Дюамель Жорж
Встреча

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

0x01 graphic

Жорж Дюамель.
Встреча

   Когда мы садились за стол, Жильбер спросил: -- На какое время назначены похороны лейтенанта Лемберга?
   -- К трем часам, господин главный врач, -- отвечал послушник Огюст. -- Вызвали пикет стрелков из батальона самого лейтенанта. Этот батальон выведен из огня и квартирует в Моркуре.
   -- Хорошо. Позовите Бенезека.
   И мы принялись за кисло-сладкий огуречный салат. Сентябрь был на исходе, но боевой пожар, охвативший Сомму, стал еще сильнее. Ворчание пушек наполняло пространство, как будто в мире шла какая-то драма. Мы все немного одурели от бессонных ночей, которые провели, гребя через эту бурю крови и вытаскивая из нее обломки. Одним из самых печальных среди этих обломков был лейтенант Лемберг; уже прошло две недели, как мы его подобрали, -- и вдруг он погиб, унесенный менингитом; во время болезни он бормотал и бредил вслух самыми странными вещами, -- и бред искажал его лицо и придавал смерти вид гнусной комедии.
   Нет ничего более оскорбительного, ничего более печального, чем слушать, как беснуются и страдают люди, раненые в мозг, или видеть, как молодой человек в двадцать лет ходит и мочится под себя как старик.
   Сколько раз, терзаясь этим скверным зрелищем, я хотел, чтобы дали на него посмотреть тем, кто держит в своих руках судьбы народов. Но оставим это, чего уж... Не вложить понимания в тех, у кого его нет! Оставим это и вернемся к похоронам Лемберга.
   Мы уже справились с жестким куском говядины, когда появился Бенезек.
   Аббат Бенезек, санитар второго разряда, отправлял разные обязанности, -- секретаря и духовника. Это был жирненький человечек с туповатой головой и с величественным подбородком. Он отпустил себе огромную бороду и тосковал, что его больше не окружают попечения набожной паствы. Святость мешала ему следить за своим туалетом, и он мало-помалу приобрел вид опустившегося старого холостяка. Так он искушался в терпении, ожидая, что его вернут к приятной жизни его прихода.
   -- Бенезек, -- фамильярно сказал Жильбер, -- когда вы хороните лейтенанта Лемберга?
   -- В три часа, господин главный врач.
   -- Тело вынесено?
   -- Оно уже должно быть в сарае.
   -- Ладно! Что, лейтенант был в самом деле католик?
   -- О да, конечно, господин главный врач! Слава богу, я его вчера причащал.
   -- Ну, тогда все хорошо. Спасибо, Бенезек.
   Санитар ушел. Мы снова вернулись к своей полудремоте и к лапше, приготовленной так, чтобы отбить всякий аппетит. Когда обед кончился, вошел вестовой и подал Жильберу какую-то карточку.
   -- Офицер, -- сказал он, -- настаивает повидать вас сейчас же.
   Жильбер повертел карточку с внимательным видом человека, которому хочется спать...
   -- Ну, ладно, -- вздохнул он. -- пускай войдет. -- И он прибавил, обращаясь к нам: -- Подпоручик Давид. Вы знаете его? Нет?
   Подпоручик уже входил в дверь. На нем был маленький берет стрелков; волосы его красиво вились. У него были толстые губы, маленькие вьющиеся усы, великолепные черные глаза смирнского негоцианта, толстые короткие руки, начинающаяся полнота.
   -- Господин главный врач, -- сказал он, -- мой батальон идет на позицию, и я хочу использовать свое пребывание здесь, чтобы, с вашего позволения, повидать одного из ваших раненых, моего лучшего друга, лейтенанта Лемберга.
   Жильбер, у которого был маленький подвижной нос, выразил специальной гимнастикой этого органа сильное смущение.
   -- Дайте стул лейтенанту, -- начал он со здравым смыслом человека, который умеет сообщать неприятные новости.
   Затем он продолжал:
   -- Мой бедный друг, то, что я вам должен сообщить о лейтенанте Лемберге, очень печально: несчастный был тяжело ранен в голову и...
   -- Он умер? -- спросил офицер беззвучно.
   -- Да, он умер. Мы хороним его сегодня в три часа.
   Подпоручик Давид сидел некоторое время неподвижно. Нервная судорога начала подергивать половину его лица. У него был растерянный вид, и он потирал свои виски, влажные от внезапного пота. Мы молчали из почтения к этому явному горю. Через минуту он поднялся, отдал честь и собрался уходить.
   -- Извините, господин главный врач, -- сказал он, -- это был мой лучший друг...
   Он подал нам всем, с печальным видом, свою пухлую влажную руку и уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг на пороге что-то вспомнил.
   -- Еще одно слово, господин главный врач: мой друг Лемберг был еврей. Я сам тоже еврей. Вам, может быть, это для чего-нибудь нудою знать...
   И он ушел. Наступило краткое молчание, после чего Жильбер принялся стучать по столу ручкой ножа, быстрым темпом.
   -- Что он такое сказал? Лемберг -- еврей? Здорово! Позовите Бенезека!
   Жильбер был человек упрямый, бурный, с внезапными решениями. Казалось, он забыл про жару, про усталость, про свое пищеварение. Он с озабоченным видом яростно швырял хлебные шарики во вое углы комнаты и был похож на заряд, у которого подожгли фитиль.
   Он остановил Бенезека на пороге, пустив в ход все свои голосовые средства, что не оставляло сомнения в его чувствах.
   -- А! Это вы! Отлично! Вы заварили мне хорошую кашу!
   -- Господин главный врач...
   -- Лейтенант Лемберг, -- да! -- он был еврей, а вы у меня хотели его похоронить по католическому обряду.
   -- Еврей?
   -- Мда-с, еврей.
   Аббат недоверчиво улыбнулся с видом превосходства:
   -- Он не был еврей, господин главный врач, потому что еще вчера я его приобщал святых тайн.
   Жильбер круто остановился, как конь, который увидел забор. Потом он задумчиво пробормотал:
   -- Да... но тогда, что же это, смеются над мною, что ли?
   -- О, господин главный врач! -- запротестовал аббат; и он воздел руки к небу с елейностью, несколько необычной в солдате, который терпеливо носил свои обмотки, извивавшиеся штопором на икрах.
   -- Вы его причащали, так, -- начал снова Жильбер, -- совершенно верно... Но что же он вам говорил?
   -- Я не знаю, что бы он там мог сказать, -- вмешался послушник Огюст, -- потому что он больше десяти дней как ничего не говорил.
   -- Это правда, -- заметил Жильбер. -- Что же вы на это скажите, Бенезек?
   -- Я очень смущен, господин главный врач, но я не могу допустить мысли, чтобы такой благовоспитанный молодой человек, как Лемберг, не был католик. Я его два раза причащал...
   -- Согласен! Но он вам говорил, что он католик?
   -- О, я его не хотел обижать таким вопросом, в особенности при печальном состоянии, в котором он находился. Впрочем, его доставили сюда с четками на шее. Я ему и сам дал еще несколько, и он их охотно взял.
   -- Да, -- сказал Жильбер, -- все это очень темно. Вы говорите, что Лемберг был католиком; хорошо. С другой стороны утверждают, что он еврей... Пошлите прежде всего разыскать раввина в штабе дивизии. Потом, для верности, пошлите-ка велосипедиста в батальон Лемберга, в Моркур. Надо справиться в полку...
   Бенезек ушел, разводя в знак изумления руками и растопыря пальцы.
   -- Пойдемте к сараю, -- предложил Жильбер, поднимаясь из-за стола.
   Сарай был открытая палатка без употребления, куда ставили гробы и где отпевали.
   Обшитый старым сукном гроб Лемберга стоял здесь на двух ящиках. Косой луч солнца прорезал тень, и в нем сверкал вихрь мушек. Несколько кур клевали мягкий гравий. Это мрачное место казалось спокойной гаванью вдали от военной бури. Пришел служитель, поставил две свечи на стол, зажег их и установил между ними распятие.
   -- Черт возьми, -- сказал сквозь зубы Жильбер, -- от них можно одуреть, от этих историй.
   Когда мы вышли из сарая, мы встретили Бенезека и велосипедиста. У Бенезека был торжествующий вид. Он приложил пальцы к кепи, отдал честь, как будто давал благословение, и сказал кротким голосом:
   -- Ответ из батальона, господин главный врач: лейтенант Лемберг был католиком.
   -- Дьявол побери, -- закричал Жильбер. -- У вас есть письменное отношение?
   -- Нет, -- отвечал велосипедист. -- Офицеры посовещались и отвечали, что он был католиком. Впрочем, вы их сейчас увидите, они придут на похороны с пикетом стрелков.
   Жильбер засвистал. Он был красен как рак, а кончик его носа подергивался, что означало твердо принятое решение.
   -- Можно подготовлять церемонию? -- спросил Бенезек, с невинным и мирным видом человека, не злоупотребляющего своей победой.
   -- Что? -- спросил Жильбер. -- Церемонию? Как хотите! Подготовляйте, подготовляйте! У меня есть свои соображения.
   Послушник Огюст, который оставил нас несколько минут перед тем, вернулся, держа пачку писем.
   -- Я искал, -- сказал он, -- в личных бумагах лейтенанта. Ничего положительного, кроме этой открытки, подписанной Блюменталем, который называет лейтенанта Лемберга "своим кузеном". Блюменталь -- это еврей, конечно...
   -- Может быть, -- сказал Жильбер, -- но мне плевать на это, потому что у меня теперь свои соображения.
   -- Правда, -- сказал в раздумье Огюст, -- можно было бы еще... открыть гроб.
   -- Нет! это ничего не доказало бы, -- перебил Жильбер. -- И потом, я повторяю, у меня есть свои соображения. Идем работать.
   Мы вернулись к работе и работали до двух с половиной часов. В два с половиной часа явился вестовой.
   -- Господин главный врач, еврейский священник пришел и хочет вас видеть.
   -- Иду, -- отвечал главный врач.
   Он одел свое красивое кепи с четырьмя галунами, снял свой халат и выбежал. Я видел, через окно, как прибыл дивизионный раввин. Я видел, как он сходит с обтрепанной тележки, запряженной кривоногим мулом. В своей черной шляпе, с волнистой бородой, высоким сгорбленным станом, со своим сюртуком, своей палкой, он напомнил мне издали польских евреев из бульварных романов. Он казался довольно старым и сходил с подножки с величием патриарха. Охваченный любопытством, я вышел посмотреть, что будет дальше.
   В двадцати шагах от тележки, на повороте аллеи, я увидал раввина и не узнал его сначала: у него была черная курчавая борода, держался он уверенно, у него была улыбка ассирийского бога и что-то во взгляде, напоминавшее отблеск средиземного Востока.
   Я обогнул барак и вдруг столкнулся лицом к лицу с еврейским старшиной и священником. Я сразу же увидал, что ошибся оба раза: это не был ни вечный. жид бульварных романов, ни левантский семит больших коммерческих портов. Это был человек неопределенного возраста, в очках, с любознательным и внимательным выражением лица, слегка отчужденным и профессорским. У него была походка выдержанного приват-доцента. Он говорил по-французски с легкостью ученого космополита, который объясняется на шести или восьми языках, но не говорит хорошенько ни на одном.
   -- Конечно, -- говорил он, -- господин главный врач, но Лембергов у нас на Востоке много. Я знал несколько семейств.
   -- Это очень возможно, -- почтительно отвечал господин Жильбер. -- Я принял определенное решение. Пойдемте, господин священник.
   Мы медленно отправились к палатке. Когда мы подходили к ней, раздались шаги идущих солдат, и появился отряд стрелков. За ним на расстоянии следовало несколько офицеров. Все остановились у палатки, и мы увидали Бенезека. Он прикрыл свою куртку стихарем, который, казалось, участвовал не только в этой войне, но и во всех войнах последнего столетия.
   -- Господа, -- важно сказал главный врач, -- у нас случилась довольно неприятная история. Мы не знали с точностью, какого вероисповедания был лейтенант Лемберг. Разъяснение, которое вы нам дали, гласит, что он был католиком.
   -- И даже строго соблюдал обряды, -- прибавил Бенезек при наступившем молчании.
   -- Могу я вас спросить, на чем вы основываете свое утверждение?
   Офицеры переглянулись, как пойманные врасплох.
   -- Господи, -- сказал один из них, -- он никогда не говорил нам, что он еврей...
   -- Но все-таки...
   -- О, есть определенные факты, -- сказал один капитан: -- он был со мною несколько раз у обедни...
   -- Но, черт возьми, -- сказал, потеряв голову, Жильбер, -- это ничего не доказывает, я и сам иногда бываю у обедни; правда, -- продолжал он, спохватившись, -- я не еврей, но что касается Лемберга, я сегодня видел одного из его близких друзей, и он сообщил мне, что лейтенант был еврей...
   Снова воцарилось молчание. Стрелки рассыпались кучками по аллеям; у всех присутствующих был натянутый и нерешительный вид. Оба священнослужителя еще не взглянули друг на друга, и, казалось, пристально разглядывали форму офицеров.
   Двое санитаров вышли из палатки, неся на носилках гроб, покрытый трехцветным сукном. Они сделали три шага, и труп сразу очутился между аббатом и раввином. Жильбер остановил их жестом.
   -- Господа, -- сказал главный врач тоном мудреца на соломоновом суде, -- господа, я решил похоронить его сразу и по католическому и по еврейскому обряду. Так не выйдет ошибки; в крайнем случае получится излишек. Мы же знаем, что бог своих узнает. Эти господа сделают свое дело по очереди. Я думаю, что, делая так, мы поступим справедливо и разумно.
   Офицеры покачали головами, без всякого выражения. Оба священнослужителя в первый раз взглянули друг на друга. Они встретились глазами поверх гроба и раскланялись, как будто каждый впервые заметил другого. Тотчас же у обоих губы сложились в любопытствующую улыбку; но глаза их не улыбались; они смотрели друг на друга неподвижно как члены одной и той же семьи, которые вот уже двадцать веков рассорились и встречаются по одному интересующему их делу.
   Ставкой у обоих был этот черный ящик с окоченевшим телом, завернутый в символический холст, который колебал легкий ветер.
   Оба священнослужителя рассматривали друг друга. С одной стороны был деревенский кюре, с грубыми чертами крестьянина, с другой -- космополитически-тонкий раввин.
   -- В самом деле, -- прошептал мне на ухо послушник Огюст, -- в самом деле, Бенезеку гораздо чаще перепадает, чем другому, надо ж и ему иногда хоть кого-нибудь дать...
   -- Вы, там, -- сказал Жильбер, который услыхал его слова, -- молчите вы там... Вы идиот, если вы так говорите; это очень серьезное дело.
   Вдруг Бенезек слегка пожал плечами; он потупился и пробормотал:
   -- Господин главный врач, если лейтенант Лемберг действительно был еврей, то я предпочитаю удалиться.
   -- Делайте, как знаете, Бенезек, -- сказал Жильбер.
   -- Тогда, -- тихо сказал Бенезек -- я удаляюсь, господин главный врач.
   Он ушел, и мы слышали, как он бормотал:
   -- Главное дело, он причащался; он два раза причащался...
   Раввин все еще улыбался, как будто думал про себя:
   "А я остаюсь".
   Жильбер подал знак. Он отдал распоряжения, и все поднесли руки к кепи.

--------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: Кирасир Кювелье [и др. рассказы] / Ж. Дюамель; Пер. с фр. Ю. Н. Тынянова. -- Л.: Прибой, 1926. -- 58 с.; 15 см.. -- (Б-ка для всех; No 183--184).
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru