Дюамель Жорж
Кирасир Кювелье

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

0x01 graphic

Жорж Дюамель.
Кирасир Кювелье

   Она у меня засела в сердце, эта история кирасира Кювелье. Господин Пуассон не злой человек, -- вовсе нет! Но он все-таки немножко слишком стар, -- понимаете?
   Не надо было начинать войну со всем этим старьем. Вы знаете, во что это нам обошлось. И самое любопытное, так это то, что они все это признали, потому что в конце концов их спровадили в Лимузен, все это старье, всех, одного за другим. А впрочем, будет! Довольно говорить об этом, -- ведь это почти что о политике, а я хорошо понимаю, что политика не мое дело.
   А что касается господина Пуассона, так у него еще и другой недостаток: он выпивает. Ну, а если не считать этого, так я уже вам говорил, -- человечек он не плохой. Но, поверьте, когда такой неплохой человечек накачивается из стаканчиков, и даже из стаканов, так этот человечек в конце концов портится. Господин Пуассон выпивает, и это очень нехорошо для личности, занимающей важное положение.
   Теперь еще одна особенность, -- это то, что он непохож на других статских. О! он совсем особенный. Для господина Пуассона весь мир делится на две половины. Одна, -- это все, что повыше его. Когда он поворачивается в эту сторону, он кланяется и говорит: "Слушаю, господин генерал", "Понимаю, понимаю, господин полковник".
   А на другой стороне, -- все, что пониже его. И вот, когда он смотрит туда, он багровеет и начинает вопить: "Молчать! К чертовой матери!" и тому подобные выражения, в том же духе. В сущности, я полагаю, что он прав и что в такой должности иначе нельзя. Он, я повторяю, не злой, скорей всего он трус. И вот он кричит сразу, чтоб только показать, что он не боится. Но, впрочем, все это дела военные и, одним словом, нас не касаются. Будем говорить о другом. Что до меня, так я принципиально никогда не говорю о некоторых вещах, которые, так сказать, неприкосновенны!
   В чем я лично упрекаю господина Пуассона, так это в том, что он засадил меня в морг, в Амфи, как он говорил, -- меня, а я умею и рондо писать, и готическим, и в косую, и скорописью и еще на двенадцать манер, -- и мог бы быть отличным секретарем в канцелярии.
   Вообразите себе такой прием: я прихожу со своей каской, своим мешком, со всем своим барахлом. Меня просят войти в какой-то барак и говорят: "Господин главный врач здесь".
   Сначала я не вижу никого. Господин Пуассон зарылся по самый нос в бумаги; я определенно слышу астмическое дыхание, похожее на шум ветра в скважине. И вдруг он встает, выходит из своего гнезда и разглядывает меня. Я вижу человека пожилого, немного толстого, немного коротконогого, производящего впечатление, что он не очень чистоплотный, с трауром на ногтях, с измятой кожей рук, покрытых веснушками. Он меня разглядывает, но делает вид, как будто меня не видит. А я смотрю ему прямо в лицо и отлично его вижу: нос в красных жилках, скулы с просинью, кожа с подбородка висит, как у коровы под мордой, а под глазами два мешка трясутся, точь-в-точь как два стаканчика водки, -- два мешка, которые так и хочется проткнуть булавкой.
   Он меня оглядел еще раз, харкнул на пол и говорит:
   -- Нда...
   Я сейчас же отвечаю:
   -- Так точно, господин главный врач.
   Тогда он начинает кричать; голос у него стариковский, с кашлем:
   -- Вы отлично видите, что я не вам говорю! Черт вас дери! Вы отлично видите, что у меня голова кругом идет от атаки и от раненых, и ото всех этих штук! черт вас дери!
   Что, вы думаете, я должен был ответить: я стал во фронт и еще раз говорю:
   -- Точно так, господин главный врач.
   Вот. он закуривает папиросу и начинает хмыкать: хм, хм. хм, потому что, заметьте у него грудь всегда заложена по причине алкоголя.
   После этого входит офицер. Господин Пуассон кричит:
   -- Это вы, Перрен? О, голубчик, оставьте меня в покое со всеми этими штуками, вы же отлично видите, что я завален работой, идите сюда! Посмотрите на мои бумаги: девятнадцать! Я же их никогда не кончу! Девятнадцать!
   Офицер берет меня за руку и говорит:
   -- О! Но это человек из резерва.
   Тогда господин Пуассон подходит, смотрит мне под нос и начинает мычать, со своим дыханьем, которое отдает винной бочкой:
   -- Бросьте его в морг! Нужно же кого-нибудь в морг -- ну вот и хорошо -- бросьте его в "Амфи". Он будет помогать Танкерелю. Вот! В Амфи! И впредь довольно этих штук.
   Через десять минут меня водворили в Амфи.

* * *

   Это меня опечалило, сударь. Нрав у меня довольно хороший, но ведь это же не жизнь -- таскать мертвецов весь день. И каких мертвецов! Цвет страны, но так раздробленный, что и вообразить нельзя, чтоб так можно было дробить человеческое тело.
   Танкерель был прежде колбасником. Вот еще человек, который выпивал. Ему можно было поручать какую угодно черную работу, потому что он пьет, й ему позволяли пить под предлогом, что он исполняет всякую черную работу. Ну, будет! Довольно об этом говорить. Этот вопрос об алкоголизме меня не касается, к сожалению.
   Танкерель не то, что не был товарищем, но это было бедствие, бич, как говорится. Когда он еще не хлебнул, он не разговаривает, но он почти всегда хлебнувши. В своем обыкновенном положении он несет разные пустяки, рассуждения пьяницы, которые тошно слушать перед трупами.
   Говорят, сударь, что трупы еще ничего, а что, когда привыкнешь жить с ними, так на них смотришь все равно как на камни.
   Может быть, но со мной этого не было. Все эти трупы, с которыми я проводил свои дни, они в конце концов становятся для меня товарищами. Есть среди них такие, которые мне нравятся, и я почти что жалею, когда их уносят. Случается, что когда я по неловкости кого-нибудь из них задену локтем, так я чуть сдерживаюсь, чтобы не сказать: "прости, дружище". Я смотрю на них с их мозолистыми руками, с их бедными ногами, еще вдвое более мозолистыми от ходьбы по дорогам, -- и все это задевает меня за сердце. Я замечаю какое-нибудь жалкое колечко у них на пальце или родимое пятно на коже, старый шрам, иногда даже татуировку, или, наконец, что-нибудь из того, что человек не теряет даже после смерти: седину, морщины на лице, след улыбки вокруг глаз, а чаще всего следы страданий. И все это заставляет работать мое воображение; я думаю о том, сколько они трудились вот этими руками: какие вещи видели они своими глазами; кого целовали их губы; как они франтили своими усами или бородой, по которой теперь ползет вошь, привлеченная холодом кожи. Я обо всем этом думаю, когда заворачиваю их в грубое полотно, и это вызывает у меня довольно удивительную грусть, потому что, в сущности, она мне даже нравится.
   Но я вижу, что сворачиваю на философию. Ни слова! Я не философ, чтобы позволять себе вас морочить.
   Я, кажется, говорил вам о кирасире Кювелье? Ну и ладно, возвращаемся к истории кирасира Кювелье.
   Итак, мы возвращаемся к майским атакам. Уверяю вас, что я не отдыхал весь этот месяц!
   И прошло же мертвецов через мои руки! Пусть их матери и жены будут спокойны, бедняги: я исполняю свое дело в лучшем виде. Все они отошли со ртом, закрытым перевязью, с руками, скрещенными на груди, если только, понятное дело, у них оставались рот и руки, и я их тщательно закутывал. О глазах я не говорю, я не умею их закрывать: они уж больно коченеют-, когда поступают в Амфи. О, я за ними хорошо ходил, за моими мертвецами.
   И вот однажды ко мне приносят одного без номера. Лицо у него было совсем разворочено, повязки по всему телу, -- а номера нет, ни бляшки на руке, -- ничего нет.
   Я его отложил в сторону и пошел доложить главному врачу.
   Через минуту дверь отворяется, и появляется господин Пуассон.
   Он всегда хорошо держится, когда заложит за галстук; я-то это сразу узнаю по манере, как он кашляет, харкает на землю и дергает свой крестик, потому что, знаете, он -- офицер Почетного Легиона.
   -- У вас лишний? -- говорит он мне.
   -- Я не знаю, господин главный врач, лишний ли он, но только у него нет поверочного номера.
   -- Это то же самое, -- возражает господин Пуассон, -- погодите, я вижу, что у вас восемь трупов здесь.
   Он вынимает из кармана кусочек смятой бумажки, вертит ее во все стороны, а потом орет:
   -- Семь! Семь только! У вас должно быть только семь Трупов! Вы болван! Кто вам дал этого мертвеца? Я не желаю! Его нет в списке! Откуда он взялся, этот мертвец?
   Я начинаю дрожать и отвечаю, заикаясь:
   -- Я не заметил, какие санитары его принесли сюда.
   -- А! вы не заметили? Так, что же вы хотите, чтобы я сделал с этим мертвецом? Как его зовут?
   -- По правде говоря, господин главный врач, это неизвестно, потому что личность его не удостоверена.
   -- Не удостоверена! Ну, ладно, мы за это поплатимся. Вы! Вы еще меня узнаете! Ух, не люблю я этих штук. Для начала идите за мной!
   И вот мы пошли из барака в барак, а господин Пуассон у каждой двери спрашивает:
   -- Это вы посылаете мертвых без бумаг?
   Вы хорошо понимаете, что если спрашивают таким манером, то все подчиненные Пуассона должны ретироваться, так сказать. Одни посмеивались исподтишка, другие пугались. И все отвечали одно и то же:
   -- Мертвых без удостоверения? О, господин главный врач, это наверно не от нас.
   Господин Пуассон начал жалобно вздыхать; он сопел как загнанный конь; он все время плевался; голос его уже и на человеческий не был похож от гнева: пресекался, обрывался, дрожал. Несмотря на его дурной характер, я в конце концов почувствовал к нему жалость; к бедному старику. Он возвращается в бюро, а я все иду за ним следом; он бросается на свои бумаги, роется в них как собака в грязи, а затем клохчет в ярости и кричит:
   -- Вот! Входящих тысяча двести тридцать шесть -- исходящих пятьсот шестьдесят один. Понимаете вы? А в остатке шестьсот семьдесят четыре. Вот в чем дело: одного недостает, -- и это тот, лишний. И неизвестно, кто он. Мы за это поплатимся; мы за это поплатимся.
   Уверяю вас, что это утверждение господина Пуассона произвело на меня впечатление. Главным образом удивила меня точность цифр, которые он называл. Как бы то ни было, удивительный, сударь порядок в военных делах; всегда с точностью можно сказать, например: на 100 носилок -- 23 пропали, -- ни одной больше, ни одной меньше; или вот так: вошло 1.000 раненых, умерло 50 -- и таким образом 950 еще живы. С этой точки зрения этот математический порядок стоит труда, который тратят на все эти, бумаги. Слушая, как Пуассон считает, я понял, в каком отношении мой несчастный труп был лишний.
   Главный врач повторял: "Мы поплатимся". Он сказал мне опять: "Идите со мной". И мы пошли. И вот господин Пуассон снова начал ходить направо и налево. Я шел за ним опустив голову и чувствовал, как меня тоже охватывает его горячка. Он останавливал всех офицеров:
   -- У меня столько этих разных дел! Посмотрите-ка и вы пожалуйста: может быть этот мертвец от вас случайно.
   Он даже вошел в операционную залу и опросил хирургов:
   -- Это не вы мне послали мертвого без нумера?
   И каждый раз он вытягивал свою маленькую измятую бумажку и прибавлял карандашом цифру или крестик.
   К вечеру он вдруг выпучил на меня глаза, под которыми висели мешки, и сказал:
   -- Вы! Отправляйтесь в Амфи! Вы еще меня узнаете!
   Я вернулся в Амфи и уселся печальный. Принесли три новых трупа. Танкерель завинчивал их гробы вместе с плотником.
   На столе, закутанный в холст, неизвестный мертвец дожидался решения. Танкерель был совершенно пьян и пел, что совсем не годится, когда занимаешься трупами. Я подошел, поднял холст и посмотрел на окоченелое тело. Все его лицо было раздроблено и закрыто повязками. Виднелись только кончики белокурых волос. А в остальном тело, как тело, как ваше, сударь, или как мое.
   Спустилась ночь. Дверь отворилась; и появился господин Пуассон с фонарем и в сопровождении другого офицера. Он как будто успокоился и изредка икал, как человек, который хорошо поел.
   -- Эй вы, олух, сказал он мне; -- вы даже не видите, что это тело -- это кирасир Кювелье.
   -- Но, господин главный врач ...
   -- Молчать! Это кирасир Кювелье.
   Он приблизился к столу, смерил взглядом труп и воскликнул:
   -- Ну, конечно! Он достаточно велик, чтобы быть кирасиром. Видите ли, Перрен, кирасир Кювелье поступил в госпиталь третьего дня. По спискам он не вышел. Раз его нет на излечении, стало быть, он умер, и это он и есть. Ясно!
   -- Совершенно верно, -- сказал Перрен, -- это он.
   -- Не правда ли? -- повторил господин Пуассон. -- Это Кювелье! это и видно. Бедный парень! А теперь идемте спать...
   Потом он повернулся ко мне:
   -- Эй, вы! Вы положите его в гроб и вы напишете на крышке: Кювелье, Эдуард, 9-й кирасирский. И потом, знаете, чтоб больше этих штук не было.
   Они ушли. Я положил в гроб кирасира Кювелье и пошел поспать часок на своем тюфяке.

* * *

   Назавтра утром я собирался закрыть гроб Эдуарда Кювелье, как вдруг еще раз вошел Пуассон. Лицо его было не такое спокойное, как накануне вечером.
   -- Подождите хоронить этого парня, -- сказал он мне.
   Он повертелся вокруг гроба, откусил кончик сигары, издал кашель, который был у него от сотворения мира; и вид у него был до того неспокойный, что я уж видел, что он так просто не отпустит Кювелье в иной мир. А это не годилось, мертвец уж лег в дрейф и не хотел, чтобы его спускали по реке. Я не знаю, имел ли господин Пуассон высокое понятие о своих обязанностях или просто боялся ответственности, но в этот момент он прямо внушал мне трогательную симпатию.
   Он повернулся ко мне и, так как он не любит оставаться один, то сказал:
   -- Пойдемте, пойдемте-ка еще со мной.
   Мы отправились по баракам, а господин Пуассон входил и говорил:
   -- Барак восемь? Это барак для тяжело раненых? Нет ли у вас кирасира Кювелье?
   Служащие посовещаются и отвечают: -- Нет. И мы идем дальше.
   Господин Пуассон снова начинает:
   -- Барак семь? Нет ли у вас одного, по имени Кювелье, из девятого кирасирского?
   -- Нет, господин главный врач.
   Тогда господин Пуассон начал торжествовать:
   -- Понятно! Он же у них и не может быть, потому что он умер. Я это делаю только для очистки совести. Я-то в этом уверен.
   Мы встретили Перрена.
   -- Видите ли, Перрен, -- сказал ему главный врач, -- чтобы быть совершенно спокойным, я ищу во всех палатах, нет ли где Кювелье. Его нигде нет. Понятно, я его ищу только в палатах для тяжело раненых: я же не так глуп. Ведь он же умер, потому что он был тяжело ранен.
   -- Совершенно верно, -- отвечал Перрен.
   Когда мы обошли все бараки, Пуассон надулся так, что у него вся кожа под подбородком сморщилась, и решил:
   -- Конечно, это Кювелье! Вот что значит порядок. У меня это не то, что у Пуса или Вьейона, у этих лоботрясов.
   -- Может быть, -- сказал Перрен, -- вам бы нужно было все-таки спросить и у легко раненых, для большей верности.
   -- Ба!.. если хотите, -- сказал небрежно Пуассон.
   И мы направляемся к баракам "эвакуируемых".
   Мы входим; мы предлагаем обычный вопрос. Никто не отвечает. Перед тем. как уходить, Пуассон повторяет:
   -- Кювелье нет здесь?
   Тогда мы вдруг слышим возглас:
   -- Точно так! Кювелье здесь.
   И длинный стриженый субъект поднимается с постели, размахивая рукой, на которой одна легонькая повязочка...
   Обстоятельства становятся трагическими. Господин Пуассон иссиня багровеет, как человек, которого хватила апоплексия. Он харкает два или три раза сряду. Он хлопает себя со всего размаха по бедрам и хрипит:
   -- Вот тебе и раз! Нужно же было, чтоб он был жив...
   -- Кювелье, -- говорит субъект, -- это я!
   -- Кювелье, Эдуард?
   -- Точно так, Эдуард.
   -- Из девятого кирасирского?
   -- Так точно, из девятого!
   Господин Пуассон уходит как сумасшедший, за ним Перрен, а за ними и я. Он проходит к моргу, садится перед гробом, пускает слюну на свою тужурку и говорит только:
   -- Если это не Кювелье, так все надо начинать сначала.

* * *

   Ах, сударь! Что за день! Что за воспоминания! Наступление продолжалось все время. Мертвецы наполняли все помещение, отведенное им. Но настоящая жизнь на службе как будто остановилась.
   Вы видали судно, которое остановилось посредине реки и запрудило все сообщение? Ну, так вот, так было и с неизвестным трупом. Он стал на мель поперек всей работы и все портил, начиная со здоровья бедного господина Пуассона, который говорил, что будет просить об эвакуации.
   Каждый час он приходил взглянуть на тело, которое начинало медленно разлагаться. Он смотрел на него внимательно, как будто надеялся, что сама смерть что-нибудь ему скажет. После полудня я успокоился на минуту; господин Пуассон отдыхал после обеда. К шести часам он появился, и я его прямо не узнал. У него были почти что умыты руки, шея чистая, борода расчесана и дыхание человека, который глотнул хорошей наливочки.
   -- Так, что же это, -- сказал он мне, -- вы все еще не заколотили гроб немца? Что же вы, одурели, что ли?
   -- Но, господин главный врач...
   -- Молчать! И пишите скорее билетик: "Германский солдат -- неизвестный". Поняли?
   Зашел Перрен. Оба офицера еще раз посмотрели на труп.
   -- Это и видно, что он бош, -- сказал Пуассон.
   -- Конечно, посмотрите на его белокурые волосы.
   -- Перрен, вы должны были об этом раньше подумать, -- прибавил главный врач.
   Они уже было ушли, но господин Пуассон вернулся.
   -- И потом, уберите его из гроба. Потому что это немец, его похоронят без гроба, как обыкновенно.

--------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: Кирасир Кювелье [и др. рассказы] / Ж. Дюамель; Пер. с фр. Ю. Н. Тынянова. -- Л.: Прибой, 1926. -- 58 с.; 15 см.. -- (Б-ка для всех; No 183--184).
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru