Эбнер-Эшенбах Мария
Мирское дитя

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Das Gemeindekind.
    Перевод Надежды Корелиной.
    Текст издания: журнал "Русская Мысль", кн. I--II, IV--V, 1897.

   

МІРСКОЕ ДИТЯ.

Разсказъ Маріи Эбнеръ Фонъ-Эшенбахъ.

(Переводъ съ нѣмецкаго.)

"Tout est l'histoire".
George Sand.
Histoire de ma vie, I, p. 268.

   Имѣя въ виду систематически знакомить переводами русскаго читателя съ главнѣйшимъ направленіемъ европейской литературы, мы не случайно остановились на произведеніяхъ Маріи Эбнеръ фонъ-Эшенбахъ, одной изъ самыхъ видныхъ представительницъ реальнаго романа въ Германіи. Реальное изображеніе человѣческой души и общественной жизни во всѣхъ ея сферахъ, въ противоположность романтической фантастикѣ съ одной стороны и декадентскаго символизма съ другой, является въ настоящее время господствующимъ направленіемъ нѣмецкой художественной литературы. Писатели различаются между собою сферами изображаемой жизни, оттѣнками въ пониманіи реализма; но всѣ они стараются твердо держаться реальной почвы. Это направленіе замѣтно обнаруживается еще въ первой половинѣ XIX столѣтія. Б. Ауэрбахъ въ своихъ Schwarzwälder Dorfgeschichten сдѣлалъ первый значительный опытъ художественнаго воспроизведенія крестьянской жизни; послѣ него Клаусъ Гротъ и Фрицъ Рейтеръ для большаго реализма писали свои деревенскіе разсказы на мѣстномъ діалектѣ. Новѣйшіе писатели этого направленія вернулись къ литературной рѣчи, и въ ихъ произведеніяхъ, съ которыми мы въ свое время познакомимъ нашихъ читателей, замѣтно отражаются современныя соціальныя и моральныя злобы дня крестьянской среды. Въ пятидесятыхъ годахъ выступаетъ цѣлый рядъ романистовъ, изображавшихъ общественную жизнь большихъ городовъ; но историческія событія сороковыхъ годовъ наложили особый отпечатокъ на ихъ произведенія, лишивъ ихъ въ большей или меньшей степени эпическаго спокойствія и объективности. Рѣзче всего этотъ духъ времени отразился на романахъ Гуцкова и Шпильгагена, нѣсколько слабѣе на произведеніяхъ Фрейтага и Гейзе и менѣе всего на такихъ писателяхъ, которые, какъ швейцарецъ Готфридъ Келлеръ, далеко стояли отъ крупныхъ событій, хотя мѣстная швейцарская политика затрогивается и въ его романахъ. Новѣйшіе писатели отчасти вернулись къ прежней объективности, хотя между ими есть очень много послѣдователей Шпильгагена, такъ какъ современное политическое и соціальное положеніе Германіи возбуждаетъ и тревожные вопросы и страстную борьбу. Событія сороковыхъ годовъ, какъ это всегда бываетъ, дали новый толчокъ развитію историческаго романа, причемъ главный интересъ писателей сосредоточивался на нѣмецкой старинѣ, хотя нѣкоторые, какъ Эберсъ, пытались дать художественную реставрацію даже египетскихъ древностей. Реалистическое направленіе сослужило и здѣсь хорошую службу: романисты добросовѣстно стремятся къ исторической правдѣ, но, къ сожалѣнію, чаще всего эта правда ограничивается археологическою точностью описаній. Прусскія побѣды надъ Австріей и Франціей создали историческій романъ изъ современной жизни; но и эти произведенія не менѣе грѣшатъ противъ исторической правды, чѣмъ египетскіе романы Эберса, хотя и по другой причинѣ: quasi-патріотическій шовинизмъ при всей наклонности авторовъ къ реализму превращаетъ ихъ произведенія въ хвалебные панегирики побѣдителю. Главнымъ представителемъ этого направленія является очень плодовитый и весьма талантливый романистъ Теодоръ Фонтанъ изъ Бранденбурга, потомокъ поселившихся нѣкогда здѣсь французскихъ гугенотовъ.
