Диккенс Чарльз
Большие ожидания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Собраніе сочиненій Чарльза Диккенса.

Томъ семнадцатый.

Большія ожиданія
Романъ.
Переводъ М. А. Шишмаревой.

С.-Петербургъ.
Типо-литографія Товарищества "Просвѣщеніе", Забалканскій просп., соб. д. No 75.

   

Глава I.

   Фамилія моего отца была Пириппъ, а мое имя Филиппъ, и изъ сочетанія этихъ двухъ именъ мой дѣтскій языкъ не могъ составить ничего длиннѣе и выразительнѣе Пипа. Итакъ, я прозвалъ себя Пипомъ, и съ моей легкой руки всѣ стали звать меня: "Пипъ". Я сказалъ, что фамилія моего отца была Пириппъ; я сказалъ это, полагаясь на свидѣтельство его надгробнаго камня и на показаніе моей сестры, мистрисъ Джо Гарджери, жены кузнеца. Я никогда не видалъ ни отца, ни матери, не видалъ и ихъ портретовъ (въ тѣ времена о фотографіи еще и не слыхали), и мое первое дѣтское представленіе о нихъ обоихъ было довольно неосновательно почерпнуто изъ общаго вида каменныхъ плитъ надъ ихъ могилами. Форма надписи на памятникѣ отца внушала мнѣ дикую мысль, что онъ былъ широкоплечій плотный брюнетъ съ черными курчавыми волосами, а изъ общаго вида и фигуры надписи, гласившей: "А также Джорджіана, жена вышеупомянутаго", я вывелъ ребяческое заключеніе, что мать моя была женщина болѣзненная, съ желтымъ, покрытымъ веснушками лицомъ. Что же касается пяти маленькихъ, фута по полтора длиною, каменныхъ плитокъ, вытянувшихся въ одну правильную линію рядомъ съ могилами родителей и посвященныхъ памяти моихъ пяти братьевъ, рано отказавшихся отъ попытки завоевать себѣ мѣсто въ этой юдоли слезъ и борьбы, то эти миніатюрные памятники поселили во мнѣ твердое, свято хранимое мною, убѣжденіе, что всѣ мои братья родились, лежа на спинкахъ и засунувъ руки въ карманы своихъ панталонъ, откуда такъ и не вынимали ихъ за все время своего кратковременнаго пребыванія на этомъ свѣтѣ.
   Наша мѣстность болотиста и расположена при рѣкѣ, миляхъ въ двадцати отъ моря. Мнѣ кажется, что мое первое яркое и опредѣленное представленіе объ окружающемъ меня мірѣ сложилось въ одно памятное ненастное послѣобѣда, когда день уже клонился къ вечеру. Въ этотъ день я окончательно убѣдился, что холодное, поросшее крапивой мѣсто, гдѣ я стоялъ, было кладбище, что Филиппъ Пириппъ, мѣстный прихожанинъ, "а также Джорджіана, жена вышеупомянутаго", умерли и похоронены, что младенцы Александръ, Варфоломей, Авраамъ, Товій и Роджеръ, "дѣти вышереченныхъ", тоже умерли и похоронены, что мрачный плоскій пустырь за кладбищемъ, весь изрѣзанный канавами, плотинами и изгородями, съ разбросаннымъ на всемъ его протяженіи пасущимся скотомъ, было болото, что свинцовая полоска вдали была рѣка, что та широкая угрюмая даль, откуда дулъ вѣтеръ, было море, и что маленькая дрожащая фигурка, которая боялась всего этого и наконецъ заплакала со страха, былъ Пипъ.
   -- Замолчи!-- раздался свирѣпый голосъ, и изъ за могилъ у церковной паперти выросла фигура человѣка.-- Замолчи, чертенокъ, или я перерѣжу тебѣ глотку.
   Это былъ страшный человѣкъ въ грубой сѣрой одеждѣ, съ большимъ "желѣзомъ" на ногѣ, въ рваныхъ башмакахъ, безъ шапки, съ головой, обмотанной какимъ-то тряпьемъ. Онъ былъ весь мокрый, въ грязи и въ синякахъ, исполосованный каменьями, исцарапанный колючками и крапивой; онъ и хромалъ, и дрожалъ, и свирѣпо глядѣлъ, и неистово ругался. Зубы его стучали, когда онъ схватилъ меня за подбородокъ.
   -- Охъ, не рѣжьте меня, сэръ!-- взмолился я въ неописанномъ ужасѣ.-- Пожалуйста, не рѣжьте!
   -- Какъ тебя зовутъ? Говори!-- сказалъ незнакомецъ.
   -- Пипъ, сэръ,
   -- Повтори-ка еще,-- приказалъ онъ, не сводя съ меня глазъ.-- Да говори яснѣй.
   -- Пипъ, Пипъ, сэръ.
   -- Покажи, гдѣ ты живешь,-- продолжалъ человѣкъ.-- Покажи пальцемъ.
   Я показалъ рукой на плоскій берегъ рѣки, гдѣ среди олешника и тополей, въ разстояніи полуторы мили отъ церкви, раскинулась наша деревня.
   Съ минуту незнакомецъ глядѣлъ на меня молча, потомъ схватилъ меня за плечи, перевернулъ вверхъ ногами и очистилъ мои карманы. Въ нихъ не оказалось ничего, кромѣ ломтя хлѣба. Когда церковь стала опять на мѣсто,-- незнакомецъ былъ такъ стремителенъ въ своихъ движеніяхъ, что она завертѣлась передо мной колесомъ, и шпицъ колокольни очутился у меня подъ ногами,-- когда церковь, говорю я, стала опять на свое мѣсто, я сидѣлъ на высокомъ надгробномъ камнѣ и дрожалъ, а онъ жадно пожиралъ мой хлѣбъ.
   -- Ишь, щенокъ,-- говорилъ онъ облизываясь, какія у тебя жирныя щеки.
   Должно быть, онѣ и въ самомъ дѣлѣ были жирны, хотя въ то время я былъ для своихъ лѣтъ и малъ ростомъ, и слабъ.
   -- Чортъ меня возьми, если я ихъ не съѣмъ,-- продолжалъ человѣкъ, грозно качая головой.-- Право, я начинаю серьезно объ этомъ подумывать.
   Я выразилъ искреннюю надежду, что онъ этого не сдѣлаетъ, и уцѣпился обѣими руками за камень, на который онъ меня посадилъ,-- частью, чтобъ не упасть, частью, чтобъ удержаться отъ слезъ.
   -- Теперь слушай въ оба и отвѣчай толкомъ,-- сказалъ незнакомецъ.-- Гдѣ твоя мать?
   -- Вонъ она, сэръ.
   Онъ вздрогнулъ и бросился бѣжать, но скоро остановился и оглянулся на меня черезъ плечо.
   -- Вонъ тамъ, сэръ,-- пояснилъ я робко.-- "А также Джорджіана". Это и есть моя мать.
   -- Ахъ, вотъ оно что!-- воскликнулъ онъ, возвращаясь.-- А рядомъ кто? Твой отецъ?
   -- Да, сэръ,-- отвѣчалъ я.-- Онъ тоже былъ здѣшній прихожанинъ.
   -- Такъ,-- пробормоталъ онъ, что-то соображая.-- Съ кѣмъ же ты живешь,-- допуская, что я милостиво оставлю тебя въ живыхъ, въ чемъ я впрочемъ сильно сомнѣваюсь?
   -- Съ моей сестрой -- мистрисъ Джо Гарджери, сэръ. Она замужемъ за Джо Гарджери, а онъ кузнецъ.
   -- Кузнецъ?-- переспросилъ незнакомецъ и поглядѣлъ на свою ногу.
   Потомъ нахмурился, взглянулъ на меня и опять на свою ногу. Онъ повторилъ это нѣсколько разъ, послѣ чего подошелъ ко мнѣ вплотную, схватилъ меня за плечи и, оттолкнувъ назадъ на всю длину своихъ рукъ, впился въ мое лицо упорнымъ властнымъ взглядомъ. Я дрожалъ и безпомощно глядѣлъ прямо ему въ глаза.
   -- Теперь слушай,-- сказалъ онъ.-- Вопросъ идетъ о томъ, жить ли тебѣ, или умирать. Знаешь ты, что такое подпилокъ?
   -- Да, сэръ,
   -- А что такое ѣда?
   -- Да, сэръ.
   Послѣ каждаго вопроса онъ встряхивалъ меня, какъ бы для того, чтобы дать мнѣ болѣе ясное представленіе о моей безпомощности и объ угрожающей мнѣ опасности.
   -- Ты достанешь мнѣ подпилокъ.-- Онъ опять встряхнулъ меня.-- Ты достанешь мнѣ поѣсть.-- Новая встряска.-- Ты принесешь мнѣ то и другое, или я вырву изъ тебя сердце и печенку.-- Встряска повторилась.
   Я былъ страшно перепуганъ, и у меня такъ кружилась голова отъ этихъ встрясокъ, что я уцѣпился за него обѣими руками и сказалъ:
   -- Если бъ вы были такъ добры, перестали бы трясти меня, мнѣ, можетъ быть, не было бы такъ тошно, и я лучше выслушалъ бы васъ.
   Тутъ онъ задалъ мнѣ такую встряску, что пѣтухъ, служившій флюгеромъ на колокольнѣ, такъ и заплясалъ на своемъ шпилѣ. Затѣмъ онъ взялъ меня за обѣ руки и, поставивъ на камень, произнесъ слѣдующую страшную рѣчь:
   -- Завтра утромъ, пораньше, ты принесешь мнѣ подпилокъ и чего-нибудь поѣсть. Все это ты принесешь вонъ на ту старую батарею. Ты сдѣлаешь, что я тебѣ приказываю, и никогда ни словомъ, ни знакомъ не посмѣешь намекнуть ни одной живой душѣ, что видѣлъ такого человѣка, какъ я, или вообще кого бы то ни было. Исполни все въ точности, и ты будешь жить. Но попробуй только обмануть меня, или хоть въ чемъ-нибудь отступить отъ моихъ приказаній, и прощай тогда твое сердце и печень! Такъ и знай: я ихъ вырву, изжарю и съѣмъ. И потомъ надо тебѣ сказать, я вѣдь не одинъ, какъ ты, можетъ быть, думаешь. У меня спрятанъ одинъ молодчикъ (онъ всегда со мной, только его не видно), и въ сравненіи съ этимъ молодчикомъ я просто ангелъ. Мой молодчикъ слышитъ все, что я говорю, а онъ умѣетъ преловко подобраться къ любому мальчугану и знаетъ, какъ добыть его сердце и печень. Отъ него, брать, не спрячешься. Ты можешь сколько угодно запирать двери, можешь забраться въ свою теплую постельку, укутаться съ головой въ одѣяло и, пожалуй, будешь считать себя въ безопасности, а онъ будетъ потихоньку ползти да ползти, и наконецъ подползетъ и разорветъ тебя пополамъ. Я и сейчасъ съ трудомъ удерживаю его,-- такъ ему хочется вцѣпиться въ тебя. Мнѣ очень не легко мѣшать ему порыться въ твоихъ внутренностяхъ. Ну, что ты на это скажешь?
   Я сказалъ, что принесу подпилокъ и все, что удастся собрать изъ съѣстного, и обѣщалъ прійти на батарею чѣмъ свѣтъ.
   -- Клянись. Говори: "Да разразитъ меня Господь, если этого не сдѣлаю".
   Я повторилъ клятву: онъ снялъ меня съ камня и сказалъ:
   -- Помни же свое обѣщаніе, помни моего молодчика. Теперь можешь отправляться домой.
   -- Покойной ночи, сэръ,-- прошепталъ я.
   -- Какой ужъ тутъ покой!-- буркнулъ онъ, окидывая взглядомъ холодную, мокрую равнину.-- Дорого бы я далъ, чтобы быть лягушкой или угремъ.
   Онъ крѣпко обхватилъ руками свое дрожащее тѣло, какъ будто боялся, что оно разсыплется, и заковылялъ прихрамывая къ церковной оградѣ. И пока я смотрѣлъ, какъ онъ продирался сквозь крапиву и колючій шиповникъ, густо переплетавшіеся на могильныхъ холмахъ, моему дѣтскому воображенію представлялось, будто онъ старается ускользнуть отъ покойниковъ, простирающихъ изъ могилъ руки, чтобъ схватить его за ноги и притянуть къ себѣ.
   Дойдя до церковной ограды, онъ перелѣзъ черезъ нее, какъ человѣкъ, у котораго ноги онѣмѣли и не сгибаются, и вдругъ обернулся и взглянулъ на меня. Поймавъ этотъ взглядъ, я повернулъ къ дому и пустился бѣжать со всѣхъ ногъ. Но разъ я не утерпѣлъ -- оглянулся назадъ -- и видѣлъ, какъ онъ шелъ къ рѣкѣ, продолжая крѣпко стискивать себя обѣими руками и осторожно ступая больными ногами между большими камнями, разбросанными по болоту на случай половодья во время дождей и разливовъ.
   Когда я остановился, чтобы взглянуть на него, болото казалось длинной, черной горизонтальной полосой, рѣка -- другой полосой, не такой широкой и немного посвѣтлѣе, а небо -- какимъ-то страннымъ хаосомъ зловѣщихъ багровыхъ и черныхъ тучъ.
   На берегу рѣки я съ трудомъ могъ различить два черные предмета, единственныя выдающіяся точки на всемъ этомъ плоскомъ пространствѣ. Одинъ былъ баканъ, служившій путеводителемъ для пловцовъ, нѣчто вродѣ боченка безъ обручей, надѣтаго на длинный шестъ,-- пребезобразная штука, если смотрѣть вблизи,-- другой -- висѣлица съ цѣпями, на которой когда-то повѣсили пирата. Незнакомецъ ковылялъ прямо къ этой висѣлицѣ. Казалось, это самъ пиратъ, оживавшій на время, чтобъ погулять по свѣту, возвращается теперь, чтобы снова повѣситься. Мнѣ чуть не сдѣлалось дурно, когда я это подумалъ, а когда я увидѣлъ, что мирно пасущіяся коровы подымаютъ морды и смотрятъ ему вслѣдъ, мнѣ показалось, что онѣ раздѣляютъ мое мнѣніе. Я оглянулся, отыскивая глазами страшнаго молодчика, но егб^не было и слѣдовъ.
   Тутъ на меня снова напалъ ужасъ, и я побѣжалъ домой, уже не останавливаясь.
   

Глава II.

   Сестра моя, мистрисъ Джо Гарджери, была на двадцать слишкомъ лѣтъ старше меня и составила себѣ громкую репутацію, какъ въ своемъ собственномъ мнѣніи, такъ и во мнѣніи нашихъ сосѣдей, единственно благодаря тому обстоятельству, что она, по ея словамъ, выростила меня "отъ руки". Стараясь понять смыслъ этого выраженія и зная, что у моей сестры здоровая и тяжелая рука, съ которою и мнѣ, и ея мужу частенько приходилось имѣть дѣло, я пришелъ къ заключенію, что оба мы -- и я и Джо, воспитаны отъ руки.
   Моя сестрица была далеко не красавица, и у меня какъ-то само собой составилось довольно смутное, но упорное представленіе, будто Джо Гарджери женился на ней только потому, что она его принудила "отъ руки". Джо былъ красивый мужчина. Густыя свѣтлыя кудри обрамляли съ обѣихъ сторонъ его доброе лицо, а глаза у него были такого неопредѣленно голубоватаго цвѣта, что зрачки ихъ почти сливались съ бѣлками. Славный парень былъ Джо,-- мягкій, добродушный, ласковый, покладистый, веселый,-- настоящій Геркулесъ и по физической силѣ, и по слабости характера.
   У сестры моей, мистрисъ Джо, глаза и волосы были черные, а кожа такой необыкновенной красноты, что я часто спрашивалъ себя, не употребляетъ ли она вмѣсто мыла терку для мускатнаго орѣха. Она была высокая, костлявая женщина, и ходила въ грубомъ рабочемъ передникѣ съ тесемками назади и съ неприступнымъ квадратнымъ нагрудникомъ, утыканнымъ сплошь иголками и булавками. Этотъ передникъ былъ постояннымъ предметомъ ея гордости и вѣчнымъ поводомъ попрековъ для Джо. Я, правда, никогда не могъ понять, зачѣмъ она его носитъ, или -- если ужъ носитъ, такъ почему никогда не снимаетъ.
   Кузница Джо примыкала къ нашему дому, деревянному, какъ и большинство домовъ нашей мѣстности въ тѣ времена.
   Когда я прибѣжалъ домой, кузница была уже заперта, и Джо сидѣлъ въ кухнѣ одинъ. Мы съ Джо были товарищами по несчастію и не имѣли тайнъ другъ отъ друга. Поэтому, какъ только я отворилъ дверь и увидѣлъ его въ противоположномъ углу у камина, онъ сейчасъ объявилъ:
   -- Мистрисъ Джо уже двѣнадцать разъ выходила искать тебя, Пипъ, а теперь опять вышла: это уже будетъ чортова дюжина.
   -- Правда, Джо?
   -- Увѣряю тебя,-- сказалъ Джо,-- и, что всего хуже, она захватила съ собой щекотуна.
   При этомъ ужасномъ извѣстіи я сталъ крутить единственную пуговицу на моемъ жилетѣ и съ отчаяньемъ глядѣлъ на огонь. "Щекотунъ" была гибкая тросточка съ тонкимъ концомъ, прекрасно отполированнымъ отъ частаго прикосновенія къ моему несчастному тѣлу.
   -- Она то и дѣло вскакивала,-- продолжалъ Джо,-- и наконецъ схватила щекотуна и выбѣжала, какъ ураганъ. Вотъ оно, какія дѣла, Пипъ,-- прибавилъ Джо и сталъ не спѣша мѣшать кочергой между нижними брусьями рѣшетки.-- Какъ ураганъ,-- повторилъ онъ, не глядя на меня,
   -- А давно она вышла, Джо?
   Я всегда относился къ Джо, какъ къ ровнѣ,-- совершенно такъ, какъ относился бы къ ребенку, такому же, какъ я, только немного постарше.
   -- Какъ тебѣ сказать?-- отвѣчалъ Джо, взглянувъ на стѣнные часы.-- Въ послѣдній разъ она выскочила минутъ пять тому назадъ. Вотъ она идетъ. Спрячься за дверь, дружище, да обмотайся полотенцемъ.
   Я послѣдовалъ его совѣту. Мистрисъ Джо распахнула дверь и, замѣтивъ при этомъ какое-то препятствіе, мгновенно догадалась о причинѣ и немедленно пустила въ ходъ щекотуна. Она кончила тѣмъ, что съ силой отшвырнула меня прямо въ объятія Джо,-- я часто игралъ роль метательнаго снаряда, которымъ она запускала въ супруга,-- и послѣдній, обрадовавшись, что могъ хоть чѣмъ-нибудь помочь мнѣ, спряталъ меня за каминъ и спокойно загородилъ своей длинной ногой.
   -- Гдѣ ты пропадалъ, мартышка ты этакая?-- закричала мистрисъ Джо, топнувъ ногой.-- Отвѣчай сію минуту, что ты дѣлалъ! Я тутъ чуть съ ума не сошла отъ страха. Говори же, или я тебя вытащу изъ угла, будь васъ тутъ хоть пятьдесятъ Пиповъ и пятьсотъ Гарджери!
   -- Я былъ только на кладбищѣ,-- отвѣчалъ я изъ своего убѣжища, плача и почесываясь.
   -- На кладбищѣ?-- повторила она.-- Если бъ не я, ты бы давно тамъ лежалъ. Кто воспиталъ тебя отъ руки?
   -- Вы,-- отвѣчалъ я.
   -- А зачѣмъ я это сдѣлала, хотѣлось бы мнѣ знать?
   -- Не знаю,-- прохныкалъ я.
   -- И я не знаю!-- подхватила она,-- но за то знаю, что въ другой разъ я этого не сдѣлаю. Могу по совѣсти сказать, что я не спускала съ плечъ этого передника съ тѣхъ поръ, какъ ты родился. Довольно съ меня и того, что я жена кузнеца да еще Гарджери, а тутъ еще возись съ тобой, будь тебѣ матерью,-- нѣтъ, благодарю покорно!
   Нельзя сказать, чтобы я особенно внимательно слѣдилъ за этой рѣчью.
   Мысли мои были далеко; я безутѣшно смотрѣлъ на пылающіе угли, и страшный незнакомецъ съ желѣзомъ на ногѣ, что шелъ теперь по болотамъ, его категорическое требованіе "чего-нибудь поѣсть", таинственный молодчикъ, подпилокъ, а больше всего страшная клятва, которой я себя связалъ, и перспектива измѣны родному крову, который я собирался обокрасть,-- вставали передо мной грозными призраками.
   -- На кладбищѣ! какъ бы не такъ!-- сказала мистрисъ Джо, водворяя щекотуна на его обычное мѣсто.-- Вамъ двоимъ хорошо говорить; "кладбище". (Одинъ изъ насъ, кстати сказать, даже не обмолвился этимъ словомъ.) Вы скоро добьетесь того, что меня стащутъ туда, и воображаю, какая пре-лест-ная парочка выйдетъ изъ васъ безъ меня!
   Пока она готовила чай, Джо очень внимательно смотрѣлъ на меня изъ-за своей ноги, какъ бы прикидывая мысленно, какую пару мы составимъ съ нимъ вдвоемъ въ случаѣ, если предрекаемое несчастіе дѣйствительно сбудется. Затѣмъ онъ принялся тихонько поглаживать волосы и правую бакенбарду, слѣдя своими голубыми глазами за движеніями мистрисъ Джо, какъ онъ всегда дѣлалъ, когда она бывала въ бурномъ настроеніи.
   У сестры былъ своеобразный способъ приготовлять для насъ хлѣбъ съ масломъ, способъ, которому она никогда не измѣняла. Она начинала съ того, что брала хлѣбъ въ лѣвую руку и изо всей силы прижимала его къ своему нагруднику; послѣдствіемъ такой манеры было то, что въ хлѣбъ зачастую втыкалась то булавка, то иголка, которыя затѣмъ и оказывались у котораго-нибудь изъ насъ во рту. Потомъ она брала на ножъ масла (не слишкомъ щедро) и намазывала его на хлѣбъ по аптекарски, точно готовила пластырь, пуская въ ходъ обѣ стороны ножа съ замѣчательною ловкостью, тщательно собирая и соскабливая масло съ краевъ. Проведя въ заключеніе ножомъ по всему слою масла, она отрѣзывала толстый ломоть, который дѣлила на двѣ половины: одну для Джо, другую для меня.
   На этотъ разъ, однако, какъ ни былъ я голоденъ, я не дерзалъ ѣсть. Я чувствовалъ, что обязанъ приберечь что-нибудь для моего страшнаго знакомца и для его еще болѣе страшнаго союзника -- молодчика-невидимки. Я зналъ, что мистрисъ Джо вела хозяйство замѣчательно экономно, и что мои тайные поиски въ ея чуланахъ могутъ оказаться безплодными, поэтому, не долго думая, я рѣшился спрятать свой ломоть въ штанину.
   Но исполнить это рѣшеніе было для меня почти такъ же трудно, какъ броситься съ крыши высокаго дома или погрузиться въ очень глубокую воду. И больше всего, самъ того не вѣдая, затруднялъ меня Джо. Я уже говорилъ, что, благодаря нашему общему несчастію, мы съ нимъ составили нѣчто вродѣ франмасонскаго союза; наши отношенія были совсѣмъ товарищескія. Между прочимъ, у насъ вошло въ обычай сравнивать каждый вечеръ, кто скорѣй ѣстъ; дѣлалось это очень просто: откусивъ по куску каждый отъ своего ломтя, мы молча показывали ихъ другъ другу и тѣмъ подстрекали другъ друга къ взаимному соревнованію. Въ этотъ вечеръ Джо не разъ приглашалъ меня къ такому соревнованію, показывая мнѣ свой быстро убывающій ломоть, но не встрѣчалъ взаимности съ моей стороны; я неподвижно сидѣлъ съ чашкой желто-бурой жидкости на одной колѣнкѣ и нетронутымъ ломтемъ на другой. Наконецъ я принялъ отчаянное рѣшеніе; я сказалъ себѣ: нужно покончить сразу, и притомъ наиболѣе простымъ способомъ,-- соотвѣтственно обстоятельствамъ. Пользуясь моментомъ, когда Джо не глядѣлъ на меня, я проворно сунулъ свой ломоть въ штанину.
   Джо видимо безпокоился, предполагая у меня потерю аппетита, и задумчиво, безъ малѣйшаго удовольствія, откусывалъ маленькіе кусочки отъ своего ломтя. Погруженный въ размышленія, онъ ворочалъ и переворачивалъ ихъ во рту гораздо дольше обыкновеннаго и, наконецъ, проглатывалъ, какъ пилюли. Онъ только что собирался откусить новый кусокъ и уже скривилъ голову на бокъ для большаго удобства, какъ вдругъ его взглядъ упалъ на меня, и онъ увидѣлъ, что мой ломоть исчезъ.
   Не успѣвъ откусить, онъ остановился на полдорогѣ и замеръ въ нѣмомъ оцѣпенѣніи съ ломтемъ хлѣба въ зубахъ. Его изумленіе и ужасъ были такъ явны, что не могли ускользнуть отъ вниманія моей сестры.
   -- Что тамъ у васъ опять?-- спросила язвительно она и поставила свою чашку на столъ.
   -- Однако!-- пробормоталъ Джо, укоризненно качая головой.-- Послушай, Пипъ, дружище! Ты себѣ бѣды надѣлаешь. Онъ гдѣ-нибудь застрянетъ. Ты не могъ прожевать его, Пипъ.
   -- Ну, что еще тамъ?-- повторила сестра еще рѣзче.
   -- Если бъ ты могъ выплюнуть хоть кусочекъ, Пипъ. Попробуй, совѣтую тебѣ,-- говорилъ Джо въ неописанномъ испугѣ.-- Тутъ ужъ не до манеръ, когда дѣло идетъ о здоровьѣ.
   Тутъ сестра окончательно вышла изъ себя, накинулась на Джо и, схвативъ его за оба баки, пригвоздила его голову къ стѣнѣ. Я молча сидѣлъ въ своемъ углу и виноватыми глазами смотрѣлъ на эту сцену.
   -- Ну, жирный, пучеглазый боровъ, можетъ, теперь ты скажешь мнѣ наконецъ въ чемъ дѣло,-- проговорила сестра, задыхаясь отъ злости.
   Джо безпомощно взглянулъ на нее, съ отчаяніемъ откусилъ кусокъ хлѣба и снова уставился на меня.
   -- Знаешь, Пипъ,-- проговорилъ онъ торжественно, съ непрожеваннымъ кускомъ за щекой и такимъ конфиденціальнымъ тономъ, какъ будто мы были съ нимъ только вдвоемъ,-- мы съ: тобой всегда были друзьями, и я послѣдній сталъ бы на тебя жаловаться. Но это такой -- онъ отодвинулъ свой стулъ, поглядѣлъ на полъ между имъ и мною и опять поднялъ глаза на меня -- такой необыкновенный глотокъ.
   -- Да что, онъ весь слой хлѣбъ проглотилъ, что ли?-- закричала сестра.
   -- Знаешь, голубчикъ,-- продолжалъ Джо, глядя попрежнему на меня, а не на мистрисъ Джо, и попрежнему съ кускомъ за щекой,-- я и самъ глоталъ здоровые куски,когда былъ твоихъ лѣтъ, часто глоталъ, и могу сказать, видалъ-таки ѣдоковъ на своемъ вѣку, но, признаюсь, такого глотка не видалъ. Самъ Богъ спасъ тебя отъ смерти, Пипъ.
   Сестра бросилась ко мнѣ, поймала меня за волосы и потащила за собой, повторяя страшныя слова: Пойдемъ, я дамъ тебѣ лѣкарства".
   Какой-то каналья-докторъ ввелъ въ то время въ моду дегтярную воду, какъ радикальное средство противъ всѣхъ болѣзней, и мистрисъ Джо всегда имѣла запасъ этого снадобья въ своемъ комодѣ, въ твердой увѣренности, что его цѣлебная сила пропорціональна его отвратительному вкусу. Даже въ самыя счастливыя времена, этого элексира, въ качествѣ укрѣпляющаго, въ меня вливали такое страшное количество, что отъ меня несло -- я самъ это чувствовалъ -- какъ отъ только что осмоленнаго забора. На сей разъ особенно серьезный характеръ моей болѣзни потребовалъ цѣлой пинты этого лѣкарства, которую и влили мнѣ въ глотку ради моего благополучія, при чемъ мистрисъ Джо захватила и крѣпко-накрѣпко зажала мою голову у себя подъ мышкой. Джо отдѣлался полупинтой, но полпинты его таки заставили проглотить къ великому его удивленію, въ то время, когда онъ сидѣлъ себѣ преспокойно у огня, о чемъ-то размышляя и пережевывая свой хлѣбъ. Мистрисъ Джо объявила, что его "тошнитъ", и, судя по себѣ, я смѣло могу утверждать, что его затошнило послѣ лѣкарства, если и не тошнило до того.
   Совѣсть -- ужасная вещь, одинаково ужасная и для взрослаго, и для ребенка; но когда у послѣдняго -- тайное бремя на совѣсти соединяется съ тайнымъ бременемъ, спрятаннымъ въ штанинѣ, то я, по собственному опыту, могу сказать, что положеніе его становится невыносимо. Мысль, что мнѣ предстоитъ совершить кражу у мистрисъ Джо,-- что при этомъ я украду также и у Джо, мнѣ и въ голову не приходила, та_къ какъ я никогда не считалъ, чтобы что-либо въ нашемъ хозяйствѣ было его собственностью,-- итакъ, сознаніе моего будущаго преступленія, въ соединеніи съ необходимостью постоянно придерживать рукой мой хлѣбъ съ масломъ, ходилъ ли я, сидѣлъ ли, или отправлялся на кухню по какому-нибудь порученію, все это доводило меня почти до сумасшествія.
   Когда въ трубѣ свистѣлъ вѣтеръ, раздувая и заставляя колебаться огонь въ нашемъ каминѣ, мнѣ чудилось, что я слышу голосъ человѣка съ желѣзомъ на ногѣ, который взялъ съ меня такую страшную клятву, и этотъ голосъ говорилъ, что мой незнакомецъ не можетъ и не хочетъ голодать до завтра, а нуждается въ пищѣ сейчасъ. И вслѣдъ затѣмъ мнѣ думалось: "А что, если тотъ молодчикъ, которому такъ хотѣлось вцѣпиться въ меня и котораго приходилось удерживать съ такимъ трудомъ, что, какъ онъ не утерпитъ или ошибется временемъ й? сочтетъ себя въ правѣ завладѣть моимъ сердцемъ и печенкой не завтра, а сегодня?"
   Если когда-либо у кого волосы становились дыбомъ отъ страха, такъ это было со мной въ тотъ памятный вечеръ. Но, можетъ быть, этого никогда ни съ кѣмъ не случалось?
   Въ описываемый день былъ рождественскій сочельникъ, и мнѣ предстояло вооружиться мѣдной лопаточкой и мѣшать пуддингъ къ слѣдующему дню, отъ; семи до восьми по стѣннымъ голландскимъ часамъ. Я было попробовалъ дѣлать это съ грузомъ въ штанинѣ (причемъ мнѣ невольно снова вспомнился человѣкъ съ тяжелымъ желѣзомъ на ногѣ) и почувствовалъ, что мой хлѣбъ съ масломъ съѣзжаетъ все ниже и ниже и непремѣнно выскочитъ наружу, если я не приму рѣшительныхъ мѣръ. Къ счастью, мнѣ какъ-то удалось выскользнуть изъ комнаты и выгрузить эту вещественную часть моей совѣсти на чердакѣ, гдѣ я спалъ.
   -- Слышишь, Джо?-- сказалъ я, когда покончилъ, наконецъ, съ пуддингомъ и грѣлся у камина, въ ожиданіи пока меня пошлютъ спать.-- Кажется, изъ пушекъ палятъ. Что это значитъ?
   -- Вѣрно еще одинъ каторжникъ улизнулъ,-- отвѣчалъ Джо.
   -- Какъ это -- улизнулъ, Джо?-- спросилъ я.
   Мистрисъ Джо, которая всѣ разъясненія всегда брала на себя, проворчала брюзгливо: "Бѣжалъ, бѣжалъ", преподнося мнѣ свое толкованіе съ такимъ же рѣшительнымъ видомъ, какъ дегтярную воду.
   Пока мистрисъ Джо сидѣла, нагнувшись надъ своей работой, я силился спросить у Джо движеніемъ губъ, что значитъ каторжникъ. Джо, въ свою очередь, зашевелилъ губами, видимо стараясь дать мнѣ обстоятельное объясненіе, изъ котораго я понялъ только одно слово; "Пипъ".
   -- Прошлую ночь бѣжалъ каторжникъ послѣ вечерней зоревой пушки,-- сказалъ Джо вслухъ.-- И вчера тоже палили, чтобъ предупредить. А теперь опять палятъ: должно быть, другой улизнулъ.
   -- Кто палитъ?-- спросилъ я.
   -- Что за несносный мальчишка,-- вмѣшалась сестра, хмурясь на меня изъ-за работы,-- Допросчикъ какой выискался -- туда же! Знаешь, умные люди говорятъ: не спрашивай, и тебѣ не солгутъ.
   Я находилъ, что мистрисъ Джо несовсѣмъ-то вѣжливо относится къ своей особѣ, допуская, что она можетъ солгать при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ. Впрочемъ, она вообще была вѣжлива только при гостяхъ.
   Между тѣмъ, Джо окончательно подзадорилъ мое любопытство: стараясь разинуть ротъ какъ можно шире, онъ силился придать своимъ губамъ форму какого-то слова, которое я принялъ за "холеру". Естественно, поэтому, что я кивнулъ на мистрисъ Джо и спросилъ однѣми губами: "она"? Но это было не то; Джо съ самымъ рѣшительнымъ видомъ закачалъ головой и, разинувъ ротъ во всю ширину, выпустилъ какое-то очень энергичное слово. Я опять ничего не понялъ.
   -- Мистрисъ Джо,-- началъ я, прибѣгая къ послѣднему средству,-- мнѣ, хотѣлось бы знать, если вы ничего не имѣете противъ, откуда палятъ?
   -- Что это за ребенокъ! Храни его Господь!-- во