Диккенс Чарльз
Тайна Эдвина Друда

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (The Mystery of Edwin Drood)
    Последний (незаконченный) роман Ч. Диккенса.
    Перевод Николая Молоствова (1901).


ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ ЧАРЛЬЗА ДИККЕНСА
КНИГА 17.

БЕЗПЛАТНОЕ ПРИЛОЖЕНІЕ
къ журналу
"ПРИРОДА И ЛЮДИ"
1909 г.

ТАЙНА ЭДВИНА ДРУДА.

Переводъ Н. Г. Молоствова.

ПОДЪ РЕДАКЦІЕЙ
М. А. Орлова.

С-ПЕТЕРБУРГЪ.
Книгоиздательство П. П. Сойкина
Стремянная, собств. д. No 12,

  

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   I. Разсвѣтъ.
   II. Настоятель и клиръ
   III. Монастырскій пансіонъ
   IV. Мистеръ Сапси
   V. Мистеръ Дордльсъ и его другъ
   VI. Филантропія въ домѣ каноника
   VII. Болѣе, чѣмъ одно признаніе
   VIII. На ножахъ
   IX. Птички
   X. Путь расчищается
   XI. Портретъ и кольцо
   XII. Ночь, проведенная съ Дордльсомъ
   XIII. Оба выступаютъ въ наилучшемъ свѣтѣ
   XIV. Когда эти трое встрѣтятся снова?
   XV. Подозрѣваемый
   XVI. Жертва
   XVII. Профессіональная филантропія и обыкновенная
   XVIII. Новый житель Клойстергэма
   XIX. Тѣнь на солнечныхъ часахъ
   XX. Бѣгство
   XXI Встрѣча.
   XXII. Дѣла принимаютъ рѣшительный оборотъ.
   XXIII. Снова разсвѣтъ
   Послѣсловіе переводчика
  

I. Разсвѣтъ.

   Древняя башня англійскаго собора? Какъ могла она попасть сюда, эта всѣмъ извѣстная, массивная, четырехугольная башня? На всемъ протяженіи улицы нѣтъ такого пункта, откуда между глазомъ наблюдателя и ею возвышался-бы болѣе высокій заржавленный шпиль! А, между тѣмъ, какая-то игла торчитъ передъ глазами. Откуда она? Можетъ быть, она водружена по повелѣнію султана, который собирался перевѣшать на ней орду турецкихъ разбойниковъ одного за другимъ? Судя по звону кимваловъ и по торжественному шествію султана во дворецъ -- такъ оно и есть. Вотъ и ятаганы блестятъ на солнцѣ, десять тысячъ ятагановъ! А вотъ тридцать тысячъ танцовщицъ устилаютъ путь султана цвѣтами! А вотъ еще далѣе цѣлый рядъ бѣлыхъ слоновъ въ разноцвѣтныхъ попонахъ и за ними безчисленная свита. А все-же на заднемъ планѣ этой картины, вопреки всякому правдоподобію, высится башня древняго собора, только на мрачномъ остріѣ ея не болтается ни одного трупа. Ба! Да и остріе это такое низкое, точно одинъ изъ прутьевъ старой желѣзной кровати?
   Вся эта картина вполнѣ заслуживала того глухого смѣха сквозь сонъ, который она вызвала.
   Фантастическую картину, только что нами описанную видѣлъ человѣкъ съ помутившимся сознаніемъ. Трясясь съ головы до ногъ и съ трудомъ поддерживая рукой свою отяжелѣвшую голову, онъ, повидимому, только что проснулся и недоумѣвающе озирался во всѣ стороны. Человѣкъ этотъ находился въ крошечной и грязной комнатѣ. Черезъ дырявую верхнюю занавѣску въ окно едва виднѣлся въ утреннемъ разсвѣтѣ маленькій дворикъ. Человѣкъ лежалъ на огромной, неуклюжей, покосившейся кровати.
   Рядомъ съ нимъ, также, какъ и онъ, поперекъ постели, распростерты были еще три тѣла: какого-то китайца, матроса-индуса и старухи съ испитымъ лицомъ. Китаецъ и индусъ погружены были, повидимому, въ глубокій сонъ, или забытье. Старуха-же не спала. Она держала въ рукахъ что-то вродѣ трубки, въ которой она трясущимися пальцами разжигала огонь. Слабый свѣтъ этого огня освѣщалъ изъ подъ руки старухи полумракъ, царившій въ каморкѣ, и позволилъ ей разглядѣть только что проснувшагося человѣка, который, въ свою очередь, присматривался къ ней
   -- Датъ еще одну?-- говоритъ старуха ворчливымъ, глухимъ голосомъ.
   Проснувшійся опять начинаетъ озираться кругомъ, потирая себѣ лобъ.
   -- Съ полночи, когда вы пришли, вы выкурили всего только пять трубокъ,-- ворчитъ старуха тѣмъ-же тономъ, въ которомъ, однако, слышится что-то жалобное. Горе мое горемычное. Совсѣмъ плохая стала у меня голова. Да и торговля совсѣмъ падаетъ. Вонъ тѣ двое пришли еще позже. Совсѣмъ мало стало бывать въ докахъ и китайцевъ, и индусовъ. Говорятъ и судовъ меньше стало приходить. Ну, вотъ трубка и готова, на! Только не забывай, дорогой: цѣна на опій поднялась страшно. За наперстокъ платишь три шиллинга шесть пенсовъ, а то и больше! Помни еще и то: кромѣ меня (да еще китайца Джэка, во дворѣ напротивъ) никто не знаетъ, какъ его надо приготовлять. Смотри-же, заплати по уговору. Заплатишь? Съ этими словами старуха раздуваетъ трубку и, пользуясь удобнымъ случаемъ, незамѣтно втягиваетъ въ себя значительную часть ея содержимаго.
   -- Несчастная я,-- продолжаетъ старуха. Легкія совсѣмъ плохи стали! Погоди, сейчасъ будетъ готова. Эхъ, руки-то! Такъ дрожатъ, что вотъ-вотъ выроню трубку. Я какъ увидала, что вы идете, такъ и подумала: "ужъ приготовлю ему хорошую трубку, а онъ, зная, какъ опій дорогъ теперь, заплатитъ мнѣ какъ слѣдуетъ." О, моя головушка! Если-бъ вы только знали! Вѣдь я мастерю свои трубки изъ старыхъ маленькихъ чернильныхъ склянокъ, по пенни штука. Вотъ, посмотри. Эта такая-же. Я вставила только чубукъ, взяла изъ наперстка своей смѣси и наложила ее въ склянку. О, мои бѣдные нервы! До того, какъ я начала заниматься этимъ, я шестнадцать лѣтъ пила мертвую, и это такъ мало вредитъ мнѣ, что не стоитъ и говорить о томъ. А, между тѣмъ, отъ опія проходитъ и голодъ, и забываются заботы.
   Наконецъ, старуха протягиваетъ посѣтителю почти пустую трубку, а сама валится лицомъ внизъ на кровать.
   Онъ, шатаясь, встаетъ, кладетъ трубку на карнизъ, и, сорвавъ съ окна дырявую занавѣску, съ гадливымъ чувствомъ вглядывается въ распростертыхъ передъ нимъ товарищей. Его поражаетъ, что старуха, накурившись опіума, сдѣлалась страшно похожа на китайца. У нея сдѣлалось то-же выраженіе лица, того-же цвѣта лобъ и щеки. Но въ то время, какъ китаецъ въ конвульсіяхъ рычитъ и борется съ кѣмъ-то, быть можетъ, съ однимъ изъ своихъ боговъ, или-же съ дьяволомъ, индусъ улыбается, при чемъ изо рта у него течетъ слюна, а хозяйка остается безмолвна и неподвижна.
   "-- Развѣ у нея могутъ быть какія нибудь видѣнія?" -- задается вопросомъ очнувшійся посѣтитель. И онъ поворачиваетъ къ себѣ лицо женщины и старается прочесть на немъ какую-нибудь мысль. Что можетъ ей сниться? Мясныя лавки, публичные дома, большій кредитъ? Какая у нея можетъ быть мечта? Чтобы увеличилось число ея несчастныхъ посѣтителей?.. Чтобы поправились ея плохія дѣла? Или чтобы обновилась ея старая кровать? Чтобы вымели ея грязный дворъ? Развѣ можетъ она имѣть какую-нибудь другую, высшую мечту, даже поглотивъ еще больше опіума?.. Что такое?..
   Старуха что-то шепчетъ, и онъ наклоняется къ ней, стараясь разобрать ея несвязную рѣчь.
   -- Нѣтъ, не понять!
   Слѣдя за тѣмъ, какъ подергивается судорогами лицо старухи и какъ вздрагиваютъ всѣ ея члены, онъ самъ поддается непреодолимому желанію дѣлать то-же самое и, чтобы взять себя въ руки, опускается въ кресло, стоящее около камина, вѣроятно и поставленное тутъ въ виду такихъ случаевъ. Просидѣвъ нѣкоторое время неподвижно, онъ преодолѣваетъ, наконецъ, готовое, было, сказаться на немъ, дѣйствіе опіума, опять встаетъ и направляется къ кровати, на которой лежитъ китаецъ. Онъ схватываетъ его горло и грубо поворачиваетъ лицомъ къ себѣ. Китаецъ безсвязно бранится, и какъ-то нелѣпо сопротивляется.
   -- Что ты говоришь?-- спрашиваетъ его человѣкъ.
   Но китаецъ только мычитъ.
   -- Ничего не понять!-- говорить проснувшійся человѣкъ, тщетно прислушиваясь къ этому мычанію. И онъ выпускаетъ изъ своихъ рукъ горло китайца и принимается за матроса-индуса, котораго сталкиваетъ съ кровати на полъ. Отъ паденія индусъ приходитъ въ себя, приподнимается и, сверкая глазами и стараясь выхватить изъ-за пояса ножъ, котораго тамъ нѣтъ, безсмысленно размахиваетъ руками. Очевидно, старуха, изъ предосторожности, отобрала у него ножъ. Очнувшись теперь, она вскакиваетъ, пытается успокоить индуса, но, едва двинувшись, снова впадаетъ въ состояніе полнаго опьянѣнія и вмѣстѣ съ матросомъ опять валится на кровать. Ножъ у ней за поясомъ.
   Зритель этой безобразной сцены, долго еще прислушивался къ безсвязному лепету и брани лежавшихъ, упорно и мрачно повторяя про себя: "Ничего не понять!" Потомъ онъ положилъ на столъ какую-то серебряную монету, нашелъ свою шляпу, спустился по ветхой лѣстницѣ на дворъ, поздоровался съ привратникомъ и вышелъ на улицу.
   Въ тотъ-же день, послѣ полудня, утомленный путникъ подходилъ къ огромной сѣрой башнѣ стариннаго собора. Повидимому, онъ долженъ былъ присутствовать на вечерней службѣ, такъ какъ торопился. Войдя въ церковь пришедшій подошелъ къ пѣвчимъ, которые уже облачились въ свои грязные бѣлые стихари, надѣлъ такое же облаченіе, какъ они, и вмѣстѣ со всей процессіей двинулся къ алтарю. Сторожъ заперъ рѣшетку, отдѣляющую алтарь отъ остальной церкви, пѣвчіе стали на свое мѣсто, на клиросъ, и черезъ нѣсколько минутъ старые мрачные своды собора огласились торжественными звуками и величественными словами псалма "Егда нечестивый"...
  

II. Настоятель и клиръ.

   Каждый, наблюдавшій жизнь степенной церковной птицы -- грача, замѣчалъ, вѣроятно, что когда, съ наступленіемъ сумерекъ, эти птицы, тѣсной степенной компаніею возвращаются домой, непремѣнно отъ этой компаніи отдѣляются два грача, возвращаются къ церкви, останавливаются здѣсь, какъ будто желая подчеркнуть стоимъ отдѣленіемъ отъ остальной группы свое значеніе, и потомъ медленно и важно опятъ летятъ за всей стаей. Совершенно подобно этимъ грачамъ, когда, по окончаніи церковной службы, различныя важныя лица, весьма похожія на грачей, расходились по домамъ, двое изъ нихъ отдѣлились отъ толпы, вернулись назадъ и стали медленно прохаживаться по каменнымъ плитамъ церковной ограды.
   Не только день подходилъ къ концу, но и годъ. Низкое солнце, несмотря на ясный день, не грѣло, а только сіяло холоднымъ блескомъ; дикій виноградъ, обвивавшій рѣшетку ограды, уже осыпался, и его темно-красные листья покрыли каменныя плиты. Послѣ полудня шелъ дождь; на плитахъ, въ ихъ ямкахъ и трещинахъ стояла вода, поверхность которой рябилъ осенній вѣтеръ; качались и гигантскіе вязы отъ этого вѣтра, проливая слезы на толстый слой листьевъ, покрывавшій землю. Нѣкоторые изъ этихъ листьевъ подхватывались вѣтромъ и сквозь низенькую дверь искали, какъ будто, убѣжища въ самомъ соборѣ. Но два человѣка, вышедшіе оттуда, снова отбросили ихъ оттуда ногами и зонтиками. Затѣмъ одинъ изъ нихъ заперъ церковную дверь большимъ ключомъ, а другой, съ папкой нотъ подъ мышкой, быстро удалился.
   -- Кто это, Тонъ? Мистеръ Джасперъ?
   -- Да, господинъ настоятель.
   -- Долго же онъ оставался въ церкви.
   -- Да, господинъ настоятель, мнѣ пришлось повозиться съ нимъ. Онъ былъ немного... того...
   -- Скажите просто, былъ нездоровъ,-- замѣтилъ наставительнымъ тономъ болѣе молодой грачъ, какъ-бы желая этимъ дать понять своему собесѣднику, что онъ можетъ пренебрегать стилемъ съ простыми смертными и низшимъ духовенствомъ, но никакь не съ церковнымъ настоятелемъ, ректоромь.
   Мистеръ Тонъ, соборный сторожъ и проводникъ, привыкшій гордо и свысока относиться къ посѣтителямъ церкви, сдѣлалъ видъ, что замѣчаніе относится не къ нему.
   -- Что-же такое и когда именно случилось съ мистеромъ Джасперомъ, какое приключилось съ нимъ нездоровье?-- спросилъ въ свою очередь ректоръ. Да, именно, нездоровье, такъ какъ мистеръ Криспаркль совершенно вѣрно указалъ вамъ, что лучше сказать "былъ боленъ", чѣмъ "онъ былъ немного того".
   -- Приключилось нездоровье,-- почтительно повторяетъ Тонъ.
   -- И что-же, сильное нездоровье?
   -- Да, господинъ ректоръ, ему совершенно сперло дыханіе.
   -- Я бы выразился иначе, Тонъ,-- замѣтилъ Криспаркль.-- При ректорѣ такъ говорить неучтиво.
   -- Да, лучше сказать "захватило дыханіе" -- снисходительно говоритъ ректоръ, довольный почтительнымъ къ нему вниманіемъ подчиненнаго.
   -- Мистеръ Джасперъ до такой степени задыхался, входя въ соборъ,-- продолжалъ Тонъ, стараясь обойти грамматическія трудности разговора съ ректоромъ,-- что, право, я не понимаю, какъ могъ онъ разобрать свои ноты. Съ нимъ едва не случился обморокъ. Сознаніе его совершенно омрачилось -- (произнося это слово мистеръ Тонъ съ видомъ побѣдителя смотритъ на достопочтеннаго мистера Криспаркля, который ужъ, конечно, не сможетъ поправить его выраженіе) -- и у него сдѣлалось такое головокруженіе, какого я еще и не видывалъ. Одако, выпивъ воды, мистеръ Джасперъ, самъ не замѣчавшій, какъ сильно омрачено было его сознаніе (слово "омрачено" Тонъ произноситъ съ особымъ удареніемъ, какъ бы говоря этимъ, что онъ уже не боится ошибиться), пришелъ скоро въ себя.
   -- И онъ ушелъ домой уже совсѣмъ здоровый?
   -- Да, господинъ ректоръ, онъ пошелъ здоровый. Я убѣдился въ этомъ, увидя, что онъ затопилъ у себя дома каминъ; вѣдь, теперь сыро, а онъ въ соборѣ продрогъ, и я очень радъ, что онъ согрѣется.
   Слова сторожа заставили ректора и Криспаркля взглянуть на окна квартиры мистера Джаспера, находившейся какъ разъ надъ воротами ограды. Изъ узорчатыхъ оконъ свѣтилъ, дѣйствительно, огонь и, глубже оттѣняя густую зелень плюща, узкой полосой прорѣзывалъ надвигавшійся мракъ. На соборной башнѣ пробили часы и, вмѣстѣ съ вѣтромъ, пробѣгавшимъ по листвѣ, торжественные звуки разнеслись по всему соборному зданію, по всѣмъ его уступамъ, нишамъ и башнямъ.
   -- Племянникъ мистера Джаспера у него?-- спросилъ ректоръ.
   -- Нѣтъ еще,-- отвѣчалъ Тонъ,-- его ждутъ. И онъ указалъ на виднѣвшуюся въ окнѣ тѣнь.
   -- Это мистеръ Джасперъ. Онъ спускаетъ у себя шторы.
   -- Ну, значитъ все хорошо,-- произнесъ ректоръ съ довольнымъ лицомъ, прекращая аудіенцію.-- Надѣюсь, что мистеръ Джасперъ благоразуменъ въ своей привязанности къ своему племяннику. Мы не должны поддаваться нашимъ чувствамъ, какъ бы они хороши не были. Наша обязанность быть выше ихъ, властвовать надъ ними. Однако, вотъ и звонокъ, которымъ зовутъ меня къ обѣду. Я проголодался и спѣшу домой. А вы, мистеръ Криспаркль, хорошо бы сдѣлали, если-бъ, по дорогѣ домой, заглянули къ Джасперу.
   -- Хорошо, господинъ ректоръ. Я передамъ ему, что вы были такъ добры, что справлялись о его здоровьѣ.
   -- Да, конечно, прошу васъ объ этомъ. Да, конечно, такъ и передайте, что я справлялся о его здоровьѣ.
   Съ этими словами ректоръ надѣлъ съ нѣкоторымъ, дозволительнымъ для его особы, щегольствомъ свою шляпу немного вбокъ и степенно зашагалъ къ старому кирпичному дому, въ которомъ онъ обиталъ и гдѣ въ уютной столовой уже ждали его жена и дочь.
   А мистеръ Криспаркль, красивый и румяный младшій каноникъ, любимымъ занятіемъ котораго было купанье во всѣхъ глубокихъ окрестныхъ рѣчкахъ,-- мистеръ Криспаркль, встающій всегда съ зарей, веселый, привѣтливый и добродушный юноша музыкальный и образованный,-- мистеръ Криспаркль, младшій каноникъ и прекрасный молодой человѣкъ, еще недавно ходившій по проселкамъ язычества, а теперь, введенный въ лоно истинной церкви какимъ-то покровителемъ за занятія съ его сыномъ -- направился къ дому мистера Джаспера.
   -- Съ сожалѣніемъ узналъ отъ Тона, мистеръ Джасперъ, что вы нездоровы.
   -- О, это былъ пустякъ.
   -- Но вы выглядите немного усталымъ.
   -- Развѣ? Я не думаю этого. Я чувствую себя гораздо лучше. Тонъ, вѣроятно, преувеличилъ мое нездоровье. Вы сами знаете, это почти его обязанность преувеличивать и черезчуръ красочно описывать все то, что имѣетъ отношеніе къ собору.
   -- Вы разрѣшите мнѣ передать ректору, что вы уже поправились? Вѣдь, я зашелъ къ вамъ но его желанію.
   -- Конечно,-- слегка улыбнувшись, произнесъ Джасперъ.-- Пожалуйста, не забудьте также поблагодарить его отъ меня за вниманіе.
   -- Я съ радостью узналъ, что вы ждете къ себѣ юнаго Друда.
   -- Да, я жду моего дорогого птенца каждую минуту.
   -- Его пріѣздъ будетъ, навѣрное, для васъ полезнѣе всякаго доктора.
   -- Полезнѣе, чѣмъ цѣлая дюжина. Друда я люблю, а эскулаповъ и ихъ стряпню ненавижу.
   Мистеру Джасперу около 26 лѣтъ. У него густые блестящіе, тщательно расчесанные волосы и бакенбарды. Благодаря смуглому цвѣту лица, онъ кажется старше своего возраста. Голосъ его звучный, фигура и выраженіе лица производятъ пріятное впечатлѣніе, но манеры его сдержанны и носятъ оттѣнокъ угрюмости. Комната, въ которой онъ живетъ, довольно мрачна и совсѣмъ не уютна; можетъ быть до нѣкоторой степени она отразилась и на характерѣ жильца. Большая часть помѣщенія темная. До углубленія, гдѣ стоитъ рояль и до стѣны, около которой стоитъ полочка-этажерка съ полями и книжные шкафы, а также и до полу законченнаго портрета, висящаго надъ каминомъ, не доходитъ даже яркое солнце.
   На портретѣ представлена дѣвочка, волосы которой перехвачены голубой лентой. Выраженіе хорошенькаго дѣтскаго дичика капризное. Художественныхъ достоинствъ въ портретѣ нѣтъ никакихъ, это просто набросокъ. Но, присматриваясь къ нему, видно, что художникъ хотѣлъ придать портрету нѣкоторую каррикатурность, подчеркнувъ рѣзкія черты оригинала.
   -- Конечно, Джасперъ, сегодня мы уже не увидимъ васъ на музыкальномъ вечерѣ очередной среды, но дома вамъ остаться лучше. Покойной ночи, и да сохранитъ васъ Богъ!..
   Съ этими словами добрѣйшій младшій каноникъ мистеръ Криспаркль скрывается за дверью и, напѣвая "Скажи мнѣ, скажи мнѣ, пастухъ, видалъ ли ты, видалъ ли ты мою Флору",-- сходитъ съ лѣстницы.
   Вдругъ съ нижней площадки до ушей Джаспера долетаютъ звуки взаимныхъ привѣтствій, а черезъ минуту къ нему въ объятія бросается молодой человѣкъ.
   -- Эдвинъ, дорогой мой!
   -- Какъ я радъ, что вижу, тебя, милый Джонъ!
   -- Снимай пальто, дорогой мой мальчикъ, и усаживайся вотъ сюда, въ твой любимый уголъ. Не промокли ли у тебя ноги. Пожалуйста, сними сапоги!
   -- Милый Джонъ, я сухъ какъ обглоданная кость и прошу тебя не хлопотать обо мнѣ. Терпѣть не могу ухаживаніи.
   Замѣтивъ, какъ холодно встрѣтилъ гость его энтузіазмъ, мистеръ Джасперъ останавливается на полусловѣ и молча смотритъ, какъ молодой человѣкъ снимаетъ съ себя пальто, шляпу, перчатки и т. п. Нужно замѣтить, что когда Джасперъ смотрѣлъ на своего племянника, его взглядъ всегда выражалъ самую неусыпную и самоотверженную, хотя и очень требовательную любовь. И при томъ въ этомъ взглядѣ проглядывала какая-то озабоченность и сосредоточенность.
   -- Ну, вотъ, я и готовъ и усаживаюсь въ свой любимый уголокъ, Джонъ. А какъ обѣдъ?
   Мистеръ Джасперъ открываетъ дверь изъ своей комнаты. За ней виднѣется другая комната съ накрытымъ столомъ, вокругъ котораго суетится какая-то женщина. Столъ и комната ярко освѣщены.
   -- Вотъ это отлично, старина Джонъ!-- восклицаетъ юноша и хлопаетъ въ ладоши.-- Но, въ чемъ дѣло? Сегодня именины? Чьи?
   -- Не твои, конечно.
   -- Знаю, знаю, нашей Киски!
   При этихъ словахъ на сосредоточенномъ лицѣ Джона и въ его пристальномъ взглядѣ, направленномъ на Эдвина, отразилось какъ-будто то самое выраженіе, которое было на портретѣ.
   -- Да, Джекъ, Киски! И мы должны выпить за ея здоровье. Ну, дядюшка, бери племянника подъ руку и идемъ обѣдать.
   Сказавъ это, мальчикъ (Эдвинъ былъ почти мальчикъ) кладетъ руку на плечо Джаспера, который весело и, видимо, съ радостью обнимаетъ его, и они оба идутъ къ столу.
   -- Боже мой! Да здѣсь сама мистриссъ Тонъ!-- восклицаетъ юноша, входя въ столовую. Да какая вы хорошенькая! Еще лучше, чѣмъ были!
   -- Оставьте меня въ покоѣ, мистеръ Эдвинъ,-- отвѣчаетъ жена соборнаго сторожа.
   -- Не могу, слишкомъ ужъ вы хорошенькая. Поцѣлуйте меня, по случаю именинъ Кошечки.
   -- Будь я на мѣстѣ Кошечки, ужъ поцарапала-бы я васъ, молодой человѣкъ,-- съ напускнымъ гнѣвомъ говоритъ мистриссъ Тонъ, краснѣя отъ комплимента.-- Черезчуръ васъ балуетъ дядюшка, вотъ что! Онъ такъ васъ высоко ставитъ, что вы и зазнались. Думаете, что стоитъ вамъ поманить къ себѣ кошечекъ, какъ они тотчасъ и сбѣгутся къ вамъ дюжинами.
   -- Мистриссъ Тонъ,-- вмѣшался въ разговоръ Джасперъ,-- вы забыли также, какъ и Нэдъ, что слова "дядюшка" и "племянникъ", по нашему обоюдному уговору строго запрещены. И занявъ свое мѣсто за столомъ и весело улыбнувшись на племянника и мистриссъ Тонъ, "дядюшка" прочиталъ предобѣденную молитву.
   -- Совсѣмъ, какъ ректоръ!-- воскликнулъ Эдвинъ Друдъ.-- Ну, Джонъ, начинай рѣзать мясо, я не могу.
   Этою шуткой начинается обѣдъ, во время котораго ведется разговоръ, весьма мало, вѣрнѣе, вовсе не имѣющій отношенія къ настоящему разсказу. Наконецъ, скатерть убирается, на столъ подается блюдо орѣховъ и графинъ искрящагося хереса.
   -- Неужели, Джонъ, ты серьезно думаешь, что одно упоминаніе о нашемъ родствѣ можетъ помѣшать намъ быть друзьями? Я не думаю этого.
   -- Дѣло въ томъ, Нэдъ, что обыкновенно дяди гораздо старше племянниковъ. И вотъ, когда меня называютъ дядей, я невольно думаю объ этомъ.
   -- Можетъ быть, это и такъ, но какое же значеніе можетъ имѣть разница всего въ шесть лѣтъ? Къ тому же бываетъ такъ, что и племянники старше своихъ дядюшекъ... Хотѣлось бы мнѣ, чортъ возьми, быть старше тебя!
   -- Это зачѣмъ же?
   -- А затѣмъ, что тогда тонъ всему задавалъ-бы не ты -- всегда серьезный и скучный -- а я, веселый и жизнерадостный. Ты помнишь пѣсенку:
  
   Прочь скучная забота,
   Ты юношу во старца обратишь!
   Прочь скучная забота
   Ты старца въ пепелъ обратишь!
  
   Но погоди-же, Джонъ, не пей!
   -- Почему-же мнѣ не пить.
   -- И онъ еще спрашиваетъ! Какъ! Пить въ день именинъ Кошечки и не провозгласить при этомъ тоста за ея здоровье! За здоровье Кошечки и Джона! Желаю имъ всякаго благополучія.
   Джонъ молча съ улыбкой пожалъ протянутую къ нему руку юноши и выпилъ свой бокалъ.
   -- Ура, ура девять разъ! Девять счастливыхъ лѣтъ. Ура! Еще одинъ на придачу!-- воскликнулъ Эдвинъ. А затѣмъ, дорогой Джэкъ, поговоримъ о Кошечкѣ. Кстати, нѣтъ ли щипцовъ для орѣховъ? Возьми себѣ одну пару, а другую передай мнѣ. И щелкнувъ орѣхъ, онъ продолжалъ: Ну какъ же идутъ дѣла Кошечки?
   -- Съ музыкой? Прекрасно.
   -- Боже, какой вы осторожный человѣкъ, Джонъ! Ну, зачѣмъ скрывать что нибудь отъ меня. Она невнимательна?
   -- Нѣтъ, когда она хочетъ, ей все дается безъ труда.
   -- Вотъ въ этомъ и дѣло: "когда захочетъ". Ну, а когда она не хочетъ?
   Кракъ!..-- со стороны Джаспера.
   -- Ну, а какъ она выглядитъ вообще?
   Серьезное лицо Джаспера становится еще серьезнѣе и на немъ опять появляется то-же выраженіе, какъ и на портретѣ.
   -- Она очень похожа на твой набросокъ,-- отвѣчаетъ онъ, наконецъ.
   -- Я немного горжусь этимъ своимъ портретомъ -- говоритъ Друдъ. Вѣдь я писалъ его по памяти, и по-моему, недурно. Я вѣрно схватилъ хорошо знакомое мнѣ выраженіе ея лица.
   Кракъ!.. Кракъ!.. Кракъ!.. раздается съ обѣихъ сторонъ, и снова настаетъ молчаніе.
   -- Если говорить правду,-- опять продолжаетъ Друдъ, съ недовольнымъ видомъ вертя въ рукахъ скорлупу, это выраженіе бросается мнѣ въ глаза всякій разъ, какъ я вижу Кошечку. Когда его нѣтъ на живомъ лицѣ, я вспоминаю о немъ по портрету. Да, это именно такъ, капризная прелестница... Вотъ вамъ!
   И онъ угрожаетъ портрету щипцами.
   Кракъ!.. Эдвина Друда.
   Кракъ!.. м-ра Джаспера.
   -- Что-же ты молчишь, Джонъ? Ужъ не отнялся-ли у тебя языкъ?
   -- А у тебя?
   -- Но вѣдь, въ концѣ концовъ, это досадно...
   Мистеръ Джасперъ съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ смотритъ на Эдвина.
   -- Ну да, конечно, досадно, что даже въ такихъ дѣлахъ человѣкъ не можетъ быть въ своемъ выборѣ свободенъ. И знаешь, что я скажу тебѣ, Джэкъ: еслибъ я имѣлъ свободу, то мой выборъ остановился бы на Кошечкѣ, даже еслибы я выбиралъ ее изъ числа всѣхъ хорошенькихъ дѣвушекъ цѣлаго міра.
   -- Но вѣдь тебѣ и выбирать не надо. Чего-же лучше?
   -- Вотъ это-то мнѣ и не нравится. Мой покойный отецъ и отецъ Кошечки безъ нашего вѣдома порѣшили, что мы должны съ нею стать мужемъ и женой. Чортъ возьми, сказалъ-бы я, еслибъ не боялся обидѣть покойниковъ,-- чортъ возьми, развѣ они не могли предоставить этого рѣшенія намъ самимъ?
   -- Тише, тише, мой милый,-- останавливаетъ племянника тономъ нѣжнаго упрека мистеръ Джасперъ.
   -- Тише! Хорошо тебѣ говорить "тише", Джонъ. Ты свободенъ. Ты можешь дѣлать съ собой, что хочешь. Твоя жизнь не предопредѣлена, не размѣрена заранѣе. Ты не понимаешь, какъ мучительно думать, что тебя подозрѣваютъ, будто ты навязанъ извѣстной дѣвушкѣ, а эта дѣвушка мучается сознаніемъ, что она навязана тебѣ. Ты можешь выбрать себѣ жену самъ. Твоя жизнь не подстриженный садовникомъ кустикъ, а красиво и свободно раскинувшійся своими лепестками цвѣтокъ...
   -- Продолжай, продолжай,-- проговорилъ глухимъ голосомъ Джасперъ.
   -- Развѣ я тебя обидѣлъ, Джонъ?
   -- Чѣмъ же ты могъ меня обидѣть, дорогой?
   -- Боже милосердный, да ты выглядишь совсѣмъ больнымъ, Джэкъ. У тебя сдѣлались совсѣмъ мутные глаза!
   Стараясь улыбнуться, мистеръ Джасперъ вытягиваетъ впередъ руку, какъ бы желая успокоить собесѣдника и затѣмъ съ нѣкоторымъ усиліемъ произноситъ:
   -- Видишь ли, у меня бываютъ иногда припадки, и очень мучительные, а потому я принималъ опіумъ. Подъ его дѣйствіемъ у меня кружится по временамъ голова. Сейчасъ какъ разъ наступила такая минута. Но это сейчасъ пройдетъ, отвернись только отъ меня на минуту.
   Перепуганный юноша повинуется и обращаетъ тревожный взглядъ свой на догорающіе въ каминѣ угли. Между тѣмъ, Джасперъ, тоже устремивъ глаза на огонь и крѣпко ухватившись руками за ручки кресла, сидитъ неподвижно. По его лбу текутъ крупныя капли холоднаго пота. Черезъ нѣсколько минутъ онъ, точно очнувшись отъ обморока, глубоко вздыхаетъ и приходитъ опять въ себя. Друдъ нѣжно и заботливо ухаживаетъ за очнувшимся регентомъ. Оправившись, Джасперъ кладетъ руку на плечо племяннику и спокойнымъ тономъ, несоотвѣтствующимъ, впрочемъ, смыслу его словъ, насмѣшливо говоритъ ему:
   -- Люди болтаютъ, что въ каждомъ жиломъ домѣ замуравленъ скелетъ. Какъ ты думаешь, Нэдъ, въ моемъ домѣ онъ тоже есть?
   -- Не знаю, право, Джонъ, но я, какъ и ты, вѣрю въ это и, при одной мысли, что даже въ домѣ Кошечки, еслибъ у нея былъ домъ, и у меня...
   -- Постой, когда я давеча противъ воли прервалъ тебя, ты говорилъ, что моя жизнь покойна и счастлива. Конечно, вокругъ меня нѣтъ ни шума, ни суеты, я не знаю ни торговыхъ разсчетовъ, ни хлопотъ, ни риска, мнѣ не надо кочевать съ мѣста на мѣсто, я могу съ любовью отдаваться дорогому дѣлу...
   -- Въ самомъ дѣлѣ, Джонъ я думалъ почти то самое, что ты только что сказалъ. Но я, все-таки, прибавилъ бы и еще кое