Дюамель Жорж
Дама в зеленом

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

0x01 graphic

0x01 graphic

Жорж Дюамель.
Дама в зеленом

   Я бы не мог сказать, отчего я люблю Рабо.
   Каждое утро, проходя по своим служебным обязанностям взад и вперед по зале, я видел Рабо, или, точнее, голову Рабо, или, еще вернее, глаз Рабо, который прятался за одеялом.
   Он был немного похож на морскую свинку, которая зарывается в солому и трусливо поджидает вас.
   Каждый раз, проходя мимо, я делал Рабо особый знак, состоявший в том, что я закрывал левый глаз и сжимал при этом губы. И точно так же тотчас же закрывался глаз Рабо, разбегаясь тысячью маленьких складок по его лицу, изможденному болезнью. Вот и все. Так мы обменивались дружными приветствиями.
   Рабо никогда не смеялся. Он был когда-то питомцем воспитательного дома; было видно, что его в младенчестве недокармливали, а этот недостаток питания никогда не наверстывается.
   Рабо был рябой: его бледное лицо было покрыто оспинками. Мозг его был убог до того, что он напоминал кролика или птицу. Когда к нему обращался кто-нибудь чужой, его нижняя губа начинала дрожать, а челюсть щелкала, как будто грызла орех. Надо было раньше ему объяснить, что его не будут бить. Бедный Рабо! Я бы многое дал, чтобы увидеть, как он смеется. Но все вокруг вызывало, наоборот, на плач: и- ужасные, нескончаемые перевязки, которые делались каждый день в течение месяца; и полная неподвижность, которая мешала Рабо играть с товарищами; да к тому же и сам Рабо не умел ни во что играть и ничем не интересовался.
   Я был, кажется, единственным, кто сблизился с ним; и, как я сказал, это главным образом выражалось в том, что, проходя мимо его постели, я закрывал левый глаз.
   Рабо не курил. Когда распределяли сигареты, Рабо брал свою долю и некоторое время играл ими, вертя их в своих худых пальцах, обезображенных долгим лежанием в постели. Пальцы больного рабочего некрасивы; когда они теряют свои мозоли, свою крепость, -- они: ни на что больше не похожи.
   Я думаю, что Рабо очень хотелось предложить соседям свои сигареты; но говорить так трудно, особенно если хочешь что-нибудь кому-нибудь дать. И сигареты покрывались пылью на; столике, а Рабо лежал, растянувшись на спине, маленький и прямой, как соломинка, которую унесла военная буря и которая не понимает, что происходит кругом.
   Однажды в комнату вошел офицер и прошел прямо к Рабо.
   -- Это тот самый? -- спросил он. -- Отлично! Я принес ему медаль и военный крест.
   Он дал подписать Рабо бумажку и оставил его с глаза на глаз с безделушками. Рабо не смеялся, он поставил коробку перед собой на одеяло и созерцал ее, начиная с девяти часов утра до трех часов пополудни. В три часа офицер вернулся и сказал:
   - -- Я ошибся, вышло недоразумение. Они не для Рабо, эти знаки, они для Рабу.
   Он взял ларчик, разорвал записку и ушел.
   Рабо плакал с трех часов пополудни до девяти часов вечера, когда он заснул. Назавтра он начал плакать с утра. Старший врач Госсэн, который был добрым человеком, пошел в штаб и вернулся оттуда с медалью и крестом, которые были похожи на все другие; он дал также Рабо для подписи новую бумажку.
   Рабо перестал плакать. Но на его лице легла тень, тень недоверчивости, как будто он боялся, что в один прекрасный день к нему снова придут и отнимут его побрякушки. Прошло несколько недель. Я часто смотрел на лицо Рабо и все хотел представить, как бы оно выглядело смеющимся. Я хотел напрасно: видно было, что Рабо не умеет смеяться, что голова его не приспособлена для смеха. И вот тогда появилась дама в зеленом.
   Она вошла в одно прекрасное утро, в одну из дверей, как и все люди. Но она была не похожа на всех людей: она была одета не так, как одевались служительницы, которые работали в палате; не так, как были одеты матери и жены, которые приходили навестить своих сыновей и мужей. Она не была похожа и на тех дам, которые встречаются на улице. Она была гораздо красивее, гораздо величественнее. Она напоминала тех фей, которых можно видеть на больших цветных календарях и под которыми художники подписывают: "Греза", или "Меланхолия", или еще: "Поэзия".
   Ее окружали красивые офицеры, очень хорошо одетые, которые относились с величайшею предупредительностью к ее малейшему слову и оказывали ей знаки живейшего внимания.
   -- Зайдемте сюда, сударыня, -- сказал один из них, -- вы ведь хотели посмотреть на раненых.
   Она сделала два шага, тихо остановилась и сказала грудным голосом:
   -- Бедные люди!
   Вся палата насторожилась; Таррисон переменил свои костыли, что было у него знаком волнения; Доманж и Бернье перестали играть в карты и положили их себе на животы, придерживая, чтобы по рассеянности не показать друг другу. Пупо не двигался потому, что был парализован, но было видно, что он слушает изо всех сил.
   Дама в зеленом подошла раньше всех к Сорри, негру.
   -- Тебя зовут Сорри? -- сказала она, смотря на дощечку.
   Негр закивал головой, и дама в зеленом продолжала говорить, произнося слова приятно и мелодически, как те дамы, которые играют на сцене:
   -- Ты пришел, Сорри, во Францию, чтобы биться здесь, и ты оставил свою прекрасную страну, душистый и свежий оазис в океане горячего песка. Ах, Сорри! Как прекрасны вечера Африки, в час, когда девушка возвращается по пальмовой аллее, неся на своей голове -- голове темной статуи -- ароматическую амфору, полную меду и кокосового молока.
   Офицеры издали шепот восхищения, а Сорри, который понимал по-французски, сказал, кивая головой:
   -- Кокосового... кокосового...
   Дама в зеленом скользила уже дальше по плитам. Она дошла до Рабо и красиво опустилась на край кровати, как ласточка на телеграфную нить.
   -- Рабо, -- сказала она, -- ты молодец!
   Рабо не отвечал ничего; но, по обыкновению, он отвернул глаза, как ребенок, который боится оплеухи.
   -- Ах, Рабо, -- сказала дама в зеленом, -- какой благодарностью обязаны мы вам, вам, которые охраняют целость нашей прекрасной Франции? Но, Рабо, ты уже получил величайшую награду: славу! Восторженный пыл боя! Этот прекрасный трепет, когда скачешь вперед; эти пушки, блестящие на солнце; и наслаждение, когда погружаешь мстительное железо в кровь врага, и потом -- это высокое страдание -- пасть за всех, святая рана, которая из героя делает бога. Ах, какие прекрасные воспоминания, Рабо!
   Дама в зеленом смолкла, и благоговейное молчание воцарилось в палате.
   И тогда произошло нечто непредвиденное: Рабо перестал походить на самого себя. Все его черты скорчились, перекосились, стали почти страшными. Сиплый звук, толчками, выходил из его худой груди, -- и все услыхали, что Рабо смеется.
   Он смеялся три четверти часа. Дама в зеленом давно уже ушла, когда Рабо еще смеялся, отрывисто, так, как кашляют, как хрипят.
   С этих пор кое-что изменилось в жизни Рабо. Когда он собирался заплакать или ему было больно, можно было еще предотвратить плач и вызвать у него легкий смех; стоило только сказать вовремя:
   -- Рабо, я позову даму в зеленом.

--------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: Кирасир Кювелье [и др. рассказы] / Ж. Дюамель; Пер. с фр. Ю. Н. Тынянова. -- Л.: Прибой, 1926. -- 58 с.; 15 см.. -- (Б-ка для всех; No 183--184).
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru