Диккенс Чарльз
Большие ожидания

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Great Expectations.
    Текст издания: журнал "Русскій Вѣстникъ", NoNo 2-8, 1861.

БОЛЬШІЯ ОЖИДАНІЯ

РОМАНЪ ЧАРЛЬЗА ДИККЕНСА.

I.

   Фамилія моего отца была Пирипъ; меня звали Филиппъ; мой дѣтскій языкъ изъ сочетанія этихъ двухъ именъ не могъ ничего произвести длиннѣе или выразительнѣе Пипа; итакъ я звалъ самъ себя Пипомъ; и съ тѣхъ поръ всѣ называли меня также Пипомъ.
   Я сказалъ, что фамилія моего отца была Пирипъ, полагаясь на свидѣтельство его надгробнаго камня и показаніе моей сестры, мистрисъ Джо Гарджери, вышедшей замужъ за кузнеца. Я никогда не видалъ ни моего отца, ни матери, не видалъ даже портретовъ ихъ (они жили задолго до временъ фотографіи): и мое дѣтское воображеніе, рисуя ихъ, естественно, брало матеріялы съ ихъ надгробныхъ камней. Форма буквъ на камнѣ моего отца подавала мнѣ странную мысль, что онъ былъ полный, приземистый человѣкъ, смуглый, съ курчавыми черными волосами. По характеру и шрифту надписи Джорджіана жена упомянутаго, я вывелъ дѣтское заключеніе, что моя мать была болѣзненная и покрыта веснушками. Пять миніятюрныхъ плитъ, около полутора фута длиною каждая, аккуратно стоявшихъ рядышкомъ возлѣ ихъ могилы и посвященныхъ памяти пяти моихъ маленькихъ братьевъ, которые было попробовали ожить среди всеобщей борьбы, поселили во мнѣ убѣжденіе, свято хранимое мною, что они всѣ родились лежа на спинѣ, съ руками, запущенными въ карманы панталонъ, изъ которыхъ они ихъ ни разу не вынули въ продолженіи этой жизни.
   Мы жили въ болотистомъ мѣстѣ, при рѣкѣ, миляхъ въ двадцати отъ моря. Мнѣ кажется, я получилъ мои первыя и самыя живыя впечатлѣнія объ окружающихъ предметахъ въ одинъ достопамятный, сырой вечеръ. Тогда я положительно нашелъ, что это холодное мѣсто, поросшее крапивой, было кладбище, что Филиппъ Пирипъ, нѣкогда принадлежавшій къ этому приходу, и Джоржіана тожь, жена упомянутаго, умерли и схоронены, что Александръ, Варѳоломей, Абрамъ, Веніаминъ и Роджеръ, младенцы, дѣти выше-названныхъ, также умерли и схоронены; что мрачная, плоская пустыня за кладбищемъ, пересѣченная плотинами, насыпями, на которой пасся скотъ, было болото, что отдаленная свинцовая черта была рѣка, что логовище, откуда подымались вѣтры, было море, и что маленькое существо, дрожавшее отъ холода, боявшееся всего этого, и уже начинавшее плакать -- было Пипъ.
   -- Перестань ревѣть, раздался страшный голосъ, и человѣкъ вдругъ выросъ между могилъ, у церковной паперти.-- Замолчи, дьяволенокъ, вотъ такъ и перерѣжу глотку!
   Это былъ страшный человѣкъ, въ грубой сѣрой одеждѣ, съ большимъ желѣзомъ на одной ногѣ, онъ былъ безъ шляпы, въ разорванныхъ башмакахъ; голова его была повязана старою тряпкой. Человѣкъ этотъ, казалось, былъ вымоченъ въ водѣ, полузадушенъ въ грязи, разбитъ камнями, изрѣзанъ щебенкою, выжженъ крапивой, весь истерзанъ остролистникомъ. Онъ и хромалъ, и ворчалъ, и дрожалъ, и хотѣлъ какъ будто съѣсть меня глазами; зубы стучали въ его черепѣ, когда онъ схватилъ меня за подбородокъ.
   -- О! не рѣжьте меня, сэръ, молилъ я его съ ужасомъ.-- Пожалуста не дѣлайте этого, сэръ.
   -- Говори, какъ тебя зовутъ! сказалъ человѣкъ.-- Скорѣй!
   -- Пипъ, сэръ.
   -- Повтори-ка еще разъ, сказала человѣкъ.-- Разѣвай свою пасть пошире.
   -- Пипъ, Пипъ, сэръ.
   -- Покажи, гдѣ ты живешь, сказалъ человѣкъ.-- Укажи на самое на мѣсто.
   Я показалъ пальцемъ, гдѣ находилась деревня, на плоеномъ берегу, въ разстояніи около мили отъ церкви, между дубками и олешникомъ.
   Человѣкъ, посмотрѣвъ на меня съ минуту, повернулъ меня вверхъ ногами и опорожнилъ мои карманы. Въ нихъ ничего не было кромѣ ломтя хлѣба. Когда церковь приняла въ моихъ глазахъ прежнее положеніе,-- мой противникъ былъ такъ силенъ, такъ быстръ и внезапенъ въ своихъ движеніяхъ, что она завертѣлась колесомъ передо мной, и шпиль ея очутился вдругъ у меня подъ ногами,-- когда церковь, говорю я, заняла опять свое прежнее мѣсто, я сидѣлъ уже на высокомъ надгробномъ камнѣ, дрожа весь отъ страха, между тѣмъ какъ онъ жадно пожиралъ мой хлѣбъ.
   -- У -у-у, щенокъ, сказалъ человѣкъ облизываясь,-- какія у тебя жирныя щеки.
   Я полагаю, онѣ были довольно жирны, хотя въ то время я былъ малъ не по лѣтамъ и не слишкомъ крѣпокъ.
   -- Чортъ меня побери, вотъ такъ бы и съѣлъ ихъ, сказалъ человѣкъ, грозно покачивая головой,-- да я почти и думаю объ этомъ.
   Я искренно высказалъ мою надежду, что онъ этого не сдѣлаетъ, и крѣпче прижался къ надгробному камню,-- онъ посадилъ меня на надгробный камень,-- чтобы не свалиться съ него, и также, чтобъ удержаться отъ слезъ.
   -- Ну, теперь смотри сюда, сказалъ человѣкъ.-- Гдѣ твоя мать?
   -- Вотъ тутъ, сэръ! сказалъ я. Онъ вскочилъ, далъ было тягу и остановился, поглядывая изъ-за плеча.
   -- Тутъ, сэръ! объяснилъ я кротко.-- Джорджіана тожъ. Это моя мать.
   -- О! сказалъ онъ, возвращаясь назадъ:-- а это твой отецъ лежитъ вмѣстѣ съ твоею матерью?
   -- Да, сэръ, сказалъ я,-- онъ также былъ здѣшняго прихода.
   -- А! промычалъ онъ, въ раздумьи.-- Съ кѣмъ же ты живешь, если я только еще по своей добротѣ оставлю тебя въ живыхъ, чего я вовсе не думаю?
   -- Съ моею сестрой, сэръ, мистриссъ Джо Гарджери, женою Джо Гарджери, кузнеца, сэръ.
   -- Кузнеца, э? сказалъ онъ и взглянулъ на свою ногу.
   Мрачно посматривая то на меня, то на ногу, онъ подошелъ ближе къ моему надгробному камню, взялъ меня за обѣ руки и оттолкнулъ меня далеко назадъ, не выпуская однако и моихъ рукъ, могущественно вперивъ въ меня глаза свои, между тѣмъ какъ мои глаза обращали къ нему безпомощные умоляющіе взоры.
   -- Ну, смотри сюда, сказалъ онъ,-- дѣло идетъ теперь о томъ, жить ли тебѣ или нѣтъ. Знаешь ты, что такое напилокъ?
   -- Да, сэръ.
   -- Знаешь ты, что такое ѣда?
   -- Да, сэръ.
   При кодомъ вопросѣ онъ отталкивалъ меня сильнѣе, какъ бы желая дать мнѣ болѣе почувствовать все мое безсиліе и мою опасность.,
   -- Достань мнѣ напилокъ. Онъ оттолкнулъ меня еще разъ.-- И достань мнѣ чего поѣсть. Онъ оттолкнулъ меня еще разъ.-- И принеси сюда. Онъ оттолкнулъ меня еще разъ.-- Или я вырѣжу сердце и печенку. И еще разъ оттолкнулъ онъ меня.
   Я былъ страшно перепуганъ; голова у меня такъ кружилась, что я прильнулъ къ нему обѣими руками и сказалъ:
   -- Если вы сдѣлаете милость, сэръ, позволите мнѣ сидѣть прямо, то можетъ-быть меня не будетъ такъ мутить, и я буду въ состояніи слушать васъ внимательнѣе.
   Тутъ онъ мнѣ далъ такого толчка, что церковь снова у меня перевернулась въ глазахъ. Потомъ онъ поднялъ меня за руки въ вертикальномъ положеніи надъ плитою, и произнесъ слѣдующую страшную рѣчь:
   -- Завтра рано утромъ, ты принесешь мнѣ напилокъ и чего-нибудь поѣсть. Все это принесешь іы туда на старую батарею. Сдѣлаешь ты это непремѣнно; и не посмѣй ни слова сказать, ни знакомъ показать, что ты меня или кого-нибудь видѣлъ, не оставлю тебя въ живыхъ. Ослушайся только или сколько-нибудь, хоть въ мелочи самой, измѣни противъ моихъ словъ, я вырву у тебя сердце и печенку, сжарю и съѣмъ. Видишь какой я жадный; у меня спрятанъ малецъ, а въ сравненіи съ этимъ пальцемъ я ангелъ. Этотъ малецъ слышитъ каждое мое слово. У этого мальца есть своя особенная сноровка, какъ добраться до мальчугана и до его сердца и печенки. Мальчуганъ не укроется отъ этого мальца; пусть и не пытается. Мальчуганъ себѣ пожалуй запретъ дверь, заберется въ теплую постель, закутается въ одѣяло съ головой и подумаетъ, что онъ спокоенъ и безопасенъ; не тутъ-то было, малецъ потихоньку подкрадется къ нему да и распластаетъ его. Я теперь едва сдерживаю этого мальца, чтобъ онъ тебѣ никакого вреда не сдѣлалъ. Такъ онъ и подбирается къ твоей внутренности. Ну, что ты на это скажешь?
   Я сказалъ, что я достану ему напилокъ и достану также остатки отъ нашего стола, какіе тамъ найду, и приду къ нему рано поутру на батарею.
   -- Скажи: порази меня Господь, если я этого не сдѣлаю! сказалъ человѣкъ.
   Я повторилъ клятву, и онъ снялъ меня съ надгробнаго камня.
   -- Теперь, продолжалъ онъ,-- помни, что ты обѣщалъ, да не забывай также про мальца и ступай домой.
   -- Доб-добрая ночь, сэръ, пробормоталъ я.
   -- Оно похоже на это! сказалъ онъ, оглядывая вокругъ себя холодную, сырую плоскость.-- Хотѣлъ бы теперь быть лягушкой или угремъ!
   Онъ схватилъ обѣими руками свое дрожащее тѣло, сжалъ его, какъ будто боясь, чтобъ оно не развалилось, и заковылялъ къ низенькой церковной оградѣ. Когда я смотрѣлъ на него, какъ онъ выбиралъ себѣ дорогу между крапивой и колючими растеніями, окаймлявшими зеленыя могилы, моимъ дѣтскимъ глазамъ представлялось, будто онъ укрывался отъ рукъ мертвецовъ, осторожно протягивавшихся изъ могилъ, чтобы схватить его за ногу и затащить подъ землю.
   Подойдя къ церковной оградѣ, онъ неуклюже перелѣзъ черезъ нее, будто ноги у него онѣмѣли, и потомъ обернулся, чтобы взглянуть на меня. Когда я замѣтилъ это, я навострилъ лыжи домой. Но потомъ опять я оглянулся и увидѣлъ, что онъ шелъ къ рѣкѣ, попрежнему охвативши себя вокругъ руками и пробираясь между огромными камнями, нарочно разбросанными по болоту, и которые служили переходными пунктами во время полноводья отъ сильныхъ дождей или прилива морскаго. Болото представлялось мнѣ длинною черною линіей. Когда я остановился, чтобы взглянуть на него, рѣка рисовалась другою такою же линіей на горизонтѣ, только она была далеко не такъ широка и черна; на небѣ виднѣлся рядъ багровыхъ продолговатыхъ черточекъ, перемежавшихся толстыми мрачными полосами. На краю рѣки я могъ различить только два темные предмета, подымавшіеся въ цѣлой перспективѣ; одинъ изъ нихъ былъ баканъ, указывавшій путь морякамъ, похожій очень на боченокъ безъ обручей, воткнутый на шестъ,-- очень уродливая вещь, когда вы смотрите на нее вблизи; другой предметъ была висѣлица, съ цѣпями, въ которыхъ когда-то былъ повѣшенъ пиратъ. Человѣкъ видимо ковылялъ къ ней, какъ будто это былъ самъ пиратъ, ожившій на время, и теперь возвращающійся, чтобы снова на ней повиснуть. Меня такъ и повернуло внутри, когда я подумалъ объ этомъ: и видя, какъ скотина подымала морды и глазѣла на него, я невольно воображалъ, что и она думала то же самое. Я посмотрѣлъ вокругъ, не увижу ли гдѣ-нибудь ужаснаго мальца -- не было и слѣдовъ его. Но теперь страхъ снова овладѣлъ мною, и я побѣжалъ домой, уже не останавливаясь.
   

II.

   Моя сестра, мистриссъ Джо Гарджери, была двадцатью годами старше меня и составила себѣ особенную репутацію между сосѣдями тѣмъ, что она выкормила меня "рукою". Мнѣ самому предоставлено было въ то время объяснить себѣ значеніе этого выраженія, и, зная по опыту, что у сестры тяжелая рука, которую она имѣла привычку налагать на своего мужа и на меня, я предполагалъ, что мы оба съ Джо Гарджери были вскормлены ея рукою.
   Сестра моя была женщина не очень красивая; и вообще я былъ того мнѣнія, что она рукою же заставила Джо Гарджери жениться на ней. Джо былъ бѣлокурый, съ свѣтлыми локонами, окаймлявшими его гладкое лицо, и голубыми глазами, до того блѣдными, что казалось, будто зрачки ихъ почти совсѣмъ сливались съ бѣлками. Это былъ кроткій, добродушный, сговорчивый малый, Геркулесъ по силѣ, а также и по слабости.
   У моей сестры, мистриссъ Джо, были черные глаза и волосы и такой багровой цвѣтъ лица, что я думалъ иногда, не моется ли она теркою вмѣсто мыла. Она была высока и костлява, и всегда носила толстый фартукъ, который застегивался сзади на двухъ петляхъ, а спереди представлялъ непроницаемый нагрудникъ, весь утыканный булавками и иголками. Она безпрестанно хвалилась; и упрекала Джо тѣмъ, что она не скидывала съ себя этого передника, хотя право я не вижу причины, зачѣмъ ей было носить его, или отчего ей было не смякать его каждый день.
   Кузница Джо примыкала къ нашему дому; это былъ деревянный домикъ, какъ большая часть строеній въ нашей деревнѣ; въ то время, когда я прибѣжалъ домой съ кладбища, кузница была заперта и Джо сидѣлъ одинъ въ кухнѣ. Мы были съ Джо два страдальца и были откровенны между собою; какъ только я приподнялъ задвижку двери и взглянулъ на него, онъ сидѣлъ противъ въ углу, у камина, и сообщилъ мнѣ сейчасъ же по секрету:
   -- Мистриссъ Джо уже разъ двѣнадцать выходила посмотрѣть, гдѣ ты, Пипъ. Теперь она вышла уже въ тринадцатый разъ.
   -- Неужели?
   -- Да, такъ, сказалъ Джо; -- и что еще хуже, она взяла съ собою щупъ.
   При этомъ горестномъ извѣстіи, я принялся вертѣть единственную пуговочку, остававшуюся на моей жилеткѣ, и пискливо посматривалъ на огонь. Щупомъ называлась камышина, заканчивавшаяся навощеннымъ хлыстикомъ, и которая была совершенно выполирована отъ частаго соприкосновенія съ моимъ бѣднымъ тѣломъ.
   -- Она было присѣла, сказалъ Джо, -- потомъ опять встала, распѣтушившись, и принялась искать щупъ и вытащила его. Вотъ что, сказалъ Джо, медленно расчищая огонь кочергою между нижними полосками рѣшетки камина и посматривая на него:-- она распѣтушилась, Пипъ.
   -- Давно ушла она, Джо? Я всегда на него смотрѣлъ, какъ на взрослаго ребенка, и считалъ его себѣ равнымъ.
   -- Да, сказалъ Джо, посматривая на стѣнные часы, -- пожалуй, она распѣтушилась минутъ пять тому назадъ, Пипъ. Вотъ она идетъ! Убирайся"ка за дверь, дружище, да подсунь за спину полотенце.
   Я послѣдовалъ его совѣту. Моя сестра, мистриссъ Джо, откинула дверь настежь, и видя, что она не подается далѣе, сейчасъ же угадала причину и принялась изслѣдывать ее щупомъ; она кончила, бросивъ мною въ Джо, который радъ былъ случаю спасти меня, засадилъ меня къ камину и загородилъ своею огромною ногой.
   -- Гдѣ ты пропадалъ, мартышка этакая? сказала мистриссъ Джо, топая ногою.-- Скажи мнѣ, сейчасъ же, гдѣ ты былъ; я тутъ вся измучилась отъ страха; говори же, или я тебя вытащу оттуда изъ угла, будь васъ тамъ пятьдесятъ Пиповъ а пятьсотъ Гарджери.
   -- Я только зашелъ на кладбище, проговорилъ я съ моей табуретки, плача и потираясь.
   -- На кладбище! повторила моя сестра.-- Не будь меня, давно бы ты попалъ на кладбище. Кто выкормилъ тебя рукою?
   -- Вы! сказалъ я.
   -- А зачѣмъ я это сдѣлала, хотѣла бы я знать? воскликнула моя сестра.
   Я прохныкалъ.
   -- Я не знаю.
   -- Я не знаю! сказала моя сестра.-- Я только знаю, что въ другой разъ уже этого я не сдѣлаю! По правдѣ могу сказать, я этого оартука не спускала съ себя, съ тѣхъ поръ, какъ ты родился. Счастье небольшое выйдти замужъ за кузнеца, да еще Гарджери, и не бывши тебѣ матерью.
   Мысли мои отдѣлились отъ этой рѣчи, когда я смотрѣлъ въ глубокой печали на огонь: раскаленные уголья приводили мнѣ на память бѣглаго въ болотѣ съ желѣзомъ на ногѣ, таинственнаго молодаго человѣка или мальца, пилу, пищу и мое страшное обязательство обокрасть этотъ домъ, пріютившій меня.
   -- А! сказала мистриссъ Джо, кладя щупъ на мѣсто.-- На кладбище, право! оба вы могли бы это сказать.-- Одинъ изъ насъ, замѣчу мимоходомъ, и не думалъ говорить про кладбище.-- Въ одинъ изъ этихъ дней, вы отправите меня на кладбище, славная вы останетесь парочка безъ меня.
   Она принялась приготовлять чай. Джо посмотрѣлъ на меня, какъ будто онъ въ умѣ складывалъ себя самого и разчитывалъ, какая пара выйдетъ изъ насъ при указанномъ несчастномъ событіи; послѣ этого онъ продолжалъ сидѣть, ощупывая свои свѣтлые волосы и бакенбарды и слѣдуя за мистриссъ Джо своими голубыми глазами, какъ онъ обыкновенно дѣлалъ, во время бури.
   У моей сестры была всегда одна манера рѣзать для насъ хлѣбъ съ масломъ, и манера эта никогда не неизмѣнялась. Сначала она крѣпко прижимала хлѣбъ лѣвою рукой къ своему нагруднику, откуда въ него попадала подчасъ иголка или булавка, переходившая потомъ въ наши рты. Далѣе она захватывала ножомъ масло (не слишкомъ щедро) и размазывала его по хлѣбу, какъ пластырь, дѣйствуя ножомъ съ обѣихъ сторонъ, съ необыкновенною ловкостью и аккуратно подчищая и кругомъ корки. Потомъ она окончательно обтирала ножъ по краю этого пластыря и тогда уже отпиливала толстый ломоть во всю ширину хлѣба, который въ заключеніе разсѣкала пополамъ: одна половина доставалась Джо, а другая мнѣ.
   Въ настоящемъ случаѣ, хотя я былъ очень голоденъ, но не смѣлъ ѣсть моего куска. Я чувствовалъ, что я долженъ имѣть въ запасѣ что-нибудь для моего страшнаго незнакомца и его союзника, еще страшнѣйшаго молодаго человѣка. Я зналъ, мистриссъ Джо была скопидомка въ своемъ хозяйствѣ, и мои поиски могли ничего не открыть въ кладовой. Поэтому я решился припрятать въ штанину мой ломоть хлѣба съ масломъю.
   Это требовало отъ меня однакоже, я находилъ, страшной рѣшительности, мнѣ это было такъ же тяжело сдѣлать, какъ будто я рѣшался спрыгнуть съ верхушки высокаго дома или нырнуть въ самую глубину морскую. И ничего не подозрѣвавшій Джо еще болѣе затруднялъ мое положеніе. Связанные между собою узами страданія и пріязни, мы обыкновенно каждый вечеръ сравнивали наши ломти, послѣ каждаго откуса молча выставляя ихъ на удивленіе другъ друга и для поощренія дальнѣйшимъ усиліямъ. Сегодняшній вечеръ Джо нѣсколько разъ приглашалъ меня приступить къ нашему обычному дружескому состязанію, выставляя свой быстро уменьшавшійся ломоть, и каждый разъ онъ видѣлъ меня съ моею желтою кружкой чая на одномъ колѣнѣ и нетронутымъ кускомъ хлѣба съ масломъ на другомъ. Наконецъ я съ отчаяніемъ размыслилъ, что задуманное мною дѣло должно быть исполнено, и что лучше всего будетъ исполнить его самымъ неправдоподобнымъ образомъ, согласно съ обстоятельствами. Я воспользовался минутою, когда Джо не глядѣлъ на меня, и спустилъ ломоть въ штанину.
   Джо, очевидно, безпокоила потеря моего аппетита, и онъ задумчиво кусалъ свой ломоть, повидимому безъ всякаго смака. Онъ ворочалъ кусокъ въ своемъ ртѣ долѣе обыкновеннаго, раздумывая надъ нимъ, и въ заключеніе проглотилъ его, какъ пилюлю. Онъ готовъ былъ уже снова приняться за ту же работу, какъ вдругъ его глаза остановились на мнѣ, и онъ увидѣлъ, что мой хлѣбъ съ масломъ исчезъ.
   Удивленіе Джо, остановившагося посерединѣ своего дѣла и выпялившаго на меня глаза, было такъ замѣтно, что не могло не привлечь вниманія моей сестры.
   -- Что еще не такъ? сказала она отрывисто, ставя свою чашку.
   -- Послушай, ты знаешь, бормоталъ Джо, покачивая мнѣ головой съ упрекомъ,-- Пипъ, старый дружище! Вѣдь ты эдакъ себѣ вредъ сдѣлаешь; онъ эдакъ застрянетъ гдѣ-нибудь. Ты не могъ прожевать его, Пипъ.
   -- Что еще? повторила моя сестра рѣзче прежняго.
   -- Прокашляй хоть немножко, Пипъ, если можешь, совѣтую тебѣ, сказалъ Джо, въ совершенномъ изумленіи.-- Здоровье прежде всего.
   Моя сестра пришла въ совершенное отчаяніе, накинулась на Джо, схватила его за бакенбарды и принялась дубасить его голову и спину, а между тѣмъ, я сидѣлъ въ углу, виновно на него поглядывая.
   -- Теперь можетъ-быть ты разкажешь мнѣ, что у васъ тамъ такое, сказала сестра, едва переводившая духъ.-- Толстый боровъ, чего выпялилъ свои буркалы?
   Джо посмотрѣлъ на нее съ совершенною безпомощностью; потомъ укусилъ ломоть и взглянулъ снова на меня.
   -- Ты знаешь, Пипъ, сказалъ Джо, торжественно заложивъ послѣдній кусокъ за щеку и говоря мнѣ тихимъ голосомъ, какъ будто мы были только вдвоемъ:-- мы съ тобою завсегда были друзьями, я никогда не сталъ бы на тебя жаловаться. Но вѣдь это такой,-- онъ подвинулъ стулъ и посмотрѣлъ кругомъ на полъ и потомъ на меня,-- такой необыкновенный глотокъ это!
   -- Проглотилъ свой хлѣбъ, а? закричала моя сестра.
   -- Ты знаешь, старый дружище, сказалъ Джо, посматривая то на меня, то на мистриссъ Джо, и держа все еще кусокъ за щекою.-- Я самъ часто глоталъ, когда былъ твоихъ лѣтъ, и былъ мастеръ на это мальчишкой; но такого глотка, какъ твой, я еще не видалъ, Пипъ, только по Божіей милости ты не умеръ отъ него.
   Сестра моя набросилась теперь на меня и вытащила за волосы, произнося страшныя слова:
   -- Ступай сюда, я тебѣ дамъ лѣкарства.
   Какой-то скотина докторъ рекомендовалъ въ то время дегтярную воду, какъ отличное лѣкарство противъ всѣхъ болѣзней; и мистриссъ Джо всегда держала ее въ запасѣ въ шкапу, вполнѣ вѣря, что ея сила соотвѣтствовала ея отвратительному вкусу. Подчасъ, я помню, мнѣ задавали такой пріемъ этого элексира, что отъ меня воняло какъ отъ вновь-осмоленнаго забора. Въ этотъ вечеръ важность моего припадка требовала пріема цѣлой полбутылки этой микстуры, которую мистриссъ Джо вылила мнѣ въ глотку, защемивъ мою голову подъ рукою. Джо отдѣлался однимъ стаканомъ, который она заставила его проглотить, къ величайшему его неудовольствію, пока онъ жевалъ и раздумывалъ передъ огнемъ, подъ тѣмъ предлогомъ, что будто его тошнило. Судя по себѣ, я могъ бы утвердительно сказать, что его стошнило послѣ, если онъ прежде ничего не чувствовалъ.
   Совѣсть страшная вещь, когда она обвиняетъ взрослаго ли человѣка, или мальчика; но когда съ этою невидимою тягостью дѣйствуетъ за одно другая тягость, запрятанная въ кафтанѣ, то (я могу засвидѣтельствовать) это невыносимая кара,-- преступное сознаніе, что я рѣшился обокрасть мистриссъ Джо,-- мнѣ и въ голову не приходило, что я обрадовалъ самого Джо; я никогда не считалъ ни одной вещи въ хозяйствѣ его собственностью. Необходимость придерживать снаружи рукою мой ломоть хлѣба съ масломъ, сидя на мѣстѣ или когда посылали меня за чѣмъ-нибудь въ кухню, рѣшительно сводила меня съ ума. Потомъ каждый разъ какъ подуетъ вѣтеръ съ болота и огонь разгорится жарче въ каминѣ, мнѣ казалось, я слышалъ голосъ человѣка съ желѣзомъ на ногѣ, который связалъ меня клятвой, и который кричалъ мнѣ, что онъ не можетъ и не хочетъ голодать до утра; но что я долженъ накормить его сейчасъ же. По временамъ я думалъ: что если тотъ молодой человѣкъ, котораго онъ сдерживалъ съ такимъ трудомъ, чтобъ онъ не запустилъ въ меня своихъ рукъ, вдругъ уступитъ своему врожденному нетерпѣнію или ошибется временемъ и, не дожидаясь утра, напустится на мое сердце и печенку! Если у кого-нибудь когда-либо подымались волосы дыбомъ отъ страха, то уже конечно мои волосы стояли тогда торчмя; но можетъ-быть этого ни съ кѣмъ никогда не случалось.
   Это былъ канунъ Рождества; и мнѣ приходилось мѣшать пуддингъ къ завтрашнему дню отъ семи до восьми часовъ. Я было попробовалъ дѣлать это съ моимъ грузомъ въ штанинѣ (а это снова напомнило мнѣ человѣка съ желѣзомъ на ногѣ), во отъ такого упражненія ломоть все норовилъ спуститься къ щиколкѣ. По счастью, я успѣлъ ускользнуть и спряталъ эту дѣйствительную часть моей совѣсти на чердакѣ, въ моей спальнѣ.
   -- Слышите, сказалъ я, окончивъ мое мѣшанье и грѣясь теперь въ углу около камина, въ ожиданіи пока меня пошлютъ спать:-- пушка выстрѣлила, Джо?
   -- А! сказалъ Джо:-- значитъ, другой каторжникъ далъ тягу.
   -- Что это значитъ, Джо? сказалъ я.
   Мистриссъ Джо, всегда принимавшая на себя обязанность объяснять, сказала съ сердцемъ:-- Убѣжалъ, убѣжалъ,-- передавая это толкованіе, какъ дегтярную воду.
   Мистриссъ Джо сидѣла, наклонивъ голову надъ работой. Я вытянулъ мои губы и шепотомъ спросилъ Джо: "Что значитъ каторжникъ?" Джо скривилъ свой ротъ и прошепталъ мнѣ необыкновенно сложный отвѣтъ, изъ котораго до меня долетѣло только одно слово: "Пипъ".
   -- Вчера бѣжалъ одинъ каторжникъ, сказалъ Джо вслухъ,-- послѣ заревой пушки. Тогда тоже стрѣляли сигналъ. Теперь стрѣляютъ о другомъ.
   -- Кто это стрѣляетъ? сказалъ я.
   -- Пропади этотъ мальчишка! ввернула свое слово моя сестра, грозно смотря на меня изъ-за работы: -- что за допрощикъ такой! Не спрашивай, такъ тебѣ не солгутъ.
   Я подумалъ, что она не слишкомъ вѣжливо относилась и о себѣ, намекая, что она будетъ мнѣ лгать, еслибъ я сдѣлалъ ей вопросъ. Но она была вѣжлива только при гостяхъ.
   Въ эту минуту Джо еще усилилъ мое любопытство, стараясь какъ можно шире разинуть свой ротъ и придать ему форму слова, которое мнѣ казалось "скотъ". Естественно, я указалъ на мистриссъ Джо и прибавилъ движеніемъ рта: "она". Но Джо и слышать этого не хотѣлъ, а только разѣвалъ свой ротъ все шире и шире, повторяя, повидимому, необыкновенно сильное слово. Но я ничего не могъ понять.
   -- Мистриссъ Джо, сказалъ я, хватаясь за послѣднее средство.-- Мнѣ бы хотѣлось знать, если вы только не разсердитесь, откуда это стрѣляютъ?
   -- Господь благослови этого мальчика! воскликнула моя! сестра такимъ тономъ, какъ будто она думала вовсе не то и! скорѣе совершенно противное.-- Съ плашкота.
   -- О, о! сказалъ я, глядя на Джо.
   Джо прокашлянулъ съ упрекомъ, какъ бы желая этимъ сказать:-- вѣдь я это и говорилъ тебѣ.
   -- А позвольте спросить, что такое плашкотъ? сказалъ я.
   -- Вотъ какой этотъ мальчикъ! воскликнула моя сестра, указывая на меня иголкой и грозно покачивая головой: -- отвѣть ему на одинъ вопросъ, онъ забросаетъ тебя дюжиной. Это тюремный корабль, тамъ за болотомъ.
   -- Кого же это и зачѣмъ сажаютъ въ тюремный корабль? сказалъ я, вообще не обращаясь ни къ кому особенно, съ видомъ совершеннаго отчаянія.
   Это было уже слишкомъ для мистриссъ Джо, которая немедленно поднялась съ своего мѣста.
   -- Вотъ что я скажу тебѣ, мой милый, объявила она мнѣ.-- Я выкормила тебя рукою не для того, чтобы ты до смерти мучилъ людей. Людей сажаютъ на плашкотъ за то, что они убиваютъ, грабятъ и дѣлаютъ всякаго рода злодѣйства, и начинаютъ они обыкновенно съ разспросовъ. Теперь убирайся спать!
   Мнѣ не давали никогда свѣчки, и я отправился наверхъ въ потемкахъ; голова моя звенѣла отъ наперстка мистриссъ Джо, которая по ней отбивала имъ трель, какъ на тамбуринѣ, пристукивая при каждомъ словѣ. Я съ ужасомъ сознавалъ, что и былъ на дорогѣ къ плашкоту; я началъ съ разспросовъ, теперь готовился обокрасть мистриссъ Джо.
   Съ тѣхъ поръ, а это было очень давно, я часто думалъ,-- не многіе знаютъ, какая скрытность развивается въ ребенкѣ, когда онъ находится подъ вліяніемъ страха, какъ бы неоснователенъ ни былъ этотъ страхъ. Я до смерти боялся молодаго человѣка, который зарился на мое сердце и печенку. Я смертельно боялся моего стараго собесѣдника съ ногой, закованною въ желѣзо; я смертельно боялся самого себя, послѣ страшнаго даннаго мною обѣщанія; я не имѣлъ никакой надежды избавиться отъ него съ помощію моей сестры, которая на каждомъ шагу меня отталкивала; мнѣ страшно было даже подумать, чего бъ я не сдѣлалъ, по первому требованію, въ состояніи этой скрытности, подъ вліяніемъ страха.
   Если я засыпалъ въ эту ночь, то мнѣ мерещилось будто сильный весенній приливъ несъ меня по рѣкѣ къ плашкоту; привидѣніе пирата кричало мнѣ въ рупоръ, когда я плылъ мимо висѣлицы, чтобъ я лучше выходилъ на берегъ и разомъ поднялся на висѣлицу. Я боялся спать; я зналъ, что на разсвѣтѣ предстояло мнѣ обокрасть кладовую. Ночью сдѣлать это было невозможно; спичекъ въ то время не знали, я долженъ былъ высѣчь огонь кремнемъ и огнивомъ, и нашумѣлъ бы не менѣе самого пирата, гремѣвшаго своими цѣпями.
   Какъ только черный бархатный покровъ, заслонявшій снаружи мое маленькое окошечко, началъ сѣрѣть, я поднялся съ постели и сошелъ