Эберс Георг
Седой локон

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Die graue Locke.
    Текст издания: журнал "Нива", 1890, No 47-49.

Седой локон

Сказка Георга Эберса.

(Право перевода приобретено редакцией от автора).

   Была некогда страна прекраснее всех стран на свете, а дворец герцога, владевшего ею, стоял на берегу озера, такого синего, что синее и представить себе невозможно.
   Однажды, давним-давно, подъехал к этому озеру рыцарь Венделин со своим оруженосцем Йоргом н нашел на его берегах одни пустынные, голые скалы. Однако, прежде, по-видимому, здесь было не то; местами виднелись еще полуразрушенные колонны и лежали опрокинутые мраморные статуи с отбитыми руками и носами. Сохранились старые каменные стены на откосах гор, которые были когда-то покрыты плодородною землей и виноградными лозами; но дожди давно уже смыли со скал слой мягкой земли, а среди разрушившихся построек и в обвалившихся погребах жили лисицы, совы и другие ночные птицы н животные.
   Рыцарь Венделин не любил предаваться размышлениям, но, осмотревшись вокруг, невольно подумал: "Что здесь такое произошло?" Оруженосец подумал то же самое и пошел вслед за своим господином. Рыцарь повел поить коня к синему озеру, ибо, хотя страна и изобиловала речными руслами, но они представляли одни лишь голые камни, серый, пересохший гравель, да мелкий песок, которого хватило бы на стольких писарей, сколько рыб в море.
   -- А что если вода здесь соленая, как в Мертвом море? -- сказал рыцарь; оруженосец возразил:
   -- Тьфу, пропасть! Этого только недоставало!
   В то время как Венделин подносил горсть к губам, чтобы отведать воду -- которая, к сожалению, мало походила на вино -- он услышал какие-то странные звуки. Они были жалобные и печальные, но в то же время нежные и приятные. Казалось, они исходили из жестоко страдающей женской груди, а это было нашему рыцарю как раз на руку; он и выехал-то затем, чтобы искать приключений.
   Венделин действительно встретил их уже немало; к седлу его оруженосца были привязаны семь хвостов от драконов, убитых его господином. Но женщина в опасности -- женщина с прекрасным, нежным голосом -- была такою редкою находкой, какой еще не доводилось встречать рыцарю. Оруженосец заметил, что глаза Венделина так и засверкали от удовольствия; он потер себе лоб и подумал:
   "Плакать бы тут надобно; а нашему рыцарю все в радость!".
   Между тем вода в озере была вовсе не соленая, а напротив, необычайно сладкая, и когда Венделин дошел до пещеры, из которой доносился жалобный голос, он увидел женщину волшебной красоты, красивее всех тех, которых когда-либо доводилось встречать как ему, так и поседевшему уже Йоргу. Правда, она была бледна, но зато губы ее блистали влажным пурпуром, как свежая земляника; глаза были сини, как небо Святой Земли, а волосы золотились, как лучи солнца. У рыцаря при виде ее сильно забилось сердце, и он не мог выговорить ни слова, но, тем не менее, успел разглядеть, что на руках и ногах красавицы были цепи, и что чудные волосы ее сжимало изумрудное кольцо, спускавшееся с потолка. Женщина не замечала ни рыцаря, ни оруженосца, который даже прикрыл глаза рукою, чтобы лучше разглядеть ее.
   Сердце рыцаря закипело горячим негодованием. Из прекрасных глаз красавицы катились слезы одна за другой и падали на ее одежду, которая была уже так мокра, как будто ее только что вытащили из озера.
   Когда рыцарь заметил и это, гнев его сменился жалостью, а Йорг, отличавшийся мягкосердечием, просто заплакал навзрыд; уж очень жалко ему было смотреть на пленницу. Рыцарь взволнованным голосом окликнул женщину и объявил ей, что он германец, что зовут его Венделином и что он выехал, чтобы убивать драконов и защищать своим мечем всех страждущих и угнетенных. Ему посчастливилось уже во многих столкновениях, и он ничего лучшего не желает, как сразиться за нее.
   Пленница перестала плакать, но печально покачала головой, насколько то допускали прикованные волосы, и проговорила:
   -- Враг мой могуществен. Ты молод и красив, тебя, наверное, ждет дома любящая мать, и я не хочу, чтобы тебя постигла участь остальных. Посмотри на это дерево. Эти белые плоды на его иссохших ветвях -- ведь это их черепа... Иди лучше своею дорогой; злой волшебник, который держит меня своею пленницей и не хочет освободить, пока я не обещаю быть его женой, скоро вернется сюда. Его зовут Мисдрал; он силен и могуч. Он живет вон там, в пустынных скалах, на северном берегу озера. Прими мою благодарность за доброе желание помочь мне и ступай своею дорогой.
   Рыцарь и не думал следовать ее совету. Не теряя лишних слов, он подошел к красавице и взялся за ее волосы, чтобы высвободить их из кольца. По не успел он коснуться изумруда, как две темно-коричневые змеи высунули навстречу ему свои ядовитые жала.
   -- Вот оно что! -- промолвил Венделин.
   Недолго думая, схватил он одною рукой обеих змей за шеи, другою за хвосты, перервал их пополам и выбросил на прибрежные камни.
   Увидев это, пленница вздохнула свободнее.
   -- Теперь я верю, -- сказала она, -- что тебе удастся освободить меня. Сними кольцо с моей руки!
   Рыцарь повиновался, и когда он коснулся тонких, изящно закругленных пальцев красавицы, ему стало тепло и хорошо на сердце и захотелось поцеловать ее. Однако он ограничился тем, что снял кольцо и надел его на кончик собственного мизинца.
   -- Если ты повернешь это кольцо на пальце, -- сказала женщина.-- ты обратишься в сокола; ибо, знай... Но, увы! Горе нам!.. Видишь, забурлила вода, это он плывет сюда.
   Не успела женщина произнести этих слов, как из озера, отфыркиваясь, поднялось отвратительное чудовище. Оно казалось огромным куском серой, гнилой пемзы. Из глазных впадин, вместо глаз, выглядывали две жабы; вместо волос, голова его была покрыта сивою всклокоченною мореною травой. которая падала ему на лоб и плечи, а вместо зубов торчали, оскалившись, длинные железные гвозди.
   -- Хорош женишок! -- пробормотал оруженосец. -- Если в каменном теле его не найдется мягкого местечка -- пропала моя головушка!
   Те же мысли пришли в голову и рыцарю, а потому он не счел нужным заносить меча над чудовищем, а поднял большой обломок гранита и пустил его прямо в лоб волшебнику. Тот только чихнул и провел себе рукою по лбу, словно отгоняя муху. Потом, оглядевшись вокруг и увидев рыцаря, он испустил громкое ржание и мгновенно превратился в дракона с огненной пастью. Венделина это порадовало; сражаться с подобною нечистью было для него привычным, разлюбезным делом. Но не успел он вонзить свой добрый меч в тело чудовища и нанести ему кровавую рану, как оно отделилось от земли и ринулось на рыцаря уже в облике грифона. Защита становилась трудна, но Венделин не знал страха и доблестно владел рукой и мечем, несмотря ни на какие новые образы, в которых нападал на него злой волшебник. Однако, в конце концов, рыцарь заметил, что силы изменяют ему. Вес меча его увеличился во сто крат, а на руках и ногах словно повисло по десяти пудовой гире. У оруженосца замерло сердце, и он счел за лучшее отъехать к сторонке; на этот раз дело могло кончиться плохо. Колена подкосились у рыцаря, и когда великан, уже в образе единорога, ударил в его щит, Венделин не выдержал и повалился наземь.
   Между тем чудовище внезапно свернулось в клубок и снова бросилось на противника в виде черной, проворной крысы.
   Венделин готов был лишиться чувств, но в это время из пещеры раздался голос пленницы:
   -- Кольцо! Вспомни о кольце!..
   Рыцарю удалось слегка повернуть кольцо на мизинце большим пальцем, и в ту же минуту он почувствовал себя так легко и привольно, как никогда. Ему казалось, что ослабевшему сердцу его придана упругость стали; ему стало весело и легко на душе и страстно захотелось подраться, как в былое время, когда он был четырнадцатилетним мальчуганом. Какая-то необъяснимая сила толкала его вверх, все выше и выше; он повиновался ей, свободно и уверенно махая пестрыми крыльями, которые мгновенно выросли у него. Пернатая спина его уже касалась облака, а он по-прежнему ясно видел все, что происходило на земле. Обострившийся глаз различал мельчайшие предметы с такой ясностью, будто они отражались в чистом, полированном зеркале. Он видел каждый волосок на спине крысы, и снова необъяснимая сила, которой он не мог и не хотел сопротивляться, заставила его ринуться вниз и ударить клювом и когтями в долгохвостую. Венделин превратился в сокола, и крыса ни в силах была защищаться против его грозного нападения.
   Пленница сначала со страхом, потом с радостью следила за всем происходившим. Когда же сокол схватил крысу когтями и стал наносить ей удар за ударом, красавица подозвала оруженосца и приказала ему снять с себя оковы. Работа эта так понравилась Йоргу, пришлась ему так по сердцу, что он н не думал торопиться с нею.
   Освободившись от пут, женщина выпрямилась, потянулась и стала еще во сто крат прекраснее. Потом, взяв изумрудное кольцо, которым волшебник сковал ее волосы, она бросила его в воздух со словами:
   -- Сокол, сокол, будь тем, чем ты был прежде. Мисдрал, выслушай свой приговор!
   Тогда Венделин снова принял свой рыцарский облик, который показался ему очень тяжел после того, как он побывал соколом. Крыса же как-то вытянулась, вздулась и снова обратилась в пемзового исполина. Но чудовище не поднялось теперь во весь рост, а с визгом и воем извивалось у ног, красавицы, словно провинившаяся собака.
   -- Теперь изумруд, в котором таилась твоя власть надо мной, в моих руках, -- проговорила женщина. -- Я могла бы стереть тебя с лица земли, но имя мое Клементина, т. е. Милосердная. Я ограничусь тем, что сошлю тебя в твои скалы и там ты останешься до последнего часа последнего дня. Паналука, Панарука, -- изумруд, делай свое дело!
   Тогда пемзовый исполин стал огненно-красным, как раскаленное железо. Он все-таки поднял кулак, чтобы погрозить Венделину, и затем бросился в озеро, откуда поднялся нар, вода зашипела, закипела и сомкнулась над чудовищем.
   Теперь рыцарь и красавица остались одни; она спросила Венделина, чем может отблагодарить его, и он не мог придумать ничего иного, как то, чтобы она стала его женой и последовала за ним на его родину, в Германию.
   Но женщина слегка покраснела и сказала печально:
   -- Я не могу покинуть эту страну и не могу быть женою смертного. Но я знаю, как следует награждать героев, и потому дарю тебе свой поцелуй.
   Венделин преклонил колена: красавица обняла его голову своими стройными руками и слила уста с его устами.
   Оруженосец, увидев это, потихоньку вздохнул и прошептал:
   -- И отчего это мой отец был простым мельником? Как посмотришь, что только ни доступно этим рыцарям!.. Но я полагаю, что поцелуем дело не окончится, а будет что-нибудь на придачу, либо скатерть-самобранка, либо что другое.
   Но Клементина даровала своему избавителю еще более ценную награду. Заметив, что во время боя со злым волшебником у него поседела на левом виске прядь волос, она сказала:
   -- Отныне страна эта будет принадлежать тебе, а так как в борьбе со злом у тебя поседел один локон, то ты будешь называться впредь герцогом Гризо. Все владетельные князья и сам император признают за тобою достоинство, которое я даю тебе, моему избавителю. И каждый раз, когда в царственном доме, коего я тебя назначаю родоначальником, родится ребенок, я буду его восприемницей. Всех сыновей твоего рода, от первого до последнего, будет украшать серебристый локон, будут ли они черноволосые, русые или белокурые. Эта седая прядь будет служить для твоих потомков ручательством, что они могут ожидать от жизни всяких благ. Но власть моя имеет пределы, и если у одного из твоих потомков будет отсутствовать седая прядь, значит более могущественные силы помешают мне пролить над ним свои дары и от него самого будет уже зависеть, как устроить свою жизнь... Еще одно слово: Отдай мне кольцо и возьми взамен это зеркало, в котором ты и твои близкие могут во всякое время увидеть то, что им дорого, как бы далеко оно ни находилось.
   -- Значит, я могу всегда вызвать твой образ, красавица! -- воскликнул рыцарь.
   Волшебница усмехнулась и проговорила:
   -- Нет, герцог Гризо, зеркало властно вызывать только изображения смертных; но я укажу тебе жену, которую ты будешь видеть охотнее, чем любую волшебницу в зеркале. Еще раз благодарю тебя! Ты владетельный герцог; прими же свое царство!
   С этими словами волшебница исчезла. В воздухе раздался тихий звон и шелест, и пустыня оделась свежею растительностью; пересохшие русла рек наполнились прозрачною, струящеюся водой, а по берегам их возникли цветущие аллеи, тенистые леса и рощи. Развалившиеся стены на откосах тор укрепились, встали на места, а склоны покрылись плодородною землей, поросшею фруктовыми деревьями и виноградниками. Селения и города вынырнули из-под земли. Великолепные сады с цветами, оливковыми, померанцевыми, лимонными, фиговыми и гранатовыми деревьями, украсились темными или золотистыми плодами и фруктами. Вблизи места, где была заключена волшебница, вырос парк несравненной красоты с журчащими ручейками, высоко бьющими фонтанами, крытыми верандами и серебряными и золотыми сетками, но которым живописно вились, цепляясь тысячами побегов и усиков, роскошные вьющиеся растения.
   Разрушенные колонны встали на свои места, у мраморных статуй выросли носы и руки, а на заднем плане всего этого великолепия, молодой герцог увидел как бы туманное пятно, которое, постепенно определяясь, приняло, наконец, очертания герцогского дворца с балконами, башнями, колоннадами, бронзовыми и мраморными статуями по краям широкой, плоской крыши.
   Оруженосец Йорг широко раскрыл рот, но, войдя в сени, снова закрыл его, чтобы дать ему отдых для предстоявшей работы; ибо из кухни доносился приятный запах жареного, а так как голод его был сильнее любопытства, то он тотчас же приказал услужливому повару позаботиться об удовлетворении его аппетита.
   Между тем рыцарь Венделин обходил залы и покои дворца; по его галереям и коридорам везде толпились лакеи, стражи и гайдуки, из конюшен доносился топот крепких копыт придворных коней и звяканье цепей о ясли. Хоры трубачей играли туш и тысячеголосая толпа, собравшаяся на переднем дворе замка, не умолкая кричала:
   "Да здравствует наш светлейший герцог Гризо!"
   Рыцарь снисходительно кивал головой своим добрым подданным, и когда канцлер, с глубоким поклоном, в вычурной речи, перечислил благородному герцогу все его заслуги перед страной, -- о которых сам Венделин ровно ничего не знал, -- он выслушал канцлера самым серьезным образом.
   Утомленный уже многочисленными приключениями, Венделин не без удовольствия сидел теперь на спокойном троне. Впрочем, он старался быть достойным того высокого положения, которое дала ему волшебница; и когда, начав с азбуки, основательно изучил искусство управления государством, он отправился в Германию. Там он просил руки своей кузины Вальпурги; привез се с собою в замок и счастливо царствовал вместе с нею много-много лет. Пять сыновей, которых подарила ему жена, все явились на свет с седыми локонами. Они сделались доблестными мужами, служили своему отцу верными вассалами, братски любили друг друга и частыми походами расширили границы своего государства.
   Так прошло много лет. Один потомок храброго Венделина следовал за другим; первенец всегда носил имя родоначальника, и на крестинах каждого из сыновей всегда присутствовала волшебница Клементина.
   Положим, никто не видел ее, но нежный звон, раздававшийся но всему дворцу, изобличал ее присутствие, а когда звон прекращался, седая прядь на левом виске новорождённого оказывалась свившимся серебристым локоном.
   Прошло пять столетий и, наконец, снесли в могилу герцога Венделина XV.
   С более роскошным седым локоном еще не являлся на свет ни один из Гризов, а между тем он рано закрыл глаза. Мудрецы страны утверждали, что на долю каждого особенно счастливого человека полагается известная мера счастья, а Венделин XV, за тридцать лет своей жизни, успел исчерпать ее всю.
   И действительно, этому герцогу все удавалось с детства. Когда он был еще кронпринцем, от него ожидали чего-то особенного, и, несмотря на такие ожидания, он все-таки сделался прекрасным правителем. Все любили его, войско под его предводительством шло от победы к победе; во все время его царствования одна богатая жатва сменяла другую и, наконец, женою его стала красивейшая и добродетельнейшая дочь владетельного князя.
   Венделин XV нашел смерть в пылу битвы, когда со всех сторон слышался уже победный клик его армии. Все, чего может желать человеческое сердце, было дано ему; одного лишь счастья он был лишен при жизни, -- счастья иметь потомство. Но, по крайней мере, он умер с надеждой оставить после себя наследника.
   На зубчатых стенах замка развевались черные флаги, колонны в высоких сенях были обвиты флёром, золотые кареты покрыты черным лаком, в гривы и хвосты герцогских коней вплели черные ленты. Егермейстер велел выкрасить в зверинце всех пестрых птиц в темные цвета, а учитель приказал школьникам обвернуть тетрадки черными обложками. Опереточные певцы пели одни грустные арии, в минорном тоне, и каждый из верноподданных считал долгом наложить на себя знаки траура. Когда, как раз в это время, рубиново-красный нос придворного виночерпия принял фиолетовый оттенок, гофмаршал нашел это совершенно естественным. Даже к свивальникам грудных младенцев пришивали черные завязки. Горе было также в сердцах, но в особенности в сердце вдовствующей молодой герцогини. Она тоже сбросила все яркие цвета и ходила в глубоком-глубоком трауре; но ее прекрасные, кроткие глаза, против всякого дворцового этикета, были ярко-красны от пролитых слез.
   Охотнее всего она сама последовала бы в могилу за супругом; но сладкая надежда и ожидание отрадных обязанностей удержали ее в живых и бросили мягкий солнечный луч в мрачное будущее, которое казалось ей чернее траурных одежд окружавшего ее двора.
   Так прошло пять долгих месяцев, и в первый день шестого, с крепостных стен резиденции раздалась пушечная пальба. Выстрелы один за другим потрясали воздух, но не могли нарушить сна мирных граждан, -- и без того в эту ночь никто не сомкнул глаз. Даже старожилы не могли запомнить ничего подобного. Со скалистых берегов северной части озера, где жил злой волшебник Мисдрал, поднялась непогода и разразилась над городом и герцогским дворцом. Гром, треск, свист и шум стоял такой, какого можно ожидать лишь в день Страшного Суда. Молния прорезывала воздух не так, как обыкновенно -- тонкою, зубчатою стрелой, быстрою, как сама молния, но падала на землю в виде огненных шаров, из которых, к счастью, ни один не произвел пожара. Часовые на башне рассказывали, что на темном небе, -- подобно млечному потоку по черной шерсти, -- текла какая-то серебристо-белая масса, и с высоты, сквозь шум ветра и грохот бури, слышались нежные звуки струн. Звуки эти слышали многие из городских жителей, а придворный фортепианный мастер объявил даже, что они напоминали звук его собственных инструментов, -- конечно, не из самых лучших.
   Когда началась пальба с крепости, жители повыходили на улицу, а метельщики, которые убирали упавшие с крыш листы железа и кирпичи, отложили в сторону метлы и стали слушать. Фейерверкер издержал в этот день много пороха, а горожане, считавшие выстрелы, потратили немало времени; пальбе не было конца. Шестьдесят выстрелов означали рождение принцессы, сто один -- принца. Когда послышался шестьдесят первый выстрел, все возликовали, ибо поняли, что герцогиня разрешилась от бремени сыном: но когда за сто первым последовал сто второй, один находчивый адвокат решил, что родились две принцессы. При сто шестьдесят первом предположили, что родился мальчик и девочка: при сто восьмидесятом, школьный учитель, которого жена наградила семью девочками, воскликнул: "Должно быть тройня!--femenini generis!" Но это предположение было устранено его восемьдесят первым выстрелом, и когда, наконец, пальба прекратилась на двести втором, не оставалось больше сомнения, что обожаемая монархиня разрешилась двумя мальчиками.
   Весь город ликовал. Траурные флаги заменились пестрыми, национальных цветов. На окнах магазинов снова появились красные, жёлтые и голубые материи, придворные разгладили морщины на лбу и стали упражнять себя в радостных улыбках.
   Все были счастливы, -- только астролог, старые бабы да ученые сомнительно покачивали головами. Несомненно, что дети, родившиеся в такую ночь, явились на свет при дурных предзнаменованиях. Но и в самом дворце радость была не полная. Наиболее верные из слуг казались чем-то озабочены и с тревогой шептались между собой.
   Надо сказать, что хотя оба мальчика родились совершенно здоровыми и правильно сложенными, но у родившегося вторым недоставало седой пряди волос, которая до тех пор украшала каждого новорождённого Гризо.
   Дворецкий Йенс, прямой потомок оруженосца Йорга, который хорошо знал историю Венделина I, так как слышал ее из уст своего деда, -- был так убит, как будто его постигло большое несчастие; и когда, вечером, виночерпий, хранитель серебра и главный кравчий сидели вместе с ним за стаканом вина, он не скрыл от них своих опасений. Вслед за ним и у других сложилось убеждение, что в двери счастливого герцогского дома Гризо постучалась беда.
   Младшему мальчику предстояла суровая участь. Так думала не только домашняя челядь, но и весь придворный штат, ибо составленный астрологом гороскоп был известен каждому. Все мудрецы были согласны с мнением звездочета, и вскоре оказалось, что сама волшебница Клементина бессильна против угрожавшей второму принцу злой участи: в день крестин неслышно было ни нежных звуков, ни благоухания, обозначавшего ее присутствие. Она не осталась совсем чужда герцогскому дому, ибо белая прядь волос па виске перворождённого принца завилась серебристым локоном; но волосы второго ребенка остались каштановыми, и даже в увеличительное стекло нельзя было найти в них ни одной белой нити. Все это наполнило сердце молодой матери глубокою тревогой. А когда она позвала старую Нонну, которая вынянчила еще ее покойного супруга, -- чтоб расспросить, как было дело при его крещении, старуха разразилась громкими рыданиями и открыла герцогине все, что предсказывали мальчику астролог и мудрецы. Герцог Гризо, которому придется прожить жизнь без седого локона! Это было нечто неслыханное, нечто ужасное; и старая нянька несколько раз повторяла, говоря о втором мальчике, что он "дитя несчастья, бедный, обездоленный маленький принц!"
   Тогда герцогиня вспомнила, что она в предыдущую ночь видела во сне, как дракон нападал на ее младшего мальчика. Великий страх объял ее душу; она велела принести себе ребенка и, когда его положили возле нее голенького, стала ощупывать своими ослабевшими руками его маленькую круглую головку, прямую спинку и стройные ножки. О, как это благотворно на нес подействовало!
   Мальчик был сложен безукоризненно и, если ему чего недоставало, то всего только седого локона. Молодая мать не могла вдоволь насмотреться на него и наконец, склонившись над ребенком, проговорила вполголоса:
   -- Милое, дорогое дитя, ты так же дорог н близок мне, как твой брат. Он будет герцогом, но это счастье не так уж велико, и мы не станем его оспаривать. Подданные доставят ему в свое время немало забот. Для них он должен расти сильным и крепким, и, конечно, кормилица даст ему более питательную пищу, чем я, слабая женщина. Но тебя, бедное, дорогое, несчастное дитя, я буду кормить собственною грудью, и если ты не будешь счастлив в жизни, вина будет не моя.
   Когда явился главный пастор, чтобы спросить, какое имя намерена дать герцогиня второму мальчику, так как первый, несомненно, должен называться Венделином XVI, она снова вспомнила свой сон н проговорила торопливо:
   -- Георгием, так как он победил дракона.
   Старик сочувственно посмотрел па герцогиню и сказал серьезно:
   -- Да, это хорошее для него имя.
   Время шло, и оба принца благополучно росли. Георга кормила сама мать, Венделина -- кормилица. Они выучились в свое время лепетать, потом бегать, потом говорить, ибо в этом отношении нет никакого различия между сыновьями герцога с седыми локонами и самыми обыкновенными мальчуганами. И, несмотря на то, ни один ребенок не похож в сущности на другого. Если бы нашелся такой выродок из школьных учителей, который пожелал бы написать идеальную книгу о воспитании, в ней пришлось бы сделать столько глав, сколько на свете мальчиков и девочек, а следовательно, книга вышла бы не из тонких.
   Что же касается наших царственных близнецов, то в них уже с первых дней жизни выразилось большое несходство. Волосы Венделина были гладки и, если бы не седой локон, -- который в виде серебряного вопросительного знака ниспадал на его левый висок, -- были бы совершенно черны: у Георга же были светло-русые, курчавые волосы. Роста они были одинакового до семилетнего возраста, но затем младший стал тянуться больше старшего. Они очень любили друг друга, но игры, которые нравились одному, редко приходились по вкусу другому, и можно было подумать, что глаза их созданы по различному рецепту, ибо то, что Георгу казалось белым, брать его видел часто в черном цвете.
   За обоими был установлен тщательный присмотр: ни тот, ни другой никогда не оставались одни. Старшему это нравилось: он любил лежать спокойно, когда его обмахивали опахалами и отгоняли от него мух; при этом он требовал, чтобы ему рассказывали сказки, которые охотно слушал, пока не задремлет. Удивительно было, как крепко н долго он мог спать. Придворные говорили, что он набирается сил для тягот будущего правления.
   Он еще не научился порядочно говорить, но уже отлично умел приказывать и никогда не пошевелил пальцем там, где другие могли за него что-нибудь сделать. При этом его спокойное лицо с большими усталыми глазами было так необычайно красиво, что сама мать смотрела на него со страхом и уважением, как на нечто сверхъестественное. За него ей не приходилось тревожиться: во всей стране не было более послушного, примерного мальчика.
   Совсем не таков был Георг -- "дитя несчастья". За ним всегда требовался самый бдительный надзор; шалости как будто гнездились у него в крови, и можно было подумать, что он намеренно призывает на свою голову несчастия, которые и без того угрожали ему. Он при всякой возможности ускользал от наблюдения приставленных к нему лакеев и сторожей; придумывал головоломные игры, к участию в которых привлекал также сыновей садовников и служащих в замке.
   Строить и вечно строить -- было его манией.
   Он то сооружал дома из камней, то рыл глубокие пещеры с залами и коридорами. При этом он работал усерднее всех своих сверстников, и когда возвращался во дворец, весь в грязи, в каплях пота на лбу, придворные задумчиво покачивали головами и с удовольствием переводили глаза на Венделина, который, как истый герцогский сын, никогда не пачкал своих белоснежных рук.
   По всему видно было, что Георг сортом пониже своего высокорожденного брата. Когда старший жаловался на жару, младший, недолго думая, кидался в озеро. Когда Венделину было холодно, Георг восхищался свежим, бодрящим воздухом. За ним герцогиня хотела бы иметь его глаз; ей часто приходилось бранить и порицать его, тогда как старший сын слышал от нее одни только похвалы. Но за то, когда Георг, совершенно не по-герцогски, стремительно бросался к ней на грудь, она ласкала и целовала его и не могла выпустить из своих объятий; когда же хотела быть особенно нежна с Венделином, то только прикасалась губами к его лбу или гладила его по голове. Георг был далеко не так красив, как его брат: у него было просто розовое, свежее детское лицо, но за то взгляд его глаз был необычайно глубок и искренен; в этом взгляде герцогини читала все то, к чему стремилось ее собственное сердце.
   Оба били счастливы, как все дети выросшие под теплыми лучами материнской любви; но придворные дамы, кавалеры и служащие тем не менее замечали, что злой рок уже наложил свою руку на младшего принца. Как часто, например, он навлекал на себя неудовольствие кроткой герцогини! А всех несчастных случаев, которые выпадали на долю одиннадцатилетнего мальчика, былой не перечесть. Купаясь, он однажды слишком далеко заплыл в озеро и чуть не утонул; в манеже бешеная лошадь сбросила его через барьер, и лейб-хирурга беспрестанно тревожили то по случаю прошибленной головы, то вывихнутой руки или ноги младшего принца. Правда, никто не питал к мальчику ненависти, за исключением гофмаршала и церемониймейстера,-- но все относились к нему с состраданием. Насколько его преследовала судьба -- выразилось яснее всего, когда дом, сложенный мальчиком из камней, обрушился на него. Георга вытащили без чувств из-под развалин, и дворецкий, прибежавший на крик товарищей принца, отнес мальчика на его постель и ухаживал за ним до прихода доктора.
   Старая Нонна помогала дворецкому, и оба верные слуги делились между собой тем, что было у них на сердце. Они вспоминали дурные предзнаменования, сопровождавшие рождение принца, и Пепе выразил опасение, что "дитя несчастья" не встанет больше.
   -- Увы! увы! -- сказал он, -- для бедного принца, пожалуй, будет лучше, если Господь приберег его к себе: ранняя смерть все-таки легче, чем долгая жизнь полная бедствий и лишений.
   Мальчик слышал все это от слова до слова, хотя не мог шевельнуть ни одним членом; глаза его были закрыты, но слух и сознание не покидали его. Старая Нонна успела пролить немало слез, слушая слова преданного Пепе, который со своей стороны старался внушить ей твердость, как вдруг Георг поднялся на постели, протер себе глаза кулаками и потянулся. Потом быстро вскочил на ноги, живой и веселый,