   Что касается до отношенія романистовъ къ дѣйствительности, то въ современной нѣмецкой литературѣ слѣдуетъ отмѣтить особенно одну черту; несравненно большій интересъ въ бытовому роману, чѣмъ къ индивидуально-психологическому. Писатели чаще всего и охотнѣе всего изображаютъ общественную жизнь, причемъ внутренняя исторія героя разсматривается въ тѣсной связи съ окружающей его средой, а иногда служитъ только для ея иллюстраціи. При этомъ въ самыхъ пріемахъ изображенія дѣйствительности можно различить три главныя направленія. Во-первыхъ, значительная частъ молодыхъ нѣмецкихъ писателей находится подъ сильнымъ вліяніемъ французскаго натурализма. Апостоломъ этого направленія является М. Конрадъ, произведенія котораго грубостью и грязью превосходятъ романы Зола и безконечно уступаютъ имъ по таланту; его послѣдователи обыкновенно помѣщали свои произведенія въ фельетонахъ соціалистическихъ газетъ, что вызвало даже формальный протестъ со стороны читателей. Впрочемъ, болѣе талантливые изъ нѣмецкихъ послѣдователей Зола, какъ К. Блейбтрей, оставаясь вѣрны его теоріи "экспериментальнаго романа", довольно удачно стараются избѣжать его односторонности. Второе направленіе составляютъ юмористы; его представителемъ можетъ служить авторъ исторіи фамиліи Бухгольцевъ, хорошо извѣстный и русской читающей публикѣ. Но большинство крупныхъ нѣмецкихъ писателей-романистовъ свободны и отъ односторонности французскаго натурализма, который видитъ въ дѣйствительности только ея темныя стороны, и отъ узости юмористовъ. Эти романисты изображаютъ жизнь, какъ она есть; но они не фотографируютъ дѣйствительности, какъ она представляется поверхностному наблюдателю съ случайной точки зрѣнія,-- наоборотъ, они стараются вполнѣ возсоздать ее въ ея настоящемъ видѣ: найти и показать ея хорошія стороны тамъ, гдѣ онѣ прикрыты наноснымъ и случайнымъ, открыть и выставить на видъ зло тамъ, гдѣ оно скрыто подъ лицемѣрною маской. Къ этой категоріи гуманныхъ и идеально настроенныхъ писателей-романистовъ принадлежитъ и Марія Эбнеръ фонъ-Эшенбахъ.
   Эбнеръ, урожденная графиня Дубская, славянка по происхожденію, родилась въ Моравіи въ 1830 году, до замужства не знала нѣмецкаго языка, выступила на литературное поприще, какъ драматургъ, только въ 1860 и лишь въ 80-хъ годахъ получила громкую извѣстность, какъ романистка. Принадлежа по рожденію къ чешской аристократіи, Эбнеръ вышла замужъ за инженеръ-полковника, профессора инженерной академіи въ Вѣнѣ и, благодаря семейнымъ связямъ, хорошо знала жизнь и нравы какъ славянской, такъ и нѣмецкой знати, но въ то же время она имѣла полную возможность близко ознакомиться и съ другими классами австрійскаго населенія, такъ какъ ея молодость прошла въ деревенскомъ замкѣ ея отца, гдѣ она и позже всегда проводила лѣтніе мѣсяцы, а вмѣстѣ съ мужемъ она жила и въ столицѣ, и въ захолустномъ городкѣ Клостербрукѣ около Знайма, куда была переведена инженерная академія. Эта широкая возможность непосредственно наблюдать жизнь различныхъ общественныхъ сферъ до извѣстной степени пополняла недостатокъ систематическаго образованія, такъ какъ Эбнеръ получила, такъ называемое, домашнее воспитаніе и всю жизнь оставалась самоучкой. Кромѣ того, аристократическое происхожденіе доставило ей и еще одно удобство: революціонныя движенія сороковыхъ годовъ, къ которымъ Эбнеръ могла относиться сознательно, кореннымъ образомъ затрогивали дворянство, и будущая писательница воспитывалась подъ вліяніемъ живыхъ и горячихъ политическихъ интересовъ. Впечатлительная и наблюдательная, Эбнеръ превосходно пользовалась выгодами своего положенія и позже, когда художественный талантъ заставилъ ее выступить на литературное поприще, хорошее знакомство съ жизнью и масса старыхъ и новыхъ наблюденій и впечатлѣній доставили ей обильный матеріалъ для художественной обработки.
   Эбнеръ не сразу попала на настоящій путь. Ея первыя произведенія: историческія драмы Марія Стюартъ и Марія Роланъ -- не обладаютъ значительными достоинствами; то же самое можно сказать и объ ея позднѣйшихъ драматическихъ опытахъ. Даже повѣсть и романъ, позже поставившіе ее въ первые ряды современныхъ нѣмецкихъ писателей, сначала не имѣли успѣха: фирма Котта, издавшая ея первые разсказы, потерпѣла отъ нихъ убытокъ, и Эбнеръ съ трудомъ нашла издателей для своихъ дальнѣйшихъ работъ. Но мало-по-малу успѣхъ былъ завоеванъ: сначала П. Гейзе, а затѣмъ и нѣмецкая критика по достоинству оцѣнили крупный талантъ новой, хотя уже и весьма пожилой писательницы. По основному направленію своей дѣятельности Эбнеръ -- реалистка. Она заботливо изучаетъ и подражаетъ дѣйствительности, стремится вѣрно изобразить нравы, точно описать обстановку но она не фотографируетъ, а творить, ищетъ въ жизни проявленій своихъ нравственныхъ идеаловъ, создаетъ художественные образы соотвѣтственно своему пониманію души человѣческой. Болѣе того, Эбнеръ не обладаетъ безстрастной объективностью; у нея есть совершенно ясныя для читателя симпатіи и антипатіи, опредѣленныя нравственныя и политическія воззрѣнія. Это не значитъ, что ея романы представляютъ собою какую-либо проповѣдь; наоборотъ, лирики въ нихъ очень мало, а риторика съ дидактикой совершенно отсутствуетъ; но она умѣетъ придать своимъ художественнымъ образамъ опредѣленный смыслъ, стремится художественными средствами вызвать у читателя опредѣленное отношеніе къ изображаемому явленію. Въ основѣ моральныхъ и политическихъ воззрѣній Эбнеръ лежитъ глубокое убѣжденіе, что въ человѣческую природу заложено естественное стремленіе къ добру, и это убѣжденіе прямо или косвенно отражается на всѣхъ ея произведеніяхъ. Такъ, при всемъ разнообразіи сюжетовъ и при полной оригинальности въ обработкѣ каждаго изъ ихъ (Эбнеръ никогда не повторяется) герои ея многихъ и лучшихъ романовъ выходятъ "изъ мрака къ свѣту". Таковы Вожена, д-ръ Розенцвейгь, Марія Дорнбахъ и нѣкоторые другіе. Таковъ и Павелъ Голубъ въ разсказѣ Мірское дитя. Этотъ взглядъ обусловливается нравственными воззрѣніями Эбнеръ, которыя она лучше всего формулируетъ устами учителя Хабрехта въ томъ же разсказѣ: ея художественные образы имѣютъ тенденцію убѣдить читателя, что мораль, которая исчерпывается дѣятельною любовью, вытекаетъ только изъ человѣческой природы и не нуждается ни въ какихъ другихъ спорахъ и санкціяхъ. Такой взглядъ на человѣка Эбнеръ вывела не изъ какихъ-либо философскихъ теорій, а изъ неподдѣльной любви къ людямъ, изъ искренней гуманности, которая незамѣтно для нея самой поставила ее въ оппозицію съ роднымъ ей по семейнымъ связямъ дворянствомъ. Въ многочисленныхъ разсказахъ изъ дворянскаго и крестьянскаго быта ея симпатіи всегда на сторонѣ слабыхъ и бѣдныхъ, крѣпостное право она ненавидитъ и относится съ открытымъ отрицаніемъ ко всѣмъ аристократическимъ привилегіямъ. Такъ же ненавистенъ ей и національный фанатизмъ, составляющій столь характерное явленіе для Австріи. "Мы смертельно боимся,-- говоритъ Эбнеръ въ своихъ афоризмахъ,-- какъ бы ни распространилась слишкомъ широко любовь въ ближнему и мы ставимъ для нея границы въ національностяхъ".
   Основной взглядъ Эбнеръ на человѣческую природу опредѣляетъ и ея отношеніе къ отдѣльнымъ ея сторонамъ и къ жизни вообще. Въ противоположность французскимъ натуралистамъ и ихъ нѣмецкимъ подражателямъ Эбнеръ не считаетъ зло существеннымъ явленіемъ жизни и главнымъ сюжетомъ для художественной обработки. "Въ упадкѣ находится то искусство,-- говоритъ она въ Афоризмахъ,-- которое отъ изображенія страсти обращается къ изображенію порока", и въ своихъ произведеніяхъ или старается открыть затертую жизнью основную черту человѣческой природы и мимоходомъ касается людской испорченности и ея преступныхъ проявленій. Въ разсказѣ Мірское дитя старый Голубъ не удостоивается большаго вниманія автора, а его преступленіе и совсѣмъ не изображается. Этой же глубокой вѣрой въ человѣка опредѣляется и отношеніе Эбнеръ къ ея положительнымъ образамъ: она не считаетъ нужнымъ скрывать ихъ слабости, иногда относится къ нимъ даже съ юморомъ, какъ, напримѣръ, къ учителю Хабрехту, который исповѣдуетъ ея моральныя воззрѣнія. Вслѣдствіе этого герои Эбнеръ совершенно свободны отъ сантиментальной идеализаціи и производятъ впечатлѣніе живой дѣйствительности. Вообще увѣренность нѣмецкой писательницы въ торжествѣ добра въ силу самихъ свойствъ человѣческой природы придаетъ ей какую-то спокойную ясность въ изображеніи жизни. Она ненавидитъ равнодушіе, но не любитъ потрясать читателя описаніемъ сильныхъ страстей и глубокихъ пороковъ. Характерно, что даже любовь занимаетъ весьма второстепенное мѣсто въ произведеніяхъ женщины-писательницы. Эбнеръ думаетъ, что герои любви такая же рѣдкость, какъ и другіе герои, и что истинная любовь, по словамъ учителя Хабрехта, "самое жестокое изъ всѣхъ средствъ, какія изобрѣло разгнѣванное божество, чтобы наказывать свое твореніе".
   Наконецъ, въ силу своихъ основныхъ воззрѣній, Эбнеръ, болѣе чѣмъ кто-либо изъ современныхъ нѣмецкихъ реалистовъ, интересуется индивидуальной жизнью, внутренней исторіей отдѣльнаго человѣка. Тѣмъ не менѣе только одинъ ея большой романъ Unsühnbar и очень немногіе разсказы сосредоточиваютъ весь интересъ на индивидуальной психологіи съ весьма слабымъ вліяніемъ на героевъ окружающей среды. Несравненно чаще изображаетъ Эбнеръ внутреннее развитіе личности или подъ вліяніемъ историческихъ событій, или подъ дѣйствіемъ окружающей среды, такъ что большая часть ея произведеній носить характеръ или историческаго, или бытоваго романа. Съ первой категоріи принадлежать ея повѣсти изъ исторіи крестьянскихъ движеній въ Галиціи въ 1846 г. и революціи 1848 года. Эбнеръ сама пережила эти событія и ея изображеніе представляетъ собою ихъ художественную исторію, поскольку она отражалась на отдѣльныхъ личностяхъ. Еще многочисленнѣе разсказы изъ быта австрійской знати и славянской деревни въ Австріи, которые тоже можно назвать своего рода исторіей. Взятые въ своей совокупности, эти разсказы изображаютъ всѣ перемѣны, которыя пережило австрійское дворянство и крестьянство за послѣдніе полвѣка,-- отъ гордаго клерикальнаго консерватора до либеральнаго союзника и единомышленника буржуазіи съ одной стороны и отъ крѣпостного мужика до современнаго пролетарія съ другой. Съ этой категоріи бытовыхъ романовъ принадлежитъ и деревенскій разсказъ Мірское дитя.
   

I.

   Въ октябрѣ 1860 г. въ главномъ городѣ провинціи Б. закончился судебный процессъ рабочаго съ каменоломенъ Мартина Голуба и жены его Варвары Голубъ.
   Въ концѣ іюня супруги прибыли съ двумя дѣтьми, тринадцатилѣтнимъ мальчикомъ и дѣвочкой десяти лѣтъ, изъ мѣстечка Золешау, расположеннаго у подножія Града, въ село Куновикъ. Съ перваго дня мужъ заключилъ условіе съ администраціей имѣнія, распредѣлилъ работу между женой, сыномъ и нѣсколькими поденщиками, а самъ отправился въ трактиръ пить водку. Такое положеніе дѣлъ длилось три мѣсяца, пока семья жила въ Куновикѣ. Жена и мальчикъ Павелъ работали; мужъ былъ пьянъ или собирался напиться. Иногда онъ приходилъ, пошатываясь, на ночлегъ, послѣ чего семья являлась на работу въ синякахъ и прихрамывая. Поденщики, не признававшіе авторитета пьяницы, постоянно мѣнялись. Наконецъ, въ каменоломнѣ остались только мать съ дѣтьми. Высокая, сильная женщина, съ признаками былой красоты на загорѣломъ лицѣ и рядомъ съ нею неуклюжій, короткошеій мальчуганъ, напоминавшій медвѣжонка. Дѣвочку звали Милада; гибкое, нѣжное существо, въ свѣтло-голубыхъ глазахъ котораго свѣтилось больше ума и жизни, чѣмъ у сына съ матерью вмѣстѣ. Малютка тщательно слѣдила за обоими и оказывала имъ посильную помощь. Безъ дѣвочки на каменоломнѣ врядъ ли нарушалось бы когда-нибудь молчаніе. Мать съ сыномъ въ мрачномъ безмолвіи убивались надъ работой съ ранняго утра до глубокой ночи. Такъ шло непрерывно въ будни и праздникъ, къ величайшему негодованію благочестивыхъ обитателей деревни. Слухи о нечестивой семьѣ дошли до священника и побудили его сдѣлать виновнымъ внушеніе; но оно не подѣйствовало. Тогда въ праздникъ Успенья Богородицы пастырь духовный отправился послѣ обѣда на мѣсто преступленія и велѣлъ Варварѣ Голубъ немедленно прекратить работу, которая оскверняетъ праздникъ. На бѣду Мартинъ, спавшій послѣ легкаго похмѣлья, совсѣмъ несвоевременно проснулся и вышелъ. Увидавъ Павла, который стоялъ открывши ротъ и разставивъ руки и съ явнымъ одобреніемъ слушалъ увѣщанія священника, отецъ съ кулаками налетѣлъ на него сзади. Священникъ, не задумываясь, бросился мальчику на помощь, отнялъ его у разсвирѣпѣвшаго отца, но тѣмъ самымъ обратилъ гнѣвъ на себя. На пазахъ у свидѣтелей, сбѣжавшихся на крикъ Голуба, обезумѣвшій пьяница осыпалъ защитника ругательствами и, наконецъ, бросился на него съ кулаками. Священникъ, не потерявъ присутствія духа, отстранилъ голову и, поднявъ палку, нанесъ бушевавшему легкій ударъ по головѣ. Мартинъ заревѣлъ, бросился на землю, корчился, какъ червякъ, кричалъ, что его убили. Сначала стоны Мартина вызывали всеобщій смѣхъ, но мало по-малу у него нашлись защитники.
   Въ толпѣ зѣвакъ, собравшихся около распростертаго пьяницы, послышались голоса въ его пользу; защитникамъ возражали; завязалась перебранка, готовая перейти въ рукопашный. Авторитета священника хватило ровно настолько, чтобы разогнать крикуновъ. Они направились въ трактиръ, пили тамъ за здоровье избитаго священникомъ, и шумѣли до тѣхъ поръ, пока кучка деревенскихъ парней не рѣшилась положить конецъ неистовому безобразію деревенскихъ буяновъ. Дѣло не обошлось безъ грандіозной драки, какой не запомнятъ со дня послѣдней большой свадьбы въ Куновикѣ.
   Мѣстная полиція предоставила свободно разыгрываться бурѣ и въ награду за благоразуміе и осторожность на слѣдующее утро вся деревня была на ея сторонѣ. По общему приговору, виноватъ былъ одинъ Голубъ, и съ нимъ не стоило церемониться. Администрація имѣнія охотно уничтожила контрактъ, заключенный съ Мартиномъ. Голуба разсчитали и отпустили на всѣ четыре стороны. Изъ денегъ, которыя ему приходились за вычетомъ неустойки, онъ не получилъ ни крейцера: все пошло трактирщику за долгъ.
   Послѣ тщетной попытки отстоять свое мнимое право, рабочему оставалось одно -- идти искать счастья въ другомъ мѣстѣ. Началось переселеніе: впереди шелъ верховный глава семьи въ узкихъ, обтрепанныхъ, холщевыхъ штанахъ и рваной синей курткѣ. Дырявая шляпенка была надѣта набекрень; красное лицо пропойцы отекло; губы бормотали грязныя ругательства противъ священника и его прихвостней, отнявшихъ у труженика честный кусокъ хлѣба.
   За Мартиномъ шла жена. Лобъ ея былъ перевязанъ, и, казалось, несчастная едва передвигала ноги; несмотря на это, она тащила телѣжку съ кое-какою домашнею рухлядью и рабочими инструментами; тамъ же лежала Милада, завернутая въ одѣяло. Больная или исколоченная? О послѣднемъ легко было догадаться, такъ какъ передъ отъѣздомъ Мартинъ страшно бушевалъ въ своей семьѣ. Павелъ заключалъ шествіе. Упершись руками въ задокъ телѣжки, онъ сильно толкалъ ее впередъ и низко склонялъ голову, когда на встрѣчу попадались люди, съ сожалѣніемъ смотрѣвшіе на выселявшихся или отвѣчавшіе насмѣшками на дикую ругань Голуба.
   Нѣсколько дней спустя, въ пасмурное сентябрьское утро, когда церковный сторожъ шелъ въ домъ священника за ключами, ему бросилось въ глаза, что дверь ризницы только притворена. Въ изумленіи онъ не зналъ, что подумать, а войдя внутрь, нашелъ всѣ шкафы раскрытыми; на полу валялось церковное облаченіе, съ котораго были содраны золотые позументы. Въ ужасѣ схватись за голову, сторожъ прошелъ въ церковь: разбитая дарохранительница лежала пустая на полу. Старикъ обезумѣлъ отъ страха. "Воры!-- кричалъ онъ,-- воры!" -- самъ ждалъ, что вотъ-вотъ его схватятъ сзади, и, ничего не помня, добѣжалъ до дому священника...
   Священникъ не имѣлъ обыкновенія запирать двери. "Что у меня взять?!" -- говорилъ онъ. Сторожу достаточно было толкнуть дверь. Такъ онъ и сдѣлалъ. Отчаяніе и ужасъ! Въ сѣняхъ на полу лежала въ безсознательномъ состояніи старая служанка, обливаясь кровью. Когда изъ открытой двери на нее пахнула рѣзкая струя свѣжаго воздуха, она зашевелилась и устремила неподвижный взоръ на вошедшаго; затѣмъ слабымъ, но страшно выразительнымъ жестомъ указала на комнату священника.
   Сторожъ, близкій къ помѣшательству, дѣлаетъ еще нѣсколько шаговъ, смотритъ и, отчаянно вскрикнувъ, падаетъ на колѣни, въ ужасѣ передъ тѣмъ, что представилось его взору.
   Четверть часа спустя вся деревня узнала, что этою ночью убить священникъ, очевидно, въ борьбѣ за церковные ключи; по всѣмъ признакамъ, борьба была отчаянная.
   Всѣ прекрасно знали, чьихъ это рукъ дѣло. Еслибъ даже не было свидѣтельницы, для каждаго было несомнѣнно, что убійца -- Мартинъ Голубъ. Прежде всего наведи справки въ Золешау. Оказалось, что онъ былъ тамъ недавно; отдалъ дѣтей на хлѣбы къ мірскому пастуху, а самъ съ женой снова ушелъ.
   Недѣлю спустя, чета была накрыта въ воровскомъ притонѣ близъ границы, въ то самое время, когда Голубъ намѣревался спустить торгашу часть изломанной въ куски дароносицы, украденной въ церкви Куновика. Преступникъ сдался послѣ упорнаго сопротивленія. Жена съ молчаливымъ равнодушіемъ отнеслась къ своей судьбѣ.
   Вскорѣ оба предстали передъ судомъ города Б.
   Судебное слѣдствіе, не встрѣчая препятствій, закончилось быстро. Съ самаго начала Мартинъ Голубъ утверждалъ, что преступленіе задумано и приведено въ исполненіе не имъ, а женою. Хотя ему не разъ доказывали всю нелѣпость подобнаго заявленія, онъ стоялъ на своемъ. Онъ путался въ собственной грубо-сплетенной лжи, давалъ противорѣчивыя показанія и, оправдываясь, подтверждалъ обвиненіе.
   Удивительно было поведеніе жены.
   Однообразіе ея отвѣтовъ напоминало извѣстное: Nonmirecordo, она неизмѣнно повторяла:
   "Какъ мужъ, такъ и я. Что мужъ, то и я!"
   Въ его присутствіи несчастная женщина стояла неподвижно, едва дыша, съ каплями холоднаго пота на лбу, устремивъ на мужа полный смертельнаго страха взоръ. Если его не было въ залѣ, ей все-таки чудилось, что онъ близко; растерянный взоръ ея блуждалъ вокругъ, точно чего-то отыскивая, и, наконецъ, неподвижно устремлялся въ пустое пространство. Скрипъ двери, незначительный шумъ заставляли ее вздрагивать и бормотать стереотипныя слова: "Какъ мужъ, такъ и я! Что мужъ, то и я!" Напрасно ей говорили. "Ты подписываешь свой смертный приговоръ", на нее это не производило ни малѣйшаго впечатлѣнія и совсѣмъ не пугало. Она боялась не судей, не смерти, а только "мужа".
   Въ виду страха, близко граничащаго съ безуміемъ, защитникъ находилъ свою кліентку невмѣняемой и въ блестящей рѣчи требовалъ оправданія. Оправдать ее было невозможно; но наказаніе, назначенное соучастницѣ въ тяжеломъ преступленіи, было мягкое.
   Вердиктъ гласилъ: Мужъ приговаривается къ смертной казни черезъ повѣшеніе, жена -- къ десятилѣтнему заключенію въ смирительный домъ.
   Варвара Голубъ немедленно начала отбывать свое наказаніе. Надъ Мартиномъ въ опредѣленный закономъ срокъ былъ приведенъ въ исполненіе судебный приговоръ.
   

II.

   У общины мѣстечка Золешау возникъ вопросъ: что дѣлать съ дѣтьми осужденныхъ? Родныхъ у нихъ не было. Изъ милосердія никто не согласится взять на себя такую обузу. Староста, находясь въ безпомощномъ положеніи, рѣшился направиться къ владѣтельницѣ замка и попросить у нея аудіенціи
   Узнавъ въ чемъ дѣло, дама поспѣшила во дворъ, торопясь насколько позволяли ей ноги, изъ которыхъ одна была короче другой. Вытянувъ впередъ лицо съ очками на орлиномъ носу и далеко отставивъ назадъ локти, она захромала къ группѣ людей, ожидавшихъ ее у воротъ. Староста, видный мужчина, въ цвѣтѣ лѣтъ, снялъ шляпу и отвѣсилъ низкій поклонъ.
   -- Что ему нужно?-- спросила баронесса, бросая на него мрачный взглядъ.-- Я знаю, что ему нужно; но изъ этого ничего не выйдетъ. Мнѣ нѣтъ дѣла до дѣтей висѣльниковъ, которые убили добраго пастора... Это мальчишка? На что онъ похожъ! Я его давно знаю; онъ кралъ у меня вишни.-- Не онъ?-- обернулась она къ Павлу, который покраснѣлъ какъ ракъ и скосилъ глаза.
   -- Почему онъ не отвѣчаетъ? Отчего не снимаетъ шапки?
   -- Потому что у него ея нѣтъ,-- замѣтилъ староста въ оправданіе.
   -- Вотъ какъ! А что же у него на головѣ?
   -- Лохматые волосы, ваше сіятельство.
   Раздался веселый смѣхъ, но немедленно затихъ, когда старуха, ткнувъ пальцемъ въ пространство, откуда послышался отвѣтъ, сказала:
   -- Это дѣвочка? Поди сюда.
   Милада довѣрчиво приблизилась, и суровый взоръ, который госпожа устремила на личико ребенка, постепенно смягчался. Она разсматривала маленькое существо въ лохмотьяхъ и худенькія ножки, покрытыя грязью. Въ головѣ ея сложилось твердое рѣшеніе.
   -- Дѣвочку я во всякомъ случаѣ беру къ себѣ. Хотя мнѣ совсѣмъ нѣтъ охоты помогать общинѣ. Но я знаю одно, что у васъ ребенокъ не выживетъ. А почему это случится?
   Староста хотѣлъ позволить себѣ вѣжливое возраженіе.
   -- Ему бы лучше помолчать,-- прервала старая дама,-- я все знаю! Дѣти, за которыхъ община должна платить въ школу, въ двѣнадцать лѣтъ не умѣютъ отличить А отъ Б.
   Она неодобрительно покачала головой, взглянула еще разъ на ноги малютки и прибавила:
   -- А дѣти, которыхъ община должна снабжать обувью, бѣгаютъ босикомъ. Знаю я васъ,-- остановила она новую попытку старосты возразить:-- у меня давно пропала охота вмѣшиваться въ ваши дѣла и желаніе измѣнять ваши порядки. Возьмите мальчишку и заботьтесь о немъ по-своему; онъ этого заслужилъ! Дѣвочка можетъ теперь же остаться у меня.
   Староста не замедлилъ воспользоваться разрѣшеніемъ уйти, въ восторгѣ, что освободился отъ части обузы, свалившейся на плечи деревнѣ. Павелъ слѣдовалъ за нимъ до конца двора. Тамъ онъ остановился и оглянулся на сестру. Къ ней подошла служанка, которой старая дама отдавала приказанія.
   -- Выкупать, лохмотья сжечь, выбрать платья изъ запаса, приготовленнаго къ Рождеству,-- говорила она.
   Дадутъ ли ей поѣсть?-- пришло Павлу въ голову. Она навѣрно голодна. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ научился размышлять, его главною заботой было охранять ребенка отъ голода. Хорошо имѣть одежду, недурно и выкупаться, особенно въ большой компаніи, когда купаютъ лошадей. Какъ часто Павелъ таскалъ малютку къ рѣчкѣ и позволялъ ей плескаться ручонками и ножонками! Но все-таки самое важное -- не голодать.
   -- Скажи, что ты голодна!-- закричалъ мальчикъ внушительно сестрѣ.
   -- Какъ, молодецъ еще все здѣсь? Уйдешь ты, наконецъ, отсюда?!-- раздалось изъ замка эхо, пробужденное его словами.
   Староста, уже огибавшій уголъ сада, вернулся назадъ, схватилъ Павла за шиворотъ и потащилъ за собою.
   Три дня совѣщались деревенскія власти о судьбѣ Павла. Наконецъ, ихъ осѣнила счастливая мысль, которую они поспѣшили привести въ исполненіе. Въ замокъ отправилась депутація и повергла къ стопамъ баронессы всеподданнѣйшую просьбу: такъ какъ она была безконечно добра и приняла къ себѣ дочь несчастнаго Голуба, то не возьметъ ли также и сына.
   Рѣшеніе, полученное столпами деревни, звучало безнадежно, и снова начались безконечныя совѣщанія.
   -- Что дѣлать?
   -- То, что всегда дѣлается въ подобныхъ случаяхъ,-- совѣтовалъ староста,-- мальчикъ будетъ переходить изъ дома въ домъ, находя ежедневно кровъ и пропитаніе у разныхъ крестьянъ.
   Всѣ крестьяне воспротивились. Никто не желалъ принимать въ свою семью разбойничье отродье, даже на одинъ день въ мѣсяцъ.
   Наконецъ, пришли къ слѣдующему рѣшенію: мальчикъ останется тамъ, гдѣ жилъ, куда отдалъ его родной отецъ: у бездѣльника, мірского пастуха.
   Правду сказать, еслибъ община допустила у себя въ видѣ роскоши присутствіе совѣсти, то возмутилась бы такимъ рѣшеніемъ.
   Пастухъ (онъ носилъ классическое имя Виргилія) и его жена, вмѣстѣ съ хозяевами, у которыхъ они жили, считались самыми безшабашными людьми въ деревнѣ. Онъ былъ горькій пьяница, она -- фальшивая, злобная женщина, не разъ судившаяся за знахарство и, тѣмъ не менѣе, не прекращавшая своего темнаго ремесла.
   Никому не пришло бы въ голову довѣрить другого ребенка такимъ людямъ. Но Павелъ? Что же можетъ онъ увидать тамъ дурного, чего тысячу разъ не видалъ дома.
   Такъ былъ разрубленъ Гордіевъ узелъ. Постановили отпускать ежегодно четыре осьмины ржи на содержаніе ребенка. Пастухъ получилъ право заставлять мальчика выгонять и пасти стадо и въ свою очередь обязался наблюдать, ч