горести произнесъ: "Небо да пощадитъ преступный родъ!-- да будетъ воля твоя, Господи!"
   Эти слова, совершенно-таинственныя и непонятныя для Элліони, болѣзиснно отозвались въ душѣ ея, и она опустилась безъ чувствъ на плечо своего отца.
   

II.

   Безполезно было бы описывать здѣсь этотъ странный клочокъ земли, извѣстный подъ именемъ Камарга (le Camargue), который, находясь въ шести миляхъ отъ устьевъ Роны, ограничивается двумя протоками этой быстрой рѣки въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ прѣсная вода сливается съ соленою. Это одно изъ самыхъ необыкновенныхъ мѣстъ на всей земной поверхности, рѣдко посѣщаемое кѣмъ-либо, кромѣ пастуховъ, которымъ случается пасти стада свои на его болотистыхъ лугахъ, или отважныхъ охотниковъ, привлекаемыхъ туда многочисленными стадами дикихъ утокъ.
   На землѣ н&