Эфрон Ариадна Сергеевна
О Марине Цветаевой

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания дочери.

Ариадна Эфрон
О Марине Цветаевой

Воспоминания дочери

Какой она была?

   Моя мать, Марина Ивановна Цветаева, была невелика ростом -- 163 см, с фигурой египетского мальчика -- широкоплеча, узкобедра, тонка в талии. Юная округлость ее быстро и навсегда сменилась породистой сухопаростью; сухи и узки были ее щиколотки и запястья, легка и быстра походка, легки и стремительны -- без резкости -- движения. Она смиряла и замедляла их на людях, когда чувствовала, что на нее смотрят или, более того, разглядывают. Тогда жесты ее становились настороженно скупы, однако никогда не скованны.
   Строгая, стройная осанка была у нее: даже склоняясь над письменным столом, она хранила "стальную выправку хребта".
   Волосы ее, золотисто-каштановые, в молодости вившиеся крупно и мягко, рано начали седеть -- и это еще усиливало ощущение света, излучавшегося ее лицом -- смугло-бледным, матовым; светлы и немеркнущи были глаза -- зеленые, цвета винограда, окаймленные коричневатыми веками.
   Черты лица и контуры его были точны и четки; никакой расплывчатости, ничего недодуманного мастером, не пройденного резцом, не отшлифованного: нос, тонкий у переносицы, переходил в небольшую горбинку и заканчивался не заостренно, а укороченно, гладкой площадочкой, от которой крыльями расходились подвижные ноздри, казавшийся мягким рот был строго ограничен невидимой линией.
   Две вертикальные бороздки разделяли русые брови.
   Казавшееся завершенным до замкнутости, до статичности, лицо было полно постоянного внутреннего движения, потаенной выразительности, изменчиво и насыщено оттенками, как небо и вода.
   Но мало кто умел читать в нем.
   Руки были крепкие, деятельные, трудовые. Два серебряных перстня (перстень-печатка с изображением кораблика, агатовая гемма с Гермесом в гладкой оправе, подарок ее отца) и обручальное кольцо -- никогда не снимавшиеся, не привлекали к рукам внимания, не украшали и не связывали их, а естественно составляли с ними единое целое.
   Голос был девически высок, звонок, гибок.
   Речь -- сжата, реплики -- формулы.
   Умела слушать; никогда не подавляла собеседника, но в споре была опасна: на диспутах, дискуссиях и обсуждениях, не выходя из пределов леденящей учтивости, молниеносным выпадом сражала оппонента.
   Была блестящим рассказчиком.
   Стихи читала не камерно, а как бы на большую аудиторию.
   Читала темпераментно, смыслово, без поэтических "подвываний", никогда не опуская (упуская!) концы строк; самое сложное мгновенно прояснялось в ее исполнении.
   Читала охотно, доверчиво, по первой просьбе, а то и не дожидаясь ее, сама предлагая: "Хотите, я вам прочту стихи?"
   Всю жизнь была велика -- и неудовлетворена -- ее потребность в читателях, слушателях, в быстром и непосредственном отклике на написанное.
   К начинающим поэтам была добра и безмерно терпелива, лишь бы ощущала в них -- или воображала! -- "искру божью" дара; в каждом таком чуяла собрата, преемника -- о, не своего! -- самой Поэзии! -- но ничтожества распознавала и беспощадно развенчивала, как находившихся в зачаточном состоянии, так и достигших мнимых вершин.
   Была действенно добра и щедра: спешила помочь, выручить, спасти -- хотя бы подставить плечо; делилась последним, наинасущнейшим, ибо лишним не обладала.
   Умея давать, умела и брать, не чинясь; долго верила в "круговую поруку добра", в великую, неистребимую человеческую взаимопомощь.
   Беспомощна не была никогда, но всегда -- беззащитна.
   Снисходительная к чужим, с близких -- друзей, детей -- требовала как с самой себя: непомерно.
   Не отвергала моду, как считали некоторые поверхностные ее современники, но, не имея материальной возможности ни создавать ее, ни следовать ей, брезгливо избегала нищих под нее подделок и в годы эмиграции с достоинством носила одежду с чужого плеча.
   В вещах превыше всего ценила прочность, испытанную временем: не признавала хрупкого, мнущегося, рвущегося, крошащегося, уязвимого, одним словом -- "изящного".
   Поздно ложилась, перед сном читала. Вставала рано.
   Была спартански скромна в привычках, умеренна в еде.
   Курила: в России -- папиросы, которые сама набивала, за границей -- крепкие, мужские сигареты, по полсигареты в простом, вишневом мундштуке.
   Пила черный кофе: светлые его зерна жарила до коричневости, терпеливо молола в старинной турецкой мельнице, медной, в виде круглого столбика, покрытого восточной вязью.
   С природой была связана воистину кровными узами, любила ее -- горы, скалы, лес -- языческой обожествляющей и вместе с тем преодолевающей ее любовью, без примеси созерцательности, поэтому с морем, которого не одолеть ни пешком, ни вплавь, не знала что делать. Просто любоваться им не умела.
   Низменный, равнинный пейзаж удручал ее, также, как сырые, болотистые, камышовые места, так же, как влажные месяцы года, когда почва становится недостоверной под ногой пешехода, а горизонт расплывчат.
   Навсегда родными в памяти ее остались Таруса ее детства и Коктебель -- юности, их она искала постоянно и изредка находила в холмистости бывших "королевских охотничьих угодий" Медонского леса, в гористости, красках и запахах Средиземноморского побережья.
   Легко переносила жару, трудно -- холод.
   Была равнодушна к срезанным цветам, к букетам, ко всему, распускающемуся в вазах или в горшках на подоконниках; цветам же, растущим в садах, предпочитала, за их мускулистость и долговечность, -- плющ, вереск, дикий виноград, кустарники.
   Ценила умное вмешательство человека в природу, его сотворчество с ней: парки, плотины, дороги.
   С неизменной нежностью, верностью и пониманием (даже почтением!) относилась к собакам и кошкам, они ей платили взаимностью.
   В прогулках чаще всего преследовала цель: дойти до..., взобраться на...; радовалась более, чем купленному, "добыче": собранным грибам, ягодам и, в трудную чешскую пору, когда мы жили на убогих деревенских окраинах, -- хворосту, которым топили печи.
   Хорошо ориентируясь вне города, в его пределах теряла чувство направления, плутала до отчаяния даже в знакомых местах.
   Боялась высоты, многоэтажности, толпы (давки), автомобилей, эскалаторов, лифтов. Из всех видов городского транспорта пользовалась (одна, без сопровождающих) только трамваем и метро. Если не было их, шла пешком.
   Была не способна к математике, чужда какой бы то ни было техники.
   Ненавидела быт -- за неизбывность его, за бесполезную повторяемость ежедневных забот, за то, что пожирает время, необходимое для основного. Терпеливо и отчужденно превозмогала его -- всю жизнь.
   Общительная, гостеприимная, охотно завязывала знакомства, менее охотно развязывала их. Обществу "правильных людей" предпочитала окружение тех, кого принято считать чудаками. Да и сама слыла чудачкой.
   В дружбе и во вражде была всегда пристрастна и не всегда последовательна. Заповедь "не сотвори себе кумира" нарушала постоянно.
   Считалась с юностью, чтила старость.
   Обладала изысканным чувством юмора, не видела смешного в явно -- или грубо -- смешном.
   Из двух начал, которым было подвлиянно ее детство -- изобразительные искусства (сфера отца) и музыка (сфера матери), -- восприняла музыку. Форма и колорит -- достоверно осязаемое и достоверно зримое -- остались ей чужды. Увлечься могла только сюжетом изображенного -- так дети "смотрят картинки", -- поэтому, скажем, книжная графика и, в частности, гравюра (любила Дюрера, Доре) была ближе ее духу, нежели живопись.
   Ранняя увлеченность театром, отчасти объяснявшаяся влиянием ее молодого мужа, его и ее молодых друзей, осталась для нее, вместе с юностью, в России, не перешагнув ни границ зрелости, ни границ страны.
   Из всех видов зрелищ предпочитала кино, причем "говорящему" -- немое, за бóльшие возможности со-творчества, со-чувствия, со-воображения, предоставлявшиеся им зрителю.
   К людям труда относилась -- неизменно -- с глубоким уважением собрата; праздность, паразитизм, потребительство были органически противны ей, равно как расхлябанность, лень и пустозвонство.
   Была человеком слова, человеком действия, человеком долга.
   При всей своей скромности знала себе цену.

Как она писала?

   Отметя все дела, все неотложности, с раннего утра, на свежую голову, на пустой и поджарый живот.
   Налив себе кружечку кипящего черного кофе, ставила ее на письменный стол, к которому каждый день своей жизни шла, как рабочий к станку -- с тем же чувством ответственности, неизбежности, невозможности иначе.
   Все, что в данный час на этом столе оказывалось лишним, отодвигала в стороны, освобождая, уже машинальным движением, место для тетради и для локтей.
   Лбом упиралась в ладонь, пальцы запускала в волосы, сосредоточивалась мгновенно.
   Глохла и слепла ко всему, что не рукопись, в которую буквально впивалась -- острием мысли и пера.
   На отдельных листах не писала -- только в тетрадях, любых -- от школьных до гроссбухов, лишь бы не расплывались чернила. В годы революции шила тетради сама.
   Писала простой деревянной ручкой с тонким (школьным) пером. Самопишущими ручками не пользовалась никогда.
   Временами прикуривала от огонька зажигалки, делала глоток кофе. Бормотала, пробуя слова на звук. Не вскакивала, не расхаживала по комнате в поисках ускользающего -- сидела за столом, как пригвожденная.
   Если было вдохновение, писала основное, двигала вперед замысел, часто с быстротой поразительной; если же находилась в состоянии только сосредоточенности, делала черную работу поэзии, ища то самое слово-понятие, определение, рифму, отсекая от уже готового текста то, что считала длиннотами и приблизительностями.
   Добиваясь точности, единства смысла и звучания, страницу за страницей исписывала столбцами рифм, десятками вариантов строф, обычно не вычеркивая те, что отвергала, а -- подводя под ними черту, чтобы начать новые поиски.
   Прежде чем взяться за работу над большой вещью, до предела конкретизировала ее замысел, строила план, от которого не давала себе отходить, чтобы вещь не увлекла ее по своему течению, превратясь в неуправляемую.
   Писала очень своеобразным круглым, мелким, четким почерком, ставшим в черновиках последней трети жизни трудно читаемым из-за нарастающих сокращений: многие слова обозначаются одной лишь первой буквой; все больше рукопись становится рукописью для себя одной.
   Характер почерка определился рано, еще в детстве.
   Вообще же, небрежность в почерке считала проявлением оскорбительного невнимания пишущего к тому, кто будет читать: к любому адресату, редактору, наборщику. Поэтому письма писала особенно разборчиво, а рукописи, отправляемые в типографию, от руки перебеливала печатными буквами.
   На письма отвечала, не мешкая. Если получала письмо с утренней почтой, зачастую набрасывала черновик ответа тут же, в тетради, как бы включая его в творческий поток этого дня. К письмам своим относилась так же творчески и почти так же взыскательно, как к рукописям.
   Иногда возвращалась к тетрадям и в течение дня. Ночами работала над ними только в молодости.
   Работе умела подчинять любые обстоятельства, настаиваю: любые.
   Талант трудоспособности и внутренней организованности был у нее равен поэтическому дару.
   Закрыв тетрадь, открывала дверь своей комнаты -- всем заботам и тяготам дня.

Ее семья

   Марина Ивановна Цветаева родилась в семье, являвшей собой некий союз одиночеств. Отец, Иван Владимирович Цветаев, великий и бескорыстный труженик и просветитель, создатель первого в дореволюционной России Государственного музея изобразительных искусств, ставшего ныне культурным центром мирового значения, рано потерял горячо любимую и прелестную жену -- Варвару Дмитриевну Иловайскую, которая умерла, подарив мужу сына. Вторым браком Иван Владимирович женился на юной Марии Александровне Мейн, долженствовавшей заменить мать его старшей дочери Валерии и маленькому Андрею, -- женился, не угасив любви к умершей, привлеченный и внешним с ней сходством Марии Александровны, и ее душевными качествами -- благородством, самоотверженностью, серьезностью не по летам.
   Однако Мария Александровна оказалась слишком собой, чтобы служить заменой, сходство же черт (высокий лоб, карие глаза, темные волнистые волосы, нос с горбинкой, красивый изгиб губ) лишь подчеркивало разницу в характерах: вторая жена не обладала ни грацией, ни мягким обаянием первой; эти женственные качества не так-то часто сосуществуют с мужской силой личности и твердостью характера, отличавшими Марию Александровну. К тому же сама она росла без матери; воспитавшая ее гувернантка-швейцарка, женщина большого сердца, но неумная, сумела внушить ей лишь "строгие правила" без оттенков и полутонов. Все остальное Мария Александровна внушила себе сама.
   Замуж за Ивана Владимировича она вышла, любя другого, брак с которым был невозможен, вышла, чтобы, поставив крест на невозможном, обрести цель и смысл жизни в повседневном, будничном служении человеку, которого она безмерно уважала, и двум его осиротевшим детям.
   В доме, бывшем приданым Варвары Дмитриевны и еще не остывшем от ее присутствия, молодая хозяйка завела свои собственные порядки, рожденные не опытом, которого у нее не было, а одной лишь внутренней убежденностью в их необходимости, порядки, пришедшиеся не по нраву ни челяди, ни родственникам первой жены, ни, главное, девятилетней падчерице.
   Валерия невзлюбила Марию Александровну с детских лет и навсегда, и если впоследствии разумом что-то и поняла в ней, то сердцем ничего не приняла и не простила: главным же образом -- чужеродности самой природы ее собственной своей природе, самой ее человеческой сущности -- собственной своей; этого необычайного сплава мятежности и самодисциплины, одержимости и сдержанности, деспотизма и вольнолюбивости, этой безмерной требовательности к себе и к другим и столь несхожего с атмосферой дружелюбной праздничности, царившей в семье при Варваре Дмитриевне, духа аскетизма, насаждавшегося мачехой. Всего этого было через край, все это било через край, не умещаясь в общепринятых тогда рамках. Может быть, не приняла Валерия и сумрачной неженской мощи таланта Марии Александровны, выдающейся пианистки, пришедшего на смену легкому, соловьиному, певческому дару Варвары Дмитриевны.
   Так или иначе, несовместимость их характеров привела к тому, что Валерию по решению семейного совета, возглавлявшегося ее дедом, историком Иловайским, поместили в Екатерининский институт "для благородных девиц", среди которых она обрела многочисленных наперсниц; Андрей же воспитывался дома; он с Марией Александровной ладил, хотя настоящей душевной близости между ними так и не возникло: он в этой близости не нуждался, Мария Александровна на ней не настаивала.
   Любимый в семье, красивый, одаренный, в меру общительный, Андрей, вместе с тем, рос (и вырос) замкнутым и обособленным -- на всю жизнь, так до конца не открывшись ни людям, ни самой жизни и не проявив себя в ней в полную меру своих способностей.
   Из двух дочерей от второго брака Ивана Владимировича наиболее для родителей легкой оказалась (или показалась) младшая, Анастасия; в детстве она была проще, податливее, ласковее Марины и младшестью своей и незащищенностью была ближе матери, отдыхавшей с ней душою: Асю можно было просто любить. В старшей же, Марине, Мария Александровна слишком рано распознала себя, свое: свой романтизм, свою скрытую страстность, свои недостатки -- спутники таланта, свои вершины и бездны -- плюс собственные Маринины! -- и старалась укрощать и выравнивать их. Конечно же, и это было материнской любовью, и, может быть, в превосходной степени, но в то же время это была борьба с самой собой, уже состоявшейся, в ребенке, еще не определившемся, борьба с будущим -- столь безнадежная! -- во имя самого будущего... Борясь с Мариной, мать боролась за нее, -- втайне гордясь тем, что не может одержать победу!
   Причин тому, что дочери Марии Александровны не дружили в детстве, а сблизились сравнительно поздно, уже подростками, было несколько: они заключались и в детской ревности Марины к Асе (которой материнская нежность и снисходительность доставались так легко!), и в Марининой тяге к обществу старших, с которыми она могла померяться умом, и к обществу взрослых, у которых она могла им обогатиться, и в ее стремлении к главенству -- над равными, если не над сильнейшими, но отнюдь не над более слабыми, и в том, наконец, что ей, ребенку раннего и самобытного развития, попросту была неинтересна младенческая Асина несамостоятельность. Лишь перегнав самое себя во внутреннем росте, перемахнув через двухгодичную разницу в возрасте (равноценно взрослому двадцатилетию!) -- стала Ася Марининым другом отроческих и юных лет. Ранняя смерть матери еще более объединила их, осиротевших.
   В весеннюю свою пору сестры являли определенное сходство -- внешности и характера, основное же отличие выразилось в том, что Маринина разносторонность обрела -- рано и навсегда -- единое и глубокое русло целенаправленного таланта, Асины же дарования и стремления растекались по многим руслам, и духовная жажда ее утолялась из многих источников. В дальнейшем жизненные пути их разошлись.
   Искренне любившая отца, Валерия вначале относилась к его младшим дочерям, своим сводным сестрам, с равной благожелательностью; приезжая на каникулы из института и потом, по окончании его, она старалась баловать обеих, "нейтрализовать" строгость и взыскательность Марии Александровны, от которой оставалась независимой, пользуясь в семье полнейшей самостоятельностью, как и ее брат Андрей. На отношение Валерии Ася отвечала со всей непосредственностью, горячей к ней привязанностью; Марина же учуяла в нем подвох: не отвергая Валериных поблажек, пользуясь ее тайным покровительством, она тем самым как бы изменяла матери, ее линии, ее стержню, изменяла самой себе, сбиваясь с трудного пути подчинения долгу на легкую тропу соблазнов-- карамелек и чтения книг из Балериной библиотеки.
   В Маринином восприятии сочувствие старшей сестры оборачивалось лукавством, служило Валерии оружием против мачехи, расшатывало ее влияние на дочерей. С Марининого осознания бездны, пролегающей между изменой и верностью, соблазном и долгом, и начался разлад между ней и Валерией, чья кратковременная и, по-видимому, поверхностная симпатия к сестре вскоре перешла в неприязнь, а впоследствии -- в неприятие (характером -- личности) -- в то самое непрощение не только недостатков, но и качеств, на котором основывалось ее отношение к мачехе.
   (Валерия была человеком последовательным, разойдясь с Мариной в юности, она никогда больше не пожелала с ней встретиться, а творчеством ее заинтересовалась только тогда, когда о нем заговорили вокруг; заинтересовалась накануне своей смерти и десятилетия спустя -- Марининой. С Асей, с Андреем и его семьей общалась, но -- соблюдая дистанцию.)
   Ивану Владимировичу все его дети были равно дороги; разногласия в семье, для счастья которой он делал (и сделал) все, что мог, глубоко огорчали его. Отношения между ним и Марией Александровной были полны взаимной доброты и уважения; Мария Александровна, помощница мужа в делах музея, понимала его одержимость в достижении многотрудной цели его жизни и его отвлеченность от дел домашних; Иван Владимирович, оставаясь чуждым музыке, понимал трагическую одержимость ею своей жены, трагическую, ибо, по неписаным законам той поры, сфера деятельности женщины-пианистки, каким бы талантом она ни обладала, ограничивалась стенами собственной комнаты или гостиной. В концертные залы, где фортепьянная музыка звучала для множеств, женщина имела доступ только в качестве слушательницы. Наделенная даром глубоким и сильным, Мария Александровна была осуждена оставаться в нем замкнутой, выражать его лишь для себя одной.
   Детей своих Мария Александровна растила не только на сухом хлебе долга: она открыла им глаза на никогда не изменяющее человеку, вечное чудо природы, одарила их многими радостями детства, волшебством семейных праздников, рождественских елок, дала им в руки лучшие в мире книги -- те, что прочитываются впервые; возле нее было просторно уму, сердцу, воображению.
   Умирая, она скорбела о том, что не увидит дочерей взрослыми; но последние слова ее, по свидетельству Марины, были: "Мне жалко только музыки и солнца".

Её муж. Его семья

   В один день с Мариной, но годом позже -- 26 сентября ст. [старого стиля] 1893 года -- родился ее муж, Сергей Яковлевич Эфрон, шестым ребенком в семье, где было девять человек детей.
   Мать его, Елизавета Петровна Дурново (1855-1910), из старинного дворянского рода, единственная дочь рано вышедшего в отставку гвардейского офицера, адъютанта Николая I, и будущий муж ее, Яков Константинович Эфрон (1854-1909), слушатель Московского Технического Училища, были членами партии "Земля и Воля"; в 1879 году примкнули к группе "Черный передел". Познакомились они на сходке в Петровском-Разумовском. Красивая строгой и вдохновенной красотой черноволосая девушка, тайно приехавшая из Дворянского Собрания и одетая в бальное платье и бархатную накидку, произвела на Якова Константиновича впечатление "существа с иной планеты"; но планета оказалась у них одна -- Революция.
   Политические взгляды Елизаветы Петровны, которой довелось сыграть немаловажную роль в революционно-демократическом движении своего времени, сложились под влиянием П. А. Кропоткина. Благодаря ему она стала -- еще в ранней юности -- членом I Интернационала и твердо определила свой жизненный путь. Кропоткин гордился своей ученицей, принимал живое участие в ее судьбе. Дружбу между ними прервала лишь смерть.
   Яков Константинович и Елизавета Петровна выполняли все, самые опасные и самые по-человечески трудные, задания, которые поручала им организация. Так, Якову Константиновичу, вместе с двумя его товарищами, было доверено привести в исполнение приговор Революционного комитета "Земли и Воли" над проникшим в московскую организацию агентом охранки, провокатором Рейнштейном. Он был казнен 26 февраля 1879 года. Обнаружить виновных полиции не удалось.
   В июле 1880 года Елизавета Петровна была арестована при перевозке из Москвы в Петербург нелегальной литературы и станка для подпольной типографии и заключена в Петропавловскую крепость. Арест дочери был страшным ударом для ничего не подозревавшего отца, ударом и по родительским его чувствам, и по незыблемым его монархическим убеждениям. Благодаря своим обширным связям он сумел взять дочь на поруки; ей удалось бежать за границу; туда за ней последовал Яков Константинович, там они обвенчались и провели долгих семь лет. Первые их дети -- Анна, Петр и Елизавета -- родились в эмиграции.
   По возвращении в Россию жизнь Эфронов сложилась нелегко: народовольческое движение было разгромлено, друзья -- рассеяны по тюрьмам, ссылкам, чужим краям. Состоявший под гласным надзором полиции, Яков Константинович имел право на должность страхового агента -- не более. Работа была безрадостной и бесперспективной, а малый оклад едва позволял содержать -- кормить, одевать, учить, лечить -- все прибавлявшуюся семью. Родители Елизаветы Петровны, пожилые, немощные, жили отъединенно и о нужде своих близких попросту не догадывались; дочь же о помощи не просила.
   При всех повседневных трудностях, при всех неутешных горестях (трое младших детей умерли -- Алеша и Таня от менингита, общий любимец семилетний Глеб -- от врожденного порока сердца) семья Эфронов являла собой удивительно гармоническое содружество старших и младших; в ней не было места принуждению, окрику, наказанию; каждый, пусть самый крохотный ее член, рос и развивался свободно, подчиняясь одной лишь дисциплине -- совести и любви, наипросторнейшей для личности, и вместе с тем наистрожайшей, ибо -- добровольной.
   Каждый в этой семье был наделен редчайшим даром -- любить другого (других) так, как это нужно было другому (другим), а не самому себе; отсюда присущие и родителям, и детям самоотверженность без жертвоприношения, щедрость без оглядки, такт без равнодушия, отсюда способность к самоотдаче, вернее -- к саморастворению в общем деле, в выполнении общего долга. Эти качества и способности свидетельствовали отнюдь не о "вегетарианстве духа"; все -- большие и малые -- были людьми темпераментными, страстными и тем самым -- пристрастными; умея любить, умели ненавидеть, но -- умели и "властвовать собою".
   В конце 90-х годов Елизавета Петровна вновь возвращается к революционной деятельности. С ней вместе этим же путем пойдут и старшие дети. Яков Константинович все той же работой, все в том же страховом обществе продолжает служить опорой своему "гнезду революционеров". В часто меняющихся квартирах, снимаемых им, собираются и старые товарищи родителей, и друзья молодежи -- курсистки, студенты, гимназисты; на даче в Быкове печатают прокламации, изготовляют взрывчатку, скрывают оружие.
   На фотографиях тех и позднейших лет сохранился мужественный и нежный образ Елизаветы Петровны -- поседевшей, усталой, но все еще несогбенной женщины, со взором, глядящим вглубь и из глубины; ранние морщины стекают вдоль уголков губ, исчерчивают высокий, узкий лоб; скромная одежда слишком свободна для исхудавшего тела; рядом с ней -- ее муж; у него -- не просто открытое, а как бы распахнутое лицо, защищенное лишь плотно сомкнутым небольшим ртом; светлые, очень ясные глаза, вздернутый мальчишеский нос. И -- та же ранняя седина, и -- те же морщины, и та же печать терпения, но отнюдь не смирения, и на этом лице.
   Их окружают дети: Анна, которая будет руководить рабочими кружками и строить баррикады вместе с женой Баумана; Петр, которому, после отчаянных по смелости антиправительственных действий и дерзких побегов из неволи, будет разрешено вернуться из эмиграции лишь в канун первой мировой войны -- чтобы умереть на родине; Вера, так названная в честь друга матери, пламенной Веры Засулич, -- пока еще девочка с косами, чей взрослый жизненный путь так же начнется с тюрем и этапов; Елизавета ("солнце семьи", как назовет ее впоследствии Марина Ивановна Цветаева) -- опора и помощница старших, воспитательница младших; Сережа, которому предстоит прийти к революции самой тяжелой и самой кружной дорогой и выпрямлять ее всю свою жизнь -- всей своей жизнью; Константин, который уйдет из жизни подростком и уведет за собой мать...
   Политическая активность Елизаветы Петровны и ее детей-соратников достигла своей вершины и своего предела в революцию 1905 года. Последовавшие затем полицейские репрессии, обрушившиеся на семью, раздробили единство ее судьбы на отдельные судьбы отдельных людей. В лихорадке обысков, арестов, следственных и пересыльных тюрем, побегов, смертельной тревоги каждого за всех и всех за каждого Яков Константинович вызволяет из Бутырок Елизавету Петровну, которой угрожает каторга, вносит с помощью друзей разорительный залог и переправляет жену, больную и измученную, за границу, откуда ей не суждено вернуться. В эмиграции она лишь ненадолго переживет мужа и только на один день -- последовавшего за ней в изгнание младшего сына, последнюю опору своей души.
   В пору первой русской революции Сереже исполнилось всего 12 лет; непосредственного участия в ней принимать он не мог, ловя лишь отголоски событий, сознавая, что помощь его старшим, делу старших -- ничтожна, и мучаясь этим. Взрослые отодвигали его в детство, которого больше не было, которое кончилось среди испытаний, постигших семью, -- он же рвался к взрослости; жажда подвига и служения обуревала его, и как же неспособно было утолить ее обыкновенное учение в обыкновенной гимназии! К тому же и учение, и само существование Сережи утратили с отъездом Елизаветы Петровны и ритм и устойчивость; жить приходилось то под одним, то под другим кровом, применяясь к тревожным обстоятельствам, а не подчиняясь родному с колыбели порядку; правда, одно, показавшееся мальчику безмятежным, лето он провел вместе с другими членами семьи около матери, в Швейцарии, в местах, напомнивших ей молодость и первую эмиграцию.
   Подростком Сережа заболел туберкулезом; болезнь и тоска по матери сжигали его; смерть ее долго скрывали от него, боясь взрыва отчаянья; узнав -- он смолчал. Горе было больше слез и слов.
   В годы своего отроческого и юношеского становления он, будучи, казалось бы, общительным и открытым, оставался внутренне глубоко смятенным и глубоко одиноким.
   Одиночество это разомкнула только Марина.
   Они встретились -- семнадцатилетний и восемнадцатилетняя -- 5 мая 1911 года на пустынном, усеянном мелкой галькой коктебельском, волошинском берегу. Она собирала камешки, он стал помогать ей -- красивый грустной и кроткой красотой юноша, почти мальчик (впрочем, ей он показался веселым, точнее: радостным!) -- с поразительными, огромными, в пол-лица, глазами; заглянув в них и все прочтя наперед, Марина загадала: если он найдет и подарит мне сердолик, я выйду за него замуж! Конечно, сердолик этот он нашел тотчас же, на ощупь, ибо не отрывал своих серых глаз от ее зеленых, -- и вложил ей его в ладонь, розовый, изнутри освещенный, крупный камень, который она хранила всю жизнь, который чудом уцелел и по