Франс Анатоль
История герцогини де-Сигонь и господина Буленгрена,

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    проспавших сто лет в обществе Спящей Красавицы.
    (Histoire de la duchesse de Cicogne et de M. de Boulingrin, qui dormirent cent ans en compagnie de la Belle-au-Bois-dormant).
    Перевод Зинаиды Журавской (1919).

Анатоль Франс.
История герцогини де-Сигонь и господина Буленгрена,
проспавших сто лет в обществе Спящей Красавицы

Histoire de la duchesse de Cicogne et de M. de Boulingrin,
qui dormirent cent ans en compagnie de la Belle-au-Bois-dormant

I.

   История Спящей Красавицы достаточно известна: о ней сложили превосходнейшие повести в стихах и прозе. Я не собираюсь рассказывать ее сызнова, но, имея в своем распоряжении многие мемуары того времени, оставшиеся неопубликованными, я нашел там немало анекдотов о короле Клош и королеве Сатине, дочь которых спала сто лет, а также о различных придворных, уснувших вместе с принцессой. И вот, я хочу огласить то, что мне в этих мемуарах показалось наиболее интересным.
   После нескольких лет супружества королева Сатина подарила своему супругу-королю дочь, названную Паулой-Марией-Авророй. Имена, данные ей при крещении, были расположены именно в этом порядке герцогом де-Гуазон. главным церемониймейстером, согласно указаниям обрядника. который был составлен еще при императоре Гонории и в котором ничего уж нельзя было разобрать, так он истлел и был изъеден крысами.
   В те времена еще водились феи, и те из них, которые были титулованы, бывали при дворе. Семь фей были приглашены в крестные матери принцессы: царица Титания, царица Маб, мудрая Вивиана, обученная Мерлином всем видам волшебства; Мелюзина, история которой написана Жаном д'Арра и которая по субботам превращалась в змею (но крещение пришлось на воскресенье); Уржела, белая Анна Бретайская и волшебница Мург, увлекшая Ожье Датчанина в страну Авалонскую.
   Феи явились во дворец в платьях цвета времени, солнца, лупы и нимф, все в алмазах и жемчугах. Когда же все сели за стол, вошла старая фея, по имени Алькуина, которой не приглашали.
   -- Не сердитесь, сударыня, -- сказал ей король, -- что вас не внесли в список приглашенных на этот праздник; вас считали околдованной или умершей.
   Феи умирали, без сомнения, потому что старились.
   Все они, в конце концов, умерли, и всем известно, что Мелюзина теперь судомойкой в аду. Силою чар их можно было также обвести заколдованным кругом, заключить в дерево, в камень, в дуст или же превратить в статую, в козу, в голубку, в табурет, кольцо или туфлю. Но, в действительности, фею Алькуину не пригласили вовсе не потому, что ее считали околдованной или умершей, а потому что думали, что ее присутствие на пире противоречило бы этикету. Госпожа де-Ментенон нисколько не преувеличивала, уверяя, что ни в одном монастыре нет таких строгостей, каким придворный этикет заставляет подчиняться великих мира сего. Согласно царственной воле Своего государя, герцог де-Гуазон, главный церемониймейстер, вычеркнул фею Алькуину из списка приглашенных, потому что у нее не хватало одного поколения дворянства для того, чтобы быть принятой при дворе. На представления своих министров о необходимости считаться с этой могущественной и мстительной феей, и о том, что, не послав ей приглашения, королевская семья рискует нажить в ней опасного врага, король немедленно возразил, что он не может приглашать кого попало, без роду и племени.
   Этот злополучный монарх еще более своих предшественников был рабом этикета. Упрямое исполнение всех требований устарелого церемониала, в ущерб самым важным интересам страны, самым неотложным своим обязанностям, -- уже не раз причиняло большие неприятности монархии и подвергало королевство серьезной опасности. Не трудно было предвидеть, каким опасностям и бедам он подвергает свой род, отказываясь пожертвовать этикетом ради незнатной, но славной и грозной волшебницы, но тем более надо было торопиться предотвратить эти беды.
   Старая Алькуина, озлобленная оказанным ей неуважением, преподнесла принцессе Авроре пагубный дар. В пятнадцать лет прекрасное, как день, королевское дитя должно было умереть от рокового укола веретена, -- орудия, невинного в руках смертных женщин, но грозного, когда три вещих сестры-пряхи крутят и обвивают вокруг него нити наших судеб и фибры наших сердец.
   Семь крестных матерей, волшебниц, могли смягчить, но не отменить приговор Алькуины, и участь принцессы была решена таким образом: "Аврора уколет себе руку веретеном. Она не умрет от этого, но впадет в глубокий сон, который продлится сто лет и от которого ее пробудит королевич".

II.

Currite ducentes sub tegmina currite, fust
Cat.

   Король и королева в тревоге расспрашивали об участи, с колыбели уготованной для принцессы, всех опытных и знающих людей, в том числе г. Жерберуа, постоянного секретаря академии наук, и доктора Гастинеля, акушера ее величества королевы.
   -- Господин Жерберуа, разве можно проспать сто лет?
   -- Государыня, -- отвечал академик, -- наука знает примеры более или менее продолжительной спячки, из которых я могу указать вашему величеству на несколько случаев. Эпименид из Кноссоса был плодом любви смертного и нимфы. Еще ребенком он был послан отцом своим Дозиадом пасти стада в горах. Когда полдневный зной накалил землю, он лег в темном, прохладном гроте, уснул там и проспал пятьдесят семь лет. Он изучил все свойства растений и умер ста пятидесяти четырех лет от роду, по словам о них, двухсот девяносто девяти -- как уверяют другие.
   Теодор и Руфин рассказывает нам в свитке, запечатанном двумя серебряными печатями, историю семи спящих в Эфесе. Вот она, в общих чертах: в 25 году по Р. X. семеро офицеров императора Деция, принявших христианскую веру, роздали свое имущество бедным, сами же удалились на гору Килион, в пещеру, и там все семеро уснули. В царствование Феодора епископ эфесский нашел их там цветущими, как розы. Они проспали сто сорок четыре года.
   Фридрих Барбаросса спит и поныне. В подземелье под развалинами замка, посреди дремучего леса, сиг сидит за столом, вокруг которого семь рай обвилась его длинная рыжая. борода. Он проснется, чтобы разогнать воронов, которые каркают вокруг горы.
   Вот, сударыня, примеры продолжительного сна, воспоминание о которых сохранила история.
   -- Но ведь это исключения, -- возразила королева. -- Вот вы, г. Гастинель, занимаетесь медициной; разве вы видали, чтобы люди спали по сто лет?
   -- Государыня, -- ответил акушер, -- этого я не видал и вряд ли когда-нибудь увижу, но мне случалось наблюдать любопытные случаи летаргии, которые, если угодно, я могу довести до сведения вашего величества. Десять лег тому назад некая девица Жанна Калью, поступившая в госпиталь Hotel-Dieu, спала там шесть лет под ряд. Я сам наблюдал другую девушку, Леониду Монтосьель, которая уснула в день Пасхи в 61 году, а проснулась лишь на Пасху следующего года.
   -- Г. Гастинель, -- спросил король, -- разве можно так уколоться веретеном, чтобы от этого заснуть на сто лет?
   -- Государь, это невероятно, но в области патологии мы никогда не можем сказать с уверенностью: "Это будет. Этого не будет".
   -- Можно привести в пример, -- вмешался г. Жерберуа, -- и Брунгильду, которая, уколовшись шипом, уснула и была пробуждена Зигфридом.
   -- И Девку-Чернавку тоже. -- вставила герцогиня де-Сигонь, первая статс-дама королевы.
   И принялась напевать:
   
   Послали раз меня
   За ежевикой в рощу.
   Кустарник был высок,
   Мала была красотка.
   
   Кустарник был высок,
   Мала была красотка,
   Впился зеленый шип
   В протянутую ручку.
   
   Впился зеленый шип
   В протянутую ручку, --
   От боли в тот же миг"
   Красавица уснула.
   
   -- Что с вами, Сигонь? -- удивилась королева. -- Вы поете?
   -- Прошу прощения, -- сказала герцогиня; -- это против дурных чар.
   Король издал указ, которым он всем своим подданным под страхом смертной казни воспрещал прясть или хотя бы держать у себя в доме прялки и веретена. Все повиновались. По деревням еще пели: "У нашего оконца жужжит веретенцо"... но больше по привычке. Прялки и веретена вывелись из употребления.

III.

   Первый министр, правивший страной при слабохарактерном короле Клоше, г. де-ла-Рошкупе, как и все великие государственные люди, уважал народные верования. Цезарь был верховным жрецом; Наполеон помазан на царство папой; г. де-ла-Рошкупе признавал могущество фей. Он отнюдь не был скептиком и недоверчивым. Он не доказывал, что предсказание семи крестных матерей принцессы несбыточно. Он только не тревожился, потому что все равно ничем не мог помочь. Таков уж был его характер--не расстраивать себя бедами, от которых он не знал лекарства. К тому же, предсказанное событие еще не скоро должно было наступить. Г. де-ла-Рошкупе был истым государственным "человеком, а государственные люди? даже самые прозорливые и проницательные, никогда не заглядывают вперед дальше текущего момента. Наконец, если даже предположить, что в один прекрасный день королевская дочь заснет па целое столетие, в его глазах это было делом семейным, так как Салический закон лишал женщин прав на престолонаследие.
   У него было, как он выражался, и гак хлопот выше головы. Банкротство, жестокое банкротство висело над страной, угрожая чести и достоянию нации. Голод свирепствовал в стране, и миллионы несчастных питались глиной, вместо хлеба. В этом году бал в залах Оперы был особенно блестящ, и маски красивее обыкновенного.
   Крестьяне, ремесленники, мелкие торговцы и актрисы наперерыв огорчались проклятием, тяготевшим, по воле Адькуины, над невинной принцессой. Наоборот, придворные, вельможи и принцы королевской крови обнаруживали глубокое равнодушие. А деловые люди и люди науки попросту не верили в приговор феи, потому что не верили в фей.
   Таков был и г. Буленгрен, министр финансов. Те, кто спросит, как же он мог не верить в фей, когда он видел их своими глазами, те не знают, до чего иной раз доходит скептицизм в уме, любящем рассуждать; Выросший на Лукреции, пропитанный доктринами Эпикура и Гассенди, он нередко выводил из терпения г. де-ла-Рошкупе, выставляя на вид свой холодный атеизм.
   -- Будь верующим, если не для самого себя, то для общества! -- убеждал его первый министр. -- Да и то, милейший Буленгрен, по поводу всякого волшебства я иной раз спрашиваю себя: кто из нас более легковерен: вы или я? Я о феях и не-думаю вовсе, а вы все время о них говорите.
   Г. де-Буленгрен нежно любил герцогиню де-Сигонь, супругу посла при венском дворе, первую статс-даму королевы и представительницу одного ив самых аристократических родов в стране. Это была женщина умная, но немного суховатая, немного скуповатая и до страсти любившая играть в фараон. Она способна была проиграть все: свое поместье, доходы, словом, все--до рубашки включительно. Она была благосклонна к г. Буденгрену и не отказывала ему в близости, в которой сама, по своему темпераменту, мало нуждалась,- но которую считала не унизительной для своего звания и во многих отношениях для себя выгодной. Эта близость была облечена в весьма искусную форму, свидетельствовавшую о хорошем вкусе обоих и об изяществе тогдашних нравов: презирая унизительное лицемерие, они не скрывали своей связи и в то же время были так сдержаны, что и самые строгие не находили, к чему придраться.
   Ежегодно герцогиня проводила несколько времени в своих поместьях. Г. де-Буленгрен поселялся на это время в старой голубятне, к которой дорога из замка его приятельницы вела ложбиной, вдоль болота, где ночью в тростниках непрерывно раздавались страстные выкрики лягушек.
   II вот, однажды вечером, в то время, как последние отблески солнца окрашивали кровавым светом стоячие воды, министр финансов увидал на перекрестке трех юных фей, водивших хоровод, припевая:
   
   Три девицы средь лугов...
    Сердце слышит,
   Сердце слышит,
   Сердце слышит нежный зов.
   
   Они сомкнулись цепью вокруг него и быстро задвигались своими тонкими, легкими телами. Лица их, в сумерках, были прозрачны и непонятны, волосы их блестели, как блуждающие огоньки.
   Они повторяли:
   
   Три девицы средь лугов...
   
   пока у Буленгрена не закружилась голова, и он не взмолился о пощаде.
   Тогда прекраснейшая из трех, разорвав круг, молвила:
   -- Сестры, отпустите г. Буленгрена: он идет в замок целовать свою красавицу.
   Министр прошел, не узнав фей, властительниц судеб. Немного подальше он встретил трех старух, которые шли, согнувшись, опираясь на свои палки, и лицом походили на три яблока, испеченных -в золе. Сквозь лохмотья их просвечивали кости, на которых было больше грязи, чем мяса. Босые ноги их поражали непомерно длинными, костлявыми пальцами, похожими на косточки бычачьего хвоста.
   Завидев Буленгрена, они еще издали стали посылать ему улыбки и воздушные поцелуи и, когда он подошел поближе, остановили его, называя его "миленьким", "голубчиком", "сердечком" и осыпая его ласками, от которых он не мог уклониться, так как при малейшей попытке ускользнуть, в его тело впивались острые крючки, которыми заканчивались их костлявые пальцы.
   -- Да какой же он хорошенький! Какой красавчик! -- вздыхали они.
   И долго, страстно, неотступно побуждали его полюбить их. Затем, видя, что им не расшевелить его, ибо он весь оледенел от страха, накинулись на него с бранью, избили его костылями, повалили наземь, топтали ногами и, когда, наконец, он, измятый, избитый, одуревший, весь в синяках, окончательно обессилел, младшая из старух--ей было, -по меньшей мере, восемьдесят лет -- присела над ним на корточки, подобрала юбки и оросила его зловонной жидкостью. А за нею и две других проделали то же; так что бедный министр едва не задохся.
   В конце концов, все три удалились, посылая ему прощальные приветы: "Добрый вечер, мой Эндимион!" -- "До свиданья, мой Адонис!" -- "Прощай, прекрасный Нарцисс!" -- и оставили его в обмороке. Когда он пришел в себя, рядом с ним жаба выводила ноты своей флейты, и туча мошек плясала в лунном луче. Он с превеликим трудом поднялся и. прихрамывая, побрел к замку.
   Но и на этот раз Буленгрен не распознал фей. властительниц судеб.
   Герцогиня де-Сигонь с нетерпением ожидала его.
   -- Как вы нынче поздно, друг мой!
   Он, целуя ее пальчики, поблагодарил ее за внимание и извинился, сославшись на нездоровье.
   -- Буленгрен, -- сказала герцогиня, -- садитесь вот сюда.
   И принялась поверять ему свои огорчения. За последние полгода судьба была страшно к ней немилостива. Она проигралась в фараон, и теперь была бы очень не прочь получить из королевской шкатулки тысячи две экю.
   Узнав, что дело это не терпит отлагательства, Буленгрен тотчас же написал г. де-ла-Рошкупе, прося его выдать герцогине требуемую сумму.
   -- Ла-Рошкупе с радостью добудет вам эти деньги. Он человек обязательный и любит оказывать услуги друзьям прибавлю, что его считают более талантливым, чем обыкновенно бывают любимцы королей. У него есть нюх и сноровка в делах, но ему недостает философского склада ума. Он верит в фей, доверяясь свидетельству своих чувств...
   -- Буленгрен, -- прервала его герцогиня, -- от вас воняет кошками.

IV.

   С тех пор, как феи произнесли свой приговор, прошло, день в день, семнадцать лет. Принцесса блистала красотой, как яркая звезда. Король и королева, вместе со всем своим двором, обитали в летней своей резиденции, на Потерянных Водах. Надо ли рассказывать, что произошло? Всем известно, как принцесса Аврора, в одно прекрасное утро, бегая по "замку, забралась на верхушку башни, где в светелке, под самой крышей, сидела одна-одинешенька старенькая старушка и пряла. Она и не слыхала о запрете короля.
   -- Что вы такое делаете, добрая женщина? -- спросила принцесса.
   -- Пряду, моя красавица, -- ответила старушка, не зная, что это принцесса.
   -- Ах, как это красиво! Как вы это делаете? Дайте, я попробую, выйдет ли у меня то же.
   Не успела она взяться за веретено, как уколола себе руку и упала без чувств. (Сказки Перро. Издание Айдре Лефевра, стр. 86).
   Король Клош, узнав, что приговор фей совершился, велел положить уснувшую принцессу в голубой комнате, на кровать, покрытую лазурным, с золотым шитьем, покрывалом.
   Встревоженные, недоумевающие придворные выжимали из себя слезы, примеряли вздохи и строили подобающие случаю скорбные физиономии. Со всех сторон заплетались интриги; назревала черная клевета; говорили, что король уволил в отставку кабинет, что герцог де-ла-Рошкупе сам изготовил сонное питье, которое он поднес принцессе, и что Буленгрен был его сообщником.
   Герцогиня де-Сигонь взобралась по узкой лесенке к своему старому другу, которого она застала в ночном колпаке, улыбающимся, так как он читал "Невесту короля Гарба".
   Герцогиня сообщила ему новость, что принцесса лежит в летаргическом сне на кровати, покрытой голубым атласным одеялом.
   Министр выслушал ее внимательно.
   -- Надеюсь, вы не верите, дорогой мой друг, что во всем этом есть хоть какая-нибудь доля волшебства? -- заботливо осведомился он.
   Ибо он не верил в фей, несмотря на то, что три ни них, почтенные и древние старухи, чуть не убили его своей любовью и своими костылями и промочили его до костей зловонной жидкостью, чтобы доказать ему свое существование. В том-то и недостаток экспериментального метода, примененного этими дамами, что опыт действует на чувства, свидетельство которых всегда можно отвергнуть.
   -- Дело не в волшебстве, -- вскричала герцогиня. -- Напасть, приключившаяся с принцессой, может страшно повредить нам обоим. Ее не преминут приписать бездарности министров, может быть, их зложелательству. Разве клевета перед чем-нибудь останавливается? Вас и то уже обвиняют в скаредности. Уверяют, будто вы, послушавшись моих корыстных советов, отказали в деньгах на содержание особой стражи при юной и несчастной принцессе. Хуже того: толкуют о черной магии, о наведенной порче, о колдовстве. Надо встретить грудью грозу. Будьте на виду, иначе вы погибли.
   -- Клевета, -- сказал Буленгрен, -- бич этого мира. Она убивала и великих людей. Кто честно служит своему королю, должен быть готов заплатить дань этому ползучему и крылатому чудовищу.
   -- Буленгрен, -- сказала герцогиня, -- одевайтесь.
   Она сорвала с него ночной колпак и выбросила за кровать.
   Через минуту они были уже в передней покоя, где спала Аврора, и сидели на скамейке в ожидании, пока мм разрешат войти.
   Между тем, узнав; что веление судеб исполнилось, фея Вивиана, крестная принцессы, со всей возможною поспешностью понеслась в "Потерянные Воды", и чтобы крестница, когда ей придет час проснуться, не осталась без подобающего ее сану и званию штата, дотронулась своей волшебной палочкой до всего, что было в замке. И сразу -- "ключницы, горничные, фрейлины, придворные. офицеры, метрдотели, повара с поварятами, мальчишки на посылках, стража, привратники, пажи, лакеи, -- все уснули. Уснули лошади в конюшнях от прикосновения волшебной палочки, конюхи, сторожевые псы на черном дворе и даже Пуфка, принцессина собачка, улегшаяся возле нее на кровати. Уснули даже вертела, всунутые в огонь вместе с нанизанными на ниц куропатками и фазанами". (Сказки Перро, стр. 87).
   А герцогиня и Буленгрен все ждали, сидя рядышком на скамейке.
   -- Буленгрен, -- шептала на ухо своему старому другу герцогиня, -- не кажется ли вам все это подозрительным? Не думаете ли вы, что тут вся суть в закулисной интриге братьев короля, которые хотят заставить бедняка отречься от престола? Все знают, что король хороший отец... Они. конечно, рассчитывают довести его до отчаяния...
   -- Возможно, -- согласился министр. -- Во всяком случае, ни о каком волшебстве здесь и речи быть не может. Только деревенские бабы еще способны верить в эти сказки о Мелюзине...
   -- Молчите. Буленгрен. Нет ничего отвратительнее скептиков. Это наглецы, которые издеваются над нашей простотой. Я ненавижу вольнодумцев и верю в то. во что следует верить, но. здесь я подозреваю черную интригу...
   Не успела она договорить, как фея Вивиана коснулась их обоих своей палочкой, и они уснули, как все другие.

V.

   "В четверть часа вокруг парка выросло столько больших и малых деревьев, терновника и колючей ежевики, и все они так переплелись между собою, что ни зверю, ни человеку не пробраться было сквозь эту живую изгородь. От замка теперь видны были только верхушки башен, да и то-только издали". (Сказки Перро, стр. 87--88).
   Один, два, три раза, пятьдесят, шестьдесят, восемьдесят, девяносто, сто раз Урания сомкнула кольцо времени. Красавица, вместе со своим двором и герцогиня рядом с Буленгреном, на скамейке в передней апартаментов принцессы, все еще спали.
   Рассматривать ли время, как одно из проявлений единой субстанции, определять ли его, как одну из форм чувствующего "я", или же как абстрактное состояние самодовлеющего внешнего мира, или просто считать его законом -- мы в праве утверждать, что столетие есть известный промежуток времени.

VI.

   Все знают, чем кончилось волшебство и как, по прошествии ста земных циклов времени, некий <принц, покровительствуемый феями, прошел сквозь очарованный лес и добрался до постели, на которой спала принцесса. Это был немецкий князек, с хорошенькими усиками и выгнутыми дугою беками. Принцесса, едва успев проснуться, влюбилась в него по самые уши и последовала за ним в его маленькое княжество, при чем так торопилась, что не удостоила и словом своих близких, проспавших сто лет вместе с нею.
   Первая статс-дама была тронута этим и в восхищении вскричала:
   -- Сейчас видна королевская кровь!
   Буленгрен проснулся рядом с герцогиней, одновременно с принцессой и со всеми остальными.
   Увидя, что он протирает глаза, герцогиня попрекнула его:
   -- Буленгрен, вы спали.
   -- Нет, дорогой мой друг, -- уверял он. -- Право же, нет.
   II говорил совершенно искренно. Он не видел снов и поэтому даже не заметил, что спал.
   -- В доказательство, что я не спал, я могу повторить вам то, что вы только что сказали.
   -- Ну-с, что же я сказала?
   -- Вы сказали: "Здесь я подразумеваю черную интригу..."
   Весь маленький двор немедленно же был распущен; каждому приходилось теперь добывать себе на пропитание и одежду.
   Буленгрен и герцогиня наняли у управляющего замком старинную телегу XVII века, запряженную мерином, который был уж очень стар даже тогда, когда ему довелось уснуть на целое столетие, и велели везти себя на вокзал "Потерянных вод". Там они сели на поезд, в два часа доставивший их в столицу королевства. Немало дивились они всему, что видели и слышали. Но через четверть часа способность удивляться у них иссякла, и ничто уж более не поражало их. И сами они никого не интересовали. История их казалась совершенно непонятной и пи в ком не вызывала любопытства, ибо ум наш не влечет ни то, что слишком ясно для него, ни то, что слишком для него темно. Буленгрен, как это легко себе представить, совершенно не умел объяснить себе, что с ним произошло. Но, когда герцогиня говорила, что все это "как-то неестественно", он возражал:
   -- Милый друг, позвольте вам заметить, что вы плохо знакомы с естествознанием. На свете нет ничего, что не было бы естественно.
   У них не осталось ни родных, ни друзей, ни имущества. Они не могли даже отыскать места, где они когда-то жили. На те небольшие деньги, что были при них, они купили гитару и стали петь по дворам, зарабатывая себе, таким образом, на кусок хлеба. По ночам герцогиня в кабаках проигрывала в карты все медные монеты, которые ей бросали днем, а Буленгрен, сидя перед миской горячего вина, объяснял полупьяным соседям, как нелепо верить в фей.

Перев. с франц. З. Журавской.

-------------------------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Избранные сочинения Анатоля Франса. -- Петербург: Всемирная литература, 1919. -- 22 см. -- (Всемирная литература. Франция). -- Т. 9: Восстание ангелов. Повести и рассказы / Предисл. М. Кузмина. -- 1919. -- 354 с.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru