Дюамель Жорж
Распределительная

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

0x01 graphic

Жорж Дюамель.
Распределительная

   Умереть -- это еще легкое дело; но нужно, по крайней мере, иметь вкус, чтобы выбрать себе место для смерти. У нас это не так, как в Китае, где мертвецы -- господа страны и играют почти что большую роль, чем живые. В наших странах нужно уметь умирать вовремя, а иначе живые косятся на вас и спрашивают: "Чего эта падаль от нас хочет? Нет для нее здесь места!"
   В 1915 году я проходил нечто вроде стажа на распределительном пункте в X***; два или три раза в неделю я ходил на службу. Ходить на службу это означало точнее присутствовать на пункте и при случае оказывать разные незначительные услуги, -- присматривать, давать справки. Обыкновенно караульный офицер сидел в: темной пристройке лампового завода; Здесь, сдерживая досаду, он сидел, ничего не делая, и смотрел на воинские поезда, нагруженные людьми, измученными десятью месяцами войны, которые пели, переходя из одного ада в другой, потому что на войне люди думают быстро: как только они удаляются от пушки, они сразу же доверчиво отдаются радостям жизни.
   Однажды, в субботу вечером, я растянулся здесь на сбитом тюфяке, который служил мне вместо дивана и кишел мышами. Я чувствовал, как эти милые зверьки разгуливали на расстоянии трех дюймов от моих ушей и рассеянно слушал шум распределительной; это были обычные звуки большой станции: свист, клохтанье, пыхтенье, крик лебедок и кранов, дрожание натянутых телеграфных проводов, хлопанье семафоров, далекий отраженный стук закрываемых вагонов; но ко всему этому примешивались ропот и ритм войны: мерный такт идущих войск, крики часовых, приказания, гул, -- все указывало на вторжение военной силы в организм промышленности.
   Я лежал один со своими мыслями, когда в мою каморку вошел капрал Бонардан и на миг ослепил меня ацетиленовым фонарем:
   -- Господин лейтенант!
   -- Слушаю вас, Бонардан!
   -- Здесь одного из конвоиров провианта зарезало. Жалко, его может быть, все-таки...
   -- Идемте, капрал.
   На дворе меня ждали два человека с носилками. Ночь была светлая, слегка замутненная тусклым и нервным электричеством станции.
   -- Это в Фоли, -- сказал Бонардан, -- Это довольно далеко отсюда.
   Фоли -- это пункт скрещения путей, на расстоянии приблизительно полутора тысяч метров. Я посоветовался с одним служащим насчет маршрута, и мы двинулись. В жизни большой станции удивительнее всего, это как верховный, властный порядок, который управляет движениями масс, может показаться полнейшей путаницей и бестолочью. Мы принялись шагать вдоль бесконечных рядов вагонов. Казалось, их забыли здесь с самого начала войны; можно было подумать, что все ступени застыли, все буфера съедены ржавчиной; но вдруг фонарь освещал открытую дверь, и в ней показывались битком набитые солдаты, спящие на соломе, или лошади с неподвижным взглядом. Здесь были купе, переделанные в подвижные канцелярии, где писаря рылись в грудах бумаг, при уютном свете цветных абажуров; и чувствовалось, -что огромный административный винт вертится на этих рельсах, что он чудовищно докатывается затем до окопов, до самых далеких интендантских складов на Пиренеях. Иногда, пересекая огромные ночные пространства, мы пробирались между-двух поездов, погруженных, казалось, в вековую спячку; но внезапно, как бы сами собой, без единого человека, поезда приходили в движение и шли на сцепку, скрипя железом. Немного дальше мы должны были остановиться, чтобы пропустить санитарные поезда. Они были не особенно опрятны, и проходя, осыпали нас раздирающим кашлем и отравленным хлорным дыханием госпиталя. Здесь были десятки огромных орудий, составленных на платформах, легионы подвижных кухонь, машин, назначение которых невозможно было определить, и военных приспособлений всех родов, которым ночь придавала фантастический вид. Обширные дымящиеся депо таили в своих чревах тяжело упиравшиеся в землю локомотивы, фыркавшие в прозрачном свете арок. Здесь шли так же, как бы для того, чтобы напомнить прежнюю жизнь, пригородные поезда, которые везли дремлющих пассажиров, и экспрессы, которые прорезали весь этот хаос, как удары бича. Словом, -- тревожная смесь военной жизни и гражданской рутины.
   Мы добрались, наконец, до Фоли. Это был большой узел рельсов, буферов, стрелок, канатов. Трое старых служащих жили здесь в бараке. Они были в нарукавниках и вертели рукоятки, толкали рычаги, управляли со спокойной опытностью всеми средствами движения, которые скопились на этом месте. Они напомнили мне старых подмастерьев, которым опытность заменяла талант и которые ведут дела, в то время, / как хозяева предаются светским удовольствиям.
   Над всем шумом и грохотом царило непрерывное гудение телеграфа.
   -- Мы пришли на конвойным, -- сказал Бонардан.
   -- А, бедняга! Он здесь, под рогожей ...
   Мы направились к месту, занимаемому трупом. Я говорю "занимаемому", потому что несчастный был раскидан и разбросан, как горсть семян в день посева.
   -- Боже милостивый! -- сказал седой служащий. -- Он хотел вылезть из вагона и не осмотрелся по сторонам. Вот он и осекся. Здесь все время идут поезда. Человек не должен уходить со своего места.
   Лицо мертвого не было повреждено; но по его телу прошло шестьдесят вагонов, разрезав движениями масс, может показаться полнейшей остатки с обеих сторон, -- окровавленное мясо, внутренности, и я помню, как нашел руку, в которой был зажат кусок сыру. Смерть настигла человека за едой.
   Невероятная вещь, -- но его шинель уцелела; она облекала разорванное, разрезанное тело. Слегка приподнимая его, я увидел воинскую книжечку, на которой еще стояло имя: Ламайе.
   -- Кажется, -- сказал Бонардан, -- мы уже все собрали...
   Электрическая лампочка, горевшая снаружи, освещала нас урывками и, казалось, была одержима нервными судорогами.
   Я решил, чтобы сократить расстояние, вернуться через "Парк", огромное пространство, заставленное поездами со снарядами. Но когда мы переходили через рельсы, показался часовой.
   -- Стой. Пароль.
   Никто из нас об этом не подумал. Часовой загородил путь ружьем. Он был непоколебим.
   -- Очень жаль, господин лейтенант; но уходите отсюда; у нас такой приказ.
   На широком повороте мы столкнулись с другим часовым.
   -- Пароль, пожалуйста. Нельзя проходить по "Парку" без пароля!
   -- Голубчик, мы же несем мертвого.
   Я приподнял угол рогожи и обнажил синее лицо. При свете ацетилена можно было различить в груде кровавой одежды кусок бледной кожи с нататуированными буквами. Часовой вздрогнул, но ответил:
   -- Господин лейтенант, отойдите от главной линии. Здесь нельзя.
   Мы снова погрузились в лабиринт рельсов, сопровождаемые щелканьем сигналов и грохотом поездов. Иногда усталые санитары останавливались и ставили носилки на песок, чтобы деловито поплевать на руки. Мимо нас проходили длинные пассажирские поезда, и мы видели внутри освещенных вагонов дам, которые читали, держа на руках спящих детей.
   Наконец я увидел фонари платформы.
   -- Куда нам нести труп? -- спросил я у Бонардана.
   -- Ничего не знаю, господин лейтенант.
   Подумав немного, я остановился на "малой скорости". Здесь было одно спокойное место, где помещались потерянные и бесхозяйственные вещи, заблудившиеся грузы, люди без назначения, лошади без хозяев, машины без употребления, и, -- если случится -- трупы. Жандарм курил перед дверью.
   -- Господин лейтенант, сегодня нет места. Все переполнено беженцами с севера, с их багажом и тюками ...
   Я сказал своим людям несколько слов, чтобы их подбодрить, и решил пройти к "изолированным".
   Помещение "изолированных" было занято солдатами, догонявшими свои полки; люди спали вповалку, на подстилках.
   -- О, вы ведь сами понимаете, что нельзя положить это рядом с людьми, -- сказал адъютант, покачивая головою. Он прибавил, как бы оправдываясь: -- Войдите в мое положение. У меня нет предписания ... Я не могу взять труп, как груз, не имея на это предписания.
   Я присел на какой-то камень. Санитары, усталые, утирали пот со лба и поговаривали о "кваске"; я смотрел на бесформенную массу Ламайе, которая была, казалось, равнодушна к своей последней голгофе и ожидала своего последнего ночлега с величайшею терпеливостью мертвеца.
   -- Вы, может быть, не совсем хорошо знаете станцию, -- сказал мне адъютант: -- здесь есть еще карцер для конвоиров, которые здесь квартируют. Если хотите, я могу сходить ...
   Я попросил его сходить и закурил, смотря в ночь, теплую, чудесную. И ясность окружающих предметов, казалось, говорила так же, как и недовольство людей: "Чего ему нужно, этому путанику, с его трупом?" И маленькое насекомое на скудной траве пиликало в восторге тонким голоском, как будто воображало, что вся земля принадлежит ему и для него создана.
   Из мрака выплыл адъютант.
   -- Страшно сожалею, но в карцере сидит один солдат, наказанный за пьянство. Его рвало там, он там все помещение под орех отделал...
   -- Все равно, -- сказал я. -- Пойдем, поговорим со смотрителем.
   Смотритель спал. Его помощник читал иллюстрированный журнал. Когда я рассказал ему, в чем дело, он попросил у меня совета, как бы лучше вырезать и наклеить на стену красоток из "Мира Фантазии", страстным любителем которых он был, по-видимому. Так как я сохранял холодный вид, он предложил мне.
   -- Жалко, что госпиталь на краю города. Вы не можете, конечно, туда обратиться в такое время. Знаете что? Положите это все в вагон до утра.
   Удовлетворившись этим советом, молодой человек уткнул свой нос в иллюстрации.
   В то время на распределительных пунктах еще не было больших госпиталей из досок и картона, которые всюду теперь на них есть. Мысль о вагоне не задержала меня ни на минуту. Я видел в воображении этот импровизированный морг, мчащийся в ночь и уносящий моего мертвеца . . . Безумие!..
   Я пошел поговорить на почту. Служащие сортировали письма и напевали вполголоса: "Меня зовут Ненесса" ... Во всем помещении некуда было яблоку упасть, да и потом дело было вне их компетенции ...
   Я вернулся утомленный, разбитый. Решительно никто не интересовался моим мертвецом. Я сам начал брюзжать про себя: "Эх, зачем, Ламайе, дернуло тебя умереть в таком месте, где нет ни одного местечка для трупов, в такой час, когда никому нет времени заниматься ими?" Но рассуждая так, я почувствовал, как какая-то солидарность устанавливалась между мной и мертвецом, и я начинал смотреть на него, как на что-то такое, что не знаешь, куда деть, но что принадлежит тебе неотъемлемо и что ты должен защищать против всех.
   -- Куда ж нести беднягу? -- спросил Бонардан.
   Тогда внезапная мысль пришла мне в голову. -- Идите за мной!
   Потихоньку мы вернулись к ламповому заводу.
   -- Но ведь здесь нет места, господин лейтенант.
   -- Ничего, идите, капрал.
   Я приказал внести носилки в комнатенку, предоставленную мне.
   -- Ладно! ставьте здесь, рядом с моим тюфяком, и идите спать.
   Санитары ушли, качая в удивлении головой. Я остался один с Ламайе и растянулся на своем одеяле. Война уже приучила меня жить и спать в обществе мертвецов, и я удивился, как я раньше не додумался до такого естественного решения. Долго, при свете свечи, я рассматривал ужасный сверток, который был моим ночным товарищем. От него еще не пахло. Я задул свечу. У меня было время подумать. С носилок, медленно, секунда в секунду, меткой дробью падали капли, -- должно быть, кровь. Долго я занимался тем, что считал их, думая о вещах, печальных, как и все наше время. Резкие свистки раздирали темное пространство, и я уже сосчитал несколько сот капель, когда погрузился в сон, такой же, как и сон моего товарища, -- без видений.

--------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: Кирасир Кювелье [и др. рассказы] / Ж. Дюамель; Пер. с фр. Ю. Н. Тынянова. -- Л.: Прибой, 1926. -- 58 с.; 15 см.. -- (Б-ка для всех; No 183--184).
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru