Гервинус Георг-Готфрид
Шекспир. Том первый

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Shakespeare
    Перевел с немецкого Константин Тимофеев (1877).
    Шекспиръ въ Страдфордѣ
    Описательныя поэмы Шекспира
    Шекспиръ въ Лондонѣ и на сценѣ Драматическая поэзія до Шекспира
    Сцена
    Первыя драматическія попытки Шекспира. Титъ Андроникъ, и Периклъ
    Генрихъ VI
    Комедія ошибокъ и Укрощеніе строптивой
    Второй періодъ драматической поэзіи Шекспира. 1. Эротическія пьесы
    Два Веронца
    Напрасныя усилія любви и Все хорошо, что хорошо кончилось
    Сонъ въ лѣтнюю ночь.

   

ГЕРВИНУСА.

ПЕРЕВЕЛЪ СЪ НѢМЕЦКАГО
Константинъ Тимофеевъ.

ТОМЪ ПЕРВЫЙ.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ, ДОПОЛНЕННОЕ.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА Д. Ѳ. ѲЕДОРОВА.
1877.

   

ИВАНУ ПЕТРОВИЧУ БАЛАШОВУ
ПОСВЯЩАЕТЪ ЭТОТЪ ТРУДЪ
ПЕРЕВОДЧИКЪ,

   

-- -- предметы, о которыхъ я нахожу труднымъ не
сказать слишкомъ много, хоть я и вполнѣ убѣжденъ,
что все лучшее останется невысказаннымъ, собиратели
оброненныхъ иною колосьевъ обогатятся болѣе,
нежели я отъ своей жатвы.
Кольриджъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВАГО ТОМА.

   Предисловіе
   Введеніе
   Шекспиръ въ Страдфордѣ
   Описательныя поэмы Шекспира
   Шекспиръ въ Лондонѣ и на сценѣ Драматическая поэзія до Шекспира
   Сцена
   Первыя драматическія попытки Шекспира Титъ Андроникъ, и Периклъ
   Генряхъ VI
   Комедія ошибокъ и Укрощеніе строптивой
   Второй періодъ драматической поэзіи Шекспира. 1. Эротическія пьесы
   Два Веронца
   Напрасныя усилія любви и Все хорошо, что хорошо кончилось
   Сонъ въ лѣтнюю ночь
   

ПРЕДИСЛОВІЕ.

   Изображеніе великаго британскаго поэта, представляемое мною читателямъ, возникло изъ цѣлаго ряда счастливыхъ часовъ, въ которые я, въ теченіи многихъ лѣтъ, внимательно изучалъ произведенія Шекспира, и, изъясняя ихъ, извлекалъ для себя благороднѣйшія наслажденія.
   Когда я окончилъ мою исторію германской поэзіи, я почувствовалъ желаніе возвратиться въ первоначальному моему направленію, въ давно оставленной мною области политической исторій. Тогда, какъ и теперь, мое намѣреніе состояло въ томъ, чтобы примкнуть въ заключительному слову того историческаго изображенія нашей литературы и попытаться написать исторію нашего времени, показать въ ней германскому народу, какъ въ зеркалѣ, картину его настоящаго;, указать ему его позоръ, его призваніе, его надежды; изъяснить ему черты и характеръ всего организма и духа нашего времени, черты, которыя въ ту минуту становились все крупнѣе и выразительнѣе, обѣщая вознаградить трудъ историка-наблюдателя. Съ той поры событія стали быстро удовлетворять такимъ ожиданіямъ; они постоянно, представляютъ историку все болѣе и болѣе заманчивую задачу и становятся для него все болѣе поучительною школою. Они и меня увлекли было на время, изъ наблюдательнаго моего положенія, въ потокъ возникающихъ отношеній, въ этотъ лабиринтъ, въ которомъ для насъ, что бы ни говорила противъ этого обманчивая внѣшность, нѣтъ, на первый случай, никакого выхода къ удовлетворительной и опредѣленной цѣли.
   Среди такихъ волненій внѣшней жизни, для меня было неотразимою потребностью имѣть нравственное убѣжище, гдѣ бы душа могла успокоиться и собраться съ силами среди поисковъ за пошлыми рычагами, приводящими въ движеніе историческій міръ, гдѣ бы она могла возвышаться надъ низменнымъ уровнемъ дѣйствительности.
   Ближайшее прошедшее нашей образованности и исторіи достаточно объясняетъ намъ, какія причины пріучили всѣхъ насъ, германцевъ, не совсѣмъ легко отказывать себѣ въ наслажденіи изящными искусствами и ихъ дарами. Между тѣмъ настоящее какъ будто отрываетъ насъ отъ этихъ дорогихъ, малыхъ намъ привычекъ, стремитъ насъ въ область дѣятельной жизни, которая не довольствуется половиннымъ напряженіемъ духовныхъ силъ, а требуетъ ихъ всецѣло въ свое распоряженіе. Какъ же раздвоиться между этими, враждебными другъ другу, потребностями и побужденіями, какъ удовлетворить обоимъ, не нанося обоимъ вреда?
   Требованіямъ отечества, обязанностямъ дня, дѣятельному призванію жизни -- надлежитъ удовлетворять безотлагательно; наслажденіе, духовная приправа, второстепенный предметъ нашей заботы. Но и духовныя наслажденія сами по себѣ могутъ быть такого рода, что они въ состояніи сдѣлаться двигателями нашей практической дѣятельности, если изъ нихъ выбрать такія, которыя бы постоянно держали наши ощущенія въ состояніи безъискусственности, а представляющую способность въ здравомъ состояніи, занимали бы не только чувство и воображеніе, но и практическій умъ, устремляя волю къ рѣшимости. Произведеній искусствъ, которыя обладаютъ этими качествами, вообще немного; но за то эти немногія принадлежатъ къ первому, высшему разряду.
   Въ исторіи цивилизаціи Англіи и Германіи есть два человѣка, изъ коихъ одинъ, родившись въ той, а другой въ этой странѣ, поддерживаютъ оба древнее германское сродство и единство обѣихъ націй до нынѣшнихъ, позднѣйшихъ столѣтій. Обѣ націи подѣлились обладаніемъ этихъ людей, и спорятъ о томъ, которой изъ нихъ удалось лучше оцѣнить ихъ. Одинаковая часть, которую они имѣютъ въ преимущественно-практическомъ и преимущественно-духовномъ народѣ, выдвигаетъ этихъ "единителей двухъ націй" въ то срединное положеніе, гдѣ они примиряютъ противуположныя качества, обладая ими совокупно, въ чемъ и заключается вѣрное ручательство за человѣческое величіе. И можетъ быть никогда исторія человѣческаго духа не представитъ болѣе столь занимательной картины! Вотъ почему эти люди и ихъ отношенія къ обоимъ народамъ всегда составляли для меня предметъ удивленія и размышленія; они стали мнѣ еще ближе и яснѣе въ наши времена, когда ихъ произведенія, въ нашемъ исключительномъ положеніи, представляютъ для насъ наиболѣе подходящую умственную пищу.
   Нашему Генделю англичане дали у себя право гражданства, причислили его къ своимъ. Среди всяческихъ искаженій вкуса, они, сквозь длинный рядъ преданій, сохранили любовь къ его чистому тоническому искусству; они благодарно сохранили память о немъ, собрали матеріалы для его біографіи, и въ настоящее время приготовили его творенія въ достойному ихъ изданію. Къ нему, этому Лютеру музыки по избытку силы, по крѣпости и стремительности духа, но протестантски-религіозной глубинѣ, по широтѣ обладанія внутреннимъ міромъ чувствованій и по изумительно-творческой силѣ выраженія, къ нему должны мы прибѣгать, ища спасенія отъ хаоса и искаженій музыкальной рутины, господствующей въ наше, бѣдное чувствованіями, надорванное время. Только онъ одинъ, изъ всѣхъ новѣйшихъ композиторовъ, даетъ намъ понять, что разумѣли древніе подъ именемъ мужественнаго дорическаго лада, какъ нравственно образующаго средства, облагораживающаго и укрѣпляющаго характеръ и волю человѣка. Англичане всего вѣрнѣе его оцѣнили; у нихъ онъ остался національнымъ любимцемъ между всѣми композиторами, хотя и нѣтъ человѣка, которой бы, но личному и музыкальному своему характеру, былъ болѣе Генделя -- германецъ. По моему мнѣнію, его музыка совершенно органически связана съ исторіею германской поэзіи и ея высшими качествами. Подробнѣе объ этомъ я поговорю, можетъ быть, въ другое время.
   Съ своей стороны, мы имѣемъ полное право гордиться тѣмъ, что мы оказали наибольшую справедливость въ отношеніи Шекспира; несомнѣнно, по крайней мѣрѣ, то, что мы любовью и прилежнымъ изученіемъ усвоили его себѣ такъ же, какъ Англія присвоила себѣ нашего Генделя. Когда дѣло идетъ о духовныхъ наслажденіяхъ, которыя были бы въ состояніи, на рубежѣ дѣятельной и созерцательной жизни, доставлять намъ высшее удовлетвореніе, не ослабляя силъ, необходимыхъ намъ для внѣшней дѣятельности, то мы не найдемъ источника болѣе обильнаго, нежели этотъ поэтъ, который, съ одной стороны, волшебствомъ своего воображенія умѣетъ воплощать идеалы юности и тѣмъ приковывать къ себѣ ея вниманіе; съ другой -- здравомысліемъ и зрѣлостью своихъ сужденій даетъ и возмужалому духу неистощимую пищу; который закаляетъ и изощряетъ въ насъ вкусъ къ дѣйствительной и дѣятельной жизни въ обширнѣйшемъ смыслѣ слова, но въ то же время возноситъ насъ надъ лѣсными ея предѣлами для созерцанія благъ вѣчныхъ; который равно учитъ насъ и любить міръ, и считать его за ничто, и обладать имъ, и обходиться безъ него. Такими качествами Шекспиръ заставляетъ насъ равнодушно отказываться отъ удовольствія, доставляемаго другими произведеніями поэзіи, потому что онъ сторицею вознаграждаетъ насъ за все, чего мы лишаемся. Онъ даже привелъ насъ въ сомнѣніе о достоинствахъ нашихъ собственныхъ великихъ поэтовъ, Гате и Шиллера: всѣмъ извѣстно, что въ юной германской школѣ господствуетъ мессіанское вѣрованіе въ пришествіе втораго, германскаго Шекспира, который создастъ еще болѣе великое драматическое искусство, нежели тѣ оба. Прежде чѣмъ осуществится это вѣрованіе, прежде чѣмъ явится новый Шекспиръ замѣнить стараго, намъ, нуждающимся въ практической школѣ духа, на порогѣ новой политической жизни, намъ нисколько не повредитъ, а, напротивъ, можетъ быть весьма полезно, если такой поворотъ вкуса утвердится и распространится, и мы примемся снова содѣйствовать усвоенію между нами стараго Шекспира, даже если бъ пришлось черезъ то все болѣе и болѣе оставлять въ тѣни нашихъ собственныхъ поэтовъ. Точно также полезно было бы для нашей духовной жизни, если бы его знаменитый современникъ Бэконъ былъ воскрешенъ во-время, дабы удержать въ равновѣсіи нашу идеалистическую философію. Потому что оба, и поэтъ и философъ, бросившіе такой глубокій взглядъ на исторію и политику своего народа, стоятъ, при всей высотѣ, какой достигли ихъ искусство и умозрѣніе, на одинаково твердой почвѣ дѣйствительнаго міра. Здравый духъ ихъ прямо дѣйствуетъ на здравіе умовъ, потому что они, самыми идеальными и отвлеченными своими образами, стремятся къ тому, чтобы приготовить людей для жизни, какъ она есть, для жизни, которая составляетъ исключительную цѣль всѣхъ дѣлъ политики. Наша ручная, то романтически и фантастически увлекающаяся, то по-домашнему, по-мѣщански еле-плетущаяся поэзія, и наша спиритуалистическая философія не дѣлаютъ этого, и намъ слѣдовало бы серьозно подумать, годится-ли такая школа для насъ, желающихъ приготовить себя къ тому призванію, къ которому мы такъ ревностно стремимся. Въ Англіи, странѣ политическаго совершенства, не признали бы такую школу годною. Да не подумаетъ кто-нибудь въ своемъ ослѣпленіи или тупоуміи, что простой случай забросилъ такого поэта и такого философа въ среду такого народа!.Одинъ и тотъ же народный духъ, одинъ и тотъ же практическій, дѣловой житейскій смыслъ, который создалъ и это государство, и эту народную свободу, породилъ и эту житейски-мудрую поэзію и эту, исполненную опыта, философію. И чѣмъ болѣе, чѣмъ рѣшительнѣе будемъ мы усвоивать себѣ вкусъ къ такимъ созданіямъ духа, тѣмъ рѣшительнѣе будетъ зрѣть въ насъ способность устроить свою практическую жизнь съ тѣмъ искусствомъ, какое выказали, на подражаніе всему міру, тѣ выселившіеся наши предки.
   Эта книга имѣетъ задачею руководить читателя при чтеніи поэта, о которомъ идетъ рѣчь. Вотъ почему я совѣтую читать ее не по выбору или въ разбивку, но въ связи и всю, имѣя постоянно передъ собою раскрытаго Шекспира. Иначе многое въ ней могло бы остаться непонятымъ, многое показалось бы причудливымъ, произвольно-вложеннымъ въ творенія поэта, между тѣмъ какъ я, безъ всякихъ претензій, стремился только къ тому, чтобы. заставить поэта какъ можно болѣе говоритъ самаго за себя въ объясненіе своихъ созданій. Выводы моихъ критическихъ соображеній, при всей ихъ неизысканности, въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, не дадутъ читателю ничего новаго, въ другихъ -- изумятъ многихъ. Такъ, напримѣръ, большинству читателей нѣтъ необходимости указывать на поэтическія красоты, на умственное превосходство въ сочиненіяхъ Шекспира, но на то величавая нравственная высота этого поэта изумитъ многихъ, потому что она была заслонена отъ насъ множествомъ внѣшнихъ подробностей. Если проникнуть взоромъ сквозь эту внѣшнюю оболочку, то и въ этомъ отношенія обнаружится въ Шекспирѣ такое колоссальное величіе, которое поспоритъ съ другими его сторонами, но которое покажется поразительно-страннымъ для многихъ людей нашего времени, привыкшихъ думать, что высота духовная неразлучна съ вольнодумствомъ и свободными нравами.
   Меня часто упрекали за охуждающую строгость моихъ литературныхъ сужденій и тотъ духъ отрицанья, который я проявляю въ отношеніи къ поэтическимъ попыткамъ нашего времени. Я очень радъ, что мнѣ представляется случай показать, что и я тоже умѣю хвалить и любить. И если похвала и любовь болѣе, нежели порицаніе, способны порождать положительную дѣятельность, укрѣплять и воодушевлять нашу борющуюся литературу, то нѣтъ сомнѣнія, что личность, очертываемая мною въ этой книгѣ, способна возжечь соревнованіе въ каждой даровитой натурѣ. При томъ я выполнялъ мой трудъ съ любовью, преодолѣвавшею все, съ тою же исключительною любовью, съ какою я выбралъ и самый предметъ; я съ намѣреніемъ отстранилъ отъ своего испытующаго взгляда всякій посторонній, подготовляющій или вовсе чуждый предметъ, чтобы приковать свой взоръ единственно къ предмету моего удивленія.
   Польза, которую я извлекъ изъ этого изученія, для себя лично, мнѣ кажется рѣшительно неизмѣримою. Казалось бы, что тутъ очень мало самостоятельнаго, когда писатель противупоставляетъ себя другому, изучая и изъясняя его произведенія. Но если это изученіе имѣетъ предметомъ такого великаго человѣка, который обнялъ своимъ искусствомъ весь міръ, и въ глубину и въ ширину, и если при томъ личная жизненная мудрость такого человѣка дошла до насъ не черезъ прямое преданіе, а требуетъ самостоятельнаго духовнаго процесса для того, чтобы ее очистить отъ примѣси и элементовъ поэтической характеристики, то подобное занятіе совмѣщаетъ въ себѣ все подстрекающее, что только можетъ заключаться въ практическомъ изученіи человѣческой души, сосредоточенномъ на достойнѣйшихъ предметахъ. Польза и наслажденіе Такого труда не можетъ быть сравнена ни съ какою другою дѣятельностью: такой трудъ вызываетъ всю энергію самодѣятельной внутренней жизни.

Геринусь,

   Гейдельбергъ, въ апрѣлѣ 1649.
   

ВВЕДЕНІЕ.

   Въ наше время пишутъ много монографій объ отдѣльныхъ писателяхъ и литературныхъ предметахъ, смотря по тому, на что сочинитель случайно натолкнется. Обыкновенно такіе предметы излагаются съ временнымъ увлеченіемъ, принимаются въ публикѣ съ празднымъ любопытствомъ, прочитываются на-скоро. Не такъ хотѣлъ бы я относиться къ представляемому здѣсь изображенію Шекспира, не такой судьбы я ему желаю. Я не предлагаю его читателямъ какъ предметъ пріятнаго отдохновенія, потому что здѣсь идетъ дѣло о предметахъ въ высшей степени серьезныхъ и богатыхъ содержаніемъ, какіе только можно выбрать для критическаго изслѣдованія.
   И дѣйствительно, здѣсь идетъ дѣло объ изображеніи человѣка, котораго природа съ такою расточительностію осыпала своими дарами, что даже тѣ, которые лишены всякаго художественнаго мѣрила для его оцѣнки, какъ всѣ критики романскихъ націй, даже и тѣ чуяли въ немъ природный геній и изумлялись ему какъ самородку, какъ дико-возросшему духу. Съ другой стороны, тѣ, которые безпристрастно углублялись въ его сочиненія, все болѣе и болѣе приходили къ медленно-созрѣвавшему, но единодушному убѣжденію, что всѣ вѣка и народы, въ какой бы ни было отрасли дѣятельности, едва ли могутъ выставитъ ему равнаго по природнымъ богатствамъ духа, человѣка, въ которомъ первобытный талантъ соединялся бы съ такою легкостію, непринужденностію движеній духа, какъ въ Шекспирѣ.
   Скажемъ еще болѣе: здѣсь идетъ дѣло объ изображеніи человѣка, который изъ богатыхъ даровъ природы умѣлъ сдѣлать роскошнѣйшее употребленіе. Онъ былъ проникнутъ тѣмъ убѣжденіемъ, и высказывалъ это убѣжденіе въ разнообразныхъ выраженіяхъ, что природа ничего не даритъ человѣку, но ссужаетъ ему только на время; она даетъ ему только съ тѣмъ, чтобы онъ возвратилъ ей отъ нея полученное. Онъ зналъ по опыту, что въ жизни человѣка съ высшими стремленіями недостаточно вступить только однажды на путь чести, но главная задача въ томъ, чтобы устоять безъ пошатки на скользкомъ пути жизни, остаться всегда вѣрнымъ себѣ. И этотъ опытъ, это убѣжденіе послужили ему опорою неослабныхъ напряженій, среди которыхъ протекла его публичная жизнь, въ которой онъ, отъ начала до конца, выказалъ такую дѣятельность, которая даже намъ, германцамъ, кажется рѣшительно непостижимою загадкою, не смотря на то, что на нашихъ глазахъ совершалась, въ трудахъ и борьбѣ, жизнь немаловажныхъ людей, Шиллера и Гёте.
   Мы хотимъ изобразить человѣка, котораго поэтическое превосходство чувствовалъ каждый, кто даже не былъ въ состояніи вполнѣ уяснить его себѣ, вполнѣ его проникнуть; но за то тѣ, которые знаютъ Шекспира и рядомъ съ нимъ изучили исторію поэзіи во всемъ ея объемѣ, тѣ даютъ ему, въ средоточіи новѣйшей драматической поэзіи, то же мѣсто, какое занимаетъ Гомеръ въ исторіи эпической поэзіи какъ законополагатель цѣлаго рода поэзіи, коего путь и пріемы въ творчествѣ не могутъ быть безнаказанно нарушены.
   Наконецъ, здѣсь идетъ дѣло о человѣкѣ, коего значеніе далеко еще не исчерпывается простымъ признаніемъ его поэтическаго величія. Какъ часто, напримѣръ, называли его сочиненія свѣтскою библіею; Джонсонъ говорилъ, что изъ его изображеній даже отшельникъ можетъ научиться оцѣнятъ мірскія дѣла; какъ часто было повторяемо, что весь міръ, все человѣчество отражаются въ его сочиненіяхъ, какъ въ зеркалѣ. И все это не преувеличенныя выраженія, а разумныя, на твердыхъ основаніяхъ опирающіяся, сужденія. Въ его творческихъ произведеніяхъ человѣчество отражается не въ однихъ только существенныхъ типическихъ характерахъ, какъ это было въ драматическихъ произведеніяхъ древности, но въ самыхъ выразительныхъ индивидуальныхъ очертаніяхъ. Онъ далъ намъ возможность заглянуть во всѣ состоянія внутренней духовной жизни отдѣльныхъ лицъ, въ бытъ всѣхъ сословій и состояній, во всѣ роды семейной и частной жизни, во всѣ видоизмѣненія жизни общественной, публичной, исторической. Онъ вводитъ насъ въ бытъ римской аристократіи, республики и монархіи, въ миѳическій героическій міръ галльскихъ и британскихъ туземцевъ, въ сказочный, исполненный приключеній, міръ романтическаго средневѣковаго рыцарства, наконецъ, въ ближайшую къ намъ область отечественной своей исторіи среднихъ и новѣйшихъ временъ. Надъ всѣми этими эпохами, надъ всѣми этими разнообразными отношеніями, поэтъ нашъ высится такимъ превосходствомъ воззрѣнія и пониманія, и стоя выше предубѣжденіи и духа партій, выше народа и времени, постоянно выказываетъ такое здравомысліе и вѣрность сужденій въ дѣлахъ искусства, нравовъ, политики и религіи, что кажется, будто онъ принадлежитъ гораздо позднѣйшему, болѣе зрѣлому вѣку. Въ изображеніи общечеловѣческихъ и чисто индивидуальныхъ состояній внѣшней и внутренней жизни, онъ выказываетъ такую мудрость и такое знаніе человѣческаго сердца, что въ этомъ отношеніи онъ становится въ глазахъ нашихъ неопровержимымъ авторитетомъ, учителемъ. Онъ почерпнулъ свой нравственный взглядъ на жизнь изъ такого изобилія наблюденій надъ внѣшнимъ міромъ и просвѣтлилъ его въ горнилѣ такой богатой внутренней жизни, что его, предпочтительно предъ всѣми другими писателями, съ полнымъ довѣріемъ можно избрать въ руководители на жизненномъ пути.
   Кто займется такимъ человѣкомъ серьозно и ревностно, тотъ не пожалѣетъ труда, напряжетъ всѣ усилія. Когда въ наше время заходитъ рѣчь о поэтическомъ чтеніи, то обыкновенный читающій міръ разумѣетъ подъ этимъ пряныя новости дня, длинные безсодержательные романы, за которыми можно убить время, прогнать скуку, удовлетворить той привычини потребности, которую съумѣла породить и воспитать въ насъ наша черезъ-чуръ богатая литература. Никто изъ людей еерьозныхъ не можетъ радоваться этой умственной алчности, этой прожорливости, потому что онъ знаетъ и постоянно помнитъ старинное, драгоцѣнное правило, что для образованія себя нужно читать немногое хорошее, но это хорошее перечитывать какъ можно чаще. Примѣненіе этого правила нигдѣ не дастъ столько плода, какъ у Шекспира; потому что онъ всегда новъ, и никого еще ни разу не пресытилъ. Его не только можно, но должно чаще перечитывать, и притомъ съ тою отчетливостію, съ какою насъ пріучаютъ въ школахъ читать древнихъ классиковъ; иначе мы не дойдемъ до его ядра, не одолѣемъ даже скорлупы. Молодые читатели Шекспира, конечно, знаютъ по опыту, что нужно нѣкоторое усиліе, чтобы вполнѣ овладѣть только содержаніемъ, сюжетомъ, дѣйствіемъ его пьесъ; что прочтя одинъ, даже нѣсколько разъ его пьесу, черезъ нѣсколько времени легко можешь забыть ея ходъ. Пока читатель стоитъ въ такомъ отношеніи къ шекспировымъ пьесамъ, онъ не можетъ сказать, что онъ ихъ понялъ; чтобы стать къ нимъ ближе, надо долгое время честно и усердно доработать надъ ними.
   Это испыталъ не только каждый изучившій Шекспира въ отдѣльности; но это испыталъ весь міръ. Двѣсти пятьдесятъ лѣтъ сряду трудились мыслящіе люди надъ изученіемъ этого поэта; они безъ устали погружались въ его творенія, какъ въ шахты, дабы извлечь на свѣтъ весь благородный металлъ, въ нихъ заключенный, и тѣ, которые выказали при этомъ наибольшую дѣятельность, признавались наконецъ со всею скромностію, что ими исчерпана едва лишь одна вѣтвь этой богатой руды. И только черезъ два вѣка послѣ начала этихъ трудовъ, явились въ Германіи люди, впервые признавшіе достоинство и внутреннюю цѣнность Шекспира, очистившіе этотъ свѣтлый, благородный образъ отъ ржавчины предубѣжденій, такъ долго покрывавшей и искажавшей его.
   Но какъ же могло случиться, что этотъ поэтъ такое долгое время оставался загадкою для всего литературнаго міра и исторіи? Какъ могло случиться, что такое необыкновенное явленіе умственнаго міра такъ медленно было постигаемо и еще доселѣ многими недостаточно понято? Какъ могъ такъ долго оставаться непонятымъ, непризнаннымъ поэтъ, который въ такой степени и самъ сознавалъ свое значеніе и, какъ казалось, въ такой полнотѣ билъ оцѣненъ почти всѣми своими современниками? Одинъ изъ отвѣтовъ на этотъ вопросъ заключается въ самомъ характерѣ его сочиненій, и этотъ отвѣтъ самъ собою скажется въ заключеніи нашего критическаго изысканія, а именно: причина медленности, съ которою признаваемо было значеніе и достоинство нашего поэта, заключается преимущественно въ томъ, что онъ былъ явленіе необыкновенное; потому что только обыкновенное постигается быстро, безъ ошибокъ и заблужденій. Другой отвѣтъ на этотъ вопросъ намъ дастъ исторія. Изъ нея-то я намѣренъ въ этомъ введеніи извлечь въ немногихъ словахъ указанія на тѣ извѣстныя всѣмъ отношенія, вслѣдствіе которыхъ такой великій геній могъ придти въ забвеніе послѣ того, какъ его дѣятельность была столь правильно цѣнима при его жизни. Эти историческія свѣдѣнія покажутъ намъ, какимъ образомъ и чьими трудами онъ былъ вызванъ изъ забвенія; наконецъ, они покажутъ, какое отношеніе имѣетъ предпринимаемый нами трудъ къ подобнымъ трудамъ нашихъ предшественниковъ, ставившихъ себѣ задачею объясненіе сочиненій Шекспира.
   До той эпохи, съ которою совпадаетъ дѣятельность Шекспира (отъ 1590 до 1015), въ Англіи не было литературы, которую бы можно было считать народнымъ достояніемъ. Были англійскіе поэты, но собственно англійской народной поэзіи не было. Такъ называемые знаменитые поэты были -- ученые, воспитавшіеся подъ вліяніемъ образцовъ латинской и итальянской поэзіи, стремившіеся во всемъ подражать образцамъ своей школы. Ихъ сонеты, аллегоріи, новеллы не могли имѣть большаго значенія для народной поэзіи. Въ кругъ такихъ поэтовъ вступилъ Шекспиръ своими повѣствовательными стихотвореніями и сонетами. Уже въ этихъ мелкихъ произведеніяхъ, среди чистѣйшей скромности и смиренія, обнаруживается въ поэтѣ весьма рѣшительно сознаніе своей творческой силы. Въ своихъ сонетахъ онъ обѣщаетъ молодому другу, которому онъ ихъ посвятилъ, даровать безсмертіе своими стихами, потому что эти стихи будутъ жить дотолѣ, пока люди будутъ дышать, а глаза видѣть. Онъ вызываетъ на бой всепоглощающее время, пусть оно употребляетъ всѣ свои усилія: не смотря на разрушительную его силу, любимый имъ человѣкъ будетъ жить вѣчно юнымъ въ его стихахъ. Онъ намѣренъ воздвигнуть ему памятникъ въ своихъ стихахъ, которые будутъ читаемы глазами, еще не родившимися, и языки грядущихъ поколѣній будутъ говорить о его бытіи, когда замретъ дыханіе всей современности. Такова сила его пера, что другъ его будетъ вѣчно жить тамъ, гдѣ дыханіе всего неудержимѣе обнаруживается, -- въ устахъ самихъ людей.
   Это сознаніе своего значенія должно было возрастать въ поэтѣ съ теченіемъ времени, когда онъ оглядывался на дѣло своей жизни. Еще при Генрихѣ VIII сцена довольствовалась только грубыми попытками; при Елизаветѣ она сдѣлалась мѣстомъ, гдѣ въ первый разъ пріютилась своеобразная англійская народная литература. Романское искусство рыцарской эпопеи, итальянская новеллистика и лирика были чуждымъ заимствованіемъ; при устройствѣ театра, саксонскій геній народа расправилъ крылья, и возникающая сцена сдѣлалась народною собственностію. Народъ стремился изъ церквей въ театры, дворъ и знать поощряли труды по драматическому искусству. Покровительство вверху, поддержка снизу, собственное достоинство внутри -- все это, въ какія нибудь четверть столѣтія, подняло сцену изъ глубочайшаго упадка на значительнѣйшую высоту. Шекспиръ могъ сказать самому себѣ, что внутреннее достоинство сценѣ придалъ онъ; дѣйствительно, именитые покровители сцены между знатными были его личными друзьями; благосклонность двухъ, весьма различныхъ по характеру, правителей государства, была преимущественно обращена на его произведенія, а народъ преимущественно любилъ и посѣщалъ представленія его общества.
   Такое значеніе нашего поэта если и не прозрѣвали, и не умѣли художественно оцѣнить его современники, то они, по крайней мѣрѣ, его предугадывали. Никто не умѣлъ облечь удивленіе современниковъ въ такія превосходныя слова, какъ Бенъ-Джонсонъ, котораго такъ часто называли завистникомъ и противникомъ Шекспира. На самомъ-же дѣлѣ Джонсонъ, впервые выведенный Шекспиромъ и въ свѣтъ и на сцену, былъ соединенъ съ нимъ продолжительною дружбою, которая приноситъ имъ обоимъ такую-же высокую честь, какая подобаетъ и нашимъ германскимъ поэтамъ-діоскурамъ за то высокое взаимное уваженіе, которое ихъ соединяло. И хотя нѣсколько болѣе узкій взглядъ на вещи и мѣшалъ Джонсону вполнѣ обнимать всю широту Шекспирова генія, онъ все таки былъ на столько чуждъ своекорыстія, что умѣлъ съ горячимъ воодушевленіемъ признавать и чеетное зерно и открытую свободную натуру въ человѣчномъ существѣ своего друга, равно какъ и высокій полетъ его окрыленнаго фантазіею творческаго духа. Въ своемъ Поэтастерѣ (1601) онъ высказывалъ искусству и жизненной мудрости Виргилія такую похвалу, которая, какъ думаютъ, могла относиться къ великой современной славѣ Шекспира и предвозвѣщать еще большую будущую его славу:
   "То, что онъ написалъ, написано съ такимъ умомъ, такъ преисполнено самой разнообразной жизненной опытности, что каждый, кто будетъ только носить въ памяти его книгу, не встрѣтитъ ни одного серьознаго случая въ жизни, котораго смыслъ и духъ онъ не понялъ бы съ помощію этой книги. Его ученость не отзывается комментаріемъ, который служилъ бы лишь отголоскомъ школьной мудрости и способствовалъ бы лишь къ легкому снисканію пустой извѣстности. Не отзывается она также и отдаленнымъ, съ трудомъ выисканнымъ содержаніемъ, которое обыкновенно искусство облекаетъ въ привлекательную общую форму: она скорѣе сводитъ опредѣленную полную сумму достоинствъ искусства и его перваго дѣйствія. Его поэзія до такой степени исполнена жизни, что она въ самой жизни будетъ сосредоточивать жизненную силу и современемъ ей еще болѣе будутъ удивляться, нежели теперь." Въ стихахъ на смерть поэта, которые были напечатаны на заглавномъ листѣ изданія его сочиненій 1623 года, Джонсонъ ставитъ Шекспира выше всѣхъ другихъ англійскихъ драматурговъ, которыхъ, впрочемъ, не трудно было и превзойти; но онъ, кромѣ того, вызываетъ тѣни громоноснаго Эсхила, Эврипида, Софокла и римскихъ трагиковъ -- взглянуть, какъ Шекспиръ потрясаетъ сцену своимъ котурномъ; а если онъ явится въ комической тогѣ, то, по мнѣнію Джонсона, съ нимъ не сравнится никто изъ древнихъ и изъ тѣхъ, которые возни