Диккенс Чарльз
Холодный дом

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   

Чарльзъ Диккенсъ.

Холодный домъ.

Переводъ подъ редакціей М. А. Шишмаревой.

БЕЗПЛАТНОЕ ПРИЛОЖЕНІЕ КЪ ЖУРНАЛУ
"Живописное обозрѣніе".

Типографія Спб. акц. общ. "Слово". Ул. Жуковскаго, 21.
1904.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

   I. Въ Верховномъ судѣ
   П. Въ большомъ свѣтѣ
   III. Эсфирь
   IV. Заоблачная филантропія
   V. Утреннее приключеніе
   VI. Совсѣмъ дома
   VII. Дорожка привидѣнія
   VIII. Много грѣховъ
   IX. Знаки и намеки
   X. Переписчикъ
   XI. Нашъ дорогой братъ
   XII. На сторожѣ
   XIII. Разсказъ Эсфири
   XIV. Образецъ изящества
   XV. Белль-Ярдъ
   XVI. Томъ-Отшельникъ
   XVII. Разсказъ Эсфири
   XVIII. Леди Дэдлокъ
   XIX. Проходи!
   XX. Новый жилецъ
   XXI. Семейство Смольвидъ
   XXII. Мистеръ Беккетъ
   XXIII. Разсказъ Эсфири
   XXIV. Апелляція
   XXV. Мистеръ Снегсби все видитъ
   XXVI. Ловкіе стрѣлки
   XXVII. Еще одинъ старый служака
   XXVIII. Горнозаводчикъ
   XXIX. Молодой человѣкъ
   XXX. Разсказъ Эсфири
   XXXI. Сидѣлка и больная

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

   I. Назначенный часъ
   II. Конкурренты
   III. Винтъ нажатъ
   IV. Разсказъ Эсфири
   V. Чизни-Вудъ
   VI. Джерндайсъ съ Джерндайсомъ
   VII. Борьба
   VIII. Стряпчій и кліентъ
   IX. Національныя и домашнія дѣла
   X. Въ комнатѣ мистера Телькингорна
   XI. Въ кабинетѣ мистера Телькингорна
   XII. Разсказъ Эсфири
   XIII. Письмо и отвѣтъ
   XIV. Залогъ
   XV. Держите!
   XVI. Завѣщаніе Джо
   XVII. Развязка
   XVIII. По службѣ нѣтъ дружбы
   XIX. Разсказъ Эсфири
   XX. Разгадка
   XXI. Упрямство
   XXII. Слѣдъ
   XXIII. Взрывъ мины
   XXIV. Бѣгство
   XXV. Преслѣдованіе
   XXVI. Разсказъ Эсфири
   XXУП. Зимній день и зимняя ночь
   XXVIII. Разсказъ Эсфири
   XXIX. Перспектива
   XXX. Открытіе
   XXXI. Другое открытіе
   XXXII. Желѣзо и сталь
   XXXIII. Разсказъ Эсфири
   XXXIV. Заря новой жизни
   XXXV. Въ Линкольнширѣ
   XXXVI. Конецъ разсказа Эсфири
   

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА I.
Въ Верховномъ суд
ѣ.

   Лондонъ. Осеннія судебныя сессіи недавно открылись, и лордъ-канцлеръ вновь засѣдаетъ въ Линкольнъ-Иннской палатѣ. Отвратительная ноябрьская погода. На улицахъ такъ грязно, какъ-будто воды потопа только что сошли съ земной поверхности, и появленіе на Гольборнскомъ холмѣ какого-нибудь гигантскаго ящера мегалозавра, футовъ сорокъ длиной, нисколько не удивило бы. Моросить. Дымъ изъ трубъ стелется низко по землѣ, примѣшивая черную копоть къ падающимъ снѣжнымъ хлопьямъ, точно одѣвая ихъ въ трауръ по солнцу.
   Собаки, выпачканныя грязью, совсѣмъ неузнаваемы; лошади забрызганы ею по самыя уши. Пѣшеходы въ сквернѣйшемъ настроеніи духа, толкаются, задѣваютъ другъ друга зонтиками, скользятъ и падаютъ на перекресткахъ, гдѣ скопились и наростають, какъ сложные проценты, цѣлые слои грязи, нанесенной ногами всѣхъ, прошедшихъ здѣсь съ начала дня (если только онъ дѣйствительно начинался сегодня).
   Туманъ повсюду: и вверхъ по рѣкѣ надъ зелеными островами и лугами, и при устьѣ, гдѣ онъ окутываетъ ряды коралей и напитывается зловоніемъ нечистотъ, извергаемыхъ въ рѣку громаднымъ и грязнымъ городомъ. Туманъ надъ Эссекскими болотами и надъ Кентскими высотами: туманъ застилаетъ глаза и забирается въ горло стараго гринвичскаго инвалида, покашливающаго у очага своей богадѣльни, заползаетъ въ трубку, которую курить послѣ обѣда сердитый шкиперъ въ своей каюгб, щиплетъ за пальцы маленькаго юнгу, дрожащаго на палубѣ.
   Мосты окутаны густой пеленой тумана, и если пѣшеходу, проходящему по мосту, случится заглянуть черезъ перила, ему кажется, что онъ виситъ въ воздушномъ шарѣ надъ густыми облаками.
   Тамъ и сямъ мерцаютъ газовые рожки, замѣняя солнце въ этотъ мрачный ноябрьскій день. Многія лавки освѣтились двумя часами раньше обыкновеннаго, но газъ свѣтить тускло, какъ будто недовольный, что его зажгли раньше времени.
   Сырой день кажется еще сырѣе, туманъ еще плотнѣе, грязныя улицы еще грязнѣе у крѣпкаго свинцоваго навѣса Темпльбара,-- достойнаго оплота крѣпкоголовой корпораціи. Близъ Темпльбара, въ Линкольнъ-Иннской палатѣ, въ самомъ центрѣ тумана, засѣдаетъ лордъ великій-канцлеръ.
   Какъ ни густъ сегодня туманъ, какъ ни глубока грязь -- они не могутъ сравниться съ тѣмъ мракомъ и грязью, въ которыхъ блуждаетъ и барахтается Верховный судъ, величайшій изъ всѣхъ нераскаянныхъ грѣшниковъ передъ лицомъ неба и земли.
   Если ужъ лорду-канцлеру необходимо здѣсь засѣдать, онъ долженъ засѣдать именно въ такой день, съ туманнымъ ореоломъ вокругъ головы, облеченный въ красную мантію, подъ сѣнью красныхъ драпировокъ. Пока толстый атторней съ внушительными бакенбардами тоненькимъ голосомъ читаетъ ему нескончаемый докладъ, взглядъ его устремленъ на подвѣшанную къ потолку лампу, свѣтъ которой теряется въ туманѣ.
   Въ такой именно день десятки членовъ Суда должны быть заняты однимъ изъ десяти тысячъ пунктовъ безконечнаго процесса, стараясь уличить другъ друга въ промахахъ и недосмотрахъ; въ такой именно день должны они вязнуть по уши въ юридическихъ изворотахъ, придавъ своимъ физіономіямъ видъ полнѣйшаго безстрастія, какъ подобаетъ опытнымъ актерамъ.
   Въ такой именно день прикосновенные къ процессу стряпчіе (двумъ-тремъ изъ нихъ процессъ перешелъ по наслѣдству отъ ихъ отцовъ, сколотившихъ на немъ капиталецъ) должны засѣдать въ этой загородкѣ, похожей на колодезь, (только не тотъ, откуда вышла истина), между краснымъ столомъ архиваріуса и шелковыми мантіями адвокатовъ, имѣя передъ собою груды протоколовъ, встрѣчныхъ исковъ, приговоровъ, заявленій, показаній, отношеній, рапортовъ и прочей чепухи, нелѣпой, но дорого оплачиваемой.
   Да наполнится мракомъ этотъ залъ съ мерцающими свѣчами! Да сгустится и никогда не разсѣется застилающій его туманъ! Да не пропустятъ въ него дневнаго свѣта потускнѣвшія стекла, чтобы, заглянувъ сюда сквозь стеклянныя двери, робкій новичекъ остерегся входить, проникшись ужасомъ передъ этимъ страшнымъ мѣстомъ и замогильными звуками, доносящимися изъ глубины святилища, гдѣ, подъ балдахиномъ, точно чудовищныя привидѣнія, засѣдаютъ парики во главѣ съ лордомъ-канцлеромъ, созерцающимъ тусклую лампу.
   Таковъ Канцлерскій судъ, тотъ самый, который въ каждомъ графствѣ владѣетъ развалинами и запущенными землями; имѣетъ своихъ помѣшанныхъ въ каждомъ сумасшедшемъ домѣ, своихъ покойниковъ на каждомъ кладбищѣ, тысячи разоренныхъ истцовъ въ стоптанныхъ башмакахъ и потертомъ платьѣ, просящихъ взаймы у перваго встрѣчнаго, или протягивающихъ руку за подаяніемъ,-- тотъ самый, который даетъ сильному средства уничтожать праваго, истощаетъ деньги и терпѣніе, убиваетъ мужество и надежду, помрачаетъ разсудокъ, разбиваетъ сердца. Всякій честный человѣкъ изъ засѣдающихъ здѣсь законниковъ долженъ бы предупреждать: "лучше вытерпите какую угодно несправедливость, но не приходите сюда"!
   Кто-же можетъ присутствовать въ залѣ суда въ этотъ ненастный вечеръ кромѣ канцлера, атторнеевъ по текущему дѣлу, двухъ-трехъ адвокатовъ безъ практики, да вышеупомянутыхъ стряпчихъ? Только архиваріусъ, засѣдающій пониже судьи въ мантіи и парикѣ, и должностныя лица, необходимыя для формальностей судопроизводства; да и тѣ всѣ зѣваютъ, не получая ни крошечки удовольствія отъ разбираемаго дѣла "Джерндайса съ Джерндайсомъ" -- многолѣтняго процесса, изъ котораго всякій интересъ давно выжать.
   Стенографы и газетные репортеры исчезаютъ вмѣстѣ съ остальными судебными завсегдатаями всякій разъ, какъ приходитъ чередъ этого дѣла; мѣста ихъ пусты.
   Маленькая помѣшанная старушонка, въ измятомъ чепцѣ, въ углу залы стоитъ на скамьѣ, чтобы лучше видѣть внутренность завѣшаннаго святилища; она всегда торчитъ въ палатѣ съ начала до конца засѣданія, питая смутную надежду на какое-то рѣшеніе въ свою пользу.
   Говорятъ, что старушонка дѣйствительно одно изъ многочисленныхъ, заинтересованныхъ въ процессѣ лицъ, но навѣрное никто не знаетъ, да никто объ этомъ и не заботится. Она носитъ съ собой въ ридикюлѣ маленькій свертокъ, который называетъ своими документами, но въ сверткѣ только клочки бумага, да высушенная лавандовая трава. Подъ стражею вводятъ блѣднаго изможденнаго арестанта (это уже въ шестой разъ), чтобы онъ могъ защищать себя лично. Его обвиняютъ въ томъ, что, будучи единственнымъ душеприказчикомъ, онъ запуталъ счеты, хотя и не доказано, имѣлъ ли онъ о нихъ какое нибудь понятіе. Весьма вѣроятно, что обвиняемый невиненъ; тѣмъ не менѣе будущность его разбита.
   Разоренный истецъ періодически наѣзжаетъ изъ Шропшира, тщетно добиваясь случая поговорить съ лордомъ-канцлеромъ по окончанія засѣданія и не желая понять, что тотъ даже не вѣдаетъ объ его существованіи, хотя и раззорялъ его впродолженіе двадцати пяти лѣтъ; шропширецъ занимаетъ одно изъ ближайшихъ къ святилищу мѣсто и не спускаетъ глазъ съ лорда-канцлера, готовясь обратиться къ нему съ воззваніемъ, какъ только встанетъ съ мѣста. Писцы знаютъ просителя въ лицо и ждутъ, что изъ этого выйдетъ, предвкушая: потѣху, которая хоть ненадолго разсѣетъ хандру, нагоняемую хмурой погодой.
   Тянется дѣло Джерндайсовъ. Эта, всѣмъ надоѣвшая, тяжба такъ усложнилась съ теченіемъ времени, что даже участники не знаютъ ея сути, а юристы, поговоривъ о ней минуть пять, приходятъ къ полнѣйшему разногласію по всѣмъ пунктамъ.
   Пока тянулся процессъ, народилось безчисленное множество дѣтей, молодежь переженилась, старики перемерли. Десятки лицъ оказались участниками въ этомъ дѣлѣ, сами не зная, какъ и почему; цѣлыя семейства наслѣдовали его съ незапамятныхъ временъ. Маленькій истецъ или отвѣтчикъ, которому обѣщали игрушечную лошадку, когда тяжба будетъ выиграна, успѣлъ вырости, обзавестись настоящими лошадьми и прогаллопировать на тотъ свѣтъ. Дѣвочки, состоявшія подъ опекой суда въ качествѣ малолѣтнихъ тяжущихся, сдѣлались матерями и бабушками. Длинный рядъ судей прошелъ, не оставивъ по себѣ и слѣда; длинный списокъ лицъ-участниковъ процесса превратился въ перечень покойниковъ; осталось не болѣе двухъ-трехъ современниковъ тому Тому Джерндайсу, который застрѣлился въ кофейнѣ Канцлерской улицы, доведенный до отчаянія безконечнымъ процессомъ, а тяжбѣ все еще не предвидѣлось конца.
   Дѣло Джерндайсовъ вошло въ поговорку,-- вотъ единственное добро, которое изъ него вышло; многимъ оно принесло смерть и несчастія, но за то позабавило юристовъ. Каждый служащій въ судѣ имѣлъ къ нему какое нибудь отношеніе; каждый канцлеръ, въ бытность свою адвокатомъ, участвовалъ въ немъ; старые сизоносые адвокаты за бутылкой послѣобѣденнаго портвейна отпускаютъ надъ нимъ премилыя шутки въ дружескомъ кругу; молодые клерки изощряютъ на немъ свое судейское остроуміе. Послѣдній лордъ-канцлеръ охарактеризовалъ его замѣчательно ловко: когда знаменитый адвокатъ Блоуэрсъ выразился однажды такъ: "это случится развѣ тогда, когда съ неба посыплется дождь изъ картофеля", канцлеръ поправилъ его: "или тогда, когда мы покончимъ дѣло Джерндайса съ Джерндайсомъ". Эта шутка особенно понравилась всей судейской братіи.
   Нерѣшенный вопросъ: на сколькихъ людей этотъ процессъ наложилъ свою руку, сколькихъ погубилъ и испортилъ въ конецъ. Начиная съ предсѣдателя, окруженнаго грудами запыленныхъ документовъ съ фигурирующими въ нихъ подъ разными соусами Джерндайсомъ съ Джерндайсомъ, и кончая простымъ клеркомъ, исписавшимъ десятки тысячъ листовъ съ этимъ вѣчнымъ заголовкомъ,-- ни одна душа не сдѣлалась лучше, благодаря этому процессу. Изъ хитростей, надувательствъ, хищеній и лганья во всѣхъ видахъ ничего хорошаго вырости не можетъ.
   Служащіе въ конторахъ стряпчихъ мальчики, которымъ приказано увѣрять приходящихъ истцовъ, что мистеръ Чизль или Мизль занятъ по горло до самаго вечера, пріучаются къ уверткамъ и обману; самъ стряпчій хотя и сколотилъ кругленькій капиталецъ на этомъ процессѣ, но лишился довѣрія даже родной матери и заслужилъ презрѣніе собственныхъ дѣтей. Разные Чизли и Мизли привыкли давать обѣщанія на вѣтеръ, вродѣ того, что они почтутъ своимъ долгомъ вникнуть въ дѣльце какого-нибудь бѣдняка Дризля и посмотрятъ, что можно для него сдѣлать -- вотъ какъ только освободятся отъ дѣла Джерндайсовъ.
   Проклятый процессъ щедрой рукой разсыпалъ сѣмена мошенничества и плутней; даже тѣ, кто слѣдилъ за ними издали, нечувствительно привыкли предоставлять злу полную свободу идти своимъ путемъ и научились думать, что въ мірѣ все дурно и лучше быть не можетъ.
   Итакъ, въ самомъ центрѣ тумана и грязи засѣдаетъ лордъ-канцлеръ въ Верховномъ судѣ.
   -- Мистеръ Тенгль! взываетъ онъ, утомленный неистощимымъ краснорѣчіемъ ученаго мужа.
   -- Милордъ! отзывается Тенгль; Тенгль прославился тѣмъ, что больше всякаго другого знаетъ о дѣлѣ Джерндайса съ Джерндайсомъ. Утверждаютъ, что, по выходѣ изъ школы, онъ не читалъ ничего, кромѣ этого дѣла.
   -- Скоро вы дадите заключеніе?
   -- Милордъ! Нѣкоторые пункты не выяснены, но моя обязанность повиноваться вашей милости, слѣдуетъ уклончивый отвѣтъ мистера Тенгля.
   -- Я думаю, мы должны выслушать адвокатовъ, заявляетъ канцлеръ съ легкой улыбкой.
   Восемнадцать ученыхъ собратовъ мистера Тенгля, каждый съ краткимъ конспектомъ въ тысячу восемьсоть листовъ, вскакиваютъ точно восемнадцать фортепьянныхъ молоточковъ, отвѣшиваютъ восемнадцать поклоновъ и опускаются на свои мѣста.
   -- Мы выслушаемъ васъ въ среду черезъ двѣ недѣли, заключаетъ лордъ-канцлеръ.
   Итакъ, разсматриваемый вопросъ разрѣшится на дняхъ, но этотъ вопросъ въ сравненіи со всѣмъ дѣломъ то-же, что маленькая почка на высокомъ лѣсномъ великанѣ.
   Канцлеръ и адвокаты приподымаются; арестанта торопливо толкаютъ въ спину; истецъ изъ Шропшира восклицаетъ:
   -- Милордъ! и мгновенно умолкаетъ, призываемый къ порядку грозными взглядами судебныхъ приставовъ.
   -- Относительно молодой дѣвицы, продолжаетъ канцлеръ все еще по дѣлу Джерндайсовъ,-- молодой дѣвицы...
   -- Прошу прощенья, молодого человѣка... выскакиваетъ вистсръ Тенгль.
   -- Относительно молодой дѣвицы, отчеканивая слова, продолжаетъ лордъ-канцлеръ,-- и молодого человѣка,-- двухъ молодыхъ людей,-- (Тенгль стушевывается) -- которыхъ я пригласилъ сюда сегодня, и которые ждутъ меня въ моемъ кабинетѣ, я долженъ замѣтить, что повидаюсь съ ними и удостовѣрюсь, можно-ли будетъ помѣстить ихъ у ихъ дяди.
   -- Прошу прощенья. Онъ умеръ... еще разъ выскакиваетъ мистеръ Тенгль.
   -- У ихъ,-- сквозь очки канцлеръ смотритъ въ бумагу, лежащую на пюпитрѣ,-- у ихъ дѣдушки.
   -- Прошу прощенья... Жертва отчаянія... Кончилъ дни самоубійствомъ.
   Въ этотъ моментъ маленькій адвокатъ съ громовымъ голосомъ, вынырнувшій изъ туманной бездны, обращается къ лорду-канцлеру:
   -- Соблаговолите выслушать меня, милордъ. Это мой довѣритель. Онъ дальній родственникъ. Я въ настоящую минуту не подготовленъ объяснить суду степень родства, но онъ приходится двоюроднымъ или троюроднымъ братомъ.
   Звуки этого замогильнаго голоса еще раздаются подъ сводами зданія, а маленькій адвокатъ уже нырнулъ въ бездну тумана, гдѣ его не сыщетъ самый зоркій глазъ.
   -- Я поговорю съ обоими молодыми людьми на счетъ ихъ пребыванія у ихъ родственника; результатъ переговоровъ я изложу суду завтра утромъ.
   Канцлеръ снова готовится откланяться, когда ему представляютъ арестанта. Но достаточныхъ уликъ для его обвиненія еще не накопилось, и несчастнаго отсылаютъ обратно въ тюрьму. Шропширецъ отваживается еще на одну попытку:-- Милордъ!-- взываетъ онъ, по канцлеръ, зная его, проворно исчезаетъ; за нимъ и всѣ остальные.
   Синіе мѣшки набиваются тяжелыми связками бумагъ и уносятся клерками. Сумасшедшая старушка уходить со своими документами. Пустая зала запирается.
   Еслибъ можно было собрать и запереть въ ней всѣ совершенныя здѣсь несправедливости, все причиненное горе, и все это поджечь! Какъ хорошо было бы для всѣхъ, особенно для лицъ, запутанныхъ въ тяжбу Джерндайса съ Джерндайсомъ!
   

ГЛАВА II.
Въ большомъ св
ѣтѣ.

   А теперь, въ тотъ же ненастный вечеръ, перенесемся изъ судейскаго міра въ другую область и бросимъ бѣглый взглядъ на большой свѣтъ. Разница между тѣмъ и другимъ не такъ велика, какъ можетъ сперва показаться. И тамъ, и здѣсь царство обычая и рутины: тамъ -- спящій непробуднымъ сномъ Рипъ-Ванъ-Винкль {Голландецъ въ сказкѣ Вашингтона Ирвинга, проспавшій все время войны на независимость. Примѣч. перев.}, который проснется развѣ только отъ громоваго удара; здѣсь -- спящія красавицы, которыхъ разбудитъ когда нибудь принцъ, и завертятся тогда остановившіеся вертела на кухнѣ, и проснется заколдованное царство!
   Узокъ этотъ "большой" свѣтъ. Тѣсны его предѣлы. Даже сравнительно съ нашимъ міркомъ онъ маленькая точка. Есть въ немъ и хорошее; есть честные, благородные люди. Безспорно: и большой свѣтъ имѣетъ свое значеніе. Но какъ драгоцѣнность, обернутая толстымъ, слоемъ ваты, онъ не можетъ ни слышать, ни видѣть жизни остального міра, не можетъ знать его стремленій и порывовъ. Въ этомъ великосвѣтскомъ кругу замираетъ все живое: недостатокъ воздуха мѣшаетъ всякому здоровому развитію.
   Миледи Дэдлокъ пріѣхала на нѣсколько дней въ свой городской домъ передъ отъѣздомъ въ Парижъ, гдѣ она рѣшила провести нѣсколько недѣль; дальнѣйшія ея намѣренія неизвѣстны. Она ѣдетъ въ Парижъ развлечься,-- такъ гласитъ свѣтская молва и другихъ объясненій не допускается, а свѣтская молва непогрѣшима во всемъ, что касается высшаго свѣта. Деревенская жизнь нагнала тоску на миледи Дэдлокъ, хотя она и зоветъ свое помѣстье своимъ Линкольнширскимъ "уголкомъ". Теперь весь Линкольнширъ подъ водой. Арка моста, ведущаго въ паркъ, размыта: вся окрестность на полъ-мили затоплена и превратилась въ огромную стоячую рѣку. Изъ воды точно острова торчатъ кое-гдѣ деревья, а дождевыя струи непрерывно бороздятъ ея поверхность.
   "Уголокъ миледи сталъ чрезвычайно печаленъ. Деревья такъ напитались водой, что вѣтки и сучья, срубленные при подчисткѣ парка, падали безъ малѣйшаго треска и шума. Промокшій насквозь олень вязнетъ въ просѣкѣ парка, превратившейся въ трясину. Раздавшійся выстрѣлъ теряетъ свою звучность во влажномъ воздухѣ; дымъ отъ него медленно тянется къ холмамъ, а безконечный дождь бороздитъ ихъ зеленые склоны. Сѣренькій пейзажъ, видимый изъ оконъ миледи, постепенно темнѣлъ и наконецъ принялъ цвѣтъ туши.
   На террасѣ, прозванной сыздавна "Дорожкой привидѣнія", дождевая вода наполнила всѣ вазы, и тяжелыя капли стучатъ, стучатъ всю ночь, падая на гладкія плиты. Стѣны маленькой церкви въ паркѣ покрылись плѣсенью, дубовая каѳедра пропиталась сыростью, и по воскресеньямъ, когда церковь отопрутъ, кажется, что въ ней пахнетъ прахомъ схороненныхъ Дэдлоковъ.
   Миледи бездѣтна Въ сумерки, сидя у окна въ своемъ будуарѣ, она видѣла домикъ привратника со свѣтомъ въ рѣшетчатомъ оконцѣ и подымающимся изъ трубы дымомъ, видѣла женщину и ребенка, который бѣжалъ впереди на встрѣчу радостно улыбающемуся отцу, и это выводило ее изъ себя.
   Миледи объявила, что готова умереть со скуки, и наконецъ покинула свое помѣстье, предоставивъ его дождю, воронамъ, кроликамъ, оленямъ, куропаткамъ и фазанамъ. Портреты умершихъ Дэдлоковъ смотрѣли со стѣнъ унылыми привидѣніями, пока дворецъ не заперъ ставенъ въ старинныхъ покояхъ. Когда они вновь увидятъ свѣтъ -- этого не скажетъ намъ свѣтская молва, которая, какъ сатана, знаетъ только прошедшее и настоящее, но не будущее.
   Сэръ Ленстеръ Дэдлокъ только баронетъ, но самый вліятельный изъ баронетовъ. Фамилія его такая же древняя, какъ холмы, окружающіе его помѣстье, но, конечно, заслуживаетъ большаго почтенія по крайней мѣрѣ, по мнѣнію самого баронета, земля могла бы обойтись безъ холмовъ, но никакъ не безъ Дэдлоковъ. Вообще онъ думаетъ, что только знатныя фамиліи имѣютъ право на значеніе въ природѣ.
   Сэръ Лейстеръ -- человѣкъ строгихъ правилъ, презирающій всякую низость, готовый скорѣе умереть, чѣмъ дать поводъ сомнѣваться въ своей чести, онъ благороденъ, настойчивъ, великодушенъ, но полонъ предразсудковъ и кастовой нетерпимости.
   Сэръ Лейстеръ двадцатью годами старше своей супруги, но онъ не старѣется и какъ будто замерзъ на шестьдесятъ пятомъ году. Но временамъ у него бываютъ припадки подагры, отчего его походка нѣсколько тяжела, но онъ сохранилъ благородную осанку. У него серебристые волосы и бакенбарды; онъ носитъ тонкое жабо, бѣлоснѣжный жилетъ, синій сюртукъ со свѣтлыми пуговицами. Онъ чопоренъ, величавъ, безукоризненно вѣжливъ, предупредителенъ къ женѣ и высоко цѣнить ея достоинства. Единственная романтичная черта его -- рыцарское обожаніе жены, нисколько не ослабѣвшее съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ женатъ. Онъ женился на ней по любви. Молва гласила, что у нея не было генеалогическаго дерева, но сэръ Лейстеръ имѣлъ столько знатныхъ предковъ, что въ этомъ не нуждался; за то у миледи былъ такой запасъ красоты, надменности, ума, котораго съ избыткомъ хватило бы на цѣлый легіонъ молодыхъ леди.
   Всѣ эти качества, въ соединеніи съ богатствомъ и высокимъ общественнымъ положеніемъ, сразу выдвинули ее впередъ и поставили во главѣ великосвѣтскаго общества. Александръ Македонскій плакалъ, что не осталось міровъ для завоеваній,-- такъ по крайней мѣрѣ говорится въ исторіи; не такъ было съ миледи: покоривъ свой міръ, она вполнѣ удовлетворилась. Она устала отъ своихъ успѣховъ, пресытилась ими. Невозмутимое равнодушіе, ледяное спокойствіе,-- таковы были трофеи ея побѣдъ. Она -- образецъ благовоспитанности. Ее ничто не можетъ возмутить; еслибы ее завтра перенесли на небо, она и къ этому отнеслась бы совершенно спокойно.
   Миледи очень хороша собой, и хотя находится уже не въ расцвѣтѣ красоты, но далека еще отъ заката; прежде ее можно было назвать скорѣе хорошенькой, чѣмъ красавицей, по съ годами лицо ей пріобрѣло выраженіе гордаго аристократическаго спокойствія и стало классически прекраснымъ.
   Ея изящная фигура кажется высокой отъ того, что она "прекрасно сложена по всѣмъ статьямъ" -- какъ выражается почтенный Бобъ Стебль. Тотъ же авторитетъ, превознося ея роскошные волосы, говорить, что она "самая выхоленная женщина во всемъ табунѣ".
   Обладающая всѣми этими совершенствами, миледи Дэдлокъ, за которой неустанно слѣдитъ вниманіе свѣта, прибыла въ Лондонъ на нѣсколько дней передъ отъѣздомъ въ Парижъ.
   Въ этотъ грязный и мрачный вечеръ въ городской домъ миледи вошелъ старомодно одѣтый пожилой господинъ, присяжный повѣренный и стряпчій судебной палаты, имѣющій честь быть ходатаемъ по дѣламъ Дэдлоковъ и хранящій въ своей конторѣ множество чугунныхъ ящиковъ, помѣченныхъ этой фамиліей.
   Изъ передней, по лѣстницѣ, черезъ многочисленныя галлереи и залы, блестящія во время сезона, теперь же холодныя и угрюмыя, кажущіяся посѣтителямъ волшебными чертогами, а хозяевамъ пустыней, напудренный Меркурій проводитъ пожилого господина къ миледи.
   Пожилой господинъ на видъ невзраченъ, однако утверждаютъ, что онъ составилъ себѣ хорошее состояніе отъ брачныхъ контрактовъ и духовныхъ завѣщаній своихъ аристократическихъ кліентовъ. Онъ считается надежнымъ хранителемъ семейныхъ тайнъ и окруженъ ихъ туманнымъ ореоломъ. Въ старыхъ, обросшихъ папоротниками мавзолеяхъ, украшающихъ собою уединенныя аллеи парковъ, погребено меньше фамильныхъ секретовъ, чѣмъ въ груди мистера Телькингорна. Онъ, что называется, человѣкъ старой школы и одѣвается старомодно: панталоны до колѣнъ, завязанные лентами, черные чулки или штиблеты. Все платье всегда черное; и замѣчательно, что изъ какой бы матеріи оно ни было сшито, хоть даже изъ шелковой, оно никогда не блеститъ, не отзывается на свѣтовые лучи, какъ и его молчаливый хозяинъ. Телькингорнъ принимаетъ участіе только въ дѣловыхъ разговорахъ и то тогда, когда его спрашиваютъ. Въ великосвѣтскихъ замкахъ, на углу обѣденныхъ столовъ или у дверей гостинной онъ какъ дома, его всякій знаетъ и половина пэровъ останавливается передъ нимъ съ любезнымъ обращеніемъ: "какъ поживаете, м-ръ Телькингорнъ?" Онъ степенно выслушиваетъ всѣ эти привѣтствія и пріобщаетъ ихъ къ почтенному запасу, который хранится въ его груди.
   Миледи не одна; въ комнатѣ присутствуетъ и сэръ Лейстеръ.
   Сэръ Лейстеръ привыкъ къ Тёлькингорну и весьма радъ его видѣть. Ему нравится, что этотъ почтенный джентльменъ, несмотря на свой представительный видъ, исполненъ почтительности, что баронетъ и принимаетъ какъ должную себѣ дань. Ему нравится, что даже нарядъ Телькингорна немножко смахиваетъ на костюмъ слуги; и въ самомъ дѣлѣ, вѣдь онъ слуга Дэдлоковъ, ключникъ ихъ юридическаго погреба, сторожъ ихъ тайнъ.
   Такъ ли думаетъ о себѣ мистеръ Телькингорнъ? Можетъ быть да, можетъ быть нѣтъ. Но здѣсь мы должны сдѣлать маленькое замѣчаніе, примѣнимое какъ къ Миледи Дэдлокъ, такъ и ко всему кругу, представительницей котораго она служитъ.
   Она считаетъ себя неразгаданнымъ существомъ, совершенно непроницаемымъ для остальныхъ смертныхъ, и когда она глядитъ на себя въ зеркало, ея образъ дѣйствительно смотритъ такимъ. Однако всѣ маленькіе спутники, вращающіеся вокругъ этой планеты, начиная со служанки и кончая директоромъ итальянской оперы, знаютъ въ совершенствѣ ея слабыя струны, предразсудки, капризы; изучили ея характеръ до такой степени, съ какою ея портниха изучила ея фигуру.
   Нужно-ли ввести въ моду новый покрой платья, новый уборъ, пѣвца, танцовщика, карлика или великана, словомъ, какую нибудь новинку,-- найдется множество людей, которыхъ миледи считаетъ раболѣпствующимъ ничтожествомъ, но которые укажутъ вамъ, какъ обойтись съ нею, чтобъ устроить дѣло. Подчиняясь ей, они ловко управляютъ ею; слѣдуя ея приказаніямъ, на самомъ дѣлѣ ведутъ ее за собою, а съ нею вмѣстѣ весь ея кругъ, какъ Гулливеръ, когда онъ зацѣпилъ и увлекъ за собою весь флотъ могущественныхъ Лиллипутовъ.
   -- Если вамъ надо обратиться къ нашимъ кліентамъ, говорятъ ювелиры Блезъ и Спаркль, подразумѣвая подъ словомъ "наши" леди Дэдлокъ и остальныхъ,-- то вы должны помнить, что имѣете дѣло не съ простой публикой, должны затронуть ихъ слабую струну, а она состоитъ вотъ въ томъ-то.
   -- Какъ пустить въ іодъ эту матерію, говорятъ по пріятельски купцы Шинъ и Глоссъ фабрикантамъ, -- спросите у насъ; мы знаемъ, какъ залучить новыхъ покупателей, и ввести ее въ моду.
   -- Если вамъ угодно, чтобъ эта гравюра попала на столы моихъ покупателей изъ высшаго круга говоритъ книгопродавецъ, мистеръ Следдери,-- если вы желаете, чтобъ въ ихъ салонахъ появился этотъ карликъ или великанъ, или ищете ихъ покровительства для такого-то предпріятія,-- предоставьте это мнѣ. Я изучилъ это общество въ совершенствѣ и верчу имъ, какъ хочу.-- И говоря это мистеръ Следдери, какъ честный человѣкъ, нисколько не преувеличиваетъ.
   Потому-то весьма возможно, что и мистеръ Телькингорнъ знаетъ, что происходитъ въ душѣ Дэдлоковъ.
   -- Докладывался ли канцлеру процессъ миледи, мистеръ Телькингорнъ?-- спросилъ сэръ Лейстеръ, подавая ему руку.
   -- Да-съ. Вновь докладывался сегодня, отвѣчаетъ Тёлькингорнъ, отвѣшивая смиренный поклонъ миледи, которая сидитъ на софѣ у камина, закрываясь вѣеромъ отъ огня.
   -- Безполезно спрашивать, сдѣлано-ли что нибудь сегодня, говоритъ миледи все еще съ тѣмъ скучающимъ видомъ, съ какимъ она покинула помѣстье.
   -- Ничего такого, что-бы вы могли считать чѣмъ нибудь, сегодня не сдѣлано.
   -- И никогда не будетъ сдѣлано! говоритъ миледи.
   Сэръ Лейстеръ не выражаетъ негодованія на безконечность процесса: медленность, дорого оплачиваемое судопроизводство, безпорядокъ вещей, давно установившійся въ британской конституціи. Правда, сэръ Лейстеръ не заинтересованъ въ тяжбѣ лично; въ ней замѣшана небольшая сумма, принадлежащая собственно миледи,-- ея приданое; ему немножко дико и смѣшно, что имя Дэдлокъ стоить на первомъ планѣ въ процессѣ. Но если-бъ онъ самъ былъ запутанъ въ тяжбѣ, даже въ томъ случаѣ, несмотря на разныя задержки правосудія, на нѣкоторый ущербъ своему состоянію, онъ уважалъ-бы судъ, потому что считалъ его изобрѣтеніемъ человѣческой мудрости, долженствующимъ вмѣстѣ съ другими подобными учрежденіями устанавливать и поддерживать порядокъ въ мірѣ (разумѣется, человѣческомъ). И онъ держится того мнѣнія, что даже легкое сочувствіе жалобамъ на представителей правосудія равносильно поощренію нѣкоторыхъ лицъ низшихъ сословій къ возмущенію, по примѣру Уата Тайлора.
   -- Такъ какъ въ ряду документовъ прибавилось нѣсколько небольшихъ показаній, а у меня привычка, можетъ быть и несносная, знакомить моихъ довѣрителей со всѣми обстоятельствами дѣла -- (осторожный человѣкъ, мистеръ Телькингорнъ беретъ на себя отвѣтственности ровно на столько, на сколько надо), къ тому же вы отправляетесь въ Парижъ, то я и захватилъ бумаги съ собою.
   (Кстати: сэръ Лейстеръ тоже ѣдетъ въ Парижъ, но свѣтское общество интересуется только миледи).
   Телькингорнъ вынимаетъ бумаги, проситъ позволенія положить ихъ на столикъ, на который облокотилась миледи; вынимаетъ очки и начинаетъ читать при свѣтѣ лампы, осѣненной абажуромъ:
   -- Судебная палата. Между Джономъ Джерндайсомъ...
   Миледи прерываетъ его съ просьбой опустить по возможности юридическіе термины. Телькингорнъ взглядываетъ черезъ очки и, пропустивъ нѣсколько строкъ, продолжаетъ чтеніе. Миледи слушаетъ разсѣянно. Сэръ Лейстеръ, въ большомъ креслѣ, смотритъ въ огонь и кажется находитъ не малое удовольствіе въ безконечныхъ повтореніяхъ и многословіи судейской казуистики, видя въ ней одинъ изъ національныхъ оплотовъ. Огонь въ каминѣ разгорѣлся, а крошечный вѣеръ миледи хоть и красивъ, но безполезенъ, поэтому она. мѣняетъ положеніе и случайно бросаетъ взоръ на лежащія передъ ней бумаги; наклоняется ближе, вглядывается, и неожиданно спрашиваетъ:
   -- Кто переписывалъ это?
   Телькингорнъ умолкаетъ, удивленный оживленіемъ миледи и ея странной интонаціей.
   -- Это вы называете писарскимъ почеркомъ? спрашиваетъ она, смотря на него съ своимъ обычнымъ разсѣяннымъ видомъ и играя вѣеромъ.
   -- Не совсѣмъ.-- Вѣроятно, Тёлькингорнъ разсматриваетъ рукопись,-- этотъ почеркъ установился прежде, чѣмъ пріобрѣлъ писарскій оттѣнокъ. Отчего вы это спросили?
   -- Только затѣмъ, чтобъ нѣсколько нарушить это монотонное однообразіе. Пожалуйста продолжайте.
   Телькингорнъ снова принимается за чтеніе. Жара усиливается. Миледи закрыла лицо вѣеромъ. Сэръ Лейстеръ началъ дремать, но внезапно вскакиваетъ:
   -- Что вы сказали?
   -- Я боюсь, говоритъ мистеръ Телькингорнъ поспѣшно вставая,-- я боюсь, что миледи дурно.
   -- Слабость, шепчетъ миледи поблѣднѣвшими губами, -- смертельная слабость. Позвоните, пусть меня проводятъ въ мою комнату.
   Мистеръ Тёлькингорнъ удаляется въ другую комнату, колокольчикъ звенитъ, раздается шарканье ногъ, тишина возстановляется.
   Наконецъ Меркурій проситъ мистера Телькингорна "пожаловать".
   -- Теперь лучше, говорить сэръ Лейстеръ, приглашая стряпчаго продолжать чтеніе ему одному,-- но я сильно встревоженъ. До сихъ поръ съ миледи никогда не бывало обмороковъ, но погода сегодня ужасная, къ тому же она до смерти соскучиласъ въ нашемъ Линкольнширскомъ помѣстьи.
   

ГЛАВА III.
Эсфирь.

   Съ чего начать мой разсказъ? Какъ приступить къ изложенію тѣхъ страницъ, которыя выпали на мою долю? Меня это очень затрудняетъ, такъ какъ знаю, что я далеко не умна. Помню, когда я была еще совсѣмъ маленькой дѣвочкой, я всегда говорила своей куклѣ, оставаясь съ ней наединѣ:
   -- Ты знаешь, милочка, какая я глупенькая: будь со мной терпѣлива.
   И она сидѣла, прислоненная къ спинкѣ кресла, со своими розовыми щечками и красными губками, уставившись глазами на меня, (или, вѣрнѣе, въ пространство), пока я, работая подлѣ, повѣряла ей свои секреты.
   Милая старая кукла! Я была такимъ застѣнчивымъ ребенкомъ, что кромѣ тебя ни передъ кѣмъ не открывала своего сердца, и рѣдко передъ кѣмъ рѣшалась открыть свои уста. Еще и теперь я чуть не плачу, когда вспомню, какимъ утѣшеніемъ она была для меня. Помню, какъ, бывало, вернувшись изъ школы, я взбѣгала наверхъ въ свою комнату и съ крикомъ: "О моя милая, вѣрная куколка! Я знала, что ты поджидаешь меня!" садилась на полъ, облокачивалась на ручку ея кресла и принималась разсказывать ей все, что видѣла и слышала за время нашей разлуки.
   Я всегда была наблюдательна, и хоть не такъ понятлива, какъ другіе но молча подмѣчаю все, что передо мной происходитъ и, обдумавъ послѣ про себя, о многомъ догадываюсь. Я не отличаюсь быстрымъ соображеніемъ, но если нѣжно люблю кого нибудь, то становлюсь проницательной; впрочемъ, можетъ быть, это только заблужденіе моего тщеславія.
   Какъ очарованная принцесса въ волшебныхъ сказкахъ, (но отнюдь не очаровательная) я, съ тѣхъ поръ какъ себя помню, жила и воспитывалась у своей крестной матери; по крайней мѣрѣ я такъ звала свою воспитательницу. Это была прекрасная женщина: по воскресеньямъ ходила въ церковь три раза, по четвергамъ и пятницамъ посѣщала утреннюю службу, и не пропускала ни одной проповѣди. Она была красива и, еслибъ ея лицо освѣщалось когда нибудь улыбкой, она была-бы хороша, какъ ангелъ. Но она никогда не. улыбалась и была всегда сурова и серьезна. Думаю, что она хмурилась всю свою жизнь отъ того, что сама была такъ совершенна въ сравненіи съ другими людьми. Я чувствовала такое громадное разстояніе между собою и ею (даже принявъ въ соображеніе разницу нашихъ лѣтъ), я казалась передъ ней такой ничтожной, жалкой, пустенькой, что не могла чувствовать себя свободно въ ея присутствіи и любить ее такъ, какъ бы хотѣла. Меня вѣчно мучила мысль, что она такъ хороша, а я ея недостойна. Я горячо надѣялась, что мое сердце станетъ добрѣе, и часто бесѣдовала объ этомъ съ своей милой, старой куклой, и все таки не любила своей крестной такъ, какъ должна бы была, какъ любила бы, еслибъ не была такой дурной дѣвочкой.
   Все это дѣлало меня болѣе сдержанной и скромной, чѣмъ я была отъ природы, и только съ куклой, съ моимъ единственнымъ другомъ, я чувствовала себя легко и свободно. Особенно помогъ этому одинъ случай, когда я была еще очень маленькой дѣвочкой. Я никогда не слышала о своей матери; я не слыхала и объ отцѣ, но больше интересовалась матерью. Не помню, чтобы когда нибудь я носила траурное платье; мнѣ не показывали могилы родителей, не говорили, гдѣ они похоронены. Меня учили молиться только за крестную, и ни за кого другого изъ родныхъ. Нѣсколько разъ я обращалась съ разспросами къ Рахили, нашей единственной служанкѣ (тоже прекрасной женщинѣ, но суровой ко мнѣ), когда она укладывала меня спать, но она отвѣчала: "Спокойной ночи, Эсфирь!" брала свѣчу и уходила.
   Во сосѣдней школѣ, гдѣ я была полупансіонеркой, меня звали: "маленькая Эсфирь Соммерсонъ", и хотя тамъ было семь дѣвочекъ, но я ни у одной не бывала. Правда, всѣ онѣ были много старше меня, умнѣе и развитѣе, но кромѣ того насъ раздѣляло и еще что-то. Я хорошо помню, какъ въ первую недѣлю моего поступленія въ школу одна изъ дѣвочекъ, къ величайшей моей радости, приглашала меня къ себѣ; но крестная послала письмо съ категорическимъ отказомъ, и я не пошла къ ней, да и къ другимъ не ходила. Былъ день моего рожденія. Всѣ ученицы праздновали такіе дни и послѣ разсказывали мнѣ, какъ у нихъ собирались гости, какъ онѣ веселились; для меня-же этотъ день былъ самымъ печальнымъ въ цѣломъ году.
   Я уже говорила о томъ, что, если мое тщеславіе не обманываетъ меня (я могу быть тщеславна, не сознавая это), я проницательна, когда дѣло касается и тѣхъ, кого я люблю. Я по натурѣ очень привязчива, вѣроятно и теперь страдала бы такъ же сильно, какъ въ тотъ достопамятный день (если только сердце человѣка можетъ два раза переживать такіе удары).
   Отобѣдавъ, мы съ крестной сидѣли у камина. Часы тикали, огонь трещалъ и долго не слышалось больше ни звука. Случайно я подняла глаза отъ работы и робко взглянула на крестную: она смотрѣла на меня суровымъ взглядомъ.
   -- Лучше бы, Эсфирь, не знать тебѣ дня своего рожденія!, Лучше бы тебѣ совсѣмъ не родиться!
   Я залилась слезами и рыдая проговорила:
   -- О, крестная! Дорогая, хорошая! Отчего? Ради Бога скажите! Можетъ быть мама умерла въ день моего рожденія?
   -- Нѣтъ. Не спрашивай меня, дитя.
   -- О, прошу васъ, разскажите что-нибудь о ней. Пожалуйста разскажите, голубушка крестная! Что я сдѣлала? Отчего она умерла? Почему я отличаюсь отъ другихъ дѣтей? Чѣмъ я виновата? О не уходите, крестная! поговорите со мною!
   Огорченная, перепуганная, я ухватилась за ея платье и бросилась передъ нею на колѣни, но она только говорила:
   -- Пусти меня!
   Вдругъ крестная встала. Ея суровое лицо имѣло такую власть надо мною, что я сразу прервала свою горячую рѣчь. Мои дрожащія рученки, которыя цѣплялись за нее, страстно умоляя о прощеніи, опустились подъ ея взглядомъ, и я прижала ихъ къ сильно бьющемуся сердцу. Она подняла меня, усадила и сѣла передо мною; какъ теперь вижу ея нахмуренныя брови и поднятый палецъ и слышу ровный, безстрастный голосъ.
   -- Твоя мать -- позоръ для тебя, а ты для нея. Наступитъ время, и скоро, когда ты поймешь это лучше, какъ можетъ понять только женщина! Я ей простила -- (но суровое лицо при этомъ нисколько не смягчилось) -- все зло, которое она мнѣ сдѣлала, и не стану больше объ этомъ говорить, хотя одинъ Богъ знаетъ, сколько я выстрадала. Тебѣ же, несчастное дитя, осиротѣвшее со дня рожденья, каждая изъ этихъ злополучныхъ годовщинъ напоминаетъ о твоемъ позорѣ и униженіи. Молись, чтобъ чужіе грѣхи не пали на твою голову, какъ сказано въ Писаніи. Забудь о своей матери, не напоминай о ней тѣмъ, которые, забывъ о ней, великодушны къ ея дочери. Ступай!
   Когда я, совершенно убитая, собиралась уже уйти, она прибавила:
   -- Смиреніе, самоотверженіе, прилежаніе -- вотъ чѣмъ ты должна приготовиться къ жизни, запятнанной съ самаго начала. Ты отличаешься отъ другихъ дѣтей тѣмъ, что кромѣ первороднаго грѣха надъ тобою тяготѣетъ еще другой!
   Я ушла въ свою комнату, дотащилась до постели и прижалась мокрой отъ слезъ щекой къ щекѣ своей куклы; прижимая къ груди этого единственнаго друга, я плакала, пока не уснула. Хотя я не вполнѣ понимала свое горе, однакожъ сознавала, что никому на землѣ я не принесла радости, ни для кого не была тѣмъ, чѣмъ Долли для меня.
   О, какъ дорога она мнѣ стала! Какъ часто потомъ, сидя съ нею вдвоемъ, повѣряла ей исторію моего рожденія; говорила, какъ я постараюсь загладить вину своего появленія на свѣтъ (которая мнѣ казалась безспорной, хотя я и чувствовала свою невиновность); какъ я буду, когда выросту, трудолюбива, безропотна, добра, и попытаюсь заслужить хоть чью-нибудь любовь,-- если это возможно для меня.
   При воспоминаніи объ этомъ у меня невольно навертываются слезы,-- надѣюсь, что это не дастъ повода обвинить меня въ чрезмѣрной снисходительности къ себѣ. Я не слезлива и веселаго права, но въ эту минуту не могу удержаться отъ слезъ. Ну, довольно, продолжаю.
   Пропасть, отдѣлявшая меня отъ крестной, послѣ этого случая еще увеличилась. Я чувствовала, что я лишняя въ ея домѣ, и мнѣ стало еще труднѣе подойти къ ней, хотя благодарность къ ней горѣла въ моемъ сердцѣ сильнѣе прежняго.
   То же я чувствовала по отношенію къ своимъ соученицамъ, къ Рахили и въ особенности къ ея дочери, которою она гордилась, и которая бывала у нея два раза въ мѣсяцъ. Я сдѣлалась еще сдержаннѣе, молчаливѣе, прилежнѣе. Однажды въ солнечный день я возвращалась изъ школы съ книгами и портфелемъ, слѣдя за длинною тѣнью, которую отбрасывала моя фигура; я хотѣла но обыкновенію незамѣтно проскользнуть наверхъ, но крестная, выглянувъ изъ гостиной, позвала меня. Съ нею сидѣлъ кто-то чужой, что было у насъ явленіемъ необычнымъ. Это былъ господинъ съ серьезнымъ лицомъ, одѣтый весь въ черное, въ бѣломъ галстукѣ и золотыхъ очкахъ; на его часовой цѣпочкѣ висѣли тяжелые брелоки, а на мизинцѣ былъ огромный перстень.
   -- Вотъ эта дѣвочка, сказала крестная шепотомъ и прибавила своимъ обыкновеннымъ, суровымъ голосомъ, -- вотъ Эсфирь, сэръ!
   Джентльменъ поправилъ очки, поглядѣлъ на меня и сказалъ: "Подойдите ближе, милочка!". Затѣмъ пожалъ мнѣ руку и попросилъ снять шляпку. "А!" сказалъ онъ, когда я исполнила его приказаніе, и прибавилъ: "Да!". Потомъ снялъ очки, уложилъ ихъ въ красный футляръ я принялся вертѣть его въ рукахъ. Откинувшись на спинку кресла, онъ кивнулъ крестной, и она сказала: "Можешь идти, Эсфирь!".
   Я сдѣлала реверансъ и ушла.
   Послѣ того прошло почти два года и мнѣ было уже четырнадцать лѣтъ. Въ одну страшную ночь мы съ крестной сидѣли у камина. Я по обыкновенію сошла къ ней въ девять часовъ, читать ей вслухъ библію. На этотъ разъ я читала евангеліе отъ Іоанна, о томъ, какъ привели къ Спасителю грѣшницу, и онъ наклонившись писалъ пальцемъ на пескѣ.-- "Когда же они продолжали спрашивать Его, Онъ восклонившись сказалъ имъ: кто изъ васъ безъ грѣха, первый брось въ нее камень".
   Я замолчала, потому что крестная быстро встала со стула и, сжавъ голову руками, страшнымъ голосомъ прокричала другое мѣсто изъ Писанія:
   -- "Бодрствуйте, чтобы Онъ, пришедши внезапно, не засталъ васъ спящими! И что вамъ говорю, говорю есѣмъ: бодрствуйте!" и съ этими словами она упала на полъ.
   Мнѣ не было надобности звать на помощь: ея страшный вопль, прозвучавшій по всему дому, былъ слышенъ даже на улицѣ. Ее несли въ постель. Она пролежала болѣе недѣли, но съ виду нисколько не измѣнилась. На ея нахмуренномъ лицѣ застыло выраженіе непреклонности, къ которому я привыкла. Я не отходила отъ нея ни днемъ, ни ночью и, опустивъ голову къ ней на подушку, чтобъ мой шепотъ былъ ей лучше слышенъ, осыпала ее поцѣлуями, благодарила, молилась за нее, умоляла простить и благословить меня, подать знакъ, что она меня слышитъ и понимаетъ. Но ея лицо осталось неподвижно и до самаго конца сохранило гнѣвное выраженіе, которое не измѣнила даже смерть.
   На другой день послѣ похоронъ снова явился джентльменъ въ черномъ платьѣ и бѣломъ галстукѣ. Мистрисъ Рахиль позвала меня, и я нашла его въ той же позѣ и на томъ же мѣстѣ, какъ будто онъ и не оставлялъ его.
   -- Мое имя Кенджъ, сказалъ онъ:-- можетъ быть вы припомните: Кенджъ и Карбой, Линкольнъ-Иннъ.
   Я отвѣчала, что помню его первое посѣщеніе.
   -- Пожалуйста, сядьте здѣсь, поближе ко мнѣ, и не сокрушайтесь -- это вѣдь не поможетъ. Я не имѣю надобности говорить вамъ, мистрисъ Рахиль,-- вы и такъ хорошо знакомы съ дѣлами покойной миссъ Бербери -- что ея доходъ былъ пожизненный, и что юная леди по смерти своей тетки...
   -- Моей тетки, сэръ?
   -- Безполезно продолжать обманъ теперь, когда для этого нѣтъ цѣли, проговорилъ дружелюбно мистеръ Кенджъ,-- ваша тетка de facto, но ne по закону. Не разстраивайтесь! Не плачьте, не дрожите!-- Мистрисъ Рахиль, безъ сомнѣнія, нашъ юный другъ слыхалъ о Джерндайсѣ съ Джерндайсомъ?
   -- Никогда, отвѣчала Рахиль.
   -- Возможно ли! воскликнулъ Кенджъ, поднимая очки,-- нашъ юный другъ (умоляю васъ не отчаиваться) никогда не слышалъ о Джерндайсѣ съ Джерндайсомъ?!
   Я покачала отрицательно головой, не понимая, о чемъ идетъ рѣчь.
   -- Не слыхать ничего о Джерндайсѣ! смотря на меня поверхъ стеколъ и вертя въ раздумьѣ футляръ, говорилъ мистеръ Кенджъ.-- Не знать ничего о величайшемъ процессѣ Верховнаго суда! Объ этомъ истинномъ памятникѣ юридической мудрости, въ которомъ каждая трудность, каждая случайность, всѣ самыя тонкія комбинаціи, всѣ формы судебной процедуры повторяются неоднократно. Такой процессъ могъ возникнуть только въ нашей великой, свободной странѣ. Сумма однѣхъ судебныхъ издержекъ въ этомъ дѣлѣ, могу сообщить вамъ, мистрисъ Рахиль, (я испугалась: не показалось ли ему, что я недостаточно внимательна, и потому онъ оборотился къ ней?) достигла въ настоящее время шестидесяти-семидесяти тысячъ фунтовъ стерлинговъ!
   Проговоривъ это, мистеръ Кенджъ, откинулся на спинку кресла.
   Несмотря на все свое стараніе, я все-таки ничего не понимала, потому что была совершенно незнакома съ предметомъ разговора.
   -- Дѣйствительно, она объ этомъ никогда не слышала, удивительно! изумлялся мистеръ Кенджъ.
   -- Миссъ Бербери, которая теперь въ райской обители... начала Рахиль.
   -- Я надѣюсь. Я убѣжденъ въ этомъ! вѣжливо подтвердилъ мистеръ Кенджъ.
   -- Она желала, чтобъ Эсфирь знала только то, что ей полезно. Она знаетъ только то, что ей преподавалось.
   -- Это очень похвально, сказалъ Кенджъ, и прибавилъ, обращаясь ко мнѣ:
   -- А теперь перейдемъ къ дѣлу. Миссъ Бербери, ваша единственная родственница (прибавляю de facto, такъ какъ по закону у васъ нѣтъ родственниковъ) умерла, и нельзя ожидать, чтобъ мистрисъ Рахиль...
   -- О, конечно нельзя, поспѣшила перебить его Рахиль.
   -- Совершенно вѣрно, подтвердилъ Кенджъ,-- нельзя ожидать, чтобъ мистриссъ Рахиль обременила себя вашимъ содержаніемъ и пропитаніемъ (прошу васъ не сокрушаться). Вы можете принять теперь предложеніе, которое мнѣ было поручено сдѣлать миссъ Бербери года два тому назадъ; тогда это предложеніе было отвергнуто, но съ тѣмъ, что я могу его возобновить въ случаѣ печальнаго событія, которое теперь и произошло. Если теперь я обнаружу, что я въ дѣлѣ Джерндайсовъ и во многихъ другихъ служу представителемъ одного человѣколюбиваго, немного страннаго джентльмена, преступлю ли я хоть сколько-нибудь осмотрительность, предписываемую моей профессіей?
   Проговоривъ это, Кенджъ вновь откинулся на спинку кресла и устремилъ взглядъ на насъ обѣихъ. Онъ, казалось, наслаждался каждымъ звукомъ своего голоса; я этому не удивлялась, такъ какъ въ самомъ дѣлѣ у него былъ сильный, сладкозвучный голосъ, сообщавшій большое значеніе каждому произнесенному имъ слову. Онъ слушалъ себя съ очевиднымъ удовольствіемъ и по временамъ качалъ въ тактъ головою и закруглялъ періоды жестомъ руки. Тогда все это производило на меня сильное впечатлѣніе. Впослѣдствіи я узнала, что онъ взялъ себѣ образцомъ одного своего кліента, важнаго лорда, и что его прозвали "краснорѣчивымъ Кенджемъ".
   -- Мистеръ Джерндайсъ, продолжалъ онъ,-- будучи увѣдомленъ о безпомощномъ (я долженъ такъ выразиться) положеніи нашего юнаго друга, предлагаетъ помѣстить ее въ перворазрядное заведеніе, гдѣ ея образованіе будетъ дополнено, гдѣ позаботятся объ ея удобствахъ, будутъ предупреждать ея желанія и надлежащимъ образомъ подготовятъ ее къ исполненію тѣхъ обязанностей, къ которымъ, если можно такъ выразиться, Провидѣнію было угодно призвать ее. Мистеръ Джерндайсъ, не ставитъ никакихъ условій. Онъ только надѣется, что нашъ юный другъ не оставитъ этого заведенія безъ его вѣдома и согласія, что она будетъ прилежна и постарается пріобрѣсти тѣ свѣдѣнія, которыя впослѣдствіи обезпечатъ ей существованіе, что она будетъ идти всегда по стезѣ добродѣтели, и такъ далѣе.
   Я теперь еще менѣе была способна говорить.
   -- Ну, что жъ на это скажетъ нашъ юный другъ? продолжалъ Кенджъ.-- Обдумайте, обдумайте. Я жду отвѣта. Но подумайте.
   Что отвѣчала безпомощная, несчастная дѣвочка на такое предложеніе,-- повторять не стану.
   Можно бы пересказать ея слова, но не съумѣю выразить, что она чувствовала тогда и что будетъ чувствовать всю свою жизнь.
   Это свиданіе происходило въ Виндзорѣ, гдѣ я жила съ тѣхъ поръ, какъ себя помню. Недѣля прошла въ приготовленіяхъ и, запасшись всѣмъ необходимымъ, я сѣла въ дилижансъ, отправляющійся въ Ридинѣ.
   Мистрисъ Рахиль, по величію своей души, не могла снизойти до того, чтобы расчувствоваться при разставаньи, но я не была такъ совершенна и горько плакала. Я думала, что должна была постараться узнать ее ближе за эти годы, заслужить ея любовь настолько, чтобъ разлука хоть сколько-нибудь ее огорчила. Когда она дала мнѣ холодный поцѣлуй, подобный тѣмъ каплямъ, что падали съ крышъ въ этотъ холодный зимній день, то совѣсть стала упрекать меня, я бросилась къ ней, говоря:
   -- Знаю, это моя вина, что вы разстаетесь со мной такъ холодно!
   -- Нѣтъ, Эсфирь, отвѣчала она,-- это ваше несчастье.
   Дилижансъ былъ уже у ворогъ, и я простилась съ ней съ тяжелымъ сердцемъ. Она ушла прежде, чѣмъ мой багажъ успѣли положить на верхъ кареты, и затворила за собою дверь. Пока я могла видѣть домъ, я сквозь слезы смотрѣла на него изъ окна. Крестная мать оставила Рахили все свое имущество, и оно было назначено въ продажу. Старый коверъ съ розами, лежавшій передъ каминомъ и казавшійся мнѣ самой драгоцѣнной на свѣчѣ вещью, былъ вывѣшенъ на заборѣ и покрылся снѣгомъ. За день или за два до отъѣзда я завернула въ шаль мою старую куколку и, почти стыжусь признаться, заботливо закопала ее въ саду подъ большимъ деревомъ, осѣнявшимъ мое старое окно. Я оставила себѣ единственнаго друга, птичку, которую везла въ клѣткѣ съ собою.
   Когда домъ скрылся изъ виду, я усѣлась на низкомъ сидѣньи передъ окномъ и смотрѣла на деревья, опушенныя инеемъ, на мягкую снѣжную пелену, покрывавшую поля, на красное солнце, которое совсѣмъ не грѣло, на ледъ, съ котораго коньки и полозья салазокъ катавшихся дѣтей счистили снѣгъ, и который блисталъ, какъ полоса расплавленнаго металла.
   Въ противоположномъ углу кареты сидѣлъ джентльменъ, закутанный въ безчисленныя одежды и казавшійся отъ этого очень толстымъ; онъ. смотрѣлъ въ другое окно и не обращалъ на меня ни малѣйшаго вниманія.
   Я думала объ умершей крестной, о той ночи, когда я ей читала, о томъ суровомъ нахмуренномъ выраженіи, которое упорно сохраняло ея лицо даже на смертномъ одрѣ, о незнакомомъ мѣстѣ, куда я ѣду, о тѣхъ, кого тамъ встрѣчу, какіе они будутъ, какъ отнесутся ко мнѣ...
   Вдругъ чей-то голосъ заставилъ меня вздрогнуть; онъ произнесъ:-- За какимъ чертомъ вы плачете?
   Я такъ испугалась, что могла только прошептать: "я, сэръ?" понявши, что голосъ принадлежалъ закутанному джентльмену, глядѣвшему въ другое окно кареты.
   -- Да, вы? сказалъ онъ, повернувшись ко мнѣ.
   -- Я не знала, сэръ, что плачу, заикнулась было я.
   -- Ну такъ знайте, сказалъ джентльменъ,-- посмотрите-ка.
   Онъ нѣжно провелъ по моимъ щекамъ мѣховымъ обшлагомъ своего рукава и показалъ мнѣ, что онъ сталъ влажнымъ.
   -- Ну, теперь знаете?
   -- Да, сэръ.
   -- О чемъ вы плачете? вы не хотите ѣхать туда?..
   -- Куда, сэръ?
   -- Туда, куда ѣдете.
   -- Я очень рада ѣхать туда.
   -- Такъ смотрите-жъ веселѣе.
   Онъ казался мнѣ очень страннымъ, или скорѣе та часть его лица, которую было видно, потому что весь онъ былъ закутанъ до подбородка, а лицо пряталось въ мѣховую шапку съ наушниками, но я уже не боялась его и совсѣмъ успокоилась. Поэтому я сообщила ему, что плакала должно быть оттого, что моя крестная умерла, а мистрисъ Рахиль нисколько не опечалена разлукой со мною.
   -- Проклятая мистрисъ Рахиль! Пусть она улетитъ къ чорту на помелѣ!
   Я чуть было опять не испугалась, съ изумленіемъ посмотрѣла на него, и должна была сознаться, что у него добрые глаза. Онъ продолжалъ сердито ворчать про себя, давая мистрисъ Рахиль разныя прозвища. Немного спустя онъ разстегнулъ свой плащъ, казавшійся мнѣ такимъ широкимъ, что могъ "бы покрыть всю карету, и засунувъ руку въ боковой карманъ, сказалъ:
   -- Смотрите сюда, въ этой бумагѣ -- (бумага была свернута очень аккуратно) -- кусочекъ пуддинга съ коринкой, чудеснаго, самаго лучшаго на свѣтѣ, снаружи слой сахару, толщиною въ дюймъ, точно сало на баранинѣ въ мясныхъ лавкахъ. Есть еще пирожокъ; такіе приготовляютъ только во Франціи. Какъ бы вы думали, съ какой начинкой? Изъ печенки самаго жирнаго гуся! Вотъ такъ пирогъ! Посмотрю, какъ вы его скушаете.
   -- Очень вамъ благодарна, сэръ. Надѣюсь, что вы не обидитесь, но я не могу ихъ съѣсть, мнѣ не позволяютъ ѣсть жирнаго.
   -- Снова срѣзался! вскричалъ джентльменъ.
   Я никакъ не могла понять, что бы это значило. Онъ выбросилъ пирогъ за окно.
   Больше онъ не проронилъ ни слова до тѣхъ поръ, пока не вышелъ изъ кареты, не доѣзжая Ридинга. Прощаясь, онъ пожалъ мнѣ руку и совѣтовалъ быть доброй и прилежной. Должна сознаться, что я почувствовала себя легче послѣ его ухода, но впослѣдствіи я часто ходила гулять къ тому верстовому столбу, у котораго онъ вышелъ, надѣясь съ нимъ встрѣтиться. Но этого не случилось и постепенно онъ исчезъ изъ моей памяти.
   Когда карета остановилась, въ окно заглянула какая-то дама въ чрезвычайно опрятномъ костюмѣ, и сказала:
   -- Миссъ Донни.
   -- Нѣтъ, сударыня: Эсфирь Семмерсонъ.
   -- Я знаю, сказала дама,-- миссъ Донни.
   Тогда я поняла, что это она сама рекомендуется мнѣ, и извинилась за свою ошибку.
   Служанка, такая-же опрятная, какъ ея барыня, снесла мой багажъ въ маленькую зеленую телѣжку, гдѣ мы и усѣлись втроемъ.
   -- Все готово для васъ, Эсфирь, говорила дорогой миссъ Донни, -- планъ вашего образованія составленъ сообразно съ желаніями вашего опекуна, мистера Джерндайса.
   -- Кого вы сказали, сударыня?
   -- Вашего опекуна, мистера Джерндайса, повторила она.
   Я стала втупикъ и глядѣла такъ разсѣянно, что миссъ Донни подумала, не сдѣлалось-ли мнѣ дурно отъ холода, и предложила понюхать свой флаконъ съ солями.
   -- Вы знаете моего опекуна, сударыня? рѣшилась я наконецъ выговорить.
   -- Не лично, Эсфирь, но черезъ его повѣренныхъ, Кенджа и Карбоя. Превосходный человѣкъ мистеръ Кенджъ, и какъ краснорѣчивъ! Нѣкоторые его періоды неподражаемы!
   Въ душѣ я была съ этимъ согласна, но отъ смущенія не рѣшалась подтвердить вслухъ. Вскорѣ мы прибыли на мѣсто, и мое смущеніе усилилось еще болѣе, потому что я не успѣла приготовиться и собраться съ духомъ. Никогда не забуду, какой неловкой и неувѣренной я себя чувствовала въ этотъ первый вечеръ въ Гринлифѣ, -- такъ назывался домъ миссъ Донни. Но скоро это прошло и я такъ къ нему привыкла, точно сто лѣтъ въ немъ прожила, и прежняя жизнь у крестной стала казаться мнѣ сномъ.
   Нигдѣ въ свѣтѣ не найдете вы такого порядка, чистоплотности и аккуратности, какіе царствовали въ Гринлифѣ.
   Занятія были распредѣлены по часамъ, и каждое дѣло исполнялось въ свое время. Насъ, пансіонерокъ, было двѣнадцать и двѣ учительницы: миссъ Донни и ея сестра. Такъ какъ меня готовили тоже въ учительницы, то кромѣ совмѣстнаго обученія съ другими, я понемногу стала помогать миссъ Донни въ занятіяхъ, въ этомъ была вся разница между мною и другими ученицами; во всемъ же остальномъ къ намъ относились совершенно одинаково. По мѣрѣ увеличенія своихъ познаній, я могла больше помогать своимъ наставницамъ, и занятія съ дѣтьми поглощали все мое время; это мнѣ доставляло удовольствіе, потому что дѣвочки очень меня любили.
   Когда поступала новенькая, всегда немножко скучавшая по родномъ домѣ, робкая и печальная, она была всегда заранѣе увѣрена (не знаю почему), что найдетъ во мнѣ друга; поэтому всѣ вновь поступающія сдавались на мои руки. Онѣ называли меня милой и сами были такъ милы ко мнѣ!
   Часто, вспоминая тотъ памятный день, когда я дала себѣ слово стараться быть трудолюбивой, услужливой, любящей, дѣлать добро каждому, чтобъ заслужить привязанность людей; я стыдилась, что сдѣлала такъ мало, а получила такъ много.
   Я провела въ Гринлифѣ шесть счастливыхъ, покойныхъ лѣтъ, никуда не выѣзжая, если не считать праздничныхъ поѣздокъ къ сосѣдямъ. За все это время, благодаря Бога, ни одна душа не дала мнѣ замѣтить въ день моего рожденія, что я напрасно родилась на свѣтъ; напротивъ, этотъ день приносилъ мнѣ отъ всѣхъ столько знаковъ вниманія, что моя комната бывала украшена ими до самаго Рождества.
   Въ концѣ перваго полугодія моего пребыванія въ пансіонѣ, я спросила миссъ Донни, не слѣдуетъ-ли мнѣ написать благодарственное письмо Кейджу, и съ ея разрѣшенія написала. О полученіи моего письма я была увѣдомлена слѣдующимъ оффиціальнымъ извѣстіемъ: "содержаніе вашего письма своевременно передано нашему кліенту".
   Отъ миссъ Донни я слыхала, что плата за мое обученіе вносится аккуратно. Два раза въ годъ я посылала письма того-же содержанія, и каждый разъ получала отвѣтъ въ тѣхъ же выраженіяхъ, написанный тѣмъ-же писарскимъ почеркомъ съ подписью другой рукой, принадлежащей, по всей вѣроятности, мистеру Кенджу.
   Мнѣ такъ странно, что я должна писать всѣ эти подробности, какъ будто весь этотъ разсказъ будетъ исторіей моей личной жизни; впрочемъ скоро уже моя незначительная особа отойдетъ на второй планъ картины. Итакъ повторяю, я провела шесть счастливыхъ лѣтъ въ Гринлифѣ, подростая, развиваясь и видя въ окружавшихъ меня подругахъ, какъ въ зеркалѣ, тѣ перемѣны, которыя совершались во мнѣ самой. Въ одно ноябрьское утро я получила слѣдующее письмо:

"Ольдъ-Скверъ. Линкольнъ-Иннъ.

Дѣло Джерндайса съ Джерндайсомъ.

   Милостивая Государыня!
   Нашъ кліентъ, мистеръ Джерндайсъ, принимая по распоряженію Верховнаго суда подъ свою опеку несовершеннолѣтнюю участницу въ процессѣ, желалъ бы дать ей достойную подругу и поручилъ намъ увѣдомить васъ, что онъ былъ бы радъ воспользоваться вашими услугами.
   Мы распорядились, чтобы въ будущій понедѣльникъ вамъ было взято мѣсто въ дилижансѣ, отходящемъ изъ Ридинга въ Лондонъ въ восемь часовъ утра. Васъ встрѣтитъ у гостинницы "Бѣлаго Коня" въ Пиккадилли одинъ изъ нашихъ клерковъ и будетъ имѣть честь проводить васъ въ нашу контору по вышеозначенному адресу.
   Имѣемъ честь быть вашими, милостивая государыня, покорными слугами

Кенджъ и Карбой.

Миссъ Эсфири Соммерсонъ".

   О, никогда не забыть мнѣ того впечатлѣнія, ког рое произвело это письмо у насъ въ Гринлифѣ! Какъ нѣжно всѣ онѣ привязались ко мнѣ! Милосердный Господь, сжалившись надъ моей сиротской долей, привлекъ ко мнѣ эти юныя сердца. Я едва могла перенести горесть разлуки не потому, что мнѣ хотѣлось ихъ видѣть болѣе равнодушными (этого, признаюсь, я не желала), но во мнѣ перемѣшалось удовольствіе и грусть, какое-то радостное самодовольство и сожалѣніе, такъ что мое сердце едва не разрывалось, переполненное умиленіемъ и восторгомъ.
   Мнѣ оставалось всего пять дней на сборы; каждую минуту я получала новые знаки любви и признательности отъ окружающихъ.
   Наступилъ понедѣльникъ. Меня повели по всѣмъ комнатамъ, чтобъ поглядѣть на нихъ въ послѣдній разъ. Дѣвочки нѣжно прощались со мной. Одна просила: "Дорогая Эсфирь, простись со мною у моей постели, тутъ, гдѣ въ первый разъ ты такъ ласково утѣшала меня", другая умоляла написать ей на память, что я ее буду любить; всѣ обнимали меня со слезами и съ восклицаніями: "что съ нами будетъ, когда голубушка Эсфирь насъ покинетъ?" Я старалась высказать имъ, какъ я тронута ихъ добротой ко мнѣ, какъ я благодарна каждой, какъ я ихъ люблю.
   Что сталось съ моимъ сердцемъ, когда я увидѣла, что объ миссъ Доннъ жалѣютъ обо мнѣ не менѣе ученицъ, когда служанки говорили: "Да хранитъ васъ Богъ, миссъ!", когда хромой старикъ-садовникъ, который, казалось, и не замѣчалъ меня эти годы, побѣжалъ задыхаясь за каретой, чтобы вручить мнѣ букетикъ герани, и сказалъ, что я была его свѣтомъ яснымъ (право, онъ такъ сказалъ). А когда, проѣзжая мимо школы для бѣдныхъ, я увидѣла дѣтей, махавшихъ шляпами и платками, а потомъ сѣдовласыхъ джентльмена и леди, которыхъ я иногда навѣщала, помогая ихъ дочерямъ въ занятіяхъ, и которые, хотя и считались первыми гордецами въ околоткѣ, теперь кричали мнѣ: "Эсфирь, прощайте, дай вамъ Богъ счастія!" -- что почувствовало тогда мое сердце! Я не могла удержаться отъ слезъ и, рыдая, повторяла: "какъ я благодарна, какъ я всѣмъ благодарна!"
   Вскорѣ у меня мелькнула мысль, что если я пріѣду заплаканная, причину моихъ слезъ могутъ истолковать дурно, и я старалась успокоиться, говоря себѣ: "ты должна это сдѣлать! Такъ надо, Эсфирь!" Наконецъ, мало-по-малу, мнѣ удалось овладѣть собою; я примочила глаза лавандовой водой, чтобъ изгладить слѣды слезъ, такъ какъ Лондонъ былъ уже близко.
   Я была совершенно увѣрена, что мы пріѣхали, когда оставалось еще десять миль, а когда мы дѣйствительно пріѣхали, мнѣ уже начинало казаться, что мы никогда не доѣдемъ. Однакожъ, когда карета запрыгала по камнямъ мостовой и чуть не раздавила какой-то экипажъ, а другой экипажъ чуть не раздавилъ насъ, я повѣрила, что мы дѣйствительно у цѣли нашего странствія, и не ошиблась. Мы остановились.
   На тротуарѣ стоялъ молодой человѣкъ, должно быть какъ нибудь случайно выпачкавшійся въ чернилахъ; онъ обратился ко мнѣ со словами:-- Отъ Кенджа и Карбоя, миссъ, изъ Линкольнъ-Инна.
   -- Очень рада, сэръ.
   Онъ чрезвычайно услужливо предложилъ мнѣ руку, довелъ до экипажа, присмотрѣлъ за переноской моего багажа. Я освѣдомилась у него, не было-ли гдѣ-нибудь по близости пожара, такъ улицы были полны густыми клубами дыма, и въ нѣсколькихъ шагахъ ничего нельзя было различить.
   -- О нѣтъ, миссъ, это лондонская особенность.
   -- Я никогда не слышала ни о чемъ подобномъ.
   -- Туманъ, миссъ.
   -- Неужели!
   Мы медленно покатили по такимъ грязнымъ и мрачнымъ улицамъ, какихъ, я думаю, нѣтъ больше нигдѣ въ свѣтѣ, среди такой сумятицы и безпорядка, что я удивлялась, какъ здѣсь люди не теряютъ головы.
   Потомъ, проѣхавъ подъ старыми воротами, мы вдругъ перенеслись въ тишину, и черезъ безмолвный скверъ подъѣхали къ углу страннаго зданія, къ подъѣзду съ крутой лѣстницей, напоминавшему церковную паперть; и здѣсь въ самомъ дѣлѣ было кладбище, потому что изъ окна, освѣщающаго лѣстницу, я увидѣла снаружи подъ навѣсомъ огромные памятники. Здѣсь была резиденція Кенджа и Карбоя. Молодой человѣкъ провелъ меня черезъ контору въ кабинетъ Кенджа; тамъ никого не было. Онъ услужливо пододвинулъ для меня кресло къ огню, потомъ обратилъ мое вниманіе на маленькое зеркальце, висѣвшее на гвоздѣ у камина:-- Вотъ -- въ случаѣ если бы вы пожелали передъ представленіемъ лорду-канцлеру взглянуть на себя, оправиться послѣ дороги. Впрочемъ, -- прибавилъ онъ любезно:-- въ этомъ нѣтъ надобности, увѣряю васъ.
   -- Я должна представиться лорду-канцлеру?-- спросила я съ совершеннымъ недоумѣніемъ.
   -- Только для формы, миссъ. Мистеръ Кенджъ теперь въ судѣ и поручилъ мнѣ передать вамъ его привѣтствіе и предложить освѣжиться.
   Онъ указалъ на маленькій столикъ съ бисквитами и графиномъ вина и пододвинулъ мнѣ газеты; потомъ поправилъ огонь въ каминѣ и удалился.
   Все мнѣ показалось страннымъ: и этотъ ночной сумракъ среди бѣла дня, и свѣчи, горѣвшія такимъ тусклымъ, блѣднымъ пламенемъ, что я не могла различать словъ въ газетѣ и должна была ее бросить. Поглядѣвшись въ зеркало и убѣдившись, что моя шляпа въ порядкѣ, я осмотрѣла комнату, полуосвѣщенную, съ пыльными ободранными столами, съ кучами бумагъ, со шкапами, полными книгъ, сулящихъ мало удовольствія читателю.
   Я стала прохаживаться, предавшись своимъ мыслямъ; въ каминѣ пылалъ огонь, свѣчи мерцали и оплывали; по временамъ являлся молодой человѣкъ и снималъ съ нихъ нагаръ грязными щипцами.
   Наконецъ, черезъ два часа, явился мистеръ Кенджъ. Самъ онъ нисколько не измѣнился, и былъ очень удивленъ, но кажется и доволенъ, перемѣною во мнѣ.
   -- Такъ какъ вы будете компаньонкой молодой леди, которая теперь въ кабинетѣ лорда-канцлера, то мы полагаемъ, слѣдуетъ, чтобъ и вы тамъ присутствовали, миссъ Соммерсовъ. Надѣюсь, вы не испугаетесь лорда-канцлера?
   -- Нѣтъ, сэръ,-- отвѣчала я, и дѣйствительно не видѣла причины, почему бы мнѣ его бояться.
   Мистеръ Кенджъ предложилъ мнѣ руку, и мы отправились. Завернувъ за уголъ, мы прошли подъ колоннадой въ боковую дверь и, пройдя коридоръ, очутились въ удобной комнатѣ, гдѣ застали дѣвушку и молодого человѣка. Они стояли, облокотясь о каминный экранъ и разговаривая между собою; при нашемъ появленіи они обернулись и я увидѣла прелестную дѣвушку съ роскошными золотистыми волосами, нѣжными голубыми глазами и цвѣтущимъ открытымъ личикомъ.
   -- Миссъ Ада, это миссъ Соммерсонъ,-- сказалъ Кенджъ.
   Она пошла мнѣ навстрѣчу съ привѣтливой улыбкой и протянула было руку, но передумала и поцѣловала меня. Своимъ безыскусственнымъ, обворожительнымъ обращеніемъ она сразу плѣнила меня, и черезъ нѣсколько минуть мы сидѣли уже рядомъ въ оконной нишѣ, болтая такъ легко и свободно, какъ старые друзья. Такая доброта съ ея стороны совсѣмъ ободрила меня. Какая тяжесть спала съ моей души, какое счастье почувствовать, что она довѣрится мнѣ и полюбитъ меня!
   Молодой человѣкъ, Ричардъ Карстонъ, былъ ея дальній родственникъ; она подозвала его къ намъ. Это былъ красивый юноша съ умнымъ лицомъ и съ искреннимъ, заразительнымъ смѣхомъ; стоя передъ нами, освѣщенный каминнымъ огнемъ, онъ казался такимъ довольнымъ, веселымъ. Ему было не больше девятнадцати лѣтъ; онъ былъ старше кузины двумя годами. Оба были сироты и -- что меня крайне изумило -- до сихъ поръ никогда не встрѣчались. Всѣ мы трое впервые встрѣтились въ такомъ необычайномъ мѣстѣ,-- это было главной темой нашей бесѣды. Огонь въ каминѣ уже пересталъ трещать и только мигалъ своими красными глазами, точно старый дремлющій канцлерскій левъ,-- по сравненію Ричарда.
   Мы разговаривали вполголоса, потому что въ комнату часто входилъ джентльменъ въ полной судейской формѣ и въ парикѣ кошелькомъ, а въ растворенную дверь до насъ доносились издали протяжные звуки. По словамъ входившаго, это была рѣчь, которую держалъ адвокатъ по нашему дѣлу къ лорду-канцлеру, самъ же лордъ-канцлеръ выйдетъ къ намъ черезъ пять минутъ, какъ сообщилъ онъ Кенджу.
   Вскорѣ мы услышали суету, шарканье ногъ. Кенджъ сказалъ намъ, что судъ разошелся и канцлеръ въ сосѣдней комнатѣ.
   Джентльменъ въ парикѣ кошелькомъ широко распахнулъ дверь и пригласилъ насъ пожаловать. Кенджъ пошелъ первымъ, за нимъ моя милочка, иначе я не могу ее называть, такъ дорога она мнѣ стала. Тамъ въ креслѣ за столомъ сидѣлъ лордъ-канцлеръ, весь въ черномъ; его судейская мантія, обшитая золотымъ галуномъ, лежала на сосѣднемъ стулѣ. Онъ бросилъ на насъ пытливый, но ласковый, привѣтливый взглядъ.
   Джентльменъ въ парикѣ кошелькомъ положилъ связку бумагъ на сголъ и его лордство молча выбралъ одну и, перелистывая ее, спросилъ:
   -- Миссъ Клеръ, миссъ Ада Клеръ?
   Мистеръ Кенджъ представилъ ее, и лордъ-канцлеръ посадилъ ее возлѣ себя.
   Я сейчасъ же замѣтила, что лордъ-канцлеръ восхищенъ и заинтересованъ ею, что очень тронуло меня, потому что у юнаго, прелестнаго сознанія не было другого дома, кромѣ этого сухого оффиціальнаго мѣста, и вниманіе лорда великаго канцлера должно было замѣнять ей родительскія заботы и любовь.
   -- Джерндайсъ, о которомъ идетъ рѣчь,-- началъ верховный судья, все еще перелистывая бумаги, -- Джерндайсъ изъ Холоднаго дома?
   -- Точно такъ, сэръ,-- подтвердилъ мистеръ Кенджъ.
   -- Печальное названіе,-- замѣтилъ лордъ-канцлеръ.
   -- Но мѣсто не печальное, по крайней мѣрѣ теперь,-- возразилъ на это мистеръ Кенджъ.
   -- Холодный домъ находится...
   -- Въ Гертфордширѣ, милордъ.
   -- Джерндайсъ изъ Холоднаго дома не женатъ?
   -- Холостъ, милордъ.
   Послѣ недолгаго молчанія канцлеръ спросилъ:
   -- Молодой мистеръ Ричардъ Карстонъ здѣсь?
   Ричардъ подошелъ и поклонился.
   -- Гм!-- произнесъ лордъ-канцлеръ и перевернулъ нѣсколько страницъ.
   -- Осмѣлюсь напомнить его милости, -- замѣтилъ вполголоса Кенджъ,-- мистеръ Джерндайсъ изъ Холоднаго дома озаботился пригласить подходящую компаньонку для...
   -- Для Ричарда Карстона?-- улыбаясь и тоже вполголоса спросилъ его лордство (какъ мнѣ послышалось).
   -- Для миссъ Ады Клеръ. Вотъ эта молодая леди, миссъ Соммерсовъ.
   Его лордство благосклонно посмотрѣлъ на меня и отвѣтилъ любезнымъ поклономъ на мой реверансъ.
   -- Кажется, миссъ Соммерсовъ не находится въ родствѣ ни съ кѣмъ изъ лицъ, участвующихъ въ процессѣ?
   -- Нѣтъ, милордъ! и нагнувшись къ нему, Кенджъ прибавилъ что-то шопотомъ.
   Его лордство, не отрывая глазъ отъ бумагъ, выслушалъ его, кивнулъ головою и больше не смотрѣлъ на меня до самаго нашего ухода. Кенджъ и Ричардъ стали со мною у двери, оставивъ милочку мою (какъ мнѣ вновь хочется назвать ее) бесѣдовать съ лордомъ-канцл еромъ. Она разсказала мнѣ послѣ, что онъ. разспрашивалъ ее, хорошо ли она обсудила сдѣланное предложеніе, надѣется ли быть счастливой подъ кровомъ мистера Джерндайса, и если надѣется, то почему. Потомъ онъ всталъ, любезно откланялся и, стоя минуты двѣ, говорилъ съ Ричардомъ такъ непринужденно, какъ будто и не былъ лордомъ-капцлеромъ; несмотря на свой высокій санъ, онъ понималъ, что чистосердечное, дружелюбное обращеніе лучшій доступъ къ юношескому сердцу.
   -- Очень хорошо!-- сказалъ лордъ громко, -- я отдамъ нужныя распоряженія. Мистеръ Джерндайсъ изъ Холоднаго дома выбралъ, насколько я могу судить (при этомъ онъ взглянулъ на меня), прекрасную компаньонку для молодой леди, и все устроилось наилучшимъ образомъ при данныхъ обстоятельствахъ.
   Онъ шутливо отпустилъ насъ, и мы вышли, восхищенные его привѣтливостью, благодаря которой онъ не только не потерялъ своего достоинства въ нашихъ глазахъ, а напротивъ, выигралъ.
   Доведя насъ до колоннады, мистеръ Кенджъ вспомнилъ, что ему надо еще о чемъ-то спросить и вернулся назадъ, покинувъ насъ среди тумана у кареты лорда-канцлера, ожидающей со слугами его выхода.
   -- Ну, кончено!-- вскричалъ Ричардъ.-- Куда же мы теперь отправимся, миссъ Соммерсонъ!
   -- А вы развѣ не знаете?
   -- Конечно нѣтъ.
   -- А вы, моя милочка?-- спросила я у Ады.
   -- Нѣтъ. Можетъ быть вы знаете?
   -- И я не знаю.
   Мы, смѣясь, смотрѣли другъ на друга, сравнивая себя съ дѣтьми, заблудившимися въ лѣсу, когда смѣшная старушка въ измятомъ чепчикѣ и съ толстымъ ридикюлемъ подошла къ намъ, улыбаясь и церемонно присѣдая.
   -- О! Несовершеннолѣтніе Джерндайсы! Очень счастлива, увѣряю васъ, что имѣю честь... Хорошее предзнаменованіе: юность, надежда и красота находятся здѣсь и не знаютъ, какъ выйти.
   -- Помѣшанная!-- неосторожно шепнулъ Ричардъ, не думая, что она услышитъ.
   -- Правда, помѣшанная, молодой человѣкъ, отвѣтила она такъ быстро, что онъ совсѣмъ смутился.-- Я тоже несовершеннолѣтней состояла подъ опекой суда. Въ то время я не была сумасшедшей, говорила она, низко присѣдая и улыбаясь за каждой фразой, -- я была молода, полна надеждъ и кажется была красива. Теперь все пропало. Ни то, ни другое, ни третье ни къ чему не послужило. Я имѣю честь аккуратно присутствовать на судебныхъ засѣданіяхъ. Со своими документами я жду рѣшенія. Теперь ждать недолго. День суда настанетъ. Я открыла, что шестая печать, о которой говорится въ Апокалипсисѣ,-- печать Верховнаго суда. Я давно уже это открыла. Примите мое благословеніе!
   Ада была испугана, и мнѣ пришлось отвѣтить старушкѣ. Чтобъ сдѣлать ей удовольствіе, я сказала, что мы ее благодаримъ и весьма ей обязаны.
   -- Да? сказала она жеманясь.-- Надѣюсь. А вотъ и краснорѣчивый Кенджъ, тоже съ документами. Какъ поживаете, ваше высокоблагородіе?
   -- Отлично, отлично. Не безпокойте насъ, добрая женщина, отвѣчалъ Кенджъ, уводя насъ.
   -- Я ничѣмъ не докучаю, -- продолжала старушка, идя слѣдомъ за Адой и мною.-- Я хотѣла обѣимъ пожелать счастія. Развѣ это значитъ безпокоить? Я жду рѣшенья... Очень скоро. День суда настанетъ. Это для васъ хорошее предзнаменованіе. Примите мое благословеніе!
   Она остановилась внизу лѣстницы. Оглянувшись назадъ, мы увидѣли, что она провожаетъ насъ глазами, бормоча:
   -- Молодость, надежда и кросота! Въ судѣ! И краснорѣчивый Кенджъ! А! Примите мое благословеніе!
   

ГЛАВА IV.
Заоблачная филантропія.

   Когда мы вернулись въ кабинетъ Кенджа, онъ сообщилъ намъ, что мы переночуемъ у мистрисъ Джеллиби, и добавилъ, обращаясь ко мнѣ:
   -- Полагаю, вы знаете, кто такая мистрисъ Джеллиби?
   -- Нѣтъ, не знаю, сэръ, можетъ быть мистеръ Карстонъ, или миссъ Клеръ...
   Но и они ничего не знали объ этой дамѣ.
   -- Возможно-ли! воскликнулъ мистеръ Кенджъ,-- мистрисъ Джеллиби замѣчательная женщина.
   Вставши спиной къ огню и устремивъ взоръ на пыльный предкаминный коверъ, какъ будто тамъ была написана біографія этой дамы, онъ продолжалъ:
   -- Она посвятила себя исключительно интересамъ ближнихъ. Въ разныя эпохи у нея были чрезвычайно разнообразныя увлеченія: въ настоящее время она вся поглощена Африкой и занята культурой кофейнаго дерева, воспитаніемъ туземцевъ и переселеніемъ на берега африканскихъ рѣкъ избытка англійскаго населенія. Я полагаю, что мистеръ Джерндайсъ, за которымъ ухаживаютъ всѣ филантропы, зная, какъ онъ любитъ помогать всякому хорошему дѣлу, очень высокаго мнѣнія о мистрисъ Джеллиби.
   Кенджъ поправилъ свой галстукъ и обвелъ насъ взглядомъ.
   -- А мистеръ Джеллиби? вставилъ Ричардъ.
   -- Мистеръ Джеллиби... Я думаю, что охарактеризую его всего лучше, сказавъ, что онъ мужъ мистрисъ Джеллиби.
   -- Ничтожество? подсмѣялся Ричардъ.
   -- Я не сказалъ этого, серьезно отвѣтилъ Кенджъ,-- я не могъ сказать этого, такъ какъ ничего не знаю о немъ. Я никогда не имѣлъ удовольствія его видѣть, можетъ быть онъ прекраснѣйшій человѣкъ, но вполнѣ затмѣвается блестящими достоинствами своей супруги!
   Затѣмъ онъ прибавилъ, что помѣстить насъ на ночь у Джеллиби -- распорядился самъ Джерндайсъ, чтобы избавить насъ, утомленныхъ утреннимъ путешествіемъ, отъ далекаго переѣзда въ Холодный домъ въ такую темную ночь. Завтра же поутру насъ будетъ ждать карета мистрисъ Джеллиби.
   Мистеръ Кенджъ позвонилъ, и въ кабинетъ вошелъ молодой человѣкъ. Назвавъ его мистеромъ Гуппи, Кенджъ спросилъ его, отосланъ ли мой багажъ. Мистеръ Гуппи отвѣтилъ, что багажъ отосланъ и карета готова къ вашимъ услугамъ.
   -- Мнѣ остается только, говорилъ мистеръ Кенджъ, пожимая намъ руки,-- выразить мое живѣйшее удовольствіе, (добрый вечеръ, миссъ Клеръ!), что дѣло устроилось, питаю (прощайте, миссъ Соммерсонъ!) надежду на то, что оно поведетъ къ счастію, благополучію (радъ, что имѣлъ честь съ вами познакомиться, мистеръ Карстонъ!) и будетъ выгодно всѣмъ участвующимъ во всѣхъ отношеніяхъ. Смотрите, Гуппи, доставьте ихъ туда благополучно.
   -- Куда это туда, мистеръ Гуппи? спросилъ Ричардъ, когда мы вышли.
   -- Въ Тевисъ-Иннъ, это недалеко, знаете, недалеко.
   -- Я не знаю, такъ какъ только что пріѣхалъ изъ Винчестера и никогда не бывалъ въ Лондонѣ.
   -- Это сейчасъ за угломъ. Мы обогнемъ Ченсери-Ленъ, минуемъ Гольборнъ и черезъ пять минутъ на мѣстѣ. Какъ видите, миссъ Соммерсонъ, кругомъ та же лондонская особенность. Не такъ ли?
   Моя ошибка, повидимому, его ужасно забавляла.
   -- Да, въ самомъ дѣлѣ, туманъ очень густой, сказала я.
   -- Я увѣренъ, что онъ на васъ не повліяетъ дурно, судя по вашему цвѣту лица; напротивъ, вы кажетесь еще лучше.
   Мнѣ самой было смѣшно, что я покраснѣла отъ этого комплимента, отъ котораго самъ мистеръ Гуппи былъ въ восторгѣ. Усадивъ насъ въ карету онъ сѣлъ на козлы. Мы весело билтали, смѣясь надъ своей неопытностью и незнакомствомъ съ Лондономъ. Проѣхавъ подъ аркой, мы свернули въ узкую улицу, загроможденную высокими домами -- настоящій резервуаръ для храненія тумана, и подъѣхали къ двери съ грязной мѣдной дощечкой съ надписью "Джеллиби". Множество народу, преимущественно дѣтей, толпилось подлѣ дома.
   -- Не пугайтесь, сказалъ намъ мистеръ Гуппи въ каретное окно,-- все дѣло въ томъ, что одинъ изъ маленькихъ Джеллиби застрялъ головой въ рѣшеткѣ ограды двора.
   -- Бѣдное дитя! Пожалуйста, выпустите меня поскорѣе!
   -- Не безпокойтесь, миссъ. Съ маленькими Джеллиби всегда что нибудь случается, успокопвалъ меня мистеръ Гуппи, но я бросилась къ бѣдняжкѣ.
   Это былъ самый грязный ребенокъ, какого только можно себѣ представить; застрявъ своей шеей между прутьями рѣшетки, испуганный, раскраснѣвшійся, онъ громко кричалъ. Разносчикъ молока и церковный сторожъ тянули его за ноги на улицу, надѣясь вѣроятно, что отъ этого средства онъ сожмется и пролѣзетъ. Успокоивая ребенка, я замѣтила, что у него чрезвычайно большая голова, и подумала, что тамъ, гдѣ прошла такая голова, пройдетъ и тѣло: поэтому я предложила толкать его впередъ. Мое мнѣніе было одобрено, и сторожъ съ разносчикомъ такъ энергично принялись выталкивать малютку, что немедленно бы выбросили его на дворъ, еслибъ я не придержала его за передникъ, пока Ричардъ и мистеръ Гуппи пробѣжали черезъ кухню и приняли его на свои руки. Все обошлось благополучно. Малютка остался цѣлъ и невредимъ и началъ неистово колотить мистера Гуппи палочкой отъ своего обруча.
   Изъ домашнихъ никто не показывался, кромѣ одной особы въ деревянныхъ башмакахъ, которая толкала ребенка снизу метелкой, не знаю зачѣмъ и не думаю, чтобы она сама это знала.
   Поэтому я предположила, что мистрисъ Джеллиби не было дома, но къ моему удивленію, когда та-же особа встрѣтила насъ въ коридорѣ (уже безъ деревянныхъ башмаковъ) и вошла въ комнату перваго этажа, она доложила:
   -- Вотъ двѣ молодыхъ леди, мистрисъ Джеллиби.
   На дорогѣ попадалось множество дѣтей, и намъ стоило большого труда не наступить на нихъ въ темнотѣ; когда же мы входили къ хозяйкѣ дома, какой-то ребенокъ свалился съ лѣстницы съ большимъ шумомъ, стукаясь головой о каждую ступеньку. (Послѣ Ричардъ говорилъ, что онъ насчиталъ ихъ семь). Но на лицѣ мистрисъ Джеллиби не отразилось и тѣни того безпокойства, которое было на нашихъ, -- она приняла насъ съ величайшимъ хладнокровіемъ. Это была красивая, полная женщина лѣтъ сорока или пятидесяти, очень маленькаго роста, съ прекрасными глазами, которые имѣли привычку смотрѣть куда-то вдаль, какъ будто бы (цитирую опять слова Ричарда) всматривались въ африканскій берегъ.
   -- Очень рада, что имѣю удовольствіе принять васъ у себя, сказала она пріятнымъ голосомъ.-- Я чрезвычайно уважаю мистера Джерндайса, и всѣ, кѣмъ онъ интересуется, могутъ разсчитывать на мое вниманіе.
   Поблагодаривъ ее, мы сѣли у двери на хромоногій увѣчный диванъ.
   У мистрисъ Джеллиби были прекрасные волосы, но, по несчастію, занятія Африкой мѣшали ей чесаться; ея шаль, когда она встала къ намъ на встрѣчу, осталась на стулѣ, и мы замѣтили, что ея платье не сходилось сзади и сквозь отверстіе видна была шнуровка корсета, что напоминало рѣшетку садовой бесѣдки. Комната, усѣянная бумагами и почти вся занятая огромнымъ письменнымъ столомъ, также забросаннымъ кучами бумагъ, была, должна сознаться, ужасно грязна. Разглядывая ее, мы продолжали прислушиваться къ рыданіямъ бѣднаго ребенка, упавшаго съ лѣстницы; кто-то въ задней кухнѣ старался унять его плачъ.
   Но больше всего поразила насъ дѣвушка съ измученнымъ, болѣзненнымъ, хотя и миловиднымъ личикомъ, сидѣвшая за письменнымъ столомъ. Поглядывая на насъ, она грызла ручку пера. Она вся была выпачкана въ чернилахъ, и начиная съ растрепанныхъ волосъ до крошечныхъ ножекъ въ разорванныхъ и стоптанныхъ атласныхъ туфляхъ, ни одна часть ея одежды не находилась въ порядкѣ и на своемъ мѣстѣ.
   -- Вы меня находите, дорогія мои, по обыкновенію погруженной въ занятія, сказала мистрисъ Джеллиби, снимая нагаръ съ двухъ свѣчей въ жестяныхъ подсвѣчникахъ, которыя распространяли по комнатѣ ужасный запахъ сала (другого огня въ комнатѣ не было, а въ каминѣ лежали угли, связка дровъ и кочерга).-- Но вы меня извините. Въ настоящее время я занята Африкой. Это вовлекло меня въ переписку съ должностными лицами и многими частными людьми, принимающими близко къ сердцу интересы человѣчества. Къ счастью, дѣло подвигается впередъ. На будущей недѣлѣ мы надѣемся имѣть отъ ста-пятидесяти до двухъ-сотъ семействъ, занятыхъ воздѣлываніемъ кофейнаго дерева и воспитаніемъ туземцевъ Борріобула-Га, на лѣвомъ берегу Нигера.
   Такъ какъ Ада молчала, то отвѣчать должна была я, и сказала, что, вѣроятно, такой результатъ будетъ ей пріятенъ.
   -- Мнѣ ужъ теперь пріятно, возразила мистрисъ Джеллиби.-- Я посвятила всю мою энергію, всю себя этому дѣлу. Но это пустяки, лишь бы только оно удалось! Я съ каждымъ днемъ больше вѣрую въ успѣхъ. Меня очень удивляетъ, миссъ Соммерсонъ, что вы никогда не обращали своихъ мыслей къ Африкѣ!
   Этотъ переходъ былъ такъ неожиданъ, что я совершенно растерялась и заикнулась только о климатъ...
   -- Климатъ прекраснѣйшій на свѣтѣ! воскликнула мистрисъ Джеллиби.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   -- Конечно, необходима осторожность. Но она необходима всюду. Если вы не будете остерегаться на Гольборнѣ -- васъ переѣдутъ; этого никогда не случится, если вы примите предосторожности. Такъ и въ Африкѣ.
   -- Безъ сомнѣнія, отвѣтила я, думая о Гольборнѣ.
   -- Можетъ быть, вамъ будетъ интересно взглянуть, сказала мистрисъ Джеллиби, подвигая къ намъ кипу бумагъ, -- на нѣкоторыя изъ замѣтокъ, сдѣланныхъ по этому пункту и по главному вопросу, пока я кончу письмо, которое диктовала моей старшей дочери. Рекомендую -- она мой секретарь
   Дѣвушка перестала грызть перо и отвѣтила на нашъ поклонъ полузастѣпчиво, полунадменно.
   -- Я сейчасъ кончу, хотя, прибавила мистрисъ Джеллиби съ улыбкой,-- моя работа нескончаема. Гдѣ мы остановились, Кадди?
   -- Посылаю свой привѣтъ мистеру Своллоу и прошу... прочитала Кадди.
   -- Прошу позволенія увѣдомить, согласно его письму по вопросу объ африканскомъ проектѣ... Нѣтъ Пеппи. Нѣтъ, ни за что!
   Пеппи, прервавшій африканскую корреспонденцію, былъ тотъ самый ребенокъ, который упалъ съ лѣстницы. Съ пластыремъ на лбу, онъ пришелъ показать свои ушибленныя колѣни; покрывавшія ихъ ссадины и грязь возбудили наше состраданіе, но мистрисъ Джеллиби сказала ему съ невозмутимымъ спокойствіемъ:
   -- Пошелъ прочь, негодный мальчикъ! и устремила свои прекрасные глаза снова къ Африкѣ.
   Такъ какъ она погрузилась въ диктовку, то я осмѣлилась, когда бѣдный Пеппи проходилъ мимо меня, остановить его и посадить на колѣни. Ребенокъ очень удивился, особенно, когда Ада поцѣловала его. Онъ задремалъ и, всхлипывая все рѣже и рѣже, уснулъ на моихъ руказъ. Я такъ занялась имъ, что забыла слѣдить за подробностями письма, хотя и вынесла впечатлѣніе, что оно имѣло чрезвычайно важное значеніе для Африки, и стыжусь, что такъ мало думала о немъ.
   -- Шесть часовъ! воскликнула мистрисъ Джеллиби.-- А нашъ обѣденный часъ -- пять, хотя, впрочемъ, у насъ нѣтъ опредѣленнаго времени и мы обѣдаемъ, какъ случится. Кадди, укажи миссъ Клеръ и миссъ Соммерсонъ ихъ комнаты. Можетъ быть онѣ желаютъ поправить свои туалеты.-- Вы извините меня, конечно, что я такъ мало вами занималась. О, негодное дитя! Пожалуйста, спустите его съ рукъ, миссъ Соммерсонъ!
   Я попросила оставить его у меня, искренно увѣряя, что онъ нисколько мнѣ не мѣшаетъ, снесла его къ себѣ и уложила на свою постель.
   Адѣ и мнѣ отвели двѣ смежныя комнаты. Обѣ были почти совершенно пусты и, тѣмъ не менѣе, въ обѣихъ царствовалъ безпорядокъ; занавѣска надъ моимъ окномъ была прикрѣплена вилкой.
   -- Быть можетъ, вамъ нужна горячая вода? спросила миссъ Джеллиби, ища и не находя кувшина.
   -- Если это васъ не затруднитъ...
   -- О, нисколько, вопросъ въ томъ, есть ли она, возразила миссъ Джеллиби.
   Въ комнатахъ было холодно и сыро, и признаюсь, я чувствовала себя скверно, а Ада чуть не плакала. Однако же мы развеселились, занявшись распаковкой своихъ чемодановъ. Вернувшаяся миссъ Джеллиби заявила, что, къ несчастью, горячей воды нѣтъ, -- не могутъ найти котелка, а чайникъ распаялся.
   Мы просили ее не безпокоиться и поспѣшили переодѣться, чтобъ скорѣе сойти внизъ къ огню. Въ двери постоянно заглядывали дѣтскія головки, всѣмъ любопытно было видѣть необыкновенное явленіе -- Пеппи, спящаго на моей постели; и я все время была подъ страхомъ, какъ бы дѣтскіе носики и пальчики не прищемились въ дверяхъ.
   Намъ нельзя было запереться, такъ какъ у моей двери не было ручки, а въ комнатѣ Ады хотя и была, но вертѣлась во всѣ стороны, не запирая двери. Поэтому я предложила дѣтямъ войти и расположиться у моего стола, а сама, одѣваясь, стала имъ разсказывать исторію Красной шапочки. Они притихли, какъ притаившіяся мышки, со включеніемъ и Пеппи, который проснулся передъ появленіемъ волка. Когда мы сходили внизъ, лѣстница была освѣщена свѣтильней, плавающей въ кружкѣ съ надписью: "На память о Тонбриджскихъ минеральныхъ водахъ". Въ гостиной, соединенной теперь съ рабочей комнатой мистрисъ Джеллиби открытыми дверями, молодая женщина съ распухшимъ лицомъ, подвязаннымъ фланелью, раздувала огонь и надымила такъ сильно, что мы начали кашлять и плакать, и должны были открыть окна на цѣлые полчаса.
   Все это время мистрисъ Джеллиби въ сосѣдней комнатѣ съ завиднымъ спокойствіемъ продолжала диктовать письма объ Африкѣ, что было для насъ большимъ счастьемъ, такъ какъ мы съ Адой громко хохотали, слушая разсказъ Ричарда о томъ, какъ онъ умывался въ пирожной формѣ и на своемъ туалетномъ столикѣ нашелъ котелокъ.
   Мы сошли къ обѣду послѣ семи часовъ, и предостереженія мистрисъ Джеллиби относительно осторожности оказались очень полезны, такъ какъ дырявый коверъ, покрывавшій лѣстницу и не укрѣпленный прутьями, представлялъ настоящія тенета.
   Намъ подана была рыба, ростбифъ, котлеты и пуддингъ,-- превосходный обѣдъ, если бы былъ приготовленъ, какъ слѣдуетъ, но все это было сырое. Молодая женщина, закутанная фланелью, сунула всѣ блюда на столъ, какъ попало, и на томъ успокоилась, а послѣ обѣда оставила всю посуду на ступеняхъ лѣстницы.
   Въ дверяхъ часто появлялась особа, которую мы видѣли въ деревянныхъ башмакахъ, по всей вѣроятности, кухарка; она появлялась по временамъ, ссорилась и бранилась съ первой за дверями; обѣ жили, должно быть, какъ кошка съ собакой.
   Обѣдъ тянулся долго, вслѣдствіе всякихъ неожиданныхъ случайностей, напримѣръ, блюдо съ картофелемъ опрокинулось въ угольный ящикъ, а ручка штопора оторвалась и ударила молодую женщину въ подбородокъ; но все время мистрисъ Джеллиби сохраняла полнѣйшее спокойствіе духа. Она сообщала намъ много интересныхъ подробностей о Барріобула-Га и тамошнихъ туземцахъ и получила въ продолженіе обѣда столько писемъ, что Ричардъ, сидѣвшій рядомъ съ нею, насчиталъ четыре конверта въ мясной подливкѣ на ея тарелкѣ. Это были письма отъ дамскихъ комитетовъ, отчеты и протоколы женскихъ митинговъ и запросы отъ людей, возбужденныхъ агитаціей филантроповъ, касательно культивированья кофе и туземцевъ. На нѣкоторыя письма требовались отвѣты, и хозяйка три или четыре раза высылала старшую дочь изъ-за обѣда писать ихъ. Какъ она была занята! Правду сказала она намъ, что принесла себя въ жертву дѣла.
   Мнѣ очень любопытно было знать, кто этотъ плѣшивый, смиреннаго вида господинъ въ очкахъ, который занялъ пустое мѣсто за столомъ уже послѣ того, какъ рыба была унесена. Повидимому, онъ тоже былъ причастенъ къ Барріобула-Га, только не какъ активный дѣятель, а какъ пассивный объекты по его безмолвію я приняла бы его за туземца, если бъ не бѣлый цвѣтъ колеи.
   Только когда мы вышли изъ-за стола, оставивъ его вдвоемъ съ Ричардомъ, у меня блеснула мысль: не это ли мистеръ Джеллиби? Да, это былъ онъ. Пришедшій вечеромъ молодой человѣкъ, по имени мистеръ Кволь, съ выпуклыми, лоснящимися висками, съ зачесанными назадъ волосами, отрекомендовавшійся Адѣ филантропомъ, сообщилъ ей, что онъ считаетъ супружескую чету Джеллиби -- союзомъ духа и плоти. Этотъ молодой человѣкъ иного говорилъ о своемъ значеніи въ африканскомъ вопросѣ, о своемъ проектѣ обучить колонистовъ Барріобула-Га вытачиванью фортепьянныхъ ножекъ и объяснялъ всѣ выгоды отъ осуществленія этого проекта. Онъ старался выставить передъ нами мистрисъ Джеллиби въ наилучшемъ свѣтѣ, и поминутно задавалъ ей такіе вопросы: "я думаю, вы ежедневно получаете отъ ста-пятидесяти до двухъ-сотъ писемъ по африканскому вопросу? Если моя память мнѣ не измѣняетъ, вы, кажется, однажды отослали съ одной почтой пять тысячъ циркуляровъ?". И повторялъ намъ всякій пазъ отвѣть мистрисъ Джеллиби, точно переводчикъ.
   Весь вечеръ мистеръ Джеллиби сидѣлъ въ углу, опершись головой о стѣнку въ глубокомъ уныніи. Ричардъ говорилъ, что, оставшись съ нимъ послѣ обѣда, мистеръ Джеллиби нѣсколько разъ открывалъ ротъ, какъ будто у него лежало что-то на душѣ, но сейчасъ же закрывалъ опять, чѣмъ приводилъ Ричарда въ великое смущеніе.
   Мистрисъ Джеллиби, уютно расположившаяся въ своемъ креслѣ, какъ въ гнѣздышкѣ, обложенномъ бумагами, весь вечеръ пила кофе и диктовала своей старшей дочери, а въ промежуткахъ вела диспутъ съ мистеромъ Кволемъ о всеобщемъ братствѣ людей, по поводу чего высказывала самыя высокія и прекрасныя чувства.
   Я не могла быть такой внимательной слушательницей, какъ мнѣ хотѣлось, потому что Пеппи и остальныя дѣти столпились вокругъ меня и Ады, въ углу гостиной, требуя новой сказки. Я шепотомъ разсказала имъ о Котѣ въ сапогахъ и хотѣла начать новую исторію, когда мистрисъ Джеллиби, случайно вспомнивъ о дѣтяхъ, приказала имъ идти спать. Пеп'хи потребовалъ, чтобъ уложила его въ постельку непремѣнно я, и мнѣ пришлось снести его наверхъ, гдѣ молодая женщина съ фланелевой повязкой бросилась на толпу дѣтей, какъ драгунъ на непріятеля, и упрятала ихъ въ постели. Послѣ этого я постаралась привести немного въ порядокъ наши комнаты и раздуть огонь, едва тлѣвшій въ каминѣ. "
   Входя въ гостиную, я почувствовала на себѣ взглядъ мистрисъ Джеллиби -- очевидно она презирала меня за суетность и пустоту, что меня очень огорчило, хотя я и сознавала, что не могу претендовать на высокій полетъ мыслей.
   Только около полуночи мы улучили удобную минуту и скрылись въ свои комнаты, оставивъ мистрисъ Джеллиби въ обществѣ бумагъ и неизсякаемой чашки кофе, а ея дочь ручкой пера въ зубахъ.
   -- Какой странный домъ! сказала мнѣ Ада, когда мы пришли наверхъ.-- Удивительно, что кузенъ Джонъ отослалъ насъ сюда!
   -- Я милочка, совсѣмъ смущена. Какъ ни стараюсь понять -- никакъ не могу.
   -- Чего? спросила Ада съ улыбкой.
   -- Всего. Можетъ быть и прекрасно намѣреніе мистрисъ Джеллиби облагодѣтельствовать африканскихъ туземцевъ, но Пеппи... хозяйство...
   Ада засмѣялась, обнявъ меня рукой за шею и увѣряя меня, что я кроткое, доброе, милое созданіе и совсѣмъ завладѣла ея сердцемъ.
   -- Вы никогда не унываете! Такъ заботитесь о всѣхъ, такъ беззаботно веселы и такъ скромны Вы съумѣлибы сдѣлать уютнымъ и пріятнымъ даже этотъ домъ?
   О, милочка! Въ простотѣ души она не сознавала, что, украшая меня небывалыми достоинствами, хвалитъ себя, обнаруживая всю доброту своего сердца.
   -- Могу ли я задать вамъ одинъ вопросъ? спросила я, когда мы усѣлись къ огню.
   -- Хоть тысячу!
   -- О вашемъ кузенѣ Джерндайсѣ, которому я столькимъ обязана. Опишите его мнѣ.
   Ада взглянула на меня изумленными глазами и, запрокинувъ свою золотистую головку, залилась такимъ очаровательнымъ смѣхомъ, что я не знала, чему больше удивляться: ея красотѣ, или ея неподдѣльному изумленію.
   -- Эсфирь, вы хотите, чтобы я описала вамъ кузена Джерндайса?
   -- Да, милочка, я никогда не видѣла его.
   -- Да вѣдь и я никогда его не видала!
   -- Можетъ ли быть?
   Ада разсказала мнѣ, что помнитъ съ дѣтства, какъ ея мать со слезами на глазахъ разсказывала о добротѣ и великодушіи мистера Джерндайса, и говорила, что ему можно довѣриться больше, чѣмъ кому-либо на свѣтѣ. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ послѣ смерти ея матери, онъ написалъ Адѣ такое простое, искреннее письмо, такъ чистосердечно предлагалъ поселиться у него, прибавляя, что со временемъ, исцѣлятся раны, нанесенныя злосчастнымъ процессомъ. Она съ благодарностью приняла его предложеніе. Ричардъ получилъ подобное же посланіе и далъ такой же отвѣтъ. Онъ видѣлъ Джерндайса, но только разъ, пять лѣтъ тому назадъ въ Винчестерской школѣ. Объ этомъ онъ разсказывалъ Адѣ какъ-разъ въ ту минуту, когда я ихъ увидѣла въ первый разъ. Все что онъ могъ вспомнить о Джерндайсѣ, это -- что онъ "толстый, румяный малый".
   Вотъ все, что она могла мнѣ сообщить. Я продолжала сидѣть передъ огнемъ, когда Ада уже улеглась, думала о Холодномъ домѣ и удивлялась, какимъ далекимъ кажется мнѣ вчерашній вечеръ. Не знаю, куда бы занеслись мои мысли, если бы легкій стукъ въ дверь не призвалъ меня къ дѣйствительности. Я тихонько отворила дверь и увидѣла миссъ Джеллиби со сломанной свѣчою въ кривомъ подсвѣчникѣ въ одной рукѣ и съ рюмкой для яицъ въ другой.
   -- Покойной ночи! сказала она сердитымъ голосомъ.
   -- Покойной ночи!
   -- Могу я войти! неожиданно спросила она меня все тѣмъ же сердитымъ, отрывистымъ тономъ.
   -- Конечно. Только не разбудите миссъ Клеръ.
   Она не захотѣла сѣсть, а стала у огня, обмакивая свой палецъ, выпачканный чернилами, въ рюмку съ уксусомъ и смачивая имъ чернильныя пятна на своемъ лицѣ. Долго стояла она безмолвно, мрачно нахмурившись,-- и вдругъ сказала:
   -- Ахъ, какъ бы я хотѣла, чтобы проклятая Африка провалилась къ чорту!
   Я было попробовала ее успокоить.
   -- Не говорите, миссъ Соммерсонъ! Я ее ненавижу! Отвратительная, мерзкая!
   Я сказала, что она вѣрно очень устала, приложила руку къ ея разгоряченному лбу и посовѣтовала ей лечь и успокоиться. Она продолжала стоять съ тѣмъ же угрюмымъ, нахмуреннымъ видомъ, потомъ неожиданно отставила рюмку и, обернувшись къ постели, на которой спала Ада, сказала:
   -- Какъ она хороша собой!
   Я съ улыбкой подтвердила это.
   -- Сирота?
   -- Да.
   -- Но, должно быть, училась многому? Танцамъ, музыкѣ, пѣнію? Можетъ говорить по французски, умѣетъ шить, знаетъ географію, исторію и все остальное?
   -- Конечно.
   -- А я не знаю. Я ничего не знаю! Умѣю только писать. Я всегда пишу для мамы. Какъ не стыдно было вамъ двумъ пріѣхать сегодня вечеромъ любоваться моимъ невѣжествомъ! Навѣрно, теперь вы мечтаете о себѣ Богъ знаетъ что?
   Я видѣла, что она едва удерживалась отъ слезъ, и молча глядѣла на нее. Надѣюсь, что она прочитала въ моемъ взглядѣ все участіе, которое я къ ней чувствовала.
   -- Это безобразіе!-- продолжала она.-- Вы и сами такъ думаете: весь домъ, дѣти, я -- всѣ гадки! Папа жалокъ -- и не удивительно! Присцилла пьяна -- она постоянно пьяна! Стыдно будетъ съ вашей стороны, если вы станете отрицать, что не замѣтили, когда она прислуживала за обѣдомъ, какъ отъ нея несло кабакомъ. Вы вѣдь замѣтили это?
   -- Милочка, увѣряю васъ, не замѣтила!
   -- Вы замѣтили, не отрекайтесь, вы замѣтили!
   -- О милочка! Дайте мнѣ сказать...
   -- Разсказывайте, вы вѣдь такъ умѣете разсказывать сказки, миссъ Соммерсонъ! Я не хочу васъ слушать.
   -- По вы выслушаете, если не хотите быть несправедливой. Повторяю, я не знала о томъ, что вы мнѣ сейчасъ сказали, потому что служанка не подходила ко мнѣ близко за обѣдомъ. Но разъ вы сказали, я, конечно, не сомнѣваюсь, и мнѣ очень прискорбно это слышать.
   -- И вы, конечно, ставите себѣ это въ заслугу?
   -- Нѣтъ, дорогая моя, это было бы очень глупо.
   Съ тѣмъ же недовольнымъ лицомъ она нагнулась надъ постелью и поцѣловала Аду, потомъ тихо подошла къ моему стулу. Ея грудь тяжело дышала, и мнѣ было ее безконечно жаль, но я думала, что лучше молчать.
   -- Я хотѣла бы умереть!-- вскричала она.-- Я хотѣла бы, чтобъ всѣ мы умерли, это было бы самое лучше...
   И она опустилась передо мной на колѣни, пряча свое лицо въ складкахъ моего платья, и, рыдая, стала умолять простить ее.
   Я утѣшала ее, какъ могла; хотѣла поднять, но она упиралась.
   -- Вы учите дѣвочекъ! О, если бы вы могли учить меня, какъ я стала бы у васъ учиться! Я такъ несчастна! Я такъ васъ люблю!
   Никакъ нельзя было уговорить ее сѣсть рядомъ со мною, она продолжала стоять на колѣняхъ на скамеечкѣ, уткнувшись въ мое платье. Мало по малу бѣдная измученная дѣвушка заснула; я приподняла ея голову, положила на-свое плечо и закуталась вмѣстѣ съ нею въ шаль, такъ какъ огонь потухъ и стало холодно. Сперва я напрасно старалась уснуть: передъ моими закрытыми глазами проносились образы, видѣнные втеченіе дня. Наконецъ, понемногу они стали сливаться, расплываться; мнѣ стало казаться, что на моемъ плечѣ спитъ то Ада, то одна изъ моихъ прежнихъ подругъ въ Гринлифѣ, съ которыми я какъ будто разсталась уже давно, то помѣшанная старушка. Потомъ мнѣ представился какой-то владѣлецъ Холоднаго дома, наконецъ я уже ничего не различала.
   Когда я открыла глаза, подслѣповатый день слабо боролся съ туманомъ и передо мною стоялъ маленькій грязный призракъ: это былъ Пеппи въ чепчикѣ и ночной рубашкѣ; онъ выползъ изъ своей кровати и перебрался ко мнѣ, отъ холода его зубы выбивали частую дробь.
   

ГЛАВА V.
Утреннее приключеніе.

   Хотя утро было очень сырое и густой туманъ казался непроницаемымъ (говорю: казался, ибо оконныя стекла были такъ грязны, что сквозь нихъ даже яркій лѣтній день глядѣлъ бы тускло), но я уже достаточно ознакомилась съ неудобствомъ спать при незапирающихся дверяхъ, къ тому же очень интересовалась Лондономъ, и потому одобрила предложеніе миссъ Джеллиби прогуляться.
   -- Мама не скоро еще сойдетъ внизъ, да и тогда придется ждать завтрака по крайней мѣрѣ часъ; папа закуситъ чѣмъ попало и уходитъ въ контору: онъ не знаетъ, что значитъ завтракать по-людски. Присцилла ставитъ ему съ вечера хлѣбъ и немножко молока, иногда случится, что молока не осталось, иногда ночью его выпьетъ кошка. Но я боюсь, что вы страшно устали и, можетъ быть, охотнѣе поспали бы?
   -- Я совсѣмъ не устала, душечка, и съ удовольствіемъ прогуляюсь.
   -- Ну, если такъ, то я схожу за своими вещами.
   Ада пожелала присоединиться къ намъ и черезъ десять минуть была готова. Я предложила Пеппи умыться, обѣщая за это положить его на свою постель. Онъ милостиво соизволилъ выразить свое согласіе и даже не расплакался, хотя во время операціи имѣлъ видъ угрюмый и вообще отнесся къ ней съ такимъ удивленіемъ, какъ будто видѣлъ ее въ первый разъ, а потомъ моментально заснулъ. Я сама было колебалась позволить себѣ такой самовольный поступокъ относительно чужого ребенка, но потомъ рѣшилась, подумавъ, что никто этого и не замѣтитъ.
   Окончивъ возню съ Пеппи, я помогла Адѣ одѣться, потомъ стала торопливо одѣваться сама и отъ всей этой суеты совсѣмъ разгорѣлась. Мы нашли миссъ Джеллиби за умываньемъ въ той комнатѣ, гдѣ она вчера занималась корреспонденціей.
   Присцилла, съ грязнымъ подсвѣчникомъ въ рукѣ, растапливала каминъ, бросая куски сала въ огонь, чтобъ онъ лучше разгорѣлся. Все было еще въ томъ видѣ, въ какомъ осталось со вчерашняго вечера: обѣденная скатерть не была снята, повсюду крошки, пыль, клочки бумаги. Наружная дверь стояла настежъ; на рѣшеткѣ двора висѣли оловянныя кружки и кувшинъ, а кухарку мы встрѣтити на улицѣ -- она выходила изъ кабака, утирая рукавомъ губы. Поравнявшись съ нами, она сообщила намъ, что заходила туда узнать, который часъ.
   Еще прежде мы встрѣтили Ричарда, онъ бѣгалъ взадъ и впередъ по тротуару, чтобъ согрѣться; онъ очень удивился, что мы такъ рано встали, и съ удовольствіемъ присоединился къ нашей компаніи. Я и миссъ Джиллиби шли впереди; въ ней явилась ея вчерашняя рѣзкость, и, не скажи она вчера, что любитъ меня, я бы никакъ этого не подумала по ея теперешнему виду.
   -- Куда же вы хотите идти?-- спросила она.
   -- Куда-нибудь,-- отвѣчала я.
   -- Куда-нибудь -- значитъ никуда,-- сказала миссъ Джеллиби, внезапно останавливаясь.
   -- Ведите насъ, куда хотите.
   Она зашагала большими шагами и потащила меня за собой.
   -- Мнѣ все равно!-- говорила она.-- Будьте свидѣтельницей миссъ Соммерсонъ, что я это сказала. Пусть онъ со своей противной лысиной ходитъ къ намъ хоть тысячу лѣтъ, я все-таки не стану съ нимъ говорить. Они съ мамой строятъ изъ себя настоящихъ ословъ!
   -- Дорогая моя, ваша дочерняя обязанность... попыталась было я возразить на этотъ эпитетъ, но миссъ Джеллиби стремительно перебила:
   -- Не говорите мнѣ о дочернихъ обязанностяхъ, миссъ Соммерсонъ! Гдѣ же материнскія обязанности? Отданы безъ остатка человѣчеству и Африкѣ. Такъ и спрашивайте у Африки въ чемъ должны состоять дочернія обязанности, это ея дѣло, а ужъ никакъ не мое! Вы возмущены? Ну, и я возмущена!
   Она тащила меня все быстрѣе и быстрѣе.
   -- Повторяю, онъ можетъ ходить къ намъ сколько угодно, а я ни слова съ нимъ не скажу. Я его не выношу! Ихъ разговоры съ мамой я ненавижу и презираю больше всего на свѣтѣ. Удивляюсь, какъ камни на мостовой у нашего дома не вышли изъ терпѣнья и остаются на мѣстахъ слушать всю эту галиматью и любоваться маминымъ хозяйствомъ!
   Я поняла, что она говоритъ о мистерѣ Кволѣ, котораго мы видѣли вчера вечеромъ.
   По счастію, насъ нагнали Ричардъ съ Адой и избавили меня отъ непріятной необходимости бесѣдовать на такую щекотливую тему.
   Они спросили насъ смѣясь, ужъ не условились ли мы бѣжать на перегонки. Нашъ разговоръ прервался. Миссъ Джеллиби молча шла рядомъ со мною съ грустнымъ лицомъ.
   Я разглядывала улицы, удивляясь ихъ безконечности и разнообразію; несмотря на ранній часъ, онѣ кишѣли народомъ; пѣшеходы и экипажи сновали по всѣмъ направленіямъ; въ лавкахъ хлопотали съ устройствомъ обычной ежедневной выставки въ окнахъ, чистили, мели; странныя созданія въ отрепьяхъ рылись въ выметенномъ сору, разыскивая булавки и всякіе отбросы.
   -- Кузина, мы какъ будто и не выходили изъ суда, -- говорилъ веселый голосъ Ричарда:-- смотрите, другой дорогой мы пришли къ мѣсту нашей вчерашней встрѣчи и... что это? Клянусь большой канцлерской печатью, вѣдь это опять вчерашняя старушка!
   И правда, вчерашняя старушка стояла передъ нами съ тѣми же улыбками и реверансами, и съ тѣмъ же покровительственнымъ видомъ говорила:
   -- А! Несовершеннолѣтніе Джерндайсы! Очень рада!
   -- Какъ вы рано вышли изъ дому, сударыня,-- сказала я въ отвѣтъ на ея реверансъ.
   -- Да. Я всегда рано гуляю. До засѣданія. Здѣсь мѣсто уединенное. Я собираюсь съ мыслями передъ началомъ дневныхъ занятій, -- говорила она жеманясь.-- Мои занятія требуютъ размышленій. Слѣдить за судопроизводствомъ ужасно трудно.
   -- Кто это?-- спросила у пеня потихоньку миссъ Джеллиби, крѣпко сжимая мою руку. Но у старушки былъ замѣчательно острый слухъ, -- она услыхала и обратилась прямо къ дѣвушкѣ.
   -- Истица, дитя мое. Къ вашимъ услугамъ. Имѣю честь аккуратно присутствовать на всѣхъ судебныхъ засѣданіяхъ. Со своими документами. Имѣю удовольствіе говорить съ другою юной участницей въ тяжбѣ Джерндайсъ?-- спросила она, низко присѣвъ и склонивъ голову на бокъ.
   Ричардъ, чтобъ загладить свою вчерашнюю оплошность, поспѣшилъ ласкою отвѣтить, что миссъ Джеллиби ничѣмъ не связана съ процессомъ.
   -- А, она не ожидаетъ рѣшенія? Но и она состарѣется. Только не такъ скоро. О нѣтъ! Это садъ Линкольнъ-Инна. Я зову его своимъ. Лѣтомъ это мое постоянное мѣстопребываніе. Птички здѣсь поютъ такъ мелодично! Я провожу здѣсь большую часть вакацій. Въ созерцаніи... Вы не находите, что вакаціи тянутся ужасно долго?
   Чтобъ не обмануть ея ожиданій, мы поспѣшили согласиться.
   -- Когда листья съ деревьевъ опадутъ и всѣ цвѣты завянутъ, такъ что не останется ни одного на букетъ лорду-канцлеру, тогда вакаціи кончаются,-- продолжала она:-- и шестая печать Апокалипсиса снова начинаетъ господствовать. Соблаговолите зайти ко мнѣ, посмотрѣть на мое жилище. Это будетъ для меня хорошимъ предзнаменованіемъ: юность, надежда, красота! Давно онѣ не посѣщали меня!
   Она взяла меня за руку и потащила за собой, кивая Ричарду и Адѣ, чтобъ они шли за нами. Я не знала, какъ отъ нея отдѣлаться, и взглядомъ просила Ричарда помочь мнѣ; но должно быть приглашеніе заинтересовало его, или, можетъ быть, онъ боялся оскорбить старушку, только онъ не обращалъ вниманія на мои знаки и шелъ за нами, а съ нимъ и Ада. Между тѣмъ, наша странная проводница посылала намъ самыя любезныя улыбки, повторяя, что живетъ неподалеку. Дѣйствительно, это было близко. Черезъ боковую калитку она провела насъ въ узкую улицу, примыкающую непосредственно къ заднему фасаду Линкольнъ-Инна и отдѣленную отъ зданія суда только дворами да переулками. Тутъ старушка вдругъ остановилась со словами:-- Вотъ моя квартира. Не угодно ли пожаловать!
   Мы стояли передъ жалкой лавчонкой, надъ дверьми которой было написано крупными буквами:

КРУКЪ. СКЛАДЪ ТРЯПЬЯ И БУТЫЛОКЪ.

   А внизу помельче

КРУКЪ.
ПОСТАВЩИКЪ КОРАБЕЛЬНЫХЪ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ.

   На окнѣ была изображена красная бумажная фабрика съ подъѣзжающими къ ней красными телѣгами, наложенными доверху красными мѣшками съ тряпьемъ. Тамъ и сямъ виднѣ лись надписи: "Покупаютъ кости". "Покупаютъ старое желѣзо, ломанную кухонную посуду". "Покупаютъ негодную бумагу". "Покупается подержанное платье мужское и женское".
   Казалось, что здѣсь покупаютъ все что угодно и ничего не продаютъ. На окнѣ стояло множество бутылокъ самыхъ разнообразныхъ сортовъ: отъ инбирнаго пива, отъ содовой воды, изъ подъ ваксы, аптекарскіе пузырьки, винныя бутылки, стклянки изъ подъ пикулей, изъ подъ чернилъ.
   Послѣднее слово мнѣ напомнило, что кромѣ множества пустыхъ чернильныхъ пузырьковъ еще много особенностей напоминало о близкомъ сосѣдствѣ этой лавки съ судебными учрежденіями: она казалась грязнымъ паразитомъ, непризнаннымъ родственникомъ судебной палаты. На улицѣ у дверей лавчонки стояла хромоногая скамья, а на ней лежала груда книгъ съ ярлыкомъ: "Судебные уставы, по 9 пенсовъ за томъ". Всѣ надписи были сдѣланы писарскимъ почеркомъ, какой я видѣла на бумагахъ въ конторѣ Кенджа и Карбоя и въ письмахъ, которыя получала отъ нихъ. Тѣмъ же почеркомъ было написано объявленіе, не имѣющее ничего общаго съ лавкой и гласившее:
   "Почтенный человѣкъ сорока пяти лѣтъ ищетъ переписки, исполняетъ заказы скоро и аккуратно. Адресоваться: Немо, квартира мистера Крука".
   По стѣнамъ лавки висѣли подержанные синіе и красные мѣшки, у двери лежали кучи старыхъ пергаментныхъ свертковъ и выцвѣтшихъ рваныхъ бумагъ. Мнѣ казалось, что всѣ ржавые ключи, которые сотнями валялись въ грудѣ стараго желѣза, когда-нибудь отворяли двери и ящики юристовъ; что всѣ лохмотья, лежавшіе на сломанныхъ деревянныхъ вѣсахъ и свѣшивавшіяся съ потолочной балки, нѣкогда были судейскими мантіями. "Для дополненія картины остается вообразить, что кости,-- вонъ тамъ, въ углу,-- и какъ чудесно онѣ вычищены! взгляните! это кости несчастныхъ кліентовъ", шепнулъ намъ Ричардъ.
   Въ это пасмурное утро въ лавкѣ, загороженной отъ свѣта стѣнами Линкольнъ-Инна, было совсѣмъ темно, и мы могли разсмотрѣть ея содержимое только благодаря фонарю, который держалъ старикъ въ очкахъ и мѣховой шапкѣ. Теперь онъ повернулся къ двери и замѣтилъ насъ.
   Это былъ маленькій сморщенный старикашка съ лицомъ, напоминающимъ лицо трупа; его голова ушла далеко въ плечи и дыханіе выходило густымъ паромъ, точно дымъ отъ горѣвшаго внутри огня. Брови и борода были совсѣмъ бѣлыя, кожа сплошь изрѣзана глубокими морщинами и толстыми вздутыми жилами, что дѣлало его похожимъ на старый древесный сукъ, осыпанный снѣгомъ.
   -- Хи-хи... Желаете что-нибудь продать? спросило старикъ, подходя къ двери.
   Мы поспѣшили ретироваться и обратились къ нашей проводницѣ, которая въ эту минуту тщетно пыталась отворить свою дверь. Ричардъ сталъ было убѣждать ее, что такъ какъ мы имѣемъ удовольствіе знать, гдѣ она живетъ, то можемъ уйти, и прибавилъ, что мы торопимся домой. Но отъ нея не такъ-то легко было отдѣлаться. Она такъ настойчиво просила насъ, особенно меня, войти хоть на минутку (для хорошаго предзнаменованія), что намъ оставалось только уступить. Къ тому же насъ разбирало любопытство, и когда старикъ сталъ въ свою очередь упрашивать: "Ну, ну, зайдите, сдѣлайте ей удовольствіе. Это займетъ не болѣе минутки. Заходите, заходите. Если та дверь не отворяется, пройдите черезъ лавку!" -- мы вошли, ободряемыя и поощряемыя Ричардомъ, и разсчитывая на его покровительство.
   -- Мой хозяинъ Крукъ, соблаговолила представить его намъ старушка:-- прозванъ сосѣдями лордомъ-канцлеромъ, а лавку зовутъ Верховнымъ судомъ. Очень эксцентричный человѣкъ. Большой чудакъ, страшный чудакъ, увѣряю васъ.
   Она покачала головой и постучала пальцемъ по лбу, давая понять, что мы должны быть къ нему снисходительны,-- потому что... вы понимаете? онъ немного... того! сказала она съ чрезвычайной важностью. Старикъ, услыхавъ это, засмѣялся.
   Положимъ, это правда, что меня зовутъ лордомъ "канцлеромъ, а лавку мою Верховнымъ судомъ, говорилъ онъ, идя впереди съ фонаремъ:-- А знаете ли, за что прозвали такъ меня и мою лавку?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Ричардъ довольно равнодушно.
   -- Видите-ли началъ было старикъ, останавливаясь и обернувшись къ намъ:-- А, хи-хи-хи! Какіе прекрасные волосы! У меня внизу три мѣшка женскихъ волосъ, но такихъ шелковистыхъ и тонкихъ нѣтъ. Что за цвѣтъ! какая тонина!
   -- Ну, любезный, довольно! крикнулъ Ричардъ, возмущенный тѣмъ, что старикъ своей желтой рукой дотронулся до волосъ Ады.-- Можете восхищаться про себя, какъ и мы, но вольностей себѣ не позволяйте!
   Старикъ бросилъ на него быстрый взглядъ, но Ада, раскраснѣвшаяся отъ смущенія и похорошѣвшая такъ, что поразила даже ко всему, кромѣ своего процесса, равнодушную старуху, поспѣшила вмѣшаться и сказала смѣясь, что гордится такимъ простодушнымъ комплиментомъ. Тогда мистеръ Крукъ вернулся къ начатому разсказу такъ же внезапно, какъ прервалъ его.
   -- Посмотрите, сколько у меня всякой всячины, говорилъ онъ приподнимая фонарь.-- Сосѣди ничего не понимаютъ и думаютъ, что все это никуда не годный хламъ, который здѣсь гніетъ и пропадаетъ, потому то и окрестили такъ это мѣсто. У меня масса пергамента и старыхъ бумагъ, я люблю ржавчину, плѣсень и паутину. Мнѣ все годится: доброму вору все въ пору. Что разъ попалось въ мои лапы, съ тѣмъ я ужъ не разстанусь (такъ думаютъ мои сосѣди, хоть толкомъ и не знаютъ). Я не люблю ничего переставлять, мести, вытирать, чистить или чинить. Вотъ почему они дали мнѣ это скверное прозвище. Я на нихъ плюю! Каждый день я хожу въ Иннъ смотрѣть, какъ засѣдаетъ мой высокоблагородный ученый собратъ. Онъ меня не замѣчаетъ, но я за нимъ наблюдаю: между нами разница небольшая, оба копаемся въ грязи, хи-хи!-- Леди Джэнъ!
   Большая сѣрая кошка спрыгнула съ ближайшей полки къ нему на плечо такъ неожиданно, что мы вздрогнули.
   -- Покажи имъ, какъ ты царапаешься. Ну, рви, леди Дженъ! говорилъ хозяинъ.
   Кошка соскочила на полъ, вонзила свои острые, какъ у тигра, когти въ кучу тряпья и стала его раздирать съ такимъ скрипомъ, что я почуствовала оскомину на зубахъ.
   -- Такъ она бросится на всякаго, на кого я ее науськаю! сказалъ старикъ.-- Я скупаю, между прочимъ, я кошачьи шкурки, эту также продали мнѣ на шкуру, видите, какая красота! Но я не содралъ ее. (Въ судѣ не такъ поступаютъ, не такъ ли?)
   Говоря это, онъ провелъ насъ черезъ лавку, отперъ заднюю дверь, которая вела внутрь дома, и остановился, положивъ руку на замокъ. Прежде чѣмъ пройти въ дверь, старушка любезно ему замѣтила:
   -- Будетъ, Крукъ! у васъ прекрасныя намѣренія, но вы надоѣли моимъ юнымъ друзьямъ. Они торопятся. Мнѣ самой пора идти въ судъ. Мои молодые друзья -- несовершеннолѣтніе участники въ тяжбѣ Джерндайсъ.
   -- Джерндайсъ? съ испугомъ воскликнулъ старикъ.
   -- Джерндайсъ съ Джерндайсомъ,-- громадный процессъ, пояснила она.
   -- Хи-хи! Кто бы подумалъ! проговорилъ онъ задумчиво и, видимо, чѣмъ то пораженный. Онъ смотрѣлъ на насъ съ такимъ любопытствомъ, и казался въ такомъ восторгѣ, что Ричардъ замѣтилъ:
   -- Вы, кажется, взяли на себя трудъ принимать участіе въ дѣлахъ, которыя разбираетъ вашъ достопочтенный ученый собратъ.
   -- Да, вы угадали, отвѣчалъ старикъ разсѣянно:-- ваше имя?..
   -- Ричардъ Карстонъ.
   -- Карстонъ, повторилъ онъ медленно загибая указательный палецъ и продолжая загибать слѣдующіе при дальнѣйшемъ перечисленіи:-- Да, тамъ есть эта фамилія и еще Бербери, Клеръ, Дэдлокъ.
   -- Онъ знаетъ о дѣлѣ столько же, сколько настоящій лордъ-канцлеръ, получающій за это жалованье, замѣтилъ Ричардъ.
   -- Э, пробормоталъ старикъ, выходя изъ задумчивости:-- Томъ Джерндайсъ... извините меня, что я такъ его называю, но въ судѣ его никогда не знали подъ другимъ именемъ, а было время, когда онъ былъ такъ же извѣстенъ тамъ, какъ теперь она (многозначительны!'! кивокъ въ сторону старухи). Томъ бывалъ здѣсь часто. Онъ пріобрѣлъ безпокойную привычку бродить около суда и разговаривать съ здѣшними лавочниками, заклиная ихъ избѣгать суда, какъ чумы, чтобы ни случилось. "Потому что, говорилъ Томъ, судиться -- это все равно, что жариться на медленномъ огнѣ, или чтобъ тебя растирали въ порошокъ между жерновами; судиться -- значитъ умирать подъ пчелиными жалами, захлебываться капля по каплѣ, сходить съума ежеминутно, изо дня въ день, изъ года въ годъ"... Онъ чуть-чуть не покончилъ съ собою вотъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ молодая леди.
   Мы слушали съ ужасомъ.
   -- Онъ вошелъ въ эту дверь въ день своей смерти, продолжалъ. старикъ, указывая пальцемъ на полу воображаемый путь Тома Джерндайса.-- Весь околотокъ давно зналъ, что онъ покончить съ собой рано или поздно, и вѣроятно скоро. Такъ вотъ, въ этотъ день онъ вошелъ ко мнѣ, прошелся по лавкѣ, сѣлъ на скамью, вонъ эту, и попросилъ меня (вы конечно понимаете, что я тогда былъ помоложе) привести ему пинту вина, "потому что", говорилъ онъ: "я, Крукъ, совсѣмъ измучился,-- мой процессъ опять въ судѣ. Теперь, я думаю, рѣшеніе наконецъ близко". Мнѣ не хотѣлось оставлять его одного и я уговорилъ его сходить въ таверну, что по ту сторону улицы, проводилъ его туда и видѣлъ въ окно, какъ онъ усѣлся въ креслѣ у камина въ большой компаніи. Не успѣлъ я вернуться, какъ слышу выстрѣлъ,-- бѣгу въ въ таверну, и всѣ сосѣди бѣгутъ туда, и каждый кричитъ: это Томъ Джерндайсъ! і.
   Старикъ помолчалъ, поглядѣлъ на насъ, потомъ на фонарь, задулъ его и продолжалъ:
   -- Разумѣется мы не ошиблись. Хи-хи! Конечно вечеромъ, когда докладывалось дѣло, весь околотокъ собрался въ судѣ. Мой высокопоставленный ученый собратъ и компанія по обыкновенію копались въ грязи и притворялись, будто ничего не слыхали про случившееся, или, если и слыхали, то они тутъ не при чемъ. Охъ-хо-хо, Боже мой!
   Розовое личико Ады смертельно поблѣднѣло, Ричардъ выглядѣлъ не лучше; я понимала, что они должны чувствовать, если даже я, не участница въ процессѣ, такъ взволнована.
   Какое потрясеніе должны были испытать эти неопытныя молодыя сердца, узнавъ, что они наслѣдники цѣлаго ряда несчастій, оставившихъ по себѣ такія ужасныя воспоминанія. Я безпокоилась также о томъ, какъ подѣйствуетъ этотъ тяжелый разсказъ на бѣдную сумасшедшую, но, къ моему удивленію, старушка какъ будто и не слышала его и продолжала тащить насъ наверхъ, объясняя съ снисходительностью высшаго существа къ слабому смертному, что ея хозяинъ "немножко того... вы понимаете?"
   Она занимала большую комнату на чердакѣ, откуда открывался видъ на крыши Линкольнъ-Инна,-- что, казалось, и было главной причиной, побудившей ее занять эту комнату. Она говорила, что можетъ видѣть отсюда Линкольнъ-Иннъ даже ночью, особенно при лунномъ свѣтѣ. Комната была чистенькая, почти пустая, въ ней стояла только самая необходимая мебель; по стѣнамъ было прилѣплено нѣсколько старыхъ, вырванныхъ изъ книгъ гравюръ, изображающихъ адвокатовъ г канцлеровъ, и висѣло съ полдюжины ридикюлей и рабочихъ мѣшковъ "съ документами" -- какъ она намъ объяснила. Въ каминѣ не было ни топлива, ни золы, нигдѣ не видно ни принадлежностей одежды и ничего съѣстного. На полкѣ открытаго шкапа я замѣтила одну или двѣ пустыхъ тарелки, столько же чашекъ,-- и только; все это было чисто-пачисто вытерто и пусто. Осмотрѣвшись кругомъ, я начала понимать, какой трогательный смыслъ скрывался подъ жалкой внѣшностью старухи.
   -- Я чрезвычайно польщена, могу васъ увѣрить, визитомъ несовершеннолѣтнихъ Джерндайсовъ, привѣтливо говорила наша бѣдная хозяйка:-- очень обязана за хорошее предзнаменованіе. Мѣсто здѣсь уединенное. Удобно размышлять. Я очень ограничена въ выборѣ мѣста, такъ какъ мнѣ необходимо слѣдить за судопроизводствомъ. Я живу здѣсь много лѣтъ. Дни провожу въ судѣ, а вечера и ночи тутъ. Ночи мнѣ кажутся ужасно длинными, такъ какъ я мало сплю и много думаю. Иначе и нельзя, имѣя дѣло въ судѣ. Я въ отчаяніи, что не могу вамъ предложить шоколада. Вскорѣ выйдетъ рѣшеніе, и я заживу на широкую ногу. Въ настоящее же время (рѣшаюсь открыться въ этомъ несовершеннолѣтнимъ Джерндайсамъ, но только подъ условіемъ строжайшей тайны) я часто нахожусь въ затрудненіи, какъ сохранить приличную внѣшность. Я часто страдала здѣсь отъ холода; бывали непріятности и похуже холода. Но это ничего не значитъ. Простите, что завела разговоръ о такихъ пустякахъ.
   Она приподняла занавѣску, прикрывавшую узкое окно ея чердака и обратила наше вниманіе на висящія тамъ клѣтки съ птицами: жаворонками, коноплянками, щеглами; всѣхъ было по крайней мѣрѣ штукъ двадцать.
   -- Я начала покупать ихъ съ цѣлью, которую вы сейчасъ поймете. Я хотѣла выпустить ихъ на волю въ тотъ день, какъ выйдетъ рѣшеніе. Да-а. А они умираютъ въ неволѣ! Ихъ жизнь такъ коротка, а дѣло тянется такъ долго, что онѣ умираютъ одна за другой, и мою коллекцію я должна постоянно возобновлять. Это все молодыя птицы, но сомнѣваюсь, доживетъ ли до освобожденія хотъ одна. Неправда ли, это ужасно?
   Она не ждала отвѣтовъ на свои вопросы: должно быть она имѣла привычку задавать вопросы даже тогда, когда была одна.
   -- По временамъ, когда дѣло откладывается и большая печать снова господствуетъ, мнѣ приходитъ мысль, что, можетъ быть, когда нибудь и меня найдутъ бездыханной здѣсь, гдѣ я находила мертвыми столькихъ птичекъ!
   Отвѣчая на глубокую жалость, которую онъ прочелъ въ глазахъ Ады, Ричардъ нашелъ случай незамѣтно положить на каминъ нѣсколько монетъ, пока мы стояли передъ клѣтками, притворяясь, что разсматриваемъ птицъ.
   -- Я не могу позволить имъ много пѣть, говорила старушка,-- потому что (вамъ, быть можетъ, это покажется смѣшно) меня смущаетъ мысль, что они распѣваютъ здѣсь, пока я въ судѣ слѣжу за доказательствами. А мнѣ нужно, понимаете, полное спокойствіе. Въ другой разъ я скажу вамъ ихъ имена. Не теперь. Пусть ихъ поютъ на здоровье въ день такого хорошаго предзнаменованія. Въ честь юности, надежды и красоты! проговорила она, сопровождая каждое изъ послѣднихъ словъ улыбкой и реверансомъ. Ну, дадимъ имъ свѣту!
   И птички начали прыгать и щебетать.
   -- Я не могу впускать имъ свѣжаго воздуха, потому что кошка, леди Джэнъ,-- вы видѣли ее внизу -- точитъ на нихъ зубы. Она по цѣлымъ часамъ просиживаетъ за окномъ на перилахъ.-- Я открыла, продолжала она таинственнымъ шепотомъ:-- что ея врожденная кровожадность усилилась вслѣдствіе страха видѣть ихъ на свободѣ -- это потому, что скоро выйдетъ рѣшеніе. Она страшно хитра и лукава. Я почти увѣрена, что это не кошка, а волкъ сказочный, -- такъ трудно выгнать ее за дверь.
   Не знаю, скоро ли бы мы съумѣли найти предлогъ закончить нашъ визитъ, но весьма кстати на сосѣднихъ часахъ пробило половина десятаго. Она поспѣшно схватила со стола мѣшокъ съ документами и спросила, не пойдемъ ли мы съ ней въ судъ? Мы сказали, что не пойдемъ, прибавивъ, что не намѣрены ее задерживать.
   Отворяя дверь, она говорила:-- Съ такимъ чудеснымъ предзнаменованіемъ мнѣ сегодня болѣе, чѣмъ когда нибудь необходимо быть въ судѣ. Весьма возможно, что сегодня мое дѣло будетъ докладываться первымъ. У меня даже есть предчувствіе, что это непремѣнно такъ будетъ.
   Спускаясь, она говорила намъ шепотомъ, что весь домъ набитъ хламомъ, который хозяинъ все скупаетъ, а продавать не хочетъ -- потому что онъ немного... того, вы понимаете?
   Во второмъ этажѣ она остановилась передъ мрачнаго вида дверью.
   -- Здѣсь живетъ другой жилецъ, переписчикъ, объяснила она намъ.-- Уличные мальчишки говорятъ, что онъ продалъ душу чорту. Не знаю, что онъ сдѣлалъ съ полученными деньгами. Т-съ!
   Очевидно она подозрѣвала, что жилецъ можетъ услышать ее даже отсюда; повторяя: "т-съ" она отошла на ципочкахъ, какъ будто-бы звукъ ея шаговъ могъ передать ему, что она говорила.
   Когда мы проходили черезъ лавку, мы застали старика за довольно страннымъ занятіемъ: онъ опускалъ черезъ люкъ, продѣланный въ полу, свертки старыхъ бумагъ въ яму вродѣ колодца. Онъ работалъ такъ усердно, что съ него градомъ катился потъ. Опустивъ связку внизъ, онъ чертилъ мѣломъ на стѣнкѣ крестикъ. Ричардъ, Ада и миссъ Джеллиби прошли впередъ за старухой; когда же я, въ свою очередь, проходила мимо Крука, онъ остановилъ меня за руку и написалъ мѣломъ на стѣнѣ букву Д, выводя ее очень странно: онъ началъ букву съ конца и начертилъ ее наоборотъ. Это была заглавная буква, и не печатная, а совершенно такая, какую написалъ бы каждый клеркъ Кенджа и Карбоя.
   -- Можете вы это прочесть? спросилъ онъ, глядя на меня проницательнымъ взглядомъ.
   -- Конечно. Это не трудно.
   -- Что написано?
   -- Д.
   Взглянувъ еще разъ на меня, потомъ на дверь, онъ стеръ написанное и вывелъ на томъ же мѣстѣ "ж", только на этотъ разъ маленькое, не прописное, и опять спросилъ:
   -- Что это?
   Я отвѣтила.
   Онъ быстро стеръ и снова писалъ буквы тѣмъ же страннымъ способомъ, начиная съ конца и спрашивая каждый разъ, какая это буква, пока не вышло слова: Джерндайсъ. Ни разу онъ не оставилъ на стѣнкѣ двухъ буквъ вмѣстѣ. Когда я прочла все слово, онъ засмѣялся и сталъ снова тѣмъ же страннымъ способомъ и такъ же быстро чертить новыя буквы, изъ которыхъ составилось: Холодный домъ.
   Когда я съ удивленіемъ прочла эти два слова, онъ за смѣялся и спряталъ мѣлъ.
   -- Хи-хи. Я имѣю способность, миссъ, чертить на память буквы, хоть не умѣю ни читать, ни писать!
   Онъ казался мнѣ такимъ отвратительнымъ (и кошка его съ такой злостью смотрѣла на меня, какъ будто-бы я была сродни тѣмъ птицамъ наверху), что я вздохнула съ облегченіемъ, когда въ дверяхъ показался Ричардъ со словами: -- Надѣюсь, миссъ Соммерсонъ, что вы не заняты здѣсь продажей своихъ волосъ? Довольно съ мистера Крука и тѣхъ трехъ мѣшковъ!
   Я поспѣшила пожелать мистеру Круку добраго утра и присоединиться къ своимъ друзьямъ. Разставаясь съ нами, старушка торжественно насъ благословила и повторила свое вчерашнее обѣщаніе сдѣлать меня и Аду наслѣдницами своихъ будущихъ помѣстій. Поворачивая за уголъ, мы оглянулись назадъ и увидѣли въ дверяхъ лавки мистера Крука, смотрящаго намъ вслѣдъ. На его плечѣ сидѣла кошка и хвостъ ея торчалъ сбоку его мѣховой шапки, точно громадное перо.
   -- Вотъ наше первое лондонское приключеніе! сказалъ со вздохомъ Ричардъ.-- Ахъ, кузина, какое скверное слово: Канцелярскій судъ!
   -- И для меня, съ тѣхъ поръ, какъ себя помню, прибавила Ада.-- Какъ грустно, что я должна быть врагомъ столькихъ людей, да еще своихъ родственниковъ! А они, я увѣрена, со своей стороны питаютъ ко мнѣ враждебныя чувства, и всѣ мы разоряемъ другъ друга, не зная зачѣмъ и почему, и всю нашу жизнь проведемъ во враждѣ и недоразумѣніяхъ. Долженъ же кто нибудь изъ насъ быть правъ? Не странно-ли что ни одинъ честный судья, серьезно изучавшій это дѣло, не могъ открыть этого втеченіе столькихъ лѣтъ?
   -- Да, кузина, вы правы: въ этой разорительной нелѣпой игрѣ есть что-то дикое. Съ какимъ спокойствіемъ, съ какой безмятежностью занимались вчера судьи этимъ дѣломъ! а какъ подумаешь, сколько несчастій оно принесло,-- кружится голова и сжимается сердце! Когда я спрашиваю себя, какъ могло это случиться съ людьми, допустивъ, что это люди неглупые и порядочные, -- я теряю голову, а когда подумаю, что можетъ быть они дѣйствительно плуты,-- у меня сердце разрывается. Но во всякомъ случаѣ, Ада, -- вѣдь я могу звать васъ Адой?
   -- Конечно, кузенъ Ричардъ!
   -- Во всякомъ случаѣ, Ада, на насъ съ вами судъ не окажетъ дурного вліянія. Благодаря нашему доброму родственнику, мы столкнулись на жизненномъ пути и теперь насъ ничто не разлучитъ!
   -- Ничто, Ричардъ! тихо отвѣтила Ада.
   Миссъ Джеллиби значительно пожала мою руку и посмотрѣла на меня выразительнымъ взглядомъ. Я улыбнулась ей, мы весело продолжали свой путь, и наша прогулка закончилась весело.
   Спустя полчаса послѣ нашего возвращенія, явилась мистрисъ Джеллиби; затѣмъ втеченіе часа постепенно появлялись въ столовой разныя принадлежности завтрака.
   Не сомнѣваюсь, что мистрисъ Джеллиби укладывалась вечеромъ въ постель и, вставъ поутру, совершала свой туалетъ такъ же, какъ и всѣ смертные, но по ея наружному виду этого нельзя было сказать: костюмъ ея оставался въ томъ самомъ состояніи, въ какомъ былъ вчера.
   За завтракомъ она была очень занята, такъ какъ утренняя почта принесла ей кучу писемъ о Барріобула-Га; по ея словамъ, ей предстоялъ хлопотливый день. Дѣти вертѣлись вокругъ стола, безпрестанно падая и прибавляя новые синяки къ тѣмъ, которыми были испещрены ихъ ноги, представлявшія настоящую лѣтопись ихъ злоключеній. Маленькій Пеппи пропадалъ безъ вѣсти втеченіе полутора часа, пока наконецъ полисменъ принесъ его домой съ Ньюгетскаго рынка. Спокойствіе, съ которымъ мистрисъ Джеллиби перенесла это отсутствіе, а потомъ его возвращеніе въ нѣдра семьи, не мало насъ удивило. Все это время она продолжала неутомимо диктовать Каролинѣ, которая уже успѣла основательно выпачкаться въ чернилахъ.
   Въ часъ за нами пріѣхала открытая коляска и повозка за нашими вещами. Мистрисъ Джеллиби просила насъ передать ея привѣтъ ея доброму другу мистеру Джерндайсу. Каролина оставила свою конторку, чтобъ насъ проводить; она крѣпко поцѣловала меня въ коридорѣ и стала на крыльцѣ, кусая перо и горько плача. Пеппи, по счастію, спалъ и тѣмъ избавилъ себя отъ тяжелыхъ минутъ разставанія; (у меня было нѣкоторое подозрѣніе, что онъ очутился на Ньюгетскомъ рынкѣ, разыскивая меня). Остальныя дѣти окружили нашу коляску, влѣзали на запятки, безпрестанно падали, а когда мы тронулись, они пустились бѣжать за экипажемъ, рискуя попасть подъ колеса, чѣмъ привели насъ въ неописанный страхъ.
   

ГЛАВА VI.
Совс
ѣмъ дома.

   Мы покатили къ западу. День совершенно прояснился. Теперь, при яркомъ солнечномъ сіяніи, безконечныя улицы съ блестящими магазинами, кипучая дѣятельность, пестрая толпа народа, которую вызвала на воздухъ хорошая погода,-- поражали насъ гораздо больше.
   Но вотъ великолѣпный городъ остался позади, и мы поѣхали предмѣстьями, которыя, по моему, ничуть не уступали многимъ большимъ и красивымъ городамъ. Наконецъ мы очутились на настоящей проселочной дорогѣ, и на встрѣчу намъ стали попадаться вѣтряныя мельницы, стоги сѣна, верстовые столбы, фермерскія повозки, отъ которыхъ несся запахъ прѣлаго сѣна, качающіяся вывѣски постоялыхъ дворовъ, водопойныя колоды, деревья, изгороди, поля. Какъ хорошъ былъ этотъ окружающій зеленый пейзажъ впереди, и огромная столица въ отдаленіи! Подъ впечатлѣніемъ всего окружающаго мы такъ развеселились, что когда мимо проѣхала повозка, запряженная отличными лошадьми въ красной сбруѣ съ бубенчиками, мы готовы были запѣть подъ музыку мелодичнаго звона.
   -- Эта дорога приводитъ мнѣ на память моего тезку, Ричарда Виттингтона, особенно встрѣча съ этой повозкой... Однако, что бы это значило?
   Мы остановились, и повозка остановилась. Музыка прекратилась и лишь изрѣдка, когда лошадь трясла головою, раздавался слабый звонъ.
   -- Нашъ кучеръ оглядывается на того, что ѣдетъ въ повозкѣ. Тотъ идетъ къ намъ... продолжалъ Ричардъ: -- Здравствуй, любезный! Что за странность? посмотрите, Ада, у него на шляпѣ конвертъ съ вашимъ именемъ!
   Дѣйствительно, за ленту шляпы этого человѣка былъ засунутъ конвертъ, и не одинъ, а цѣлыхъ три, адресованные Адѣ, Ричарду и мнѣ. Онъ вручилъ ихъ каждому изъ насъ поочередно, при чемъ почтительно прочиталъ сперва вслухъ имя каждаго. На вопросъ Ричарда, отъ кого эти письма, онъ отвѣтилъ кратко: "Отъ хозяина, сэръ", надѣлъ шляпу, щелкнулъ бичомъ, и снова залились колокольчики.
   -- Это повозка мистера Джерндайса? спросилъ Ричардъ у нашего возницы.
   -- Да, сэръ, ѣдетъ въ Лондонъ.
   Мы развернули записки. Всѣ онѣ были одинаковаго содержанія; въ каждой твердымъ, четкимъ почеркомъ было написано слѣдующее:
   "Желаю, милый другъ, чтобы мы встрѣтились свободно и непринужденно, какъ старые друзья. Предадимъ прошлое забвенію, такъ будетъ удобнѣе для васъ и для меня.

Любящій васъ
Джонъ Джерндайсъ".

   Изъ всѣхъ троихъ я, быть можетъ, менѣе всѣхъ могла удивляться этой запискѣ, такъ какъ ни разу еще не имѣла случая поблагодарить того, кто столько лѣтъ былъ моимъ благодѣтелемъ и единственнымъ покровителемъ. Моя благодарность была такъ глубока, что до сихъ поръ я не думала о томъ, въ какихъ выраженіяхъ я ее выскажу; но теперь я почувствовала, что мнѣ будетъ очень трудно встрѣтиться съ нимъ, не промолвивъ ни слова о томъ, какъ я ему много обязана.
   Но въ Ричардѣ и Адѣ эти строки пробудили смутное воспоминаніе о томъ, что ихъ кузенъ Джерндайсъ всегда ненавидѣлъ всякія изъявленія благодарности и, чтобъ отъ нихъ избавиться, прибѣгалъ къ самымъ страннымъ способамъ, иногда же спасался бѣгствомъ. Ада припомнила, что она еще ребенкомъ слышала отъ матери, какъ однажды онъ оказалъ ей какую-то необыкновенно великодушную услугу, и какъ она отправилась его благодарить; увидавъ ее въ окно, онъ выскочилъ изъ дому черезъ черный ходъ, и цѣлыхъ три мѣсяца она о немъ не слыхала.
   За этимъ разсказомъ послѣдовали другіе на ту же тему, и цѣлый день мы почти ни о чемъ больше не говорили. Если случайно и затрогивали какую-нибудь постороннюю тему, то скоро опять возвращались къ прежней: строили догадки о домѣ,-- каковъ онъ съ виду, удобенъ ли; о томъ, когда мы пріѣдемъ, когда увидимъ мистера Джерндайса, -- сейчасъ же, или черезъ нѣсколько часовъ; что онъ намъ скажетъ, и что мы ему? и такъ безъ конца.
   Дорога была тяжела для лошадей, поэтому, когда встрѣтился подъемъ на гору, мы пошли пѣшкомъ, и это намъ такъ понравилось, что и потомъ, поднявшись на гору, мы не сѣли въ экипажъ, а продолжали идти. Въ Барнетѣ намъ были приготовлены другія лошади, но, такъ какъ имъ только что задали корму, и приходилось ждать, то мы рѣшили прогуляться и пошли осмотрѣть поле знаменитаго сраженія; экипажъ нагналъ насъ часа черезъ два. Все это такъ замедлило поѣздку, что наступала уже ночь, когда мы прибыли въ городъ С. Альбанъ; Холодный домъ, какъ мы знали, находился отсюда въ двухъ-трехъ миляхъ.
   Когда нашъ экипажъ запрыгалъ по камнямъ тряской мостовой, мы стали волноваться не на шутку; Ричардъ даже признался, что не прочь бы выскочить и убѣжать назадъ; а мы съ Адой дрожали съ головы до ногъ, несмотря на то, что, по случаю-холодной ночи, Ричардъ насъ старательно укуталъ. Когда мы выѣхали изъ города, Ричардъ сказалъ, что нашъ возница, принимавшій близко къ сердцу всѣ наши треволненія, обернулся и киваетъ намъ; мы съ Адой встали съ своихъ мѣстъ (Ричардъ ее заботливо поддерживалъ) и, вперивъ глаза въ темноту, старались при свѣтѣ звѣздъ разглядѣть что-нибудь впереди. Тамъ, на верхушкѣ холма, свѣтился огонекъ; нашъ возница, указавъ на него бичомъ, крикнулъ: "Вотъ и Холодный домъ!" и пустилъ лошадей въ гору такимъ галопомъ, что вѣтеръ и пыль пронеслись надъ нашими головами, точно струя воды надъ колесами мельницы. Свѣтъ то пропадалъ, то опять появлялся и вдругъ, когда мы повернули въ аллею, ярко блеснулъ намъ въ глаза; онъ выходилъ изъ окна стариннаго дома съ тремя шпицами на крышѣ.
   Когда мы подъѣхали, зазвонилъ колокольчикъ; этотъ звонъ среди ночной тишины, лай собакъ, потокъ свѣта, вырвавшійся изъ открытыхъ настежь дверей, фырканье усталыхъ лошадей,-- все это, вмѣстѣ съ учащеннымъ біеніемъ нашихъ сердецъ, привело насъ въ какое-то странное замѣшательство.
   -- Ада, милая моя, Эсфирь, дорогая, добро пожаловать! Какъ я радъ, что васъ вижу. Рикъ, если бъ у меня была еще рука, я бы протянулъ ее вамъ!
   Такъ говорилъ звучнымъ пріятнымъ голосомъ господинъ, обнимая одной рукой Аду, другой меня. Поцѣловавъ насъ съ отеческой нѣжностью, онъ повелъ насъ изъ сѣней въ маленькую комнатку, жарко натопленную и освѣщенную красноватымъ пламенемъ яркаго каминнаго огня. Здѣсь, поцѣловавъ насъ еще разъ, онъ усадилъ насъ рядомъ на диванъ противъ камина.
   Я чувствовала, что при первомъ нашемъ поползновеніи къ изъявленію нѣжныхъ чувствъ, онъ обратится въ бѣгство.
   -- Теперь, Рикъ, у меня руки свободны. Одно слово, сказанное кстати, лучше цѣлой рѣчи. Я отъ души радъ васъ видѣть. Вы дома. Грѣйтесь!
   Ричардъ почтительно, но по-товарищески пожалъ обѣими руками его руку и сказалъ, (такъ выразительно, что я было испугалась, какъ бы мистеръ Джерндайсъ не вздумалъ внезапно исчезнуть):
   -- Вы очень добры, сэръ! Мы вамъ очень обязаны! потомъ снялъ шляпу и пальто и усѣлся у камина.
   -- Какъ вамъ понравилась поѣздка? Какъ вамъ понравилась мистрисъ Джеллиби, моя милая? спрашивалъ мистеръ Джерндайсъ, обращаясь къ Адѣ.
   Пока Ада отвѣчала, я разсматривала его (нѣтъ надобности говорить, съ какимъ интересомъ). У него было красивое, выразительное, подвижное лицо; волосы серебристо стальнаго цвѣта. На мой взглядъ, ему было лѣтъ подъ-шестьдесятъ, но по онъ былъ крѣпокъ, свѣжъ и держался прямо. Съ перваго момента его голосъ показался мнѣ знакомымъ, теперь же, по его оригинальнымъ манерамъ и веселому выраженію глазъ, я сразу узнала джентльмена, который ѣхалъ со мной въ дилижансѣ шесть лѣтъ тому назадъ въ памятный день моей поѣздки въ Ридингъ. Да, безъ сомнѣнія, это онъ! Но какъ же я испугалась, когда, сдѣлавъ это открытіе, замѣтила его пристальный взглядъ: казалось, онъ прочелъ мои мысли и готовился обратиться въ бѣгство. Однако жъ, къ счастью, онъ остался и обратился ко мнѣ съ вопросомъ: что я думаю о мистриссъ Джеллиби?
   -- Она очень занята Африкой, сэръ.
   -- Благородно! сказалъ мистеръ Джерндайсъ и прибавилъ:-- но вы говорите то же, что сказала Ада (я не слыхала ея отвѣта), а, мнѣ кажется, думаете еще что-то другое?
   -- Мы думаемъ, начала я, взглянувъ на Аду и Ричарда, которые ободряли меня взглядомъ, -- что она, можетъ быть, слишкомъ мало заботится о своемъ домѣ.
   -- Пораженъ! вскричалъ мистеръ Джерндайсъ.
   Я снова встревожилась.
   -- Ну, дорогая моя, я желаю знать ваши настоящія мысли. Я, можетъ быть, нарочно послалъ васъ туда.
   Я продолжала все еще не совсѣмъ увѣренно:
   -- Мы думаемъ, что семейныя обязанности должны быть на первомъ планѣ, а разъ ими пренебрегаютъ, этого нельзя, вознаградить никакой Африкой.
   Тутъ Ричардъ пришелъ ко мнѣ на помощь:
   -- Я, можетъ быть, выражусь нѣсколько рѣзко, сэръ, но ея дѣти, по истинѣ, въ безобразномъ видѣ.
   -- У нея добрыя намѣренія, какъ-то торопливо возразилъ на это мистеръ Джерндайсъ.-- Фу, какой рѣзкій восточный вѣтеръ!
   -- Ревматизмъ, сэръ? спросилъ Ричардъ.
   -- Вѣроятно. Итакъ, маленькіе Джеллиби въ... Ахъ ты, Боже мой, проклятый восточный вѣтеръ!
   Выпаливая эти отрывистыя фразы, онъ два или три раза прошелся по комнатѣ, держа кочергу въ одной рукѣ и ероша волосы другой; онъ былъ такъ милъ въ своей добродушной досадѣ, что мы невольно любовались имъ.
   Онъ подалъ одну руку Адѣ, другую мнѣ и попросилъ Ричарда свѣтить намъ; когда мы хотѣли идти, онъ неожиданно удержалъ насъ и сказалъ:
   -- Это дѣти... Неужели вы ничего не сдѣлали... не могли... сладкихъ пирожковъ съ малиной, съ изюмомъ, или чего-нибудь въ этомъ родѣ?
   -- О, кузенъ! вырвалось у Ады.
   -- Хорошо, милочка. Я люблю это слово; зовите меня кузеномъ Джономъ, это будетъ еще лучше.
   -- Ну, такъ, кузенъ Джонъ, смѣясь начала опять Ада...
   -- Ха-ха-ха! Славно право! крикнулъ съ восторгомъ мистеръ Джерндайсъ.-- Звучитъ необыкновенно мило! Ну, такъ что же, дорогая моя?
   -- У нихъ было кое-что получше пирожковъ -- у нихъ была Эсфирь.
   -- А? Что же сдѣлала Эсфирь?
   -- Вотъ что, кузенъ Джонъ, продолжала Ада, сложивъ свои ручки на его рукѣ и отрицательно кивая головой на мои знаки:-- Эсфирь сразу съ ними подружилась. Она ихъ няньчила, укладывала спать, умывала, одѣвала, разсказывала имъ сказски, убаюкивала, покупала имъ игрушки. (О, моя добрая Ада! Я только всего и подарила маленькую оловянную лошадку Пеппи послѣ того, какъ его привели съ Ньюгетскаго рынка). А какъ она утѣшала бѣдную Каролину, старшую дочь мистрисъ Джеллиби, и какъ заботилась обо мнѣ, какъ была ко мнѣ предупредительна! Нѣтъ, Нѣтъ, Эсфирь, я не замолчу! Вы знаете, что я говорю правду!
   Добрая дѣвушка наклонилась къ мнѣ, поцѣловала меня и, взглянувъ на своего опекуна, храбро сказала:
   -- Ужъ какъ хотите, кузенъ Джонъ, а за подругу, которую вы мнѣ дали, я должна васъ благодарить, и благодарю!
   Я опять подумала, что это вызоветъ бѣгство мистера Джерндайса, но онъ остался и спросилъ Ричарда:
   -- Какой, вы говорили, былъ вѣтеръ, Рикъ?
   -- Сѣверный, сэръ.
   -- Вы правы. Вѣтеръ не восточный. Я ошибся. Идемъ, дѣвочки, я вамъ покажу вашъ домъ.
   Это былъ одинъ изъ тѣхъ восхитительно неправильныхъ домовъ съ несмѣтнымъ количествомъ сѣней, корридоровъ, лѣстницъ и лѣсенокъ, гдѣ вы идете то вверхъ, то внизъ, и, когда думаете, что обошли всѣ комнаты, неожиданно попадаете въ новыя; гдѣ вы до сихъ поръ найдете старинныя комнатки съ жалюзи на окнахъ, обвитыхъ снаружи плющомъ. Къ числу такихъ комнатъ принадлежала и моя,-- первая, въ которую мы вошли; потолокъ въ этой комнатѣ шелъ такими прихотливыми сводами, образовывалъ столько угловъ, что я никогда не могла ихъ пересчитать, а каминъ, гдѣ теперь пылалъ яркій огонь, былъ весь выложенъ бѣлыми изразцами, на гладкой поверхности которыхъ блестящими языками играло пламя.
   Спустившись по двумъ ступенькамъ, мы вошли въ прелестную маленькую гостиную, предназначенную для насъ, т. е. для меня и Ады, и выходящую прямо въ цвѣтникъ. Отсюда, поднявшись на три ступеньки, мы попадали въ комнату Ады съ огромнымъ окномъ, изъ котораго можно любоваться прекраснымъ видомъ (теперь въ него виднѣлось только темное пространство съ звѣзднымъ небомъ вверху); въ глубокой нишѣ окна могли помѣститься по крайней мѣрѣ три Ады. Изъ этой комнаты черезъ маленькую галлерею, къ которой примыкали двѣ парадныя комнаты, и лѣстницу съ нѣсколькими развѣтвленіями можно было пройти въ парадныя сѣни. Но если бъ изъ моей комнаты вы прошли не въ спальню Ады, а по другому направленію, то по лѣсенкѣ съ оригинально изогнутыми ступенями спустились-бы въ корридоръ, гдѣ стояли какіе-то трехугольные столики, настоящій индостанскій стулъ, привезенный изъ Индіи неизвѣстно кѣмъ и когда и отличавшійся той особенностью, что могъ быть превращенъ въ диванъ, ящикъ и кровать, и во всѣхъ видахъ его бамбуковый остовъ напоминалъ птичью клѣтку.
   Отсюда вы могли-пройти въ комнату Ричарда, служившую ему одновременно библіотекой, спальной и гостиной, и чрезвычайно удобную. Дальше, пройдя маленькій корридоръ, была спальня мистера Джерндайса, обставленная чрезвычайно просто; круглый годъ онъ спалъ съ открытымъ окномъ, и кровать его безъ занавѣсокъ стояла посреди комнаты для лучшаго доступа воздуха; рядомъ была маленькая уборная, гдѣ онъ ежедневно бралъ холодныя ванны. Изъ уборной шелъ другой коридоръ съ лѣстницей на дворъ, откуда можно было слышать, какъ конюхи чистятъ лошадей, покрикивая: "тпру! но!" и какъ стучатъ копыта по мощеному двору. Выйдя черезъ другую дверь изъ комнаты мистера Джерндайса (въ каждой комнатѣ было по крайней мѣрѣ по двѣ двери) и поднявшись на шесть ступенекъ, вы черезъ низкую арку входили въ первыя сѣни, удивляясь, какъ вы сюда попали, когда считали, что находитесь совсѣмъ въ другой сторонѣ дома.
   Обстановка, скорѣе старомодная, чѣмъ старая, соотвѣтствовала дому и, какъ и домъ, была чужда скучнаго однообразія.
   Комната Ады была настоящій цвѣтникъ,-- цвѣты всюду: на ситцѣ мебели, на обояхъ, на бархатѣ, вышивкахъ, на парчѣ двухъ креселъ съ высокими спинками, которыя, какъ два жеманныхъ придворныхъ, стояли по обѣ стороны камина въ обществѣ двухъ табуретовъ -- точно двухъ пажей.
   Наша гостиная была вся зеленая; по стѣнамъ висѣли въ рамкахъ лакированныя картины, изображавшія въ несмѣтномъ количествѣ удивительныхъ и удивленныхъ птицъ, которыя, казалось, съ изумленіемъ таращили глаза на все остальное: на форель въ стеклянной вазѣ, такую темную и блестящую, какъ будто ее полили соусомъ, на смерть капитана К/ка, на обработку чая въ Китаѣ, написанную природнымъ китайскимъ живописцемъ.
   Въ моей комнатѣ были овальныя гравюры съ изображеніемъ мѣсяцевъ: молодыядамы, съ короткими таліями, въ огромныхъ шляпкахъ, подвязанныхъ подъ подбородкомъ, ворошили сѣпо на лугу,-- представляя іюнь, а въ видѣ эмблемы октября тонконогіе джентльмены въ треугольныхъ шляпахъ указывали почему то на деревенскую колокольню.
   По всему дому было разсѣяно великое множество поясныхъ портретовъ карандашомъ, развѣшанныхъ безъ всякой симметріи, такъ что для молодого офицера, висѣвшаго въ моей комнатѣ, я нашла пару въ китайской комнатѣ, а для молодой дѣвушки съ цвѣткомъ на груди -- въ столовой. За то у меня висѣли еще двѣ картины: одна изображала господина съ привѣтливымъ лицомъ, въ костюмѣ временъ королевы Анны, котораго четыре ангела манили на небо гирляндами; на другой были вышиты шерстью плоды, котелокъ и всѣ буквы алфавита.
   Вся обстановка, начиная съ шкаповъ, столовъ, зеркалъ, занавѣсокъ, стульевъ и кончая флакончиками и подушечками для булавокъ на туалетныхъ столахъ, носила тотъ же отпечатокъ разнообразія. Но было во всемъ и нѣчто общее, -- это безукоризненная чистота; мебель покрывалась чехлами бѣлѣе снѣга, и во всѣхъ ящикахъ, вездѣ, гдѣ только было можно, были насыпаны розовые лепестки и душистая лавенда.
   Такимъ показался намъ Холодный домъ въ день нашего пріѣзда; таково было впечатлѣніе тепла, свѣта, уютности, которое онъ произвелъ на насъ своими ярко освѣщенными окнами, кое-гдѣ занавѣсами, гостепріимнымъ звономъ посуды гдѣ-то тамъ, въ отдаленіи, гдѣ шли приготовленія къ обѣду, наконецъ сіяющимъ лицомъ привѣтливаго хозяина и даже свистомъ вѣтра, акомпанировавшимъ всему, что мы слышали.
   -- Я очень радъ, что вамъ здѣсь нравится, сказалъ мистеръ Джерндайсъ, когда, обошедши весь домъ, мы вернулись въ нашу гостиную:-- у насъ безъ претензій, за то удобно. Домъ станетъ еще лучше, когда его освѣтятъ молодыя лица. Намъ остается всего полчаса до обѣда. Не будетъ никого, кромѣ самаго лучшаго созданія въ мірѣ -- ребенка.
   -- Эсѳирь, дѣти! воскликнула Ада.
   -- Я не въ буквальномъ смыслѣ сказалъ: ребенка, продолжалъ мистеръ Джерндайсъ.-- По годамъ это не ребенокъ, а такой же старикъ, какъ я; но по простодушію, свѣжести чувствъ, восторженности и совершенной неспособности къ житейскимъ дѣламъ, это настоящее дитя.
   Мы были очень заинтересованы.
   -- Онъ знаетъ мистрисъ Джеллиби, прибавилъ мистеръ Джерндайсъ:-- онъ музыкантъ, любитель, но могъ бы быть виртуозомъ; онъ также живописецъ -- дилетантъ, но могъ бы сдѣлаться настоящимъ художникомъ. Это человѣкъ необыкновенно одаренный и чрезвычайно привлекательный. Онъ неудачникъ во всемъ: въ денежныхъ дѣлахъ, въ стремленіяхъ, предпріятіяхъ, въ своей семьѣ, но не унываетъ. Совершенное дитя.
   -- Вы хотите сказать, что у него есть дѣти?-- спросилъ Ричардъ.
   -- Да, съ полдюжины. Какое! Около дюжины, я думаю. Но ему и горя мало. Развѣ онъ могъ заботиться о дѣтяхъ? Самъ онъ всегда нуждался въ уходѣ. Понимаете, это настоящее наивное дитя!
   -- И дѣти его должны были сами о себѣ заботиться? спросилъ Ричардъ.
   -- Совершенно вѣрно, и лицо мистера Джерндайса мгновенно омрачилось.-- Говорятъ, что дѣти бѣдняковъ выростаютъ и безъ всякаго ухода. Какъ бы то ни было, дѣти Гарольда Скимполя выросли. Боюсь, не перемѣнился ли опять вѣтеръ? Что-то я себя скверно чувствую.
   Ричардъ замѣтилъ, что мѣстность очень открыта.
   -- Да, открыта. Отъ этого то Холодный домъ необыкновенно чувствителенъ ко всякому порыву вѣтра. Идемте однако. Рикъ: намъ съ вами по дорогѣ.
   Нашъ багажъ давно ужъ прибылъ; имѣя все подъ рукой, я скоро одѣлась и занялась распаковкой вещей.
   Вошла служанка (не та что прислуживала Адѣ, а другая, которую я еще не видала) и подала мнѣ корзиночку съ двумя связками ключей; къ каждому ключу былъ привязанъ ярлычокъ.
   -- Это для васъ, миссъ, сказала она.
   -- Для меня?
   -- Хозяйственные ключи, миссъ.
   Мое изумленіе, кажется, удивило служанку и она прибавила: "Мнѣ приказали принести ихъ вамъ, какъ только вы останетесь однѣ. Вѣдь вы миссъ Соммерсонъ, если я не ошибаюсь?
   -- Да.
   -- Въ большой связкѣ ключи домашніе, а въ маленькой отъ погребовъ. Я покажу вамъ завтра, въ какое вамъ будетъ угодно время, шкапы и всѣ вещи.
   Я сказала, что буду готова въ половинѣ седьмого.
   Когда служанка ушла, я еще долго стояла съ ключами въ рукахъ, совершенно растерявшись передъ возложенной на меня отвѣтственностью. Ада такъ меня и застала. Я показала ей ключи и повѣдала свое смущеніе передъ новой обязанностью; она принялась ободрять меня съ такой восхитительной увѣренностію, что съ моей стороны было бы просто неблагодарно не почувствовать прилива бодрости.
   Конечно, я понимала, что она ставитъ меня такъ высоко лишь по добротѣ своей души, но мнѣ это все таки было пріятно.
   Когда мы сошли внизъ, намъ представили мистера Скимполя, который, стоя у камина, разсказывалъ Ричарду, какъ въ его время школьники играли въ мячъ.
   Мистеръ Скимполь былъ маленькій человѣчекъ съ очень большой головой; нѣжныя черты его лица, ясный взглядъ, пріятный голосъ были необыкновенно привлекательны. Онъ говорилъ такъ непринужденно, легко, съ такой заразительной веселостью, что мы слушали его, какъ очарованные. Онъ былъ на видъ далеко не такимъ сильнымъ и здоровымъ, какъ мистеръ Джерндайсъ, но цвѣтъ лица у него былъ лучше и въ волосахъ не было сѣдины, отчего онъ казался моложе; вообще по наружности онъ походилъ скорѣе на преждевременно состарѣвшагося молодого человѣка, чѣмъ на старика. Его манеры и костюмъ были нѣсколько небрежны, а прическа и слабо завязанный галстухъ, съ развѣвающимися концами были совершенно такіе, какъ бываютъ на портретахъ артистовъ, писанныхъ ими самими; все это соединялось въ моемъ умѣ съ представленіемъ о романтическомъ юношѣ, который опустился и полинялъ подъ бременемъ житейскихъ невзгодъ.
   Меня поражало, какъ могли сохраниться такія манеры и такая внѣшность у старика, прожившаго длинный рядъ годовъ, видѣвшаго и горе, и заботы.
   Я поняла изъ разговора, что мистеръ Скимполь изучалъ медицину и даже жилъ въ званіи домашняго врача при дворѣ какого-то нѣмецкаго принца. Но, по его словамъ, онъ былъ совершеннымъ ребенкомъ во всемъ, что касалось вѣса и мѣры; онъ зналъ о нихъ только, что они внушаютъ ему отвращеніе, и потому никогда не могъ прописать рецепта съ необходимой точностью. Вообще его голова не годилась для подобныхъ вещей, говорилъ онъ, и разсказалъ очень остроумно, какъ, когда за нимъ присылали, чтобъ пустить кровь принцу, или прописать рецептъ, его обыкновенно заставали въ постели за чтеніемъ газетъ или рисованіемъ фантастическихъ эскизовъ, и какъ онъ говорилъ въ такихъ случаяхъ, что не въ состояніи идти къ паціенту. Кончилось тѣмъ, что принцъ выразилъ свое неудовольствіе (въ чемъ, такъ откровенно сознавался самъ мистеръ Скимполь,-- онъ былъ совершенно правъ). Лейбъ медику было отказано и въ утѣшеніе ему осталась одна любовь (прибавилъ онъ съ заразительной веселостью), такъ какъ къ тому времени онъ влюбился, женился и "окружилъ себя розовыми личиками". Его добрый другъ мистеръ Джерндайсъ и другіе друзья помогли ему устроиться, доставляли разныя мѣста и занятія, но изъ этого толку не вышло, такъ какъ онъ долженъ признаться въ двухъ маленькихъ слабостяхъ:-- первая -- онъ не имѣетъ никакого представленія о времени, вторая: -- не понимаетъ цѣнности денегъ. Вслѣдствіе этого онъ никогда не могъ удержаться на службѣ, или вообще дѣлать какое-нибудь опредѣленное дѣло, никогда не могъ научиться знать цѣну чему-бы то ни было. Такъ онъ жилъ и такъ живетъ. Онъ любитъ читать газеты, дѣлать наброски карандашомъ, любитъ природу, искусство и требуетъ отъ людей одного: не мѣшать ему жить. Это, право, немного, его желанія очень ограниченны: дайте ему газету, собесѣдниковъ, музыку, баранину, кофе, красивый пейзажъ, немного бристольской бумаги, какихъ-нибудь фруктовъ (соотвѣтственно времени года), бутылочку кларету,-- и съ него довольно. Хоть онъ и дитя, но не проситъ, чтобъ ему достали съ неба луну. Онъ сказалъ людямъ: идите себѣ разными дорогами, носите красные или синіе мундиры, судейскія мантіи или докторскіе передники, гоняйтесь за славой и величіемъ, занимайтесь торговлей или ремесломъ, смотря по вкусу, и дайте жить Гарольду Скимполю.
   И еще много на ту же тему говорилъ мистеръ Скимполь съ увлекательной веселостью и полнымъ безпристрастіемъ, какъ будто все, что онъ говорилъ, нисколько его не касалось; какъ будто Скимполь третье лицо, у котораго есть свои слабости, но есть и права настолько солидныя, что общество не можетъ ими пренебрегать и чуть ли не должно считать ихъ своимъ главнымъ дѣломъ.
   Онъ насъ совсѣмъ очаровалъ, хотя я смутно чувствовала какую-то неловкость, не умѣя согласить его слова съ своимъ собственнымъ мнѣніемъ объ обязанностяхъ и долгѣ человѣка (которое я проводила въ своей жизни, конечно, далеко не совершенно). Кромѣ того меня смущала мысль: какимъ образомъ онъ съумѣлъ освободиться отъ этихъ обязанностей,-- а что онъ считалъ себя отъ нихъ свободнымъ, я уже не сомнѣвалась,-- такъ ясно онъ высказался.
   -- Я ничего не домогаюсь, продолжалъ мистеръ Скимполь съ той же свѣтлой улыбкой:-- Собственность для меня не существуетъ. У моего друга Джерндайса есть этотъ превосходный домъ, за что я ему безконечно обязанъ. Я могу здѣсь рисовать, заняться музыкой или чѣмъ-нибудь другимъ. Когда я здѣсь, я какъ будто бы владѣю этимъ домомъ, но безъ всякихъ хлопотъ, издержекъ, отвѣтственности. Короче: у меня есть управляющій, по имени Джерндайсъ, который никогда не обманетъ моего довѣрія. Вы упомянули о мистрисъ Джеллиби; это женщина съ свѣтлымъ умомъ, сильной волей и необыкновенной способностью къ дѣловымъ подробностямъ,-- женщина, способная предаться дѣлу съ изумительной энергіей, но я не сожалѣю, что у меня нѣтъ ея сильной воли, необычайной энергіи и способности къ дѣловымъ мелочамъ; я удивляюсь этой женщинѣ, но не завидую ей; я симпатизирую предмету ея заботъ, могу мечтать о немъ. Лежа на травкѣ въ прекрасную погоду, я могу перенестись къ берегамъ Африки, обнимать туземцевъ, наслаждаться окружающей тишиной и представить себѣ густую чащу тропической растительности такъ живо, какъ будто я тамъ былъ. Я не знаю, правильное-ли употребленіе дѣлаю изъ моихъ способностей, но другого я ничего не могу, а это исполняю превосходно. Васъ-же,-- практичныхъ людей съ дѣловыми привычками, признавшихъ Гарольда Скимполя старымъ ребенкомъ, -- прошу и умоляю объ одномъ: оставьте его жить, какъ ему нравится, восхищаться человѣческимъ родомъ, дѣлать то, или другое; будьте добры: позвольте ему ѣздить на своемъ конькѣ!
   Очевидно мистеръ Джерндайсъ не остался глухъ къ такимъ заклинаніямъ,-- доказательствомъ чему служило положеніе, занимаемое Скимполемъ въ его домѣ; однако мистеръ Скимполь счелъ нужнымъ пояснить это, обращаясь какъ-будто къ намъ, своимъ новымъ знакомымъ, но выражаясь безлично.
   -- Я завидую вамъ, великодушныя созданія, завидую вашей способности дѣлать то, что вы дѣлаете, -- я самъ ничего бы больше не желалъ,-- завидую, но и только. Я не чувствую къ вамъ пошлой благодарности, даже скорѣе чувствую, что вы должны быть мнѣ благодарны за то, что я Даю вамъ возможность и доставляю удовольствіе примѣнять свое великодушіе. Я знаю, что вы это любите. Быть можетъ, я для того и явился на свѣтъ, чтобъ увеличить количество получаемыхъ вами наслажденій; быть можетъ, я дѣлаю вамъ благодѣяніе, доставляя случай выводить меня изъ маленькихъ затрудненій. Зачѣмъ я буду сожалѣть о своей неспособности къ дѣламъ, къ житейскимъ мелочамъ, разъ она ведетъ за собою такія пріятныя послѣдствія? Я и не жалѣю!
   Изъ всѣхъ шутливыхъ (но полныхъ значенія) рѣчей мистера Скимполя послѣдняя, повидимому, пришлась наиболѣе по вкусу мистеру Джерндайсу. Часто впослѣдствіи я спрашивала себя, дѣйствительно ли это странно, или только кажется мнѣ страннымъ, какимъ образомъ этотъ человѣкъ, самый благодарный изъ всѣхъ людей, могъ такъ стыдиться чужой благодарности.
   Мы были въ восторгѣ. Я поняла, что мистеръ Скимполь отдалъ должную дань привлекательнымъ качествамъ Ады и Ричарда и, стараясь расположить ихъ къ себѣ, держалъ себя такъ откровенно въ первое же свиданіе. Ада и въ особенности Ричадъ были этимъ очень польщены и видимо оцѣнили довѣріе, съ которымъ этотъ привлекательный человѣкъ отнесся къ нимъ. Чѣмъ дальше, тѣмъ веселѣе лилась рѣчь мистера Скимполя. Онъ просто ослѣпилъ насъ своей увлекательной искренностію и оригинальной манерой касаться слегка всего, въ томъ числѣ и своихъ слабостей. Онъ какъ будто говорилъ: вы видите, я совершенно дитя, въ сравненіи со мною вы всѣ хитрецы (право меня онъ заставилъ видѣть себя въ такомъ свѣтѣ); я веселъ и невиненъ, какъ дитя; забудьте земные заботы и забавляйтесь со мною!
   Впрочемъ онъ былъ такъ чутокъ ко всему нѣжному и прекрасному, что уже этимъ однимъ покорялъ сердца. Вечеромъ, когда я приготовляла чай, а Ада въ сосѣдней комнатѣ, аккомпанируя себѣ на фортепіано, нѣжно напѣвала Ричарду романсъ, который ему хотѣлось припомнить, мистеръ Скимполь подсѣлъ ко мнѣ и заговорилъ объ Адѣ въ такомъ восторженномъ тонѣ, что я сразу его полюбила.
   -- Она точно утро со своими золотистыми волосами, голубыми глазами и свѣжимъ румянцемъ, говорилъ онъ:-- Ясное лѣтнее утро. Здѣшнія птицы будутъ ошибаться, принимая ее за цвѣтокъ. Развѣ можно звать сиротой это юное прелестное созданіе, одинъ видъ котораго наполняетъ васъ радостью? Она -- дитя вселенной!
   Мистеръ Джерндайсъ, стоявшій возлѣ насъ съ заложенными за спину руками, замѣтилъ съ улыбкой:
   -- Боюсь, не будетъ ли вселенная слишкомъ равнодушной матерью?
   -- Почемъ я знаю! крикнулъ беззаботно мистеръ Скимполь.
   -- Да я то знаю, сказалъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Ну, да, вы знаете общество, которое по вашему -- вселенная, я же о немъ ровно ничего не знаю, ну, и оставайтесь при своемъ мнѣніи. По моему же, на ихъ пути (онъ значительно взглянулъ на молодую пару) не можетъ, не должно быть терній суровой дѣйствительности; онъ будетъ усыпанъ розами, будетъ лежать въ такой долинѣ, гдѣ нѣтъ ни осени, ни зимы, ни весны, а вѣчное лѣто. Годы пройдутъ для нихъ безслѣдно, и отвратительное слово: деньги -- не коснется ихъ слуха.
   Мистеръ Джерндайсъ улыбнулся и ударилъ его легонько по головѣ, какъ будто и вправду онъ былъ малымъ ребенкомъ; потомъ, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, остановился и посмотрѣлъ на молодыхъ людей: въ его задумчивомъ взглядѣ было какое-то благословляющее выраженіе, которое потомъ я часто (о, какъ часто!) видѣла у него и которое на долго запечатлѣлось въ моемъ сердцѣ. Въ сосѣдней комнатѣ, озаренной мигающимъ пламенемъ камина, сидѣла Ада за фортепіано, а Ричардъ стоялъ наклонившись надъ ней; ихъ тѣни на стѣнѣ сливались, и при колеблющемся свѣтѣ всѣ окружающіе предметы принимали какія-то странныя, таинственныя очертанія. Ада играла такъ нѣжно и пѣла такъ тихо, что ея музыка слышалась не громче вѣтра, проносившагося вдали надъ холмами.
   На всей картинѣ лежалъ отпечатокъ тайны будущаго и легкій намекъ на него въ настоящемъ. Но не для того, чтобъ высказать эту мысль, которая блеснула тогда у меня въ головѣ, вызвала я воспоминаніе объ этой сценѣ. Я и тогда понимала разницу между намѣреніемъ и исполненіемъ, между безмолвнымъ взглядомъ моего опекуна и потокомъ рѣчей, который ему предшествовалъ; но, хотя этотъ взглядъ остановился на мнѣ только на минуту, я поняла его значеніе: мистеръ Джерндайсъ повѣрялъ мнѣ свою надежду на то, что можетъ быть со временемъ Ада и Ричардъ соединятся болѣе тѣсными узами.
   Такъ какъ мистеръ Скимполь игралъ на фортепіано и на віолончели, даже былъ немножко композиторомъ (онъ началъ было писать оперу, но ему скоро надоѣло и онъ довелъ ее только до половины) и исполнялъ свои сочиненія съ большимъ вкусомъ, то послѣ чая у насъ составился маленькій концертъ. Слушателями были: я, мистеръ Джерндайсъ и Ричардъ. Ричардъ былъ совершенно плѣненъ пѣніемъ Ады и объявилъ мнѣ, что она знаетъ, кажется, всѣ существующія пѣсни. Между тѣмъ мистеръ Скимполь какъ-то незамѣтно исчезъ, а за нимъ и Ричардъ. Пока я недоумѣвала, какъ могъ Ричардъ уйти и потерять случай слушать очаровавшее его пѣніе, изъ двери выглянула дѣвушка (та самая, что приносила мнѣ ключи) и спросила, не могу ли я выйти къ ней на минутку.
   Когда за нами затворилась дверь залы, она сказала мнѣ, всплеснувъ руками:
   -- О, миссъ, какое несчастіе! Пожалуйте наверхъ въ комнату мистера Скимполя, мистеръ Карстонъ очень васъ проситъ. Мистера Скимполя поразилъ ударъ, миссъ.
   -- Ударъ?
   -- Да, миссъ.
   Я очень испугалась за исходъ этой внезапной болѣзни, но не растерялась, успокоила, какъ могла, служанку, приказала ей никого не тревожить и, собравшись съ духомъ, послѣдовала за нею наверхъ, стараясь припомнить, какое средство годится въ данномъ случаѣ.
   Когда мы пришли наверхъ, служанка распахнула передо мной дверь и, къ своему неописанному удивленію, я увидѣла мистера Скимполя не въ постели и не распростертымъ на полу, а весело бесѣдующимъ съ Ричардомъ у камина. Ричардъ съ нѣсколько смущеннымъ видомъ поглядывалъ на господина въ бѣломъ сюртукѣ, который сидѣлъ на диванѣ и старательно приглаживалъ носовымъ платкомъ свои и безъ того до невозможности прилизанные волосы.
   -- Слава Богу, что вы пришли, миссъ Соммерсонъ! обратился ко мнѣ Ричардъ.-- Вы можете помочь намъ совѣтомъ. Нашъ другъ, мистеръ Скимполь, не пугайтесь!.. арестованъ за долгъ.
   -- Дѣйствительно, миссъ Соммерсонъ, началъ мистеръ Скимполь съ пріятной улыбкой и обычной безмятежностью:-- я попалъ въ такое положеніе, что болѣе чѣмъ когда нибудь нуждаюсь въ этомъ здравомъ смыслѣ, спокойствіи, привычкѣ къ послѣдовательности и разсудительности, которыми такъ богаты вы, какъ замѣтитъ всякій, имѣвшій счастіе пробыть четверть часа въ вашемъ обществѣ.
   Человѣкъ на диванѣ, страдавшій, повидимому, насморкомъ, фыркнулъ такъ громко, что я вздрогнула.
   -- Вашъ долгъ очень великъ, сэръ? спросила я мистера Скимполя.
   -- Дорогая миссъ Соммерсонъ, ничего не знаю: сколько-то фунтовъ, шиллинговъ, полупенсовъ, отвѣтилъ онъ, покачивая шутливо головой.
   -- Двадцать четыре фунта, шестнадцать шиллинговъ и семь съ половиною пенсовъ -- вотъ сколько замѣтилъ незнакомецъ.
   -- Сколько же это выходить: много, мало? А? спросилъ Скимполь.
   Незнакомецъ ничего не отвѣтилъ, но поднялъ такое богатырское сморканіе, что чуть не слетѣлъ съ дивана.
   -- Мистеръ Скимполь, сказалъ мнѣ Ричардъ,-- по своей деликатности не рѣшается обратиться къ кузену Джерндайсу, потому что недавно... такъ ли я понялъ, сэръ,-- недавно?
   -- Совершенно вѣрно, отвѣчалъ съ улыбкой мистеръ Скимполь.-- Впрочемъ я забылъ, когда это было и какая сумма... Джерндайсъ и теперь охотно бы заплатилъ, но я предпочитаю имѣть новаго покровителя. Я охотнѣе бы (и онъ посмотрѣлъ на меня и на Ричарда) развилъ великодушіе на новой почвѣ и посмотрѣлъ бы на его расцвѣтъ въ новой формѣ.
   -- Что вы присовѣтуете, миссъ Соммерсонъ? спросилъ тихонько Ричардъ.
   На это я сказала, что желала бы знать, какія послѣдствія ожидаютъ мистера Скимполя, если онъ не заплатитъ.
   -- Тюрьма или Коавинсъ {Долговое отдѣленіе для неисправныхъ должниковъ.}, отвѣчалъ незнакомецъ, бережно укладывая носовой платокъ въ стоявшую подлѣ на полу шляпу.
   -- Могу я спросить, сэръ, что такое Коавинсъ?
   -- Коавинсъ? переспросилъ незнакомецъ:-- домъ.
   Мы съ Ричардомъ переглянулись. Больше всего меня поражало то, что арестъ мистера Скимполя смущалъ гораздо больше насъ, чѣмъ его самого. Онъ наблюдалъ за нами съ величайшимъ интересомъ, но, повидимому, представившееся затрудненіе нисколько не относилъ къ себѣ: онъ вполнѣ умылъ руки въ этомъ дѣлѣ и считалъ его нашимъ.
   -- Я полагалъ, началъ онъ, добродушно приходя намъ на помощь:-- что мистеръ Ричардъ или его прелестная кузина, будучи участниками въ тяжбѣ объ огромномъ наслѣдствѣ, могутъ тотъ или другая, или оба вмѣстѣ, подписать что нибудь. выдать какую нибудь росписку, ручательство, обязательство, или какъ это тамъ называется? я думаю, они легко могли бы это устроить, навѣрное есть какой нибудь способъ?
   -- Никакого, отрѣзалъ незнакомецъ.
   -- Неужели? мнѣ -- впрочемъ я, конечно, не судья въ этихъ дѣлахъ,-- мнѣ это кажется очень страннымъ.
   -- Ужъ тамъ странно ли, нѣтъ ли, а говорятъ вамъ -- невозможно, сказалъ незнакомецъ грубо.
   -- Не горячитесь, не волнуйтесь, любезнѣйшій, ласково успокоивалъ его мистеръ Скимполь, набрасывая въ то же время очеркъ его головы на обложкѣ книги.-- Истерзайтесь дѣломъ, котораго вы являетесь лишь исполнителемъ. Мы съумѣемъ отличить человѣка отъ должности, которую онъ исполняетъ, личность отъ профессіи. Мы не пропитаны предразсудками и охотно допускаемъ, что въ частной жизни вы можете бытъ весьма почтеннымъ человѣкомъ и даже съ большимъ природнымъ призваніемъ къ поэзіи, чего вы, пожалуй, даже и не подозрѣваете.
   Незнакомецъ свирѣпо засопѣлъ. Не знаю ужъ, было ли это признаніемъ за собой поэтическихъ талантовъ, или негодующимъ отрицаніемъ.
   -- Ну, милая миссъ Соммерсонъ и милѣйшій мистеръ Ричардъ, какъ видите, я совершенно не способенъ помочь своему горю, сказалъ мистеръ Скимполь съ милой и довѣрчивой улыбкой, склонивъ голову на бокъ и разсматривая свой рисунокъ.-- Я въ вашихъ рукахъ и прошу только свободы. Бабочки свободны и человѣчество конечно не откажетъ Гарольду Скимполю въ томъ, что дозволяетъ бабочкамъ.
   -- Вотъ что, миссъ Соммерсонъ: я получилъ десять фунтовъ отъ мистера Кенджа. Попытаемся уладить дѣло этой суммой,-- шепнулъ мнѣ Ричардъ.
   У меня у самой было пятнадцать фунтовъ съ нѣсколькими пенсами, скопленныхъ за нѣсколько лѣтъ изъ моихъ карманныхъ денегъ. Я всегда боялась, что могу когда нибудь остаться безъ поддержки, одинокая, безъ родныхъ, безъ средствъ, и берегла эти деньги на черный день. Теперь я уже не нуждаюсь въ своемъ маленькомъ богатствѣ; я сказала о немъ Ричарду и попросила его, пока я схожу за деньгами, какъ нибудь деликатно сообщить мистеру Скимполю, что мы будемъ имѣть удовольствіе освободить его изъ подъ ареста.
   Когда я вернулась, мистеръ Скимполь, растроганный и сіяющій, поцѣловалъ мою руку: но радовался онъ опять таки не за себя, а за насъ (не могу не подчеркнуть еще разъ это удивительное явленіе): какъ будто лично у него не было никакихъ основаній радоваться, а наслаждался онъ единственно тѣмъ счастіемъ, которое доставило намъ. Ричардъ упросилъ меня принять на себя переговоры съ Коавинсомъ (такъ въ шутку прозвалъ незнакомца мистеръ Скимполь). Я отсчитала ему деньги и получила росписку.
   Мистеръ Скимполь пришелъ въ восторгъ. Свою благодарность онъ выразилъ такъ деликатно, что я сконфузилась гораздо меньше, чѣмъ можно было ожидать. Положивъ деньги въ карманъ, Коавинсъ буркнулъ въ мою сторону:
   -- Мое почтенье, миссъ!
   -- Любезный другъ, обратился къ нему мистеръ Скимполь, становясь спиной къ огню и отбросивъ въ сторону на половину оконченный эскизъ:-- я хотѣлъ бы спросить у васъ одну вещь, только не обижайте.
   Отвѣтъ былъ, какъ мнѣ послышалось: "Ну ладно" или что-то въ этомъ родѣ.
   -- Знали ли вы сегодня утромъ о порученіи, которое привело васъ сюда?
   -- Зналъ еще вчера вечеромъ.
   -- И это не испортило вамъ аппетита? Не разстроило васъ?
   -- Нисколько. Я зналъ, что если не захвачу васъ сегодня, то разыщу завтра утромъ. Одинъ день не дѣлаетъ большой разницы.
   -- Но когда вы шли сюда, былъ такой прелестный день: солнце сіяло, птицы пѣли, вѣтерокъ шелестѣлъ, свѣтъ я тѣни перебѣгали по полямъ.
   -- Ну, такъ что-жъ?
   -- О чемъ вы думали дорогой?
   -- О чемъ думалъ?-- проворчалъ Коавписъ съ обиженнымъ видомъ: -- у меня довольно дѣла и безъ думанья. Некогда мнѣ, сударь, думать.
   -- Неужели вамъ не пришла въ голову слѣдующая мысль: Гарольдъ Скимполь любитъ сіяніе солнца, дуновеніе вѣтерка, щебетаніе птицъ, этихъ артистовъ великаго храма природы, любитъ игру свѣта и тѣней -- и я долженъ лишить Гарольда Скимполя этого единственнаго наслѣдія, которымъ онъ владѣетъ отъ рожденія! Неужели вы объ этомъ не думали?
   -- Разумѣется -- не -- думалъ, -- проворчалъ Коавинсъ угрюмо, рѣшительно отрекаясь отъ навязываемыхъ ему нелѣпыхъ мыслей, что онъ съумѣлъ выразить только соотвѣтствующими удареніями и длинными паузами между словами, а при послѣднемъ словѣ такъ затрясъ головой, что она у него чуть не отвалилась.
   -- Поразительно страненъ процессъ мышленія у дѣловыхъ людей!-- произнесъ задумчиво мистеръ Скимполь.-- Благодарю васъ, любезный. Покойной ночи!
   Наше отсутствіе должно было удивить оставшихся внизу, поэтому я поспѣшила сойти къ нимъ и застала Аду за работой, бесѣдующую у камина со своимъ опекуномъ. За мною явился мистеръ Скимполь, а вскорѣ и Ричардъ.
   Остальной вечеръ прошелъ у меня въ томъ, что я брала первый урокъ игры въ триктракъ у мистера Джерндайса, который очень любилъ эту игру; я хотѣла поскорѣе ей научиться, чтобы играть съ нимъ, когда у него не будетъ лучшаго партнера.
   Мистеръ Скимполь исполнялъ на фортепіано отрывки изъ своей оперы, игралъ на віолончели, а въ промежуткахъ, обращаясь къ нашему столу, непринужденно сыпалъ искрами своего остроумія. Все это время въ головѣ у меня вертѣлся вопросъ, отчего это впечатлѣніе послѣобѣденнаго ареста передалось цѣликомъ намъ съ Ричардомъ, какъ будто арестованы были мы, а не онъ.
   Мы разошлись очень поздно. Ада хотѣла было уйти въ одиннадцать часовъ, но мистеръ Скимполь усѣлся за фортепіано, весело увѣряя ее, что самое лучшее средство продлить жизнь, это украсть нѣсколько часовъ у ночи. Только послѣ полуночи онъ взялся за подсвѣчникъ и скрылся, все съ тѣмъ же сіяющимъ лицомъ; я думаю, онъ удержалъ бы насъ до разсвѣта, еслибъ считалъ это приличнымъ.
   Ада съ Ричардомъ замѣшкалась, бесѣдуя о мистрисъ Джеллиби, строя догадки о томъ, кончила ли она теперь свою диктовку. Вдругъ мистеръ Джерндайсъ, удалившійся было къ себѣ, вернулся въ гостиную.
   -- Дорогіе мои, что это такое, что это такое?-- говорилъ онъ, ероша волосы и шагая взадъ и впередъ по комнатѣ съ добродушной досадой на лицѣ.-- Что мнѣ сказали? Рикъ, дитя мое, Эсфирь, дорогая, что вы надѣлали! Зачѣмъ? Съ какой стати? Сколько вы истратили? Ахъ, вѣтеръ опять перемѣнился, ужъ я чувствую!
   Мы молчали, не зная, что сказать.
   -- Ну, ну, Рикъ, говорите. Я долженъ сейчасъ же покончить съ этимъ дѣломъ, а то не усну. Сколько вы дали денегъ? Говорятъ, вы вдвоемъ заплатили? И зачѣмъ? Съ чего вамъ это въ голову взбрело? Богъ мой, какой жестокій восточный вѣтеръ!
   -- Я думаю, сэръ, что съ моей стороны будетъ не совсѣмъ честно, если я выдамъ мистера Скимполя. Онъ вполнѣ положился на насъ...
   -- Богъ съ вами, дитя мое! Да вѣдь онъ на каждаго полагается!-- воскликнулъ мистеръ Джерндайсъ, ударивъ себя по лбу и вцругъ останавливаясь передо мной.
   -- Неужели?
   -- На каждаго! Онъ завтра же попадетъ въ такіе же тиски! и мистеръ Джерндайсъ со свѣчой въ рукѣ опять зашагалъ по комнатѣ: -- Онъ въ тискахъ со дня своего рожденія, онъ вѣчно въ затруднительномъ положеніи! Я увѣренъ, что газетное объявленіе объ его рожденіи было напечатано въ такой редакціи: -- Въ прошлый вторникъ мистрисъ Скомпель, проживающая въ своемъ помѣстьи "Хлопотливая усадьба", разрѣшилась отъ бремени сыномъ въ затруднительномъ положеніи ",
   Ричардъ расхохотался, однако сказалъ: -- Какъ бы то ни было, сэръ, я не могу обмануть его довѣрія и сохраню его тайну. Конечно, если вы потребуете, чтобъ я сказалъ, я скажу, но думаю, что буду неправъ!
   -- Одобряю!-- крикнулъ мистеръ Джерндайсъ, внезапно останавливаясь и дѣлая тщетныя попытки запихать въ карманъ свой подсвѣчникъ.-- Фу ты, Господи! Что же это я? Возьмите его отъ меня, мой другъ; не знаю, что я хотѣлъ съ нимъ сдѣлать. А все этотъ вѣтеръ! Будь по вашему, Рикъ, я не стану допытываться, можетъ быть, вы и правы... Но... поймать двухъ юнцовъ и выжать изъ нихъ сокъ, какъ изъ пары свѣжихъ апельсиновъ! Нѣтъ, положительно, ночью будетъ буря!
   Онъ то старательно совалъ руки въ карманы, то изо всѣхъ силъ теръ ими голову.
   Я воспользовалась удобнымъ случаемъ и сказала, что въ такихъ вещахъ мистеръ Скимполь сущій ребенокъ.
   -- Какъ вы сказали, дорогая?-- обрадовался мистеръ Джерндайсъ.
   -- Сущій ребенокъ, сэръ, и при томъ совсѣмъ особенный...
   -- Именно, именно!-- подхватилъ онъ, мгновенно просіявъ.-- Вашъ женскій умъ попалъ прямо въ цѣль. Онъ совершенное дитя. Я сказалъ вамъ это,-- помните?-- въ первый же разъ, какъ заговорилъ о немъ.
   Мы сказали, что помнимъ.
   -- Онъ дитя. Развѣ не правда? и лицо мистера Джерндайса все болѣе и болѣе прояснялось.
   Мы согласились, что правда.
   -- Развѣ можно хоть на минуту принять его за взрослаго человѣка? Это было ребячество съ вашей стороны, то есть я хочу сказать -- съ моей стороны. Относиться къ нему, какъ къ взрослому, требовать отъ него отвѣтственности! Представить себѣ Гарольда Скимполя обдумывающимъ планы, послѣдствія, что нибудь смыслящимъ въ практическихъ дѣлахъ! Ха-ха-ха!
   Отрадно было видѣть, какъ темная туча сходитъ съ его яснаго лица, отрадно слышать, какъ онъ весело шутитъ, зная при томъ (этого невозможно было не знать), что источникъ этого веселья -- его неисчерпаемая доброта, благодаря которой онъ мучился тѣмъ, что долженъ обвинить, осудить человѣка. Въ глазахъ Ады стояли слезы, которыя она старалась замаскировать смѣхомъ, и я чувствовала, что я сама готова заплакать.
   -- Что за голова у меня на плечахъ, -- продолжалъ мистеръ Джерндайсъ:-- какъ я раньше не сообразилъ! Вѣдь все дѣло съ начала до конца показываетъ какой онъ ребенокъ. Никто, кромѣ ребенка, не подумалъ бы обратиться къ вамъ двоимъ? кому могло прійти въ голову, что у васъ есть деньги? Еслибъ дѣло шло о тысячѣ фунтовъ, вѣдь онъ и тогда поступилъ бы такъ же! И лицо мистера Джерндайса совсѣмъ просвѣтлѣло.
   Все, что мы видѣли за этотъ вечеръ, подтверждало послѣднее замѣчаніе мистера Джерндайса, что мы и поспѣшили засвидѣтельствовать.
   -- Да, да, это несомнѣнно! Однакожъ, Рикъ, Эсфирь и даже вы, Ада, потому что я неувѣренъ, пощадитъ ли его простодушіе вашъ маленькій кошелекъ -- вы всѣ должны мнѣ обѣщать, что больше это не повторится. Никакихъ пожертвованій, ни одного пенни!
   Мы обѣщали, причемъ Ричардъ весело подмигнулъ мнѣ на свой пустой карманъ, давая понять, что мы внѣ опасности нарушить данное слово.
   -- Что касается Скимполя, то все, что ему нужно, это кукольный домикъ съ хорошимъ столомъ и оловянными человѣчками, у которыхъ онъ могъ бы брать въ долгъ. Я думаю, онъ давно спитъ сладкимъ дѣтскимъ сномъ; пойду-ка и я успокою свою грѣшную голову на земномъ изголовьѣ. Покойной ночи, дорогіе мои, да храпитъ васъ Богъ!
   Пока мы зажигали свѣчи, онъ вернулся, заглянулъ въ дверь и сказалъ намъ съ улыбкой.
   -- Я смотрѣлъ на флюгеръ. Оказывается, напрасная тревога: вѣтеръ южный!
   И удалился напѣвая.
   Разговаривая у себя наверху, мы съ Адой рѣшили, что эти причуды съ восточнымъ вѣтромъ чистая выдумка, простой предлогъ, на который онъ сваливаетъ всѣ свои непріятности, чтобъ скрыть настоящую причину и какъ-нибудь не осудить или не оскорбить человѣка. Есть на свѣтѣ много докучливыхъ ворчуновъ, которые вѣчно брюзжатъ на погоду и вѣтеръ, стараясь этими придирками оправдать свой собственный сварливый нравъ. Какъ не похожъ на нихъ былъ этотъ эксцентричный человѣкъ! Къ чувству благодарности, которое я раньше питала къ нему, въ этотъ вечеръ прибавилась сердечная симпатія. Теперь я надѣялась, что скоро пойму его вполнѣ.
   Пока я была еще въ состояніи объяснять явныя противорѣчія въ характерѣ мистера Скимполя или мистрисъ Джеллиби: мнѣ не доставало опытности.
   Впрочемъ, я этого и не пробовала.
   Когда я осталась одна, мысли мои перенеслись къ Адѣ и Ричарду и къ тому, что довѣрилъ,-- какъ мнѣ показалось,-- относительно ихъ мистеръ Джерндайсъ. Мысли вихремъ кружились въ моей головѣ и, можетъ быть, благодаря все тому же гадкому вѣтру, постоянно обращались къ моей особѣ, занимаясь ею больше, чѣмъ бы слѣдовало. Я снова и снова переносилась въ домъ крестной матери, снова переживала дальнѣйшую эпоху моей жизни; туманные образы прошлаго вновь воскресали передо мною, вспоминались догадки, которыя я дѣлала тогда о томъ, знаетъ ли мистеръ Джерндайсъ мою исторію, не онъ ли мой отецъ?
   Но эти пустыя грезы давно уже разсѣялись.
   "Надо покончить и съ остальными",-- рѣшила я, вставая и отходя отъ камина.-- Не мнѣ мечтать о прошломъ; мнѣ нужно работать, трудиться съ бодрымъ духомъ и признательнымъ сердцемъ".
   "Долгъ, Эсфирь, прежде всего!" -- сказала я себѣ, встряхнувъ корзиночку съ ключами. Ключи зазвенѣли, какъ колокольчики, и подъ этотъ веселый звонъ я уснула, полная надеждъ.
   

ГЛАВА VII.
Дорожка привид
ѣнія.

   Спитъ Эсфирь, или бодрствуетъ, а въ Линкольнширѣ все идетъ дождь; день и ночь падаютъ дождевыя капли на широкія плиты террасы, называемой Дорожкой привидѣнія. Погода такая мерзкая, что врядъ ли самое живое воображеніе можетъ представить себѣ, что когда-нибудь прояснится. Впрочемъ, не только живое, но и никакое воображеніе здѣсь не работаетъ, потому что миледи и сэръ Лейстеръ (который, по правдѣ сказать, мало отличается игрой воображенія) находится въ Парижѣ, и тишина, какъ огромная птица съ тяжелыми крыльями, паритъ надъ Чизни-Вудомъ.
   Фантазія можетъ здѣсь разыгрываться развѣ только у животныхъ. Можетъ быть на заднемъ дворѣ за красной кирпичной оградой, въ длинномъ зданіи конюшенъ, увѣнчанномъ башенкой съ колоколомъ и часами съ огромнымъ циферблатомъ,-- сборнымъ пунктомъ сосѣднихъ голубей, которые, судя по ихъ глубокомысленному виду, наблюдаютъ время по движеніямъ часовой стрѣлки,-- можетъ быть, тамъ, на заднемъ дворѣ, лошади мечтаютъ о хорошей погодѣ и представляютъ ее себѣ лучше, чѣмъ конюхи. Можетъ быть старый рыжій (онъ слыветъ лучшимъ скакуномъ во всемъ округѣ), обращая свои большіе глаза къ рѣшетчатому окну надъ колодой съ сѣномъ, вспоминаетъ свѣжую яркую зелень на лугу (какъ она славно пахла!) рисуетъ въ своемъ воображеніи картину охоты и грезитъ, что несется съ собаками, пока конюхъ чиститъ сосѣднее стойло, поглощенный своей скребницей и щетками. Сѣрый (онъ помѣщается противъ двери) нетерпѣливо побрякиваетъ недоуздкомъ, настораживаетъ уши и поворачиваетъ голову, какъ только отворяется дверь, причемъ конюхъ каждый разъ говорить: "ну, сѣрый, смирно! Нѣтъ тебѣ сегодня работы", и очень можетъ быть, что сѣрый знаетъ это такъ же хорошо, какъ и конюхъ.
   Весьма возможно, что весь шестерикъ, который; повидимому, проводитъ такіе однообразные дни въ своихъ стойлахъ, находится въ живомъ общеніи между собою; весьма возможно, что какъ только затворится дверь, лошади вступаютъ въ оживленную бесѣду, гораздо болѣе интересную, чѣмъ та, которая идетъ въ ту минуту на кухнѣ или въ трактирѣ съ гербомъ Дэдлоковъ. Возможно и то, что онѣ проводятъ время въ назиданіи, а пожалуй и въ развращеніи маленькаго пони, того, что расхаживаетъ на свободѣ въ угловомъ стойлѣ.
   Дворовый песъ дремлетъ въ своей конурѣ, положивъ большую голову на переднія лапы; можетъ быть, онъ вспоминаетъ жаркій солнечный день, когда на всемъ дворѣ нѣтъ ни клочка тѣни, когда выведенный изъ терпѣнія, задыхаясь отъ жары, онъ рычитъ, грызетъ свою цѣпь и ищетъ, на комъ бы ему выместить свою досаду. Теперь сощуривъ глаза въ полудремотѣ, онъ грезитъ, что домъ полонъ гостей, что въ конюшняхъ и сараяхъ негдѣ повернуться отъ лошадей и экипажей, а въ надворныхъ строеніяхъ толкутся кучера и лакеи. Вотъ онъ даже вылѣзъ изъ конуры, какъ будто для того, чтобъ удостовѣриться своими глазами, но видимо разочарованный, навѣрное ворчитъ про себя: "Все дождь и дождь. И нигдѣ ни души!" возвращается домой и, грустно зѣвнувъ, ложится.
   Охотничьи собаки на псарнѣ за паркомъ тоже скучаютъ, ихъ заунывный вой доносится вѣтромъ до самаго дома: его слышно на всѣхъ лѣстницахъ, во всѣхъ этажахъ, даже въ комнатѣ миледи; можетъ быть собакамъ, въ то время, какъ кругомъ льются дождевые потоки, чудится, что онѣ охотятся по окрестностямъ. Рѣзвые кролики съ предательскими хвостами, сидятъ въ своихъ норкахъ у корней деревьевъ, помышляютъ вѣроятно о томъ счастливомъ времени, когда вѣтерокъ ласкалъ ихъ длинныя уши, когда они могли глодать сочные молодые побѣги.
   На птичьемъ дворѣ индѣйка, пребывающая подъ вѣчнымъ страхомъ передъ участью, грозящей о святкахъ ея потомству, вспоминаетъ о тѣхъ лѣтнихъ дняхъ, когда она водила дѣтей по просѣкѣ парка къ амбарамъ, полнымъ ячменя. Недовольный гусь тщетно пытается пролѣзть подъ высокую калитку и, еслибъ умѣлъ, конечно, выразилъ бы свое предпочтеніе тому времени, когда лучи солнца, падая на эту самую калитку, отбрасываютъ на песокъ ея длинную тѣнь.
   Но все-таки воображеніе мало работаетъ въ Чизни-Вудѣ, и еслибъ даже дѣятельность фантазіи проявилась здѣсь какъ-нибудь случайно, она, подобно всякому шуму въ этомъ старомъ пустомъ замкѣ, унеслась бы далеко, въ таинственную область привидѣній.
   Въ Линкольнширѣ дождь шелъ такъ долго и такъ упорно, что мистрисъ Роунсвель, старая ключница въ Чизни-Вудѣ, нѣсколько разъ снимала свои очки и протирала стекла, чтобъ удостовѣриться, нѣтъ ли на нихъ капель дождя. Мистрисъ Роунсвель не слышитъ шума дождевыхъ потоковъ, такъ какъ немножко глуховата, хотя и не сознается въ этомъ.
   Это красивая, очень чистоплотная старушка, толстая, но держится такъ прямо, что еслибъ послѣ ея смерти открылось, что вмѣсто корсета ей служила старая каминная рѣшотка,-- это никого бы не удивило. На мистрисъ Роунсвель погода мало дѣйствуетъ; было бы только цѣло господское добро,-- вотъ, по ея словамъ, единственная ея забота.
   Она сидитъ въ своей комнатѣ у полукруглаго окна. Ея комната въ нижнемъ этажѣ и выходитъ дверью въ корридоръ, а окномъ на гладкую квадратную площадку. Площадка обсажена кругомъ деревьями съ круглыми подстриженными верхушками, а между деревьями разставлены гладкіе круглые камни,-- все вмѣстѣ производитъ такое впечатлѣніе, какъ будто деревья собрались играть въ мячъ этими камнями.
   Весь домъ лежитъ на мистрисъ Роунсвель: она можетъ отпирать его и запирать, мыть, чистить и суетиться, сколько ея душѣ угодно. Но теперь домъ запертъ и, погруженный въ величественный сонъ, покоится на широкой, закованной въ желѣзо груди мистрисъ Роунсвель.
   Невозможно представить Чизни-Вудъ безъ мистрисъ Роунсвель, хотя она живетъ въ немъ всего пятьдесятъ лѣтъ. Еслибы мы спросили ее объ этомъ въ описанный дождливый день, она кы отвѣтила: "въ будущій вторникъ, если Богъ дастъ я до него доживу, минетъ ровно пятьдесятъ лѣтъ и три съ половиной мѣсяца". Мистеръ Роунсвель умеръ незадолго до выхода изъ моды пудреныхъ париковъ и скромно сложилъ свою косичку (если ее съ нимъ положили) въ углу парка, у старой заплесневѣлой церкви. И онъ, и жена были родомъ изъ сосѣдняго торговаго города. Ея значеніе въ Чизни-Вудѣ началось со временъ покойнаго сэра Дэдлока, когда она отличилась особеннымъ искусствомъ въ приготовленіи молочныхъ скоповъ.
   Настоящій представитель фамиліи Дэдлоковъ превосходный хозяинъ. На своихъ подчиненныхъ онъ смотритъ, какъ на людей, которые не могутъ имѣть ни своихъ отличительныхъ свойствъ, ни собственныхъ желаній и мнѣній; онъ убѣжденъ, что родился на свѣтъ съ цѣлью избавить ихъ отъ необходимости думать.
   Еслибъ какъ-нибудь случайно онъ убѣдился въ противномъ,-- это поразило бы его какъ ударъ грома, отъ котораго онъ не оправился бы до послѣдняго издыханія. Но онъ глубоко убѣжденъ, что общественное положеніе и слава отличнаго хозяина, которой онъ пользуется, обязываютъ его быть такимъ, каковъ онъ есть. Онъ очень цѣнитъ мистрисъ Роунсвелъ, считаетъ ее почтенной женщиной, вполнѣ достойной довѣрія; уѣзжая или возвращаясь въ Чизпи-Вудъ, онъ всегда подаетъ ей руку. Случись съ нимъ какое-нибудь несчастіе,-- болѣзнь, увѣчье или что нибудь въ этомъ родѣ,-- онъ скажетъ, если только будетъ въ состояніи говорить:
   "Оставьте меня всѣ и пришлите ко мнѣ мистрисъ Роунсвель", сознавая, что при ней не пострадаетъ его достоинство.
   Мистрисъ Роунсвель знала въ жизни горе. Старшій ея сынъ бѣжалъ изъ семьи, поступилъ въ солдаты и пропалъ безъ вѣсти. Даже и теперь, когда она о немъ заговоритъ, ея руки, обыкновенно спокойно сложенныя на животѣ, простираются впередъ и дрожатъ отъ волненія; даже и теперь она любитъ вспоминать, какой это былъ красивый, веселый, добрый и умный малый! Второй сынъ, по распоряженію баронета, долженъ былъ воспитываться при матери и со временемъ занять мѣсто управляющаго въ Чизни-Вудѣ. Но еще въ школѣ въ этомъ ребенкѣ проявились наклонности, не на шутку огорчавшія мистрисъ Роунсвель: мальчикъ устраивалъ паровыя машины изъ кастрюлекъ, придумывалъ разныя хитрыя приспособленія,-- вродѣ гидравлическаго насоса, который онъ изобрѣлъ, чтобъ его любимая канарейка могла сама себѣ накачивать воду,-- ей стоило только приложиться плечомъ къ колесу.
   Все это терзало материнское сердце мистрисъ Роунсвель. "Не поведетъ это къ добру", говорила она. Больше всего она боялась, чтобы сынъ не пошелъ по дорогѣ Уата Тайлора: она знала мнѣніе сэра Лейстера относительно профессій, съ которыми неразлучны дымъ и высокія трубы. Но обреченный гибели юный бунтовщикъ (очень кроткій и уступчивый въ другихъ отношеніяхъ) продолжалъ упорствовать въ своемъ призваніи, и кончилось тѣмъ, что онъ изобрѣлъ новую модель ткацкаго станка. Тогда мистрисъ Роунсвель. обливаясь слезами, открыла баронету отступничество своего сына. Серъ Лейстеръ сказалъ ей: "Любезная мистрисъ Роунсвель, я не охотникъ до словопреній. Лучше всего постарайтесь избавиться отъ этого малаго, опредѣлите его куда-нибудь на заводъ, гдѣ-нибудь подальше на сѣверѣ, гдѣ занимаются желѣзнымъ производствомъ въ большихъ размѣрахъ. Для мальчика съ подобными наклонностями это самая подходящая дорога".
   И младшій сынъ мистрисъ Роунсвель уѣхалъ на сѣверъ. Тамъ онъ и выросъ, и если впослѣдствіи сэръ Лейстеръ о немъ когда-нибудь думалъ, (онъ можетъ быть когда-нибудь даже встрѣчалъ его, когда тотъ гостилъ у матери въ Чизни-Вудѣ), то навѣрное представлялъ себѣ его загорѣлымъ человѣкомъ свирѣпаго вида, съ выпачканными сажей лицомъ и руками, однимъ изъ тѣхъ, которые имѣютъ привычку собираться по ночамъ при свѣтѣ факеловъ единственно затѣмъ, чтобы обсуждать преступные замыслы.
   Тѣмъ не менѣе сынъ мистрисъ Роунсвель выросъ, устроился, женился, подарилъ своей матери внука, который въ свою очередь уже выросъ и, окончивъ ученье, совершилъ поѣздку заграницу, чтобы расширить кругъ своихъ познаній и лучше приготовиться къ жизненной борьбѣ. Въ описанный ненастный день этотъ внукъ стоитъ передъ каминомъ въ комнатѣ мистрисъ Роунсвель въ Чизни-Вудѣ.
   -- Ахъ, какъ я рада видѣть тебя, Уаттъ, какъ я рада, какъ я рада! Ты красивый малый, вылитый дядя Джорджъ! Ахъ, Боже мой! и при воспоминаніи о пропавшемъ сынѣ руки мистрисъ Роунсвель по обыкновенію задрожали.
   -- Говорятъ, бабушка, что я похожъ на отца.
   -- И на него похожъ, дорогой мой, но больше на дядю Джорджа. Но, что отецъ твой, здоровъ? и мистрисъ Роунсвель опять сложила руки на животѣ.
   -- Благоденствуетъ, бабушка.
   -- Слава Богу.
   Мистрисъ Роунсвель любитъ и младшаго сына, но относится къ нему съ тяжелымъ чувствомъ, какъ къ человѣку, который, будучи честнымъ солдатомъ, измѣнилъ своему знамени и предался врагу.
   -- Такъ онъ совершенно счастливъ?
   -- Совершенно, бабушка.
   -- Ну, слава Богу. Такъ онъ и тебя пустилъ по своей дорогѣ, послалъ учиться въ чужія страны и все такое! Конечно, конечно, ему лучше знать. Нынче я перестала понимать то, что дѣлается на свѣтѣ за стѣнами Чизни-Куда, хоть я ужъ не молоденькая и видала на своемъ вѣку хорошихъ людей.
   -- Бабушка, кто эта хорошенькая дѣвушка, которую я встрѣтилъ у васъ? спрашиваетъ молодой человѣкъ, мѣняя предметъ разговора.-- Вы ее звали Розой?
   -- Она дочь одной бѣдной деревенской вдовы, въ нынѣшнія времена, дитя мое, трудно обучать служанокъ, вотъ я и взяла нарочно молоденькую. Она понятлива и способна, изъ нея выйдетъ прокъ. Она и теперь уже очень толково показываетъ домъ посѣтителямъ. Пока она живетъ у меня на моемъ столѣ.
   -- Надѣюсь, что я не прогналъ ее отсюда.
   -- Нѣтъ, вѣрно она подумала, что мы будемъ говорить о семейныхъ дѣлахъ. Она очень скромна, -- это хорошее качество въ молодой дѣвушяѣ и рѣдкость по нынѣшнимъ временамъ.
   Молодой человѣкъ наклоненіемъ головы одобряетъ эти безапелляціонные приговоры мудраго опыта. Вдругъ мистрисъ Роунсвель начинаетъ прислушиваться: "Стукъ колесъ!" вскрикиваетъ она. Да, ея молодой собесѣдникъ давно ужъ его слышитъ.
   -- Боже мой, кто бъ могъ пріѣхать въ такую погоду?
   Черезъ нѣсколько времени стучатъ въ дверь.
   -- Войдите!
   Входитъ черноглазая темноволосая деревенская красавица, свѣжая, какъ роза, такъ что капли дождя, сверкающія въ ея волосахъ, кажутся росой на только что сорванномъ цвѣткѣ.
   -- Кто это пріѣхалъ, Роза? спрашиваетъ мистрисъ Броунсвель.
   -- Два молодыхъ джентльмена въ кабріолетѣ, сударыня, они желаютъ видѣть домъ. Я имъ сказала, что это зависитъ отъ вашего разрѣшенія, быстро прибавила она въ отвѣтъ на отрицательный жестъ мистрисъ Роунсвель.-- Я вышла на подъѣздъ и сказала имъ, что теперь не время, но тотъ молодой джентльменъ, что правилъ экипажемъ, снялъ шляпу (несмотря на дождь) и просилъ передать вамъ эту карточку.
   -- Прочти, милый Уаттъ, говоритъ ключница.
   Роза такъ сконфузилась, подавая ему карточку, что уронила ее на полъ, оба бросились поднимать и стукнулись лбами. Роза еще больше сконфузилась.
   На карточкѣ всего два слова: мистеръ Гуппи.
   -- Гуппи! повторила мистрисъ Роунсвель:-- никогда не слыхала!
   -- Онъ говорилъ, что вы его не знаете, но оба они вчера ночью пріѣхали изъ Лондона на судебное засѣданіе въ десяти миляхъ отсюда, а засѣданіе рано кончилось. Онъ и говоритъ: "намъ, говоритъ, нечего было дѣлать, а такъ какъ мы много наслышаны о Чизни-Вудѣ, то и рѣшили съѣздить осмотрѣть его, несмотря на дурную погоду". Они оба клерки, и онъ говорить, что хоть не занимается въ конторѣ мистера Телькингорна, но въ случаѣ надобности можетъ воспользоваться его именемъ.
   Роза замолчала я тутъ только замѣтила, что произнесла цѣлую маленькую рѣчь, окончательно сконфузилась.
   Мистеръ Тёлькингорнъ считается принадлежащимъ къ дому Дэдлоковъ, къ тому же, какъ говорятъ, онъ составлялъ завѣщаніе мистрисъ Роунсвель, поэтому она сдается и, милостиво дозволивъ пріѣзжимъ осмотрѣть домъ, посылаетъ за ними Розу.
   Внукъ внезапно загорается страстнымъ желаніемъ видѣть домъ и присоединяется къ компаніи; бабушка въ восторгѣ, что онъ заинтересовался Чизни-Вудомъ, и выражаетъ желаніе сопровождать его, хотя, надо отдать ему справедливость, онъ усердно просить ее не безпокоиться.
   -- Весьма признателенъ вамъ, сударыня, говоритъ мистеръ Гуппи, совлекая съ себя, въ передней, насквозь промокшій дождевой плащъ.-- Мы, лондонскіе адвокаты, не часто выѣзжаемъ изъ города, и, разъ это случится, стараемся воспользоваться своимъ временемъ, какъ можно лучше.
   Старая ключница съ строгимъ лицомъ, но вѣжливо указываетъ рукой на широкую входную лѣстницу. Мистеръ Гуппи со своимъ спутникомъ слѣдуетъ за Розой; мистрисъ Роунсвель съ внукомъ идутъ за ними, а молодой садовникъ шествуетъ впереди и открываетъ ставни.
   Мистеръ Гуппи и его пріятель, какъ это всегда случается со всѣми обозрѣвателями, сначала страшно волнуются и суетятся: смотрятъ не туда, куда слѣдуетъ, не на тѣ вещи, которыя заслуживаютъ вниманія, а стоющія пропускаютъ, но вскорѣ начинаютъ зѣвать, высказываютъ глубокій упадокъ духа и совершенно выбиваются изъ силъ.
   Мистрисъ Роунсвель, величественная, какъ самъ Чизнивудскій замокъ, держится въ сторонѣ, гдѣ нибудь въ оконной нишѣ или въ другомъ укромномъ уголкѣ, и съ снисходительнымъ одобреніемъ прислушивается къ объясненіямъ Розы.
   Что же касается внука, то его вниманіе къ нимъ настолько бросается въ глаза, что Роза конфузится больше прежняго и становится еще прелестнѣе. Такимъ образомъ переходятъ изъ комнаты въ комнату. Молодой садовникъ впускаетъ свѣтъ въ мрачные покои, и портреты Дэдлоковъ выступаютъ передъ посѣтителями на нѣсколько мгновеній; ставни затворяются, и портреты снова погружаются въ могильный мракъ. Обезкураженные посѣтители въ отчаяніи: имъ начинаетъ казаться, что не будетъ конца этимъ Дэдлокамъ, фамильная гордость которыхъ состояла въ томъ, повидимому, чтобъ за всѣ семьсотъ лѣтъ своего существованія не сдѣлать ничего, что могло бы отличать ихъ другъ отъ друга.
   Даже большая гостиная не можетъ оживить упавшій духъ мистера Гуппи; онъ такъ усталъ, что чуть не падаетъ въ обморокъ у порога и едва можетъ собраться съ силами, чтобы войти. Но портретъ надъ каминомъ, произведеніе кисти моднаго современнаго живописца, производитъ на него волшебное дѣйствіе. Онъ моментально приходитъ въ себя, глядитъ на портретъ съ необычайнымъ интересомъ и отъ восхищенія какъ будто приростаетъ къ мѣсту.
   -- Боже мой, кто это?-- спрашиваетъ мистеръ Гуппи.
   -- Портретъ теперешней леди Дэдлокъ,-- поясняетъ Роза;-- необыкновенно похожъ и считается лучшимъ произведеніемъ художника.
   -- Что за чортъ! Я никогда не видалъ миледи, но я знаю это лицо!-- чуть не съ ужасомъ говоритъ мистеръ Гуппи своему товарищу.-- Есть ли копіи, гравюры съ этого портрета, миссъ?
   -- Портретъ никогда не былъ гравированъ. Сэръ Лей-стеръ не давалъ на это разрѣшенія.
   -- Какъ странно!-- шепчетъ мистеръ Гуппи:-- пусть меня зарѣжутъ, если я знаю почему мнѣ такъ знакомъ этотъ портретъ. Такъ это миледи Дэдлокъ!
   -- Портретъ направо изображаетъ теперешняго сэра Лейстера Дэдлока, а налѣво покойнаго сэра Лейстера.
   Но мистеръ Гуппи не удостаиваетъ вниманія этихъ вельможъ; онъ, не отрываясь, глядитъ на портретъ миледи.
   -- Просто необъяснимо, почему онъ мнѣ такъ знакомъ! Я совсѣмъ смущенъ, и оглянувшись на присутствующихъ, мистеръ Гуппи прибавляетъ:-- знаете, я думаю, что видѣлъ его во снѣ.
   Но никто не интересуется снами мистера Гуппи, и возможность его предположенія остается невыясненной. Онъ такъ поглощенъ созерцаніемъ портрета, что отходить отъ него только тогда, когда ставни затворяются; онъ идетъ къ какому то чаду, ничѣмъ больше не интересуется и проходитъ по остальнымъ комнатамъ съ такимъ видомъ, какъ будто и тутъ отыскиваетъ портретъ леди Дэдлокъ. Онъ осматриваетъ ея комнаты, которыя, какъ самыя изящныя, показываются подъ конецъ, глядитъ въ окна, откуда миледи недавно созерцала отвратительную погоду, которая чуть ее не уморила,-- но больше ни въ одной комнатѣ нѣтъ ея изображенія.
   Все на свѣтѣ имѣетъ свой конецъ, даже нескончаемый рядъ покоевъ Чезни-Вудскаго дома; деревенская красавица заканчиваетъ свое объясненіе, по обыкновенію, слѣдующимъ образомъ:
   -- Нижняя терраса весьма замѣчательна: вслѣдствіе одного фамильнаго преданія, она называется Дорожкой привидѣнія.
   -- Неужели?-- восклицаетъ мистеръ Гуппи съ жаднымъ любопытствомъ.-- Какое же преданіе? Что нибудь общее съ портретомъ?
   -- Пожалуйста разскажите эту исторію,-- проситъ вполголоса Уаттъ.
   -- Я не знаю ея, сэръ, и Роза краснѣетъ пуще прежняго.
   -- Она не разсказывается посѣтителямъ и почти уже забыта,-- говорить ключница, выступая впередъ.
   -- Извините меня, сударыня, но я опять таки позволяю себѣ спросить: не имѣетъ ли эта исторія какого нибудь отношенія къ тому портрету, потому что, увѣряю васъ, чѣмъ больше я о немъ думаю, тѣмъ больше убѣждаюсь, что онъ мнѣ знакомъ.
   Ключница ручается, что исторія нисколько не касается портрета. Мистеръ Гуппи весьма обязанъ ей за ея хлопоты и особенно за это сообщеніе. Подъ предводительствомъ садовника, они съ товарищемъ спускаются внизъ по другой лѣстницѣ, и слышно, какъ они уѣзжаютъ.
   Стемнѣло. Мистрисъ Роунсвель можетъ вполнѣ положиться на скромность своихъ двухъ юныхъ слушателей и разсказываетъ имъ, какъ получила терраса свое таинственное прозвище.
   Усѣвшись въ большое кресло передъ темнѣющимъ окномъ, она повѣствуетъ.-- Въ нечестивыя времена царствованія Карла I, дорогіе мои (я разумѣю то нечестивое время, когда мятежники возстали противъ этого прекраснаго короля) Чизни-Вудомъ владѣлъ сэръ Морбери Дэдлокъ. Существовалъ ли до тѣкъ поръ какой нибудь разсказъ о фамильномъ привидѣніи, я не знаю и утверждать не могу, но весьма вѣроятно, что существовалъ.
   Мистрисъ Роунсвель держится того мнѣнія, что такая древняя и знатная фамилія непремѣнно должна имѣть свое привидѣніе,-- это одна изъ привилегій высшихъ классовъ, отличіе благородныхъ фамилій, на которое не могутъ претендовать обыкновенные смертные.
   Мистрисъ Роунсвель продолжаетъ:
   -- Нѣтъ надобности говорить, что сэръ Мербери Дэдлокъ былъ на сторонѣ праведнаго мученика, но полагаютъ, жена его (въ ея жилахъ не было благородной крови) сочувствовала злоумышленникамъ; говорятъ, у нея были родственники между врагами короля и она находилась съ ними въ сношеніяхъ. Говорятъ, что когда сюда пріѣзжалъ на совѣтъ кто нибудь изъ джентльменовъ, сторонниковъ короля, защитниковъ праваго дѣла, она всегда подслушивала у дверей комнаты, гдѣ шли совѣщанія.-- Уаттъ, не слышишь ли шаговъ по терассѣ?
   Роза подвинулась къ ключницѣ.
   -- Я слышу, какъ дождь журчитъ по камнямъ и еще какіе то слабые звуки, точно эхо... Да, пожалуй, что шаги, только неровные, вродѣ того, какъ ходятъ хромые, отвѣчалъ молодой человѣкъ.
   Ключница величественно кивнула головой и продолжала: Частью вслѣдствіе разницы въ политическихъ мнѣніяхъ, частью отъ другихъ причинъ, сэръ Морбери и его жена жили не совсѣмъ ладно. Характеры у нихъ были разные; она была горда и гораздо моложе мужа; у нихъ не было дѣтей, которые могли бы ихъ сблизить. Послѣ смерти своего любимаго брата, убитаго въ междоусобную войну близкимъ родственникомъ сэра Морбери, она окончательно возненавидѣла весь родъ Дэдлоковъ. Говорятъ, что всякій разъ, какъ сэръ Морбери со своей свитой долженъ былъ ѣхать на защиту королевскаго дѣла, она прокрадывалась ночью въ конюшни и портила ноги лошадямъ, чтобъ онѣ хромали.
   Однажды мужъ подстерегъ, какъ она шла въ конюшню, и пошелъ за ней слѣдомъ. Когда она подошла къ лошади, онъ схватилъ ее за руку и между ними завязалась борьба; упала ли она, или ее лягнула лошадь, только она повредила себѣ бедро и съ тѣхъ поръ стала чахнуть.
   Мистрисъ Роунсвель продолжала едва слышнымъ шепотомъ:
   -- Прежде у миледи была прекрасная фигура и благородная поступь; несмотря на это, она ни разу не пожаловалась на свое увѣчье, на свои страданія. Цѣлые дни, во всякую погоду она или съ помощью палки, или держась за перила, ходила по терассѣ. Съ каждымъ днемъ ей становилось хуже; наконецъ въ одинъ вечеръ ея мужъ (съ которымъ она не сказала ни слова съ той достопамятной ночи), увидѣлъ въ окно, что она со всѣхъ ногъ упала на каменныя плиты террасы, и бросился къ ней на помощь. Она оттолкнула его, злобно на него взглянула и сказала: я хочу умереть здѣсь, на этой террасѣ, и буду гулять здѣсь и тогда, когда меня похоронятъ, до тѣхъ поръ, пока не сокрушится гордость этого дома. И всякій разъ, когда несчастіе и позоръ будетъ грозить Дэдлокамъ, здѣсь будутъ слышаться мои шаги".
   Уаттъ смотритъ на Розу, та конфузится, хотя въ комнатѣ почти темно, и не то отъ смущеній, не то отъ испуга, опускаетъ глаза.
   Мистрисъ Роунсвель продолжаетъ:
   -- Выговоривъ свою угрозу, миледи умерла тутъ же на террассѣ, и съ той поры она носитъ названіе Дорожки привидѣнія. Если шумъ, который ты сейчасъ слышалъ, Уаттъ, только эхо, то странно, отчего онъ слышится именно по ночамъ и притомъ не всегда; часто его не бываетъ слышно по цѣлымъ мѣсяцамъ, но разъ его услышали, можно быть увѣреннымъ, что смерть или болѣзнь угрожаетъ фамиліи.
   -- А позоръ, бабушка?
   -- Позоръ никогда не касался Чизни-Куда, гордо возражаетъ ключница, и внукъ поспѣшно съ ней соглашается.
   -- Такъ вотъ, дѣтки, что гласитъ преданіе, но такъ это или нѣтъ, и отчего бы тамъ ни происходилъ этотъ звукъ,-- онъ очень непріятенъ, говоритъ мистрисъ Роунсвель, вставая со стула.
   -- И замѣчательно, что нельзя его не слышать,-- сама миледи говоритъ, а она ничего не боится. Никуда отъ него не спрячешься. Уаттъ, сзади тебя стоитъ большіе французскіе часы съ музыкой. Ихъ сюда нарочно поставили: когда они заведены, то ходятъ очень громко. Умѣешь ты обращаться съ такими вещами, Уаттъ?
   -- Кажется умѣю, бабушка.
   -- Такъ заведи ихъ.
   Уаттъ заводитъ часы и музыку!
   Теперь подойди сюда, говоритъ ключница.-- Сюда, дружокъ, къ постели миледи, къ изголовью. Кажется еще не совсѣмъ стемнѣло, но все равно, прислушайся. Слышишь шаги на террасѣ? Ихъ не заглушаетъ ни музыка, ни стукъ маятника, правда?
   -- Правда.
   -- То же и миледи говорить.
   

ГЛАВА VIII.
Много гр
p3;ховъ.

   Еще не разсвѣло, а я была ужъ на ногахъ. Зажженныя мною свѣчи отражались въ темныхъ стеклахъ окна, точно два маяка. Я съ интересомъ наблюдала, какъ, по мѣрѣ наступленія дня, все мѣняетъ свой видъ и окружающіе предметы постепенно выступаютъ изъ мрака. Все рѣзче и рѣзче вырисовывался лежащій передо мною ландшафтъ, по которому свободно гулялъ вѣтеръ, точно мысли, уносившія меня наканунѣ въ далекую область минувшаго. Мнѣ открывались незнакомые предметы сначала въ неясныхъ очертаніяхъ сквозь туманную дымку разсвѣта; кое гдѣ сверкали еще послѣднія звѣзды. Но съ каждой минутой рамки картины раздвигались, вотъ тусклый сумракъ исчезъ, прояснѣло, и глазамъ моимъ представился поразительный по своей новости пейзажъ. Сочетанія предметовъ и красокъ были до такой степени разнообразны и незнакомы, что для того, чтобъ разсмотрѣть все въ подробности, понадобилось бы не менѣе часа времени.
   Пламя моихъ свѣчей поблѣднѣло и какъ-то незамѣтно слилось со свѣтомъ дня; самые темные углы моей комнаты освѣтились, и яркій солнечный день засіялъ надъ веселымъ пейзажемъ; только высокая башня аббатства бросала на него легкую тѣнь, соотвѣтствующую суровому характеру зданія. Но я ужъ часто замѣчала, какъ подъ суровой внѣшностью скрывается кротость и нѣжность.
   Домъ былъ въ такомъ порядкѣ, а домочадцы такъ внимательны ко мнѣ, что я безъ большого труда освоилась со своими ключами. Тѣмъ не менѣе первая попытка ознакомиться съ содержимымъ всѣхъ ящиковъ въ кладовыхъ и буфетахъ, записать количество вареній, соленій и консервовъ, стекла, фарфора и множества другихъ вещей (что я дѣлала довольно медленно, по смѣшной привычкѣ старыхъ дѣвъ къ методичности) заняла у меня столько времени, что, услышавъ звонъ колокола, я просто не захотѣла вѣрить, чтобъ это звонили къ завтраку.
   Я поскорѣе приготовила чай, такъ какъ это тоже была моя обязанность, но, несмотря на поздній часъ, никто еще не сходилъ внизъ. Въ ожиданіи я рѣшила обойти садъ; это было прелестное мѣстечко. Къ лицевому фасаду дома вела красивая полукруглая аллея (та самая, по которой мы вчера подъѣхали), на пескѣ до сихъ поръ оставались глубокія колеи, и я попросила садовника заровнять ихъ. За домомъ былъ хорошенькій цвѣтникъ, откуда я увидала Аду; она стояла у своего окна и посылала мнѣ воздушные поцѣлуи. За цвѣтникомъ шелъ огородъ, дальше, за особой загородкой, стояли стоги сѣна и на конецъ хорошенькая, точно игрушечка, мыза.
   Весь Холодный домъ со своими тремя шпицами на крышѣ, съ разнокалиберными, то большими, то маленькими, но необыкновенно красивыми окнами, съ увитымъ розами и жимолостью трельяжемъ на южной стѣнѣ, со своимъ уютнымъ, простымъ и привѣтливымъ видомъ, былъ вполнѣ достоинъ своего хозяина.-- Такъ выразилась Ада, вышедшая ко мнѣ на встрѣчу подъ руку съ кузеномъ Джономъ, за что кузенъ Джонъ щипнулъ ея хорошенькую щещку.
   Мистеръ Скимполь былъ такъ же обворожителенъ за завтракомъ, какъ и наканунѣ. Къ столу былъ поданъ медъ, и это дало ему поводъ произнести цѣлую рѣчь о пчелахъ.
   -- Я не имѣю ничего противъ меда, говорилъ онъ (еще бы: онъ съ такимъ удовольствіемъ уплеталъ его!),-- но протестую противъ пчелъ, которыя имъ кичатся.
   Онъ никакъ не могъ понять, почему пчелъ ставятъ въ образецъ людямъ? Вѣроятно пчелѣ нравится дѣлать медъ,-- вѣдь никто не принуждаетъ, и смѣшно ставить ей въ заслугу ея вкусы.
   -- Еслибы каждый кондитеръ сталъ жужжать о себѣ по свѣту и накидываться на всякаго встрѣчнаго, требуя, чтобъ тотъ оцѣнилъ и похвалилъ его работу,-- вѣдь этакъ и жить бы нельзя! И наконецъ, развѣ не смѣшно: не успѣлъ человѣкъ сколотить капиталецъ и обзавестись домомъ, и вдругъ его безъ церемоніи выкуриваютъ сѣрой. Какого бы вы были мнѣнія о манчестерскомъ фабрикантѣ, еслибъ онъ занимался пряжей хлопчатой бумаги единственно съ цѣлью этимъ чваниться?
   По мнѣнію мистера Скимполя, шмель есть олицетвореніе болѣе веселой и остроумной мысли Шмель говоритъ просто,-- извините меня, мнѣ некогда заниматься сотами: на свѣтѣ столько интереснаго, а моя жизнь такъ коротка. Дайте мнѣ на свободѣ любоваться Божьимъ міромъ и пусть тѣ, кого это не нимаетъ, позаботятся обо мнѣ! Такова, по мнѣнію мистера Скимполя, философія шмеля, и онъ находить ее превосходной, И навѣрное шмель, уживчивый малый (судя во всему, что о немъ знаютъ), желалъ бы находиться въ добромъ согласіи съ пчелами, еслибъ эти напыщенныя созданія не кичились такъ своимъ медомъ!
   И онъ такъ остроумно распространялъ это разсужденіе на множество самыхъ разнообразныхъ предметовъ, что разсмѣшилъ насъ до слезъ, хотя и говорилъ со всею серьезностью, на какую былъ способенъ. Но меня ожидали мои обязанности и, оставивъ мистера Джерндайса, Ричарда и Аду внимать краснорѣчію мистера Скимполя, я удалилась.
   Покончивъ съ хозяйственными хлопотами, я возвращалась по корридору со связкою ключей въ рукѣ и услышала, что меня зоветъ мистеръ Джерндайсъ. Онъ былъ въ маленькой комнаткѣ, рядомъ со своей спальней; множество книгъ и бумагъ придавало этой комнаткѣ видъ библіотеки, а цѣлая коллекція сапогъ, башмаковъ и шляпныхъ картонокъ превращала ее въ какой-то музей.
   -- Садитесь, дорогая, сказалъ мнѣ мистеръ Джерндайсъ:-- Вы въ моей Ворчальнѣ. Когда я не въ духѣ, я прихожу сюда ворчать.
   -- Значитъ, вы рѣдко здѣсь бываете, сэръ, замѣтила я.
   -- О, вы меня не знаете! Когда я разочарованъ или обманутъ.. т. е. когда дуетъ восточный вѣтеръ, я удаляюсь сюда. Изъ всѣхъ комнатъ свою Ворчальню я посѣщаю всего чаще. Вы еще не знаете моего ужаснаго характера. Что съ вами, дорогая? Отчего вы такъ дрожите?
   Я не могла сдержаться. Я старалась быть твердой, но наединѣ къ нимъ, встрѣчая ласковый взглядъ его добрыхъ глазъ, я была такъ счастлива, такъ тронута, что мое сердце переполнилось и... я поцѣловала ему руку. Не помню, что я ему сказала, и даже говорила ли что нибудь. Онъ страшно смутился и отошелъ къ окну, я было подумала, что онъ сейчасъ выскочитъ въ окно, но успокоилась, когда онъ обернулся, и по его глазамъ я догадалась, отчего онъ ихъ пряталъ отъ меня.
   Онъ прикоснулся къ моей головѣ, говоря:
   -- Ну, ну, довольно. Не надо быть такой глупенькой!
   -- Больше этого не случится, сэръ, но на первый разъ мнѣ было трудно удержаться... промолвила я.
   -- Вздоръ! Ничуть не трудно! И почему бы не такъ? Дѣло самое простое: я слышу о славной маленькой дѣвочкѣ, сироткѣ, у которой нѣтъ никого на свѣтѣ, и забираю себѣ въ голову сдѣлаться ея покровителемъ. Она выростаетъ, болѣе чѣмъ оправдываетъ мое хорошее мнѣніе, и я остаюсь ея опекуномъ и другомъ. Что же тутъ удивительнаго? Ничего не можетъ быть проще! А теперь, кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ. Ну-ка, покажи мнѣ твое милое, довѣрчивое открытое личико.
   Я сказала себѣ: "Эсфирь, другъ мой, ты меня удивляешь, развѣ этого ждутъ отъ тебя?" и, сложивъ руки на корзинкѣ съ ключами, призвала на помощь все свое хладнокровіе.
   На лицѣ мистера Джерндайса выразилось полное одобреніе. Онъ началъ говорить со мною такъ довѣрчиво и просто, какъ будто мы бесѣдовали съ нимъ каждое утро съ незапамятныхъ временъ. Мнѣ даже казалось, что такъ оно и было.
   -- Значитъ, Эсфирь, ты не имѣешь никакого понятія объ этомъ судебномъ процессѣ? спросилъ онъ меня.
   Я отрицательно качнула головой.
   -- Сомнѣваюсь, есть-ли на свѣтѣ человѣкъ, который бы въ немъ хоть что нибудь понималъ. Судейскіе крючки такъ дьявольски его запутали, что первоначальная причина тяжбы давно потонула въ рѣкѣ временъ. Когда то дѣло шло о завѣщаніи, объ опекѣ по завѣщанію, но теперь весь вопросъ вертится на судебныхъ издержкахъ. Мы являемся въ судъ, исчезаемъ, присягаемъ, допрашиваемся, передопрашиваемся, аргументируемъ, прикладываемъ печати, апеллируемъ, взводимъ обвиненія, вносимъ предложенія, вертимся вокругъ лорда-канцлера и его свиты, тратимся въ пухъ и прахъ, пока не разсыплемся въ прахъ сами. Теперь весь вопросъ въ судебныхъ издержкахъ, все остальное давно исчезло, аки дымъ.
   Я замѣтила, что онъ началъ ерошить свои волосы, и, чтобъ отвлечь его вниманіе отъ непріятныхъ мыслей, спросила:
   -- Такъ все дѣло было въ завѣщаніи?
   -- Да, насколько можно добраться, дѣло было такъ: въ одинъ злосчастный день одинъ изъ Джерндайсовъ составилъ себѣ громадное состояніе и написалъ очень сложное завѣщаніе. Явился вопросъ, какъ устроить охранительную опеку надъ имуществомъ, и кончилось тѣмъ, что все имущество растаяло въ этомъ вопросѣ. Тѣ, кто долженъ былъ получить по завѣщанію цѣлое богатство, доведены до такого ужаснаго состоянія, до такой нищеты, что, окажись они виновными въ похищеніи этихъ денегъ, и тогда постигшая ихъ кара была бы не больше Что касается самаго завѣщанія, то оно давно уже обратилось въ мертвую букву. Съ самаго начала этого злосчастнаго иска каждому участнику сообщается то, что уже извѣстно всѣмъ прочимъ; каждый долженъ имѣть копіи со всѣхъ вновь выходящихъ бумагъ, которыхъ накопляются цѣлые возы, долженъ платить за копіи, хоть и не получаетъ ихъ, и хоть никто въ нихъ не нуждается. И вы обязаны вертѣться въ этомъ бѣлкиномъ колесѣ, принимать участіе въ адской пляскѣ издержекъ, взятокъ, и такой безсмыслицы, какая не снилась и вѣдьмамъ на шабашѣ. Правосудіе ставитъ вопросы закону, законъ возвращаетъ ихъ открытыми; законъ находитъ, что они неразрѣшимы, правосудіе говоритъ, что законъ ошибается. И оба не могутъ ничего рѣшить безъ такихъ-то ходатаевъ, адвокатовъ со стороны А и такихъ-то со стороны В, и такъ далѣе до конца азбуки, точно сказка о бѣломъ бычкѣ. И такъ идетъ дѣло изъ года въ годъ, изъ поколѣнія въ поколѣніе, и тяжба возобновляется вновь и вновь, никогда не кончаясь. И вы никакимъ способомъ не можете выйти изъ числа тяжущихся, потому что вы участникъ и должны оставаться участникомъ, нравится это вамъ, или нѣтъ. Но главное: не надо думать. Бѣдный Томъ Джерндайсъ, мой дѣдушка, началъ думать и дошелъ до самоубійства.
   -- Тотъ мистеръ Джерндайсъ, чью исторію я слышала? спросила я.
   Онъ тихо наклонилъ голову.
   -- Да, Эсфирь, я его наслѣдникъ и это его домъ. Когда я сюда пріѣхалъ, это былъ настоящій Холодный домъ, на немъ отразилась нищета его хозяина.
   -- Какъ онъ измѣнился!
   -- Прежде онъ назывался: Домъ со шипцами, но дѣдушка далъ ему теперешнее названіе и поселился въ немъ затворникомъ. Съ утра до ночи корпѣлъ онъ надъ грудами тяжебныхъ бумагъ, въ тщетной надеждѣ распутать всю эту мистификацію и привести дѣло къ концу. Между чѣмъ домъ началъ разрушаться, вѣтеръ свисталъ въ щеляхъ стѣнъ, дождь протекалъ сквозь дырявую крышу, двери отказывались служить, дорожки заросли сорною травою. Когда я впервые увидѣлъ то, что оставалось отъ этого дома, мнѣ показалось, что и онъ посягнулъ на свою жизнь, за одно со своимъ несчастнымъ владѣльцемъ.
   Къ концу разсказа мистеръ Джерндайсъ весь дрожалъ. Онъ всталъ, прошелся по комнатѣ и мало по малу успокоился; лицо его прояснилось, онъ взглянулъ на меня, заложилъ руки въ карманы и сѣлъ.
   -- Я вѣдь говорилъ тебѣ, душечка, что здѣсь Ворчальня. Теперь сама видишь. Да, на чемъ, бишь, я остановился?
   -- На счастливой перемѣнѣ, произведенной вами въ Холодномъ домѣ.
   -- Да, правда, на Холодномъ домѣ. Въ Лондонѣ много нашихъ домовъ, и всѣ они и до сего дня въ такомъ же точно состояніи, въ какомъ былъ тогда Холодный домъ. Я сказалъ: нашихъ, подразумѣвая участвующихъ въ процессѣ, но я долженъ бы сказать, что вся эта недвижимость принадлежитъ судебнымъ издержкамъ: только судебнымъ издержкамъ достанется когда-нибудь то, что уцѣлѣетъ, только онѣ могутъ получить что-нибудь для всѣхъ же другихъ процессъ былъ бѣльмомъ на глазу и не принесъ ничего, кромѣ боли разочарованія. Въ Лондонѣ цѣлая улица такихъ домовъ; они стоятъ точно слѣпые калѣки со своими окнами, заложенными камнемъ, съ выбитыми стеклами и рамами, съ оторванными, печально повисшими на одной петлѣ ставнями, съ обломанными, заржавленными желѣзными рѣшетками; печи въ нихъ развалились, лѣстницы и двери обросли мохомъ и плѣсенью и угрожаютъ входящему смертью, балки подгнили и обвалились. Холодный домъ не былъ во владѣніи Верховнаго суда, но его хозяинъ былъ достояніемъ суда, и Холодный домъ былъ запечатанъ той же печатью, какъ и всѣ дома, состоящіе въ судебной опекѣ: большою печатью Верховнаго суда. Кто ее не знаетъ въ Англіи? Дѣти, и тѣ знаютъ!
   -- Но какъ измѣнился онъ теперь! опять сказала я.
   -- Да, отвѣчалъ онъ, повеселѣвъ:-- очень умно съ твоей стороны обращать мое вниманіе на лицевую сторону медали! (Какой незаслуженный комплиментъ моему уму!) Да, все это такія вещи, что я позволяю себѣ думать о нихъ только въ своей Ворчальнѣ. Впрочемъ, можешь разсказать Рику и Адѣ, если хочешь,-- предоставляю это твоему усмотрѣнію и полагаюсь на твою разсудительность, прибавилъ онъ серьезнымъ тономъ.
   -- Мнѣ кажется, сэръ... начала я.
   -- Душенька, зови меня лучше опекуномъ.
   Онъ сказалъ это такъ небрежно, точно это былъ простой капризъ, но подъ этой небрежностью скрывалась глубокая нѣжность. Я опять почувствовала, что задыхаюсь отъ волненія, и сказала себѣ: "Эсфирь, возьми себя въ руки! Понимаешь,-- ты должна!" И чтобы окончательно прійти въ себя, я легонько встряхнула корзиночку съ ключами, крѣпко ее стиснула и спокойно отвѣтила:
   -- Мнѣ кажется, опекунъ, что вы, полагаясь на мою разсудительность, слишкомъ высоко меня цѣните. Боюсь, что вы скоро во мнѣ разочаруетесь: я далеко не умна. Вы и сами, конечно, скоро бы это замѣтили, еслибъ даже у меня не хватило мужества сознаться самой.
   Но онъ ничѣмъ не обнаружилъ своего разочарованія; напротивъ! съ веселой улыбкой онъ сказалъ, что знаетъ меня отлично, и что для него я достаточно умна.
   -- Можетъ быть я сдѣлаюсь такой современенъ, но пока...
   -- Ты настолько умна, что можешь быть премилой хозяюшкой для всѣхъ насъ, дорогая моя, возразилъ онъ шутливо,-- маленькой старушкой, про которую въ дѣтской пѣсенкѣ поется, какъ она въ своемъ усердіи хочетъ смести паутину даже съ неба. А ты будешь сметать съ нашего неба не только паутину, но всякое облачко, и твое хозяйничанье, Эсфирь, должно кончиться тѣмъ, что мы въ одинъ прекрасный день наглухо заколотимъ Ворчальню.
   Съ этого дня у насъ вошло въ привычку давать мнѣ разныя прозвища; звали меня старушкой, хозяюшкой, мистрисъ Шиптонъ, тетушкой Гоббардъ, матушкой Дурденъ и множествомъ подобныхъ именъ, за которыми мое собственное имя совершенно затерялось.
   -- Однакожъ вернемся къ серьезному разговору, продолжалъ мистеръ Джерндайсъ:-- Ричардъ красивый, много обѣщающій юноша. Что съ нимъ дѣлать?
   Милосердый Боже! что за мысль спрашивать моего совѣта по такому важному вопросу!
   -- Онъ долженъ избрать себѣ профессію, продолжалъ мистеръ Джерндайсъ, заложивъ руки въ карманы и комфортабельно вытянувъ ноги,-- Онъ долженъ самъ сдѣлать выборъ. Само собой, что какъ только мы подымемъ этотъ вопросъ, все скопище париковъ закопошится, но такъ или иначе это должно быть сдѣлано.
   -- Скопище чего, опекунъ? переспросила я.
   -- Скопище париковъ,-- это, по моему, единственное подходящее для нихъ имя. Ричардъ несовершеннолѣтній и состоитъ подъ опекой суда, и по вопросу о выборѣ для него профессіи всѣ они должны высказать свое мнѣніе: Кенджъ и Карбой скажутъ свое мнѣніе и какой-нибудь мистеръ Нѣкто, состоящій въ должности могильщика, погребающаго законныя основанія исковъ въ задней комнатѣ Верховнаго суда, тоже скажетъ что нибудь по этому поводу, канцлеръ со всей своей свитой тоже изречетъ вѣское слово. Всѣ они получатъ за это прекрасное вознагражденіе, и вся процедура будетъ совершаться напыщенно, многословно, безтолково и дьявольски дорого; вотъ это я и называю болтовней париковъ. За что человѣчество наказано этою язвой? За чьи грѣхи столько юныхъ созданій попало въ эту яму?-- не знаю, но дѣло обстоитъ такъ.
   И мистеръ Джерндайсъ опять взъерошилъ свои волосы и намекнулъ на восточный вѣтеръ. Но лучшимъ доказательствомъ его доброты было то, что, несмотря на сильное волненіе, при взглядѣ на меня лицо его приняло свое обычное кроткое выраженіе.
   -- Мнѣ кажется, лучше всего спросить самого Ричарда, къ чему онъ чувствуетъ призваніе, замѣтила я.
   -- Я самъ то же думалъ. Знаешь, ты такъ умѣешь все улаживать, у тебя столько такта и хладнокровія,-- поговори съ нимъ и съ Адой, и посмотримъ, что у тебя выйдетъ. Я увѣренъ, что молоденькая старушка отлично устроитъ это дѣло.
   Я совсѣмъ растерялась передъ важностью возложеннаго на меня порученія. Я думала, что онъ самъ поговоритъ съ Ричардомъ, и никакъ не ожидала, что онъ поручитъ это мнѣ. Я сказала, что постараюсь исполнить его просьбу, хотя и боюсь (я чувствовала, что необходимо повторить это),-- что вовсе не такъ умна, какъ онъ воображаетъ; по опекунъ только разсмѣялся на это своимъ милымъ задушевнымъ смѣхомъ.
   -- Однако пойдемъ; на сегодня довольно съ насъ Ворчальни, сказалъ онъ вставая и отталкивая стулъ:-- постой, одно послѣднее слово: нѣтъ ли у тебя на душѣ чего нибудь, о чемъ ты хотѣла бы спросить меня, дорогая Эсфирь?
   Онъ такъ пристально смотрѣлъ на меня, что и я въ свою очередь внимательно на него взглянула и, понявъ его мысль, спросила:
   -- О себѣ, сэръ?
   -- Да.
   Я осмѣлилась положить свою руку (она дрожала гораздо сильнѣе, чѣмъ бы мнѣ хотѣлось) на его и сказала:
   -- Я ни о чемъ не спрошу, опекунъ. Я увѣрена, что еслибъ должна была что нибудь знать, еслибъ это кому нибудь было нужно, вы сказали бы мнѣ и безъ моей просьбы. Какое бы у меня было черствое сердце, еслибъ я не вполнѣ вамъ довѣряла. Мнѣ не о чемъ васъ спрашивать, рѣшительно не о чемъ!
   Онъ взялъ меня подъ руку, и мы пошли къ Адѣ. Съ той минуты я чувствовала себя съ нимъ совершенно легко и непринужденно, но желала больше узнавать о себѣ и была вполнѣ счастлива.
   Первое время мы вели въ Холодномъ домѣ очень дѣятельную и суетливую жизнь, такъ какъ должны были перезнакомиться со всѣми, ближними и дальними сосѣдями, знакомыми мистера Джерндайса. Во всѣхъ, знавшихъ мистера Джерндайса, мы съ Адой подмѣтили любопытную черту: всѣ они нуждались въ деньгахъ.
   Сидя съ нимъ по утрамъ въ Ворчальнѣ и помогая ему разбирать письма и отвѣчать на нихъ, мы изумлялись тому, что почти всѣ его знакомые, повидимому, поставили себѣ задачей жизни устраивать комитеты, привлекать къ нимъ членовъ и занимать деньги на свои предпріятія. Дамы не уступали въ этомъ отношеніи мужчинамъ и, по моему, были даже назойливѣе. Онѣ страстно кидались въ эти комитеты и съ необычайной стремительностью вербовали жертвователей на подписные листы; казалось, вся ихъ жизнь проходитъ въ раздачѣ и разсылкѣ по почтѣ всюду, гдѣ есть почтовыя конторы, подписныхъ листовъ всякаго рода со взносами отъ гинеи до пенса. Онѣ нуждались во всемъ: въ старыхъ платьяхъ, изношенномъ бѣльѣ, въ деньгахъ, углѣ, супѣ, кредитѣ, автографахъ, фланели; онѣ нуждались во всемъ томъ, что было и чего даже не было у мистера Джерндайса.
   Предложенія не уступали въ разнообразіи просьбамъ,-- предлагали выстроить новый домъ, выкупить изъ залога старый, возвести художественное зданіе (къ письму приложена гравюра), учредить по образцу средневѣковыхъ братствъ общину сестеръ Маріи, выразить благодарность мистрисъ Джеллиби, заказать портретъ масляными красками секретаря комитета для поднесенія его тещѣ, глубокая привязанность которой къ зятю всѣмъ извѣстна,-- словомъ, предлагалось рѣшительно все, начиная съ полумилліонной ренты и кончая мраморнымъ монументомъ и серебрянымъ чайникомъ. Подписывались тоже весьма разнообразно; тутъ были и англійскія женщины, и дщери Великобританіи, сестры Вѣры, сестры Надежды, короче, сестры всѣхъ основныхъ добродѣтелей, были уроженки Америки и множество другихъ псевдонимовъ. Казалось, всѣ онѣ только и дѣлаютъ, что выбираютъ, баллотируютъ, вербуютъ членовъ десятками тысячъ, подаютъ голоса и представляютъ куда-то кандидатовъ.
   Наши слабыя головы кружились при мысли о той лихорарадочной жизни, которую должны вести эти неутомимыя дамы. Изъ всѣхъ наиболѣе отличалась своей грабительской благотворительностью (если можно такъ выразиться) нѣкая мистрисъ Нардигль, которая, судя по числу писемъ, полученныхъ отъ нея мистеромъ Джерндайсомъ, имѣла почти такой же талантъ къ корреспонденціи, какъ и мистрисъ Джеллиби. Мы замѣтили, что вѣтеръ постоянно мѣнялся, какъ только упоминалось имя мистрисъ Пардигль. Рѣчь мистера Джерндайса въ такихъ случаяхъ рѣзко прерывалась, и онъ заговаривалъ о томъ, что есть два рода благотворителей: одни мало дѣлаютъ и много объ этомъ шумятъ, другіе потихоньку и безъ шума дѣлаютъ много. Подозрѣвая, что мистрисъ Пардигль принадлежитъ къ первымъ, мы очень желали ее видѣть и очень обрадовались, когда въ одинъ прекрасный день она явилась къ намъ со своими пятью сыновьями.
   Это была дама внушительныхъ размѣровъ, съ крупнымъ носомъ, осѣдланнымъ очками, и такимъ громовымъ голосомъ, что ему было тѣсно въ обыкновенной комнатѣ и онъ постоянно какъ будто рвался на просторъ. Вообще мистрисъ Пардигль несомнѣнно нуждалась въ просторѣ, ибо не успѣла она войти въ комнату, какъ опрокинула нѣсколько (довольно далеко разставленныхъ) стульевъ подоломъ своего необъятнаго платья.
   Только я и Ада оказались дома; мы приняли ее робко, охваченныя принесеннымъ ею съ собою холодомъ, отъ котораго совсѣмъ посинѣли (такъ по крайней мѣрѣ намъ показалось) слѣдовавшіе за ней по пятамъ маленькіе Пардигли.
   -- Молодыя дѣвицы, затараторила мистрисъ Пардигль послѣ первыхъ привѣтствій:-- рекомендую, мои пять сыновей. Вамъ, можетъ быть, случалось встрѣчать ихъ имена (вѣроятно и не разъ) на подписныхъ листахъ, которые имѣются у моего многоуважаемаго друга, мистера Джерндайса. Эгбертъ; мой первенецъ, двѣнадцати лѣтъ, послалъ всѣ свои карманныя деньги (пять шиллинговъ и три пенса) Токагупскимъ индѣйцамъ; Освальдъ, мой второй сынъ, десяти съ половиною лѣтъ, тотъ самый ребенокъ, который пожертвовалъ два шиллинга и девять пенсовъ на великую національную манифестацію кузнецовъ; для той же цѣли мой третій сынъ девяти-лѣтній Френсисъ, далъ одинъ шиллингъ и шесть съ половиною пенсовъ; Феликсъ, четвертый, семи лѣтъ, послалъ восемь пенсовъ Обществу престарѣлыхъ вдовицъ; Альфредъ, младшій, пяти лѣтъ, добровольно вступилъ въ Союзъ Дѣтей Радости и обязался не употреблять во всю свою жизнь табаку ни въ какомъ видѣ.
   Я никогда не видѣла дѣтей съ такими недовольными, сердитыми лицами, какъ у маленькихъ Пардиглей: это не была обыкновенная дѣтская досада, выражающаяся смѣшными гримасами, а дикое озлобленіе. При упоминаніи о Токагунскихъ индѣйцахъ Эгбертъ скроилъ такую свирѣпую дикарскую физіономію, что. его можно было смѣло принять за одного изъ самыхъ чистокровныхъ членовъ этого племени. Да и у остальныхъ дѣтей лица искажались при обозначеніи пожертвованныхъ ими суммъ; одинъ только маленькій новобранецъ въ Союзъ Дѣтей Радости продолжалъ стоять разинувъ ротъ съ прежнимъ тупоумнымъ видомъ.
   -- Вы посѣтили мистрисъ Джеллиби, если я не ошибаюсь? продолжала мистрисъ Пардигль.
   Мы отвѣтили, что даже ночевали тамъ.
   -- Мистрисъ Джеллиби -- истинная благодѣтельница человѣческаго рода и вполнѣ заслуживаетъ, чтобъ ей подали руку помощи, возгласила гостья своимъ громовымъ басомъ, (кстати, мнѣ все казалось, что въ горлѣ у нея сидить инструментъ, усиливающій ея голосъ; мнѣ казалось, что и очки, въ качествѣ орудія, помогающаго зрѣнію, излишняя роскошь для ея выпученныхъ глазъ).-- Мои мальчики тоже выказали свое сочувствіе африканскому вопросу, продолжала мистрисъ Пардигль: -- Эгбертъ пожертвовялъ шиллингъ и шесть пенсовъ, т. е., всѣ свои карманныя деньги за девять недѣль: тоже сдѣлали Освальдъ и остальные по мѣрѣ своихъ маленькихъ средствъ. Однако я не во всемъ согласна съ мистрисъ Джеллиби и не одобряю ея отношенія къ дѣтямъ. На какомъ основаніи они исключены изъ участія въ дѣлѣ, которому она себя посвятила? Не знаю, кто изъ насъ правъ, можетъ быть я и заблуждаюсь, но у меня другой образъ мыслей и я всюду вожу за собою своихъ дѣтей.
   При этихъ словахъ изъ устъ старшаго мальчика вылетѣлъ болѣзненный звукъ, который онъ постарался замаскировать зѣвотой, но мы съ Адой остались при томъ убѣжденіи, что это былъ стонъ.
   -- Каждый день аккуратно они посѣщаютъ со мною утреннюю службу, для чего встаютъ въ шесть часовъ утра круглый годъ, даже зимой; и затѣмъ, втеченіе дня, ходятъ за мною всюду, куда призываетъ меня долгъ. Я состою попечительницей школъ и членомъ благотворительнаго общества, засѣдаю въ комитетѣ народныхъ чтеній, въ комитетѣ раздачи пожертвованій, въ мѣстномъ комитетѣ о новорожденныхъ и во многихъ другихъ. Однѣ баллотировки отнимаютъ у меня массу времени; я думаю, нѣтъ человѣка, который былъ бы заваленъ работой, какъ я. По дѣти всюду мнѣ сопутствуютъ и поучаются: знакомятся съ бѣднымъ классомъ, пріобрѣтаютъ навыкъ къ благотворительнымъ занятіямъ, короче, получаютъ вкусъ ко всѣмъ этимъ вещамъ, что впослѣдствіи сдѣлаетъ ихъ полезными слугами ближнихъ и доставитъ удовлетвореніе имъ самимъ. Мои дѣти не легкомысленны -- всѣ свои карманныя деньги они тратятъ подъ моимъ руководствомъ на пожертвованія съ благотворительною цѣлью; они посѣщаютъ такъ много публичныхъ митинговъ, выслушиваютъ столько лекцій, рѣчей, проповѣдей, собесѣдованій, какъ рѣдко удается молодому поколѣнію. Мой пятилѣтній Альфредъ, который, какъ я вамъ говорила, поступилъ въ Союзъ Дѣтей Радости, былъ въ числѣ немногихъ дѣтей, доказавшихъ, что они поступили въ этомъ случаѣ вполнѣ сознательно: въ достопамятный вечеръ своего вступленія въ Союзъ эти дѣти (въ томъ числѣ и мой Альфредъ) выслушали горячую рѣчь предсѣдателя, продолжавшуюся ровно два часа.
   Альфредъ посмотрѣлъ на мать такими сердитыми глазами, какъ будто хотѣлъ сказать^ что онъ и до сихъ поръ не забылъ этого злосчастнаго вечера.
   -- Вы можетъ быть замѣтили на подписныхъ, листахъ, которые я присылала нашему уважаемому другу, мистеру Джерндайсу, что послѣ именъ моихъ птенцовъ въ концѣ всегда стоитъ: 0. А. Пардигль, чл. кор. общ., пожертвовалъ фунтъ стерлинговъ,-- это ихъ отецъ. Мы обыкновенно наблюдаемъ одинъ и тотъ же порядокъ: я вношу свою лепту первая, затѣмъ слѣдуютъ дѣтскіе взносы, сообразно съ возрастомъ и средствами каждаго, а мистеръ Пардигль составляетъ арьерградъ. Онъ счастливъ, что можетъ подъ моимъ руководствомъ дѣлать свои скромныя приношенія, и мы увѣрены, что, поступая такимъ образомъ, не только доставляемъ себѣ удовольствіе, но и показываемъ хорошій примѣръ нашимъ ближнимъ.
   Пока я выслушивала эту тираду, у меня все время вертѣлся вопросъ: что если бы мистеръ Джеллиби сошелся гдѣ-нибудь на обѣдѣ съ мистеромъ Пардиглемъ и, оставшись послѣ обѣда съ нимъ наединѣ, вздумалъ бы открыть ему свою душу, услышалъ ли бы и онъ въ свою очередь такое же интимное признаніе отъ мистера Пардигля? Я покраснѣла, поймавъ себя на такой мысли, но не могла прогнать ее изъ головы.
   -- У васъ здѣсь отличное мѣстоположеніе, сказала мистрисъ Пардигль, подойдя къ окну.
   Мы очень обрадовались возможности перемѣнись разговоръ и принялись расписывать красоты ландшафта, но очки на кругломъ носѣ отнеслись къ нимъ съ самымъ обиднымъ равнодушіемъ.
   -- Знаете вы мистера Гошера? спросила мистрисъ Пардигль.
   Мы должны были сознаться, что не имѣемъ этого удовольствія.
   -- Большая потеря для васъ, заявила гостья убѣжденнымъ тономъ:-- Гошеръ -- страстный, пылкій ораторъ, полный огня. Вонъ та полянка какъ будто самой природой предназначена для публичнаго митинга; взобравшись здѣсь на повозку, мистеръ Гошеръ могъ бы при удобномъ случаѣ говорить передъ вами цѣлые часы. Ну-съ, молодыя дѣвицы, продолжала она, вставъ и отодвигая свой стулъ отъ окна, при чемъ какая-то невидимая сила опрокинула своявшій на порядочномъ разстояніи круглый столикъ съ моей рабочей корзиной:-- теперь, я полагаю, вы достаточно меня знаете?
   При этомъ щекотливомъ вопросѣ Ада посмотрѣла на меня съ самымъ откровеннымъ ужасомъ, а на моихъ щекахъ вспыхнулъ румянецъ, обнаружившій преступный характеръ моихъ мыслей.
   -- Полагаю, вамъ ясны наиболѣе выдающіяся стороны моего характера. Онѣ такъ рѣзко бросаются въ глаза, что ихъ нельзя не замѣтить, да я ихъ и не скрываю. Скажу прямо: я человѣкъ труда; я люблю тяжелую работу, наслаждаюсь ею. Возбужденіе мнѣ полезно, я такъ привыкла къ тяжелому труду, что не знаю усталости.
   По долгу вѣжливости мы пробормотали, что такая черта большая рѣдкость и достойна всякой похвалы, или что-то въ этомъ родѣ,-- хорошенько не помню.
   Я очень люблю дѣтей и всегда рада быть съ ними, но на этотъ разъ дѣтское общество доставило мнѣ мало удовольствія. Какъ только мы вышли изъ дому, Эгбертъ, точно уличный попрошайка, сталъ канючить у меня шиллингъ на томъ основаніи, что его карманные деньги у него "зажилили". На мое замѣчаніе, что такое выраженіе совершенно неприлично особенно по отношенію къ матери, онъ только пробурчалъ: "Подѣломъ ей"! и ущипнулъ меня за руку съ любезнымъ комментаріемъ. "Что? Не нравится"? Затѣмъ онъ продолжалъ уже но адресу матери: "Ну, не срамъ ли то, что она дѣлаетъ? Увѣряетъ, что даетъ мнѣ деньги, а потомъ сама отнимаетъ. И зачѣмъ она ихъ называетъ мопми, когда я не могу ихъ тратить, куда хочу"? Эти дерзкіе вопросы возбудили воинственный духъ въ Освальдѣ и Френсисѣ, и всѣ трое принялись щипать мои руки, такъ больно закручивая кожу, что я едва не кричала. Тѣмъ временемъ Феликсъ отдавилъ мнѣ ноги, а членъ Союза Радости, который жертвовалъ цѣликомъ свои карманныя деньги и потому долженъ былъ воздерживаться не только отъ табаку, но и отъ сладкаго, такъ побагровѣлъ отъ огорченія и злости, когда мы проходили мимо лавки пирожника, что я чуть не умерла отъ испуга.
   Никогда я такъ не страдала тѣломъ и душой, какъ во время этой прогулки съ милыми малютками, такъ безчеловѣчно отплатившими мнѣ за то, что я отнеслась къ нимъ по человѣчески.
   Я вздохнула съ облегченіемъ, когда мы наконецъ достигли цѣли нашего похода, хотя это было очень печальное мѣсто. Кирпичникъ жилъ въ одной изъ убогихъ лачугъ, разбросанныхъ вокругъ кирпичнаго завода; у разбитыхъ окопъ лачугъ лѣпились свиные хлѣва, въ садахъ передъ дверьми не было ничего кромѣ лужъ стоячей водѣ; мѣстами вдоль стѣнъ стояли старыя кадки для стока дождевой воды, мѣстами для той же цѣли были покрыты ямы, превратившіяся въ колодцы съ жидкой грязью.
   Кое-гдѣ шатались или зѣвали у дверей и оконъ мужчины и женщины. Когда мы проходили мимо, они стали подсмѣиваться надъ господами, которые суютъ носъ не въ свое дѣло и лучше бы сидѣли по домамъ, чѣмъ надоѣдать добрымъ людямъ, да не пачкали бы башмачки, шляясь сюда смотрѣть, какъ живетъ простой народъ.
   Мистрисъ Пардигль храбро открывала шествіе, громогласно порицая грубость и неопрятность этихъ людей (я думаю, каждый изъ насъ былъ бы не чище, живя въ подобномъ мѣстѣ). Она привела насъ въ самую дальнюю лачугу, гдѣ мы всѣ съ трудомъ помѣстилась, когда вошли.
   Въ сырой и вонючей конурѣ кромѣ насъ были еще люди: женщина съ подбитымъ глазомъ няньчила у огня тяжело дышавшаго ребенка; мужчина съ страшно истощеннымъ лицомъ, весь выпачканный въ глинѣ, лежалъ на полу и курилъ трубку; сильный, здоровый парень примѣрялъ собакѣ ошейникъ, разбитная дѣвушка стирала что-то въ грязной водѣ.
   Когда мы вошли, всѣ взглянули на насъ, но никто не промолвилъ привѣтствія; женщина отвернулась, чтобы скрыть подбитый глазъ.
   -- Ну, друзья мои, какъ поживаете? произнесла мистрисъ Пардигль, но мнѣ показалось, что сухой тонъ ея голоса не совсѣмъ соотвѣтствовалъ этому ласковому привѣтствію.-- Вотъ я и опять у васъ. Помните, я говорила, что не знаю усталости. Я люблю тяжелый трудъ и вѣрна своему слову.
   -- Я не понимаю, что значитъ усталость,-- этого слова для меня не существуетъ. Попробуйте меня утомить, и вы увидите, что это невозможно, говорила мистрисъ Пардигль:-- многочисленность препятствій, которыя я преодолѣваю, размѣры моей дѣятельности (хотя я я считаю ее бездѣлицею) меня самое часто поражаютъ. Бывало такъ, что мои птенцы и мистеръ Пардигль изнемогали отъ усталости только присутствуя при моей работѣ, я же оставалась свѣжа, какъ жаворонокъ.
   Если сердитое лицо старшаго птенца могло стать еще сердитѣе, то это случилось теперь. Я замѣтила, какъ онъ сжалъ руку въ кулакъ и какъ будто нечаянно стукнулъ ею въ дно своей шляпы.
   -- Моя неутомимость оказываетъ мнѣ большія услуги, когда я дѣлаю свои визиты бѣднякамъ. Если я встрѣчаю человѣка, который не желаетъ меня слушать, я ему прямо говорю: любезный, я не знаю усталости, я ни передъ чѣмъ не уступаю, начатое всегда довожу до конца. Это производитъ изумительное дѣйствіе. Какъ разъ сегодня я должна навѣстить нѣсколькихъ бѣдняковъ здѣсь по близости; надѣюсь, что вы, миссъ Соммерсонъ, и вы, миссъ Клеръ, будете мнѣ сопутствовать.
   Я попробовала было увильнуть, сославшись на неотложныя дѣла, но эта отговорка не была принята. Тогда я сказала, что не увѣрена въ своихъ силахъ: тутъ нужно умѣнье обращаться съ людьми, столь отличными отъ меня по своему положенію, нужно знаніе человѣческаго сердца,-- въ чемъ я была совершенно неопытна. Прежде чѣмъ учить другихъ, я должна сама поучиться; я не могу повѣрить, что для того, чтобъ что нибудь сдѣлать, достаточно однихъ добрыхъ намѣреній. По всѣмъ этимъ причинамъ я считаю, что лучше всего будетъ, если я постараюсь быть полезной окружающимъ, буду оказывать имъ услуги по мѣрѣ моихъ силъ, постепенно расширяя кругъ моихъ обязанностей. Все это я высказала только потому, что мистрисъ Пардигль была гораздо старше и опытнѣе меня, къ тому же отличалась почти военной отвагой.
   -- Вы говорите такъ, вѣроятно, потому, миссъ Соммерсонъ, что неспособны къ тяжелой работѣ, къ тому напряженіе силъ, котораго она требуетъ, а въ этомъ вся суть. Но если вы не прочь посмотрѣть на меня въ дѣлѣ (я сейчасъ со всѣмъ семействомъ отправляюсь къ сосѣднему кирпичнику, большому негодяю), я буду очень рада взять васъ съ собою, и миссъ Клеръ также, если она окажетъ мнѣ честь.
   Мы съ Лдой переглянулись, и такъ какъ все равно собирались итти гулять, то и приняли предложеніе. Сходивъ за шляпками, мы вернулись въ гостиную и застали, что дѣти толкутся въ углу, а мистрисъ Пардигль ходить по комнатѣ, опрокидывая всю наличную легкую мебель.
   Мистрисъ Пардигль завладѣла Адой, а я пошла съ дѣтьми. Ада говорила потомъ, что мистрисъ Пардигль всю дорогу разсказывала ей своимъ басомъ о кровопролитной борьбѣ, которую она цѣлыхъ три года вела съ другой дамой. Весь вопросъ былъ въ томъ, чья кандидатка попадетъ въ пріютъ, и сколько ей пришлось подать просьбъ, предложеній, сколько разъ дѣло баллотировалось!
   Повидимому, это состязаніе доставило удовольствіе всѣмъ участвующимъ, кромѣ кандидатокъ, которыя и до сихъ поръ еще никуда не попали.
   -- Всѣ вы тутъ, или еще кого Богъ дастъ? проворчалъ лежащій на полу и, облокотившись на руку, принялся насъ разглядывать.
   -- Нѣтъ, мой другъ, мы всѣ здѣсь, отвѣчала мистрисъ Пардигль, усаживаясь на стулъ и опрокидывая другой.
   -- Потому что, видите ли, мнѣ сдается, не мало ли васъ притащилось, проговорилъ мужчина, не выпуская изо рта трубки и продолжая насъ разсматривать.
   Парень и дѣвушка захохотали, къ нимъ присоединились и два молодца, которые зашли посмотрѣть на насъ и стояли у порога, заложивъ руки въ карманы.
   -- Вы не можете утомить меня, добрые люди, отвѣчала мистрисъ Пардигль.-- Я люблю преодолѣвать препятствія, и чѣмъ больше вы затрудните мою работу, тѣмъ больше она доставитъ мнѣ удовольствія.
   -- Облегчимъ ей работу, проворчалъ человѣкъ съ трубкой.-- Я хочу, слышите ли, чтобъ это кончилось. Я не допущу, чтобъ вы распоряжались въ моемъ домѣ, выгоняли меня, какъ барсука изъ поры. Вы опять влѣзли сюда и по обыкновенію станете разспрашивать,-- такъ и быть, я избавлю васъ отъ этого труда. Чѣмъ занята моя дочь? Отираетъ. Посмотрите, что это за вода, понюхайте ее,-- каково пахнетъ? а вѣдь мы ее пьемъ! Какъ бы вамъ понравилось, если бы вамъ пришлось пить такую воду, небось подумали бы о джипѣ! Моя лачуга грязна? Да, грязна и нездорова; у насъ пятеро дѣтей грязныхъ и больныхъ и, если они умрутъ въ дѣтствѣ, тѣмъ лучше для нихъ и для насъ. Читалъ ли я книжонку, что вы оставили? Нѣтъ, не читалъ, здѣсь никто не умѣетъ читать, да если бы кто и умѣлъ, она намъ не годится. Эта книжка для ребятъ, а я не ребенокъ; можетъ быть вамъ вздумается оставить куклу, такъ мнѣ ее няньчить? Какъ я себя велъ? Пьянствовалъ три дня, пропьянствовалъ бы и четвертый, кабы денегъ хватило. Ходилъ ли въ церковь? Нѣтъ, и не думалъ, да меня тамъ и не ждутъ,-- для меня и церковный сторожъ слишкомъ важная персона. Почему у моей жены синякъ подъ глазомъ? Я подбилъ ей глазъ; если она скажетъ, что не я, то совретъ.
   Онъ сунулъ въ ротъ трубку, которую вынулъ изо рта въ началѣ своей рѣчи, повернулся на другой бокъ и продолжалъ курить. Все это время мистрисъ Пардигль, не спуская глазъ, смотрѣла на него черезъ очки съ самымъ невозмутимымъ видомъ, точно нарочно разсчитаннымъ, чтобъ усилить его раздраженіе.
   Она развернула назидательную книгу такимъ образомъ, какъ будто это палочка констебля, а она неумолимый стражъ, который отводить преступниковъ въ полицейскій участокъ.
   Я и Ада въ качествѣ незванныхъ гостей чувствовали себя крайне неловко и намъ казалось, что мистрисъ Пардигль поступила бы несравненно лучше, прибѣгнувъ къ какому нибудь иному способу для уловленія душъ этого народа.
   Дѣти угрюмо глазѣли по сторонамъ; хозяева не обращали на насъ никакого вниманія за исключеніемъ парня, который заставлялъ собаку лаять въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ мистрисъ Пардигль читала особенно восторженно. Мы обѣ болѣзненно чувствовали, что ей не удастся поколебать преграду между этими людьми и нами. Намъ казалось даже, что, какъ и ея напыщенныя рѣчи, книга дурно выбрана и не годилась бы для такихъ слушателей даже и въ томъ случаѣ, еслибъ было предложена съ большимъ тактомъ и скромностью. Что же касается той книжки, о которой такъ презрительно отозвался кирпичникъ, то мистеръ Джерндайсъ отзывался о ней такъ: "сомнѣваюсь, чтобъ самъ Робинзонъ Крузе прочелъ ее даже въ томъ случаѣ, еслибъ у него на островѣ не было никакихъ другихъ книгъ".
   Когда мистрисъ Пардигль стала собираться домой, мы почувствовали большое облегченіе.
   Кирпичникъ повернулся къ ней въ полъ-оборота и проворчалъ сквозь зубы:
   -- Кончили вы?
   -- На сегодня довольно, любезный другъ. Но я никогда не утомляюсь и приду къ вамъ опять, когда наступитъ ваша очередь, отвѣчала мистрисъ Пардигль, какъ ни въ чемъ не бывало.
   -- Прежде всего убирайтесь и оставьте насъ въ покоѣ, а тамъ чудите себѣ, сколько влѣзетъ, и прибавивъ крѣпкое ругательство, кирпичникъ скрестилъ руки и закрылъ глаза.
   Мистрисъ Пардигль встала, причемъ окружающіе предметы завертѣлись и попадали точно отъ порыва вихря, отъ котораго едва спаслась трубка хозяина. Взявъ за руки двоихъ дѣтей и приказавъ остальнымъ слѣдовать за собою, она выразила надежду, что закоснѣлые грѣшники выкажутъ признаки раскаянія къ слѣдующему ея визиту, и направилась въ сосѣднюю лачугу.
   Вѣроятно и тамъ (надѣюсь, это не будетъ слишкомъ смѣлымъ замѣчаніемъ съ моей стороны) она такъ же блистательно доказала, что не была тѣмъ истиннымъ миротворцемъ, который творитъ дѣла милосердія отъ полноты души, а дѣлала это единственно для расширенія поприща своей благотворительности.
   Она думала, что мы послѣдуемъ за нею; но, когда мѣсто очистилось, мы подошли къ сидящей у камина женщинѣ и спросили, чѣмъ боленъ ребенокъ, котораго она держала на рукахъ. Она ничего не сказала, только взглянула на него. Еще прежде мы замѣтили, что она старалась прикрывать рукой подбитый глазъ, какъ-будто желая устранить всякую мысль о чьемъ-либо буйствѣ, насиліи и жестокомъ обращеніи съ ребенкомъ.
   Ада наклонилась надъ малюткой и хотѣла прикоснуться къ его личику, но я потянула ее назадъ, замѣтивъ, что случилось: ребенокъ былъ мертвъ.
   -- О, Эсфирь! вскричала Ада, опускаясь передъ нимъ на колѣни:-- Голубушка, Эсфирь, взгляни на крошку! какъ онъ покоенъ! Бѣдный маленькій страдалецъ! Какъ мнѣ его жалко... и его, и мать. Никогда еще мнѣ не было такъ жалко! Бѣдняжечка моя!
   Нѣжное состраданіе, съ которымъ она горько плача склонилась надъ ребенкомъ, положивъ свою руку на руку матери, тронуло бы всякое материнское сердце. Бѣдная женщина сперва съ изумленіемъ взглянула на нее, потомъ залилась слезами. Я сняла съ ея колѣнъ легкую ношу, положила на столъ, потомъ постаралась украсить, чѣмъ могла, и прикрыла своимъ носовымъ платкомъ. Мы пробовали утѣшить бѣдную женщину, прошептавъ ей то, что сказалъ Спаситель о дѣтяхъ.
   Она не вымолвила ни слова и зарыдала пуще прежняго.
   Обернувшись я увидѣла, что парень увелъ собаку и стоялъ у дверей, глядя на насъ во всѣ глаза,-- въ нихъ не было слезъ, но не было и прежняго дерзскаго выраженія, та же перемѣна произошла и съ дѣвушкой; она сидѣла теперь въ углу, уставивъ глаза въ полъ.
   Кирпичникъ всталъ; онъ продолжалъ курить трубку съ прежнимъ недовѣрчивымъ видомъ, но молчалъ.
   Въ эту минуту въ комнату вбѣжала женщина, очень некрасивая и дурно одѣтая.
   Она бросилась къ бѣдной матери съ крикомъ: Дженни, Дженни!
   Услыхавъ этотъ голосъ, мать встала съ мѣста и бросилась на шею пришедшей. Та была далеко непривлекательна на видъ; ея лицо и руки носили слѣды побоевъ;-- но когда она стала утѣшать бѣдную мать, смѣшивая свои слезы съ ея слезами, она не нуждалась въ красотѣ. Все ея сочувствіе выражалось словами: "Дженни, Дженни!" Но надо было слышать тонъ голоса, какимъ она произносила эти простыя слова.
   Какъ трогательно было видѣть этихъ двухъ женщинъ, оборванныхъ, грубыхъ, избитыхъ, прижавшихся такъ тѣсно другъ къ другу, соединенныхъ такою сердечною привязанностью.
   Я чувствовалъ, какъ много они значутъ другъ для друга, какъ общее жизненное горе сблизило ихъ сердца. "Лучшія стороны этихъ людей скрыты отъ насъ,-- подумала я;-- и мы даже неспособны ихъ понять. Что значитъ бѣднякъ для бѣдняка,-- знаютъ только они сами, да Богъ".
   Мы сочли за лучшее потихоньку удалиться. Одинъ кирпичникъ, стоявшій у самой двери, замѣтилъ, что мы уходимъ, и посторонился, чтобы пропустить насъ, но сдѣлалъ видъ, будто, посторонился вовсе не для насъ, а случайно,-- и когда мы поблагодарили его, даже не отвѣтилъ.
   Всю дорогу домой Ада такъ горько плакала, что Ричардъ пришелъ въ отчаяніе (хотя и говорилъ мнѣ потомъ, что слезы удивительно къ ней идутъ), и мы рѣшили сходить вечеромъ въ коттеджъ кирпичника и снести туда кое-что для ребенка.
   Мы разсказали вкратцѣ мистеру Джерндайсу обо всемъ видѣнномъ, и вѣтеръ тотчасъ же перемѣнился.
   Вечеромъ и Ричардъ сопровождалъ насъ къ мѣсту нашего утренняго путешествія.
   Намъ пришлось идти мимо кабака; оттуда несся невообразимый гамъ, и въ числѣ людей, столпившихся у двери, мы замѣтили отца умершаго малютки; онъ кричалъ и шумѣлъ больше всѣхъ. Пройдя нѣсколько шаговъ, мы встрѣтили парня, неразлучнаго съ собакой, и его сестру; дѣвушка смѣялась и болтала на углу съ другими молодыми женщинами, но, увидѣвъ насъ сконфузилась, и когда мы проходили мимо, отвернулась.
   Дойдя до лачуги, мы оставили Ричарда у дверей и вошли однѣ. Женщина, такъ сердечно утѣшавшая бѣдную осиротѣлую мать, была еще здѣсь; она съ безпокойствомъ выглянула въ дверь, услышавъ наши шаги.
   -- Ахъ, это вы, барышни! произнесла она испуганнымъ шепотомъ,-- а я сторожу, не придетъ ли мой хозяинъ. У меня сердце не на мѣстѣ. Если не застанетъ меня дома, убьетъ.
   -- Вы говорите про своего мужа? спросила я.
   -- Да, миссъ, про хозяина. Джени заснула. Она совсѣмъ измучилась. Семь сутокъ не спускала съ рукъ бѣднаго малютку; отдохнетъ, бывало, только тогда, когда я улучу свободную минутку и прибѣгу, подержать его.
   Впустивъ насъ, она тихонько подошла къ постели, на которой спала Дженни, и положила подлѣ нея то, что мы принесли. Не замѣтно было никакихъ попытокъ прибрать комнату (да едва ли это было и возможно), но маленькое восковое личико придавало ей какую то трогательную торжественность.
   Ребенокъ былъ обмытъ, прибранъ, завернутъ въ чистый кусокъ холста и покрытъ моимъ платкомъ, на который тѣ же самыя мозолистыя израненныя руки нѣжно положили пучекъ душистыхъ травъ.
   -- Богъ наградить васъ за доброе дѣло. Вы славная женщина, сказали мы ей.
   -- Я, барышня? переспросила она съ удивленіемъ:-- т-ссъ! Дженни, Дженни!
   Джени было заворочалась и простонала во снѣ, но звукъ знакомаго голоса успокоилъ ее, и она опять уснула.
   Я приподняла платокъ, прикрывавшій свинцово-блѣдное личико ребенка; Ада наклонилась надъ нимъ и ея золотистые волосы окружили его блестящимъ ореоломъ. Какъ далека я тогда была отъ мысли, что этотъ платокъ послѣ недвижной, исполненной небеснаго мира груди младенца будетъ покоиться на сердцѣ, полномъ тревогъ!
   Стоя съ Адой у изголовья маленькаго мертвеца, я думала: "навѣрное ангелъ-хранитель этого малютки не забудетъ женщину, чья сострадательная рука позаботилась о маленькомъ мертвецѣ". И потомъ, когда мы уходили, мнѣ казалось, что онъ взираетъ на нее, какъ она стоитъ у двери, провожая насъ, боязливо прислушиваясь и оглядываясь по сторономъ, вся трепеща отъ страха за себя, но все-таки повторяя ласковымъ успокоительнымъ шепотомъ: "Дженни, Дженни!"
   

ГЛАВА IX.
Знаки и намеки.

   Не знаю, какъ это случается, что я пишу только о себѣ. Я все собираюсь писать о другихъ и стараюсь какъ можно меньше думать о себѣ, сержусь, когда мнѣ приходится опять и опять выступать въ этомъ разсказѣ, повторяю себѣ: "ты пренесносное созданіе, моя милая, я не хочу, чтобъ ты всѣмъ надоѣдала!"--но все напрасно. Надѣюсь, что тотъ, кому случится прочесть то, что я пишу, пойметъ, что на этихъ страницахъ такъ много говорится о моей особѣ лишь потому, что я вмѣстѣ съ другими принимала участіе въ описываемыхъ событіяхъ и нельзя было выключить меня изъ числа дѣйствующихъ лицъ.
   Вмѣстѣ съ моей милочкой мы читали, работали, занимались музыкой, и среди этихъ занятій незамѣтно пролетали зимніе дни, точно яркокрылыя птички, Ричардъ, несмотря на то, что былъ большой непосѣда, проводилъ съ нами всѣ вечера и большую часть послѣобѣденнаго времени,-- такъ наше общество ему нравилось. Я думаю, лучше сразу сказать, что онъ глубоко любилъ Аду; я сейчасъ же догадалась объ этомъ, хоть раньше никогда не видѣла влюбленныхъ. Само собою разумѣется, что я не говорила объ этомъ и даже виду не подавала, что я знаю что нибудь; напротивъ, я была такъ сдержана, такъ привыкла притворяться ничего не замѣчающей, что иногда мнѣ приходило въ голову, не сдѣлалась ли я лицемѣркой. Но дѣлать было нечего, оставалось только молчать, и я притаилась, какъ мышь; они были тоже сдержанны и скромны, какъ робкія мышки. Но они до такой степени простодушно не стѣснялись меня, ихъ взаимная любовь была такъ очаровательно папина, что по временамъ мнѣ бывало очень трудно выдержать и не обнаружить, съ какимъ участіемъ я къ ней отношусь.
   -- Наша старушка такая превосходнѣйшая женщина, что я буквально не могу безъ нея жить, говорилъ Ричардъ, выходя рано утромъ въ садъ мнѣ на встрѣчу, съ шутливымъ смѣхомъ и краснѣя.-- Прежде чѣмъ начать свой безтолковый день, прежде чѣмъ засѣсть за книги и инструменты или отправиться подобно бандиту рыскать по окрестнымъ горамъ и доламъ, я ощущаю неопреодолимую потребность зайти сюда и солидно, степенно погулять съ нашимъ общимъ покладистымъ другомъ. И вотъ я опять здѣсь.
   -- Знаешь, матушка Дурденъ, говорила мнѣ вечеромъ Ада, прислонясь головкой къ моему плечу и глядя въ огонь, пламя котораго отражалось въ ея задумчивыхъ глазкахъ:-- мнѣ не хочется говорить, а только посидѣть возлѣ тебя и помечтать. Мнѣ хочется смотрѣть на твое милое лицо, прислушиваться къ вою вѣтра и думать о бѣдныхъ морякахъ, которые теперь въ морѣ...
   -- Да, Ричардъ вѣроятно будетъ морякомъ: онъ съ дѣтство чувствовалъ склонность къ морю; мы часто говорили объ этомъ. Мистеръ Джерндайсъ писалъ къ одному изъ высокопоставленныхъ родственниковъ Ричарда, сэру Лейстеру Дэдлоку, прося его принять участіе въ молодомъ человѣкѣ. Сэръ Лейстеръ соизволилъ отвѣтить, что "онъ будетъ счастливъ содѣйствовать планамъ молодого человѣка, если это окажется въ его власти, на что, къ сожалѣнію, мало вѣроятности". Онъ прибавлялъ, что "миледи посылаетъ привѣтъ молодому человѣку, она помнить, что связана съ нимъ узами дальняго родства, и вполнѣ увѣрена, что онъ окажется на высотѣ своего долга во всякой приличной профессіи, какую пожелаетъ избрать".
   -- Изъ чего слѣдуетъ, что я долженъ самъ себѣ проложить дорогу, сказалъ мнѣ Ричардъ, прочтя это письмо.-- Ну, такъ что-жъ! Многимъ это удавалось, не я первый, мнѣ только хотѣлось бы для начала имѣть подъ своей командой каперское судно, чтобъ захватить лорда-канцлера и посадить его на голодный паекъ, пока онъ не произнесетъ рѣшенія по нашему дѣлу. Отъ діэты онъ бы похудѣлъ и можетъ сталъ бы быстрѣе ворочать умомъ.
   Этотъ милый юноша по навалъ большія надежды, но съ неистощимой веселостью и живымъ умомъ въ немъ соединялась поразительная беззаботность, которая заставляла меня иногда не на шутку задумываться главнымъ образомъ потому, что онъ величалъ ее мудрымъ благоразуміемъ. Эта безпечность особенно ярко бросалась въ глаза въ его денежныхъ разсчетахъ; чтобъ охарактеризовать странный способъ его вычисленій -- ничего не могу лучше придумать, какъ разсказать о деньгахъ, которыя мы съ нимъ ссудили мистеру Скимполю.
   Не знаю, отъ самого-ли мистера Скимполя, или отъ Коавинса, только мистеръ Джерндайсъ узналъ цифру уплаченнаго долга и отдалъ деньги мнѣ съ тѣмъ, чтобъ, удержавъ свою долю, я передалъ остальныя Ричарду. Сколько безполезныхъ издержекъ оправдывалъ онъ потомъ этой нежданной получкой! Онъ такъ говорилъ объ этихъ десяти фунтахъ, точно они были его новымъ сбереженіемъ, пріятной прибавкой къ его доходамъ. Если бы сложить всѣ издержки, которыя онъ ставилъ на счетъ этихъ несчастныхъ десяти фунтовъ, вышлабы весьма круглая сумма.
   -- О, благоразумная тетушка Гоббардъ, вѣдь я выигралъ десять фунтовъ по дѣлу Коавннса, почему же не пожертвовать часть? говорилъ онъ мнѣ, когда, нимало незадумываясь, рѣшилъ подарить пять фунтовъ кирпичнику.
   -- Какъ такъ выиграли? переспросила я.
   -- Почему мнѣ не отдать эти десять фунтовъ, которые я разъ ужъ отдалъ съ удовольствіемъ, не надѣясь когда нибудь получить обратно. Вѣдь вы не станете отрицать, что на это не было никакой надежды?
   -- Нѣтъ, не стану.
   -- Ну, вотъ, значитъ я и выигралъ десять фунтовъ!
   -- Да вѣдь это тѣ же самые, попыталась было я возразить.
   -- Это не мѣняетъ дѣла. У меня оказалось десятью фунтами больше, чѣмъ я разсчитывалъ, слѣдовательно я могу позволить себѣ истратить ихъ безъ угрызеній совѣсти.
   Когда мы отговорили его отъ этой траты, убѣдивъ, что изъ нея не выйдетъ ничего хорошаго, онъ такимъ же точно способомъ счелъ эти пять фунтовъ въ приходѣ.
   -- Позвольте, говорилъ онъ:-- значитъ я съэкояомилъ пять фунтовъ на дѣлѣ кирпичника, и если я прокачусь въ Лондонъ и истрачу на это четыре фунта, то у меня все-таки останется въ сбереженіи цѣлый фунтъ. А бережливость -- прекрасная вещь: сберегъ пенни, пріобрѣлъ пенни.
   Едва ли есть на свѣтѣ другой такой же великодушный и откровенный человѣкъ какимъ былъ Ричардъ. Я очень скоро узнала его такъ коротко, точно онъ былъ мнѣ роднымъ братомъ: пылкій, смѣлый, неугомонный, онъ въ то же время былъ чрезвычайно мягокъ и нѣженъ отъ природы; подъ вліяніемъ Ады послѣднее качество въ немъ замѣтно усилилось, и онъ сталъ самымъ очаровательнымъ собесѣдникомъ, -- веселымъ, добродушнымъ, готовымъ отнестись къ каждому съ участіемъ и довѣріемъ.
   Гуляя, болтая, просиживая съ ними цѣлые вечера, замѣчая ихъ возраставшую любовь, которую каждый изъ нихъ застѣнчиво скрывалъ отъ другого, какъ величайшую тайну, еще даже не подозрѣвая взаимности, я, право, не менѣе ихъ наслаждалась этими чудными грезами.
   Такъ мы жили, когда однажды за завтракомъ мистеръ Джерндайсъ получилъ письмо.
   Взглянувъ на адресъ, онъ воскликнулъ: "А! отъ Бойторна!" и сталъ читать съ видимымъ удовольствіемъ. Прочитавъ нѣсколько строкъ, онъ мимоходомъ замѣтилъ, что Бойторнъ пріѣдетъ къ намъ. Кто такой Бойторнъ?-- этотъ вопросъ интересовалъ насъ всѣхъ, и кромѣ того, -- не знаю, какъ другихъ,-- а меня занимала мысль, не помѣшаетъ ли ожидаемый гость установившемуся строю нашей жизни?
   Болѣе сорока пяти лѣтъ тому назадъ мы съ этимъ малымъ были вмѣстѣ въ школѣ, сказалъ мистеръ Джерндайсъ, хлопнувъ по письму, которое онъ положилъ на столъ. Въ тѣ времена Лаврентій Бойторнъ былъ самый буйный, самый громогласный, самый искренній, смѣлый и рѣшительный мальчикъ и остался такимъ на всю жизнь. А что это за страшилище, еслибъ вы знали!
   -- Видомъ, сэръ? спросилъ Ричардъ.
   -- Да, и видомъ и всѣмъ. Онъ десятью годами старше меня, но гораздо молодцоватѣе: на два дюйма выше и держится прямо, какъ старый солдатъ. Руки, какъ у кузнеца, грудь на выкатѣ, и какое рыцарское сердце бьется въ этой груди! а легкихъ... другихъ такихъ легкихъ, пожалуй и не сыскать. Заговоритъ или засмѣется, или вздохнетъ -- такъ домъ дрожитъ!
   Рисуя намъ портретъ своего друга, мистеръ Джерндайсъ опять развеселился, и мы замѣтили хорошій знакъ: не было ни малѣйшаго указанія на перемѣну вѣтра. Онъ продолжалъ:
   -- Что навѣрно привлечетъ ваши сердца, друзья мои, и что я самъ особенно цѣню въ этомъ человѣкѣ,-- это его внутреннія качества: теплота сердца, состраданіе, энтузіазмъ. Рѣчь Войторна поражаетъ не менѣе его голоса: онъ любитъ парадоксы, рѣзкости преувеличенія, вообще, всѣмъ степенямъ предпочитаетъ превосходную; въ качествѣ судьи и обличителя, онъ бываетъ свирѣпъ. Послушать его, такъ это какой-то дикарь, людоѣдъ; я думаю, что у многихъ онъ и пользуется такой репутаціей. Но довольно о немъ, сами увидите. Васъ навѣрно удивитъ его покровительственный тонъ со мной: онъ не можетъ забыть, что въ школѣ я былъ въ младшихъ классахъ, а онъ въ старшихъ, и наша дружба началась съ того, что онъ вышибъ два зуба (онъ говорить -- цѣлыхъ шесть) моему обидчику.
   И обратясь ко мнѣ, мистеръ Джердидайсъ прибавилъ:
   -- Дорогая моя, мистеръ Бойторнъ и его слуга будутъ здѣсь сегодня послѣ полудня.
   Я сдѣлала всѣ нужныя распоряженія для пріема мистера Бойторна, и мы съ любопытствомъ стали ждать его пріѣзда. Назначенное время прошло, но мистеръ Бойторнъ не показывался; наступилъ обѣденный часъ, а его все не было. Обѣдъ былъ отложенъ на часъ; мы сидѣли у камина, не зажигая свѣчей. Вдругъ входная дверь съ трескомъ распахнулась, и зала огласилась гнѣвными раскатами громоваго голоса:
   -- Джерндайсъ, насъ обманулъ какой-то разбойникъ, увѣрилъ, что надо взять вправо, а надо было влѣво. Этакій негодяй! Должно быть отецъ его совершенный подлецъ, что у него такой сынъ. Съ наслажденіемъ убилъ бы его, мерзавца!
   -- Развѣ онъ нарочно? спросилъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Да онъ всю жизнь проводитъ въ томъ, что сбиваетъ съ пути путешественниковъ,-- я совершенно въ этомъ убѣжденъ. Клянусь душой, когда онъ совѣтовалъ взять вправо, я тогда еще подумалъ, что мнѣ никогда не случалось видѣть такой разбойничьей рожи. И я стоялъ съ нимъ лицомъ къ лицу и не свернулъ ему башки!
   -- Ты хочешь сказать -- не вышибъ зубовъ? коварно замѣтилъ мистеръ Джерндайсъ/
   Ха-ха-ха! разсмѣялся гость, и въ самомъ дѣлѣ весь домъ задрожалъ отъ его смѣха.-- Такъ ты еще не забылъ? Ха-ха-ха! Ну, да, тотъ мальчишка былъ тоже отъявленный негодяй. Помнишь ты его рожу? Клянусь душой, это было какое-то воплощеніе самаго чернаго вѣроломства, коварства и жестокости. Я увѣренъ, что такая рожа была бы пугаломъ даже въ шайкѣ разбойниковъ по ремеслу. Встрѣть я его завтра на улицѣ, я свалю его, какъ подгнившій пень, клянусь честью!
   Я въ этомъ не сомнѣваюсь, сказалъ со смѣхомъ мистеръ Джерндайсъ:-- а пока судъ да дѣло, не хочешь ли пройти къ себѣ!
   -- Клянусь душой, Джерндайсъ, продолжалъ гость должно быть взглянувъ на часы:-- будь ты женатъ, то, право, скорѣе, чѣмъ позволить себѣ явиться въ такой поздній часъ, я выпрыгнулъ бы въ окно и забрался бы на высочайшую вершину Гималайскихъ горъ!
   -- А можетъ быть чуточку пониже? замѣтилъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Клянусь жизнью на Гималаи -- ни аршиномъ ниже! Ни за что въ мірѣ не позволилъ бы и себѣ такой непростительной дерзости, какъ заставить хозяйку дома ждать меня столько времени, да я скорѣе уничтожилъ, раздавилъ бы себя, какъ гадину!
   Съ этими словами онъ взошелъ на лѣстницу. Громовые раскаты его хохота неслись теперь сверху, и слабое эхо вторило имъ изъ сосѣднихъ комнатъ, какъ вторили и мы, заражаясь его весельемъ.
   Всѣ мы были расположены въ его пользу; въ его смѣхѣ было столько чистосердечія, его сильный, звучный голосъ былъ до такой степени привлекателенъ, каждое слово такъ искренне, что неистовыя преувеличенія его рѣчи казались холостыми пушечными выстрѣлами, которые никого не убиваютъ. Но мы все-таки не ожидали, чтобъ составленное нами представленіе о немъ до такой степени подтвердилось его наружностью.
   Мистеръ Джерндайсъ представилъ намъ красиваго старика крѣпкаго, высокаго, съ огромной сѣдой головой; когда онъ молчалъ, его прекрасное лицо было совершенно спокойно; онъ имѣлъ наклонность къ полнотѣ и, еслибъ не замѣчательная подвижность, не дававшая ему ни минуты покоя, его подбородокъ непремѣнно превратился бы въ двойной.
   По манерамъ онъ былъ вполнѣ джентльменъ, настоящій рыцарь; нѣжная ласковая улыбка, освѣщавшая его лицо, когда онъ говорилъ, не оставляла никакого сомнѣнія въ томъ, что этому человѣку нечего таить, что онъ является передъ вами такимъ, каковъ онъ есть, со всѣми своими достоинствами и недостатками. Видно было, что онъ, какъ выразился Ричардъ, не способенъ ограничиваться тѣсными рамками и стрѣлять изъ мелкаго оружія, потому и оглушаетъ пушеуными залпами холостыхъ выстрѣловъ.
   За обѣдомъ я все время смотрѣла на него, и смотрѣла съ одинаковымъ удовольствіемъ и тогда, когда онъ, улыбаясь, разговаривалъ со мной и Адой, и тогда, когда, подстрекаемый мистеромъ Джерндайсомъ, разражался взрывомъ энергичныхъ выраженій, и тогда, когда, закинувъ голову назадъ, точно породистая собака, оглушалъ насъ своимъ раскатистымъ хохотомъ.
   -- Надѣюсь, ты привезъ свою птичку? спросилъ его мистеръ Джерндайсъ.
   -- Удивительная птица въ Европѣ, клянусь небомъ! отозвался тотъ:-- Необыкновенное созданіе. Давайте мнѣ за нее десять тысячъ гиней -- не возьму, какъ честный человѣкъ. Я назначилъ ей пожизненную пенсію, на случай, если она меня переживетъ. Ея умъ и привязанность ко мнѣ -- феноменальны! Отецъ ея тоже выросъ на моихъ рукахъ и тоже, я вамъ скажу, необыкновенная была птица!
   Предметъ всѣхъ этихъ похвалъ была крошечная канарейка, до того ручная, что слуга мистера Бойторна принесъ ее на пальцѣ; облетѣвъ вокругъ комнаты она усѣлась на головѣ своего хозяина. При видѣ этого хрупкаго созданія, спокойно сидѣвшаго на огромной головѣ, изрыгавшей такія неукротимыя рѣчи, я подумала, что эта картина -- лучшая иллюстрація характера мистера Бойторна.
   -- Клянусь душою, Джерндайсъ, гремѣлъ мистеръ Бойторнъ, нѣжно поднося хлѣбную крошку къ клюву канарейки:-- на твоемъ мѣстѣ я схватилъ бы за шиворотъ всѣхъ этихъ крючкотворовъ и трясъ, пока не вытрясъ бы всѣхъ денегъ изъ ихъ кармановъ, или хоть костей изъ ихъ шкуры. Я добился бы рѣшенія, пробралъ бы ихъ не мытьемъ, такъ катаньемъ. Уполномочь меня, я обдѣлаю это для тебя съ величайшимъ удовольствіемъ.
   Впродолженіе этой рѣчи канарейка спокойно клевала изъ его рукъ.
   -- Спасибо, Лаврентій, отвѣчалъ со смѣхомъ мистеръ Джерндайсъ,-- но ты опоздалъ: дѣло въ такомъ положеніи, что никакая встряска всѣмъ судьямъ и адвокатамъ въ мірѣ не подвинетъ его ни на іоту.
   -- На всей землѣ никогда не было и не будетъ такой адской трущобы, какъ эта канцелярія! Одно средство: подвести подъ нее хорошую мину (не жалѣя пороху), выбрать удобный денекъ, когда всѣ крысы будутъ въ сборѣ, и взорвать со всѣми протоколами, уставами, копіями, чтобъ не спаслась ни одна чернильная душа, начиная съ превосходительныхъ и кончая мелкою сошкой, начиная съ сынка главнаго казначея и кончая папенькой -- сатаной!
   Невозможно было удержаться отъ смѣха при видѣ выраженія непреклонной рѣшимости, съ какимъ онъ рекомендовалъ эту энергичную реформу. Видя, что мы смѣемся, онъ закинулъ назадъ голову, широкая грудь его такъ и заходила отъ хохота, и всѣмъ почудилось, что этотъ хохотъ разносится эхомъ по всей окрестности.
   Но на птичку онъ не произвелъ ни малѣйшаго впечатлѣнія; она нисколько не испугалась; она чувствовала себя въ полнѣйшей безопасности и преспокойно клевала крошки со стола, повертывая головку то вправо, то влѣво и глядя ясными глазками на своего хозяина, точно и онъ былъ маленькой безобидною птичкой.
   -- Ну, а какъ твое дѣло съ сосѣдомъ о правѣ проѣзда по дорогамъ? спросилъ мистеръ Джерндайсъ:-- Вѣдь и ты не избавленъ отъ возни съ канцелярской паутиной.
   -- Онъ подалъ на меня искъ за нарушеніе недвижимой собственности, я съ своей стороны обвинилъ его въ томъ же, отвѣчалъ мистеръ Бойторнъ:-- Клянусь небомъ, онъ чертовски гордъ и простая нравственность не допускаетъ, чтобъ его имя было сэръ Лейстеръ; сэръ Люциферъ онъ -- вотъ онъ кто!
   -- Весьма лестный комплиментъ нашему дальнему родственнику, сказалъ смѣясь мистеръ Джерндайсъ Адѣ и Ричарду.
   -- Я попросилъ бы прощенія у миссъ Клеръ и у мистера Карстона, но по выраженію прелестнаго личика молодой дѣвицы и по улыбкѣ юнаго ждентльмена заключаю, что въ этомъ нѣтъ надобности, ибо ясно, что они держатъ своего дальняго родственника на почтительномъ разстояніи.
   -- Скажите лучше,-- онъ насъ держитъ, ввернулъ Ричардъ.
   -- Клянусь душою! я не видывалъ человѣка глупѣе, упрямѣе и надменнѣе этого Дэдлока; такой точно былъ его отецъ, да и дѣдъ не лучше! вырвался новый залпъ у мистера Войторна:-- Это надутый головастикъ, болванъ, который по необъяснимой ошибкѣ природы попалъ въ положеніе человѣка, а настоящее его значеніе -- служить палкой для прогулокъ. Всѣ члены этой семьи воображаютъ о себѣ нивѣсть что, а на самомъ дѣлѣ совершенные чурбаны. Но такъ или иначе, а ему но удастся запереть мою дорожку, сиди въ немъ хоть пятьдесятъ баронетовъ и живи они въ сотнѣ Чизни-Вудовъ, вставленныхъ одинъ въ другой, какъ рѣзные шарики изъ слоновой кости китайской работы. Онъ пишетъ мнѣ черезъ своего секретаря или не знаю тамъ какого агента: "Сэръ Лейстръ Дэдлокъ, баронетъ, свидѣтельствуетъ свое почтеніе мистеру Лаврентію Бойторну и позволяетъ себѣ обратить его вниманіе на то обстоятельство, что право проѣзда по дорогѣ, которая ведетъ къ старому церковному дому, нынѣ принадлежащему мистеру Бойторну, и составляетъ часть Чизни Вудскаго парка, принадлежитъ исключительно сэру Лейстеру, на основаніи чего сэръ Лейстеръ считаетъ нужнымъ запретить проѣздъ по упомянутой дорогѣ". Я отвѣчаю:-- "Мистеръ Лаврентій Бойторнъ свидѣтельствуетъ свое почтеніе сэру Лейстеру Дэдлоку, баронету, и позволяетъ себѣ обратить его вниманіе на то обстоятельство, что никакихъ притязаній сэра Лейстера онъ не признаетъ; что же касается закрытія дороги, то онъ считаетъ нужнымъ прибавить, что будетъ очень радъ увидѣть человѣка, который осмѣлится ее закрыть".
   -- Онъ посылаетъ, какого то одноглазаго негодяя, загородить въѣздъ на дорогу. Я отдѣлываю этого мерзавца пожарной трубой такъ, что отъ страху душа у него уходить въ пятки и онъ едва уноситъ ноги. Ночью они таки ставятъ загородку. Утромъ я ее ломаю и сжигаю. Онъ подкупаетъ новыхъ негодяевъ: тѣ перелѣзаютъ ночью черезъ мою ограду и разгуливаютъ по моей землѣ. Я разставляю имъ западни, стрѣляю по ногамъ горохомъ, окачиваю изъ пожарнаго насоса, твердо рѣшившись освободить человѣчество отъ наглости этихъ разбойниковъ.-- Онъ приноситъ на меня жалобу въ нарушеніи права собственности, я подаю на него такую же, онъ обвиняетъ меня въ самоуправствѣ и оскорбленіи дѣйствіемъ, я защищаюсь отъ этихъ обвиненій и продолжаю свое. Ха-ха-ха!
   Слушая его, можно было подумать, что это не человѣкъ, а звѣрь лютый,-- съ такой свирѣпой энергіей онъ говорилъ. Но стоило вамъ заглянуть въ эти добрые глаза, такъ любовно смотрѣвшіе на птичку, которую онъ держалъ у себя на пальцѣ, нѣжно расправляя ея перышки, и вы ни на минуту не усумнились бы, что передъ вами самый кроткій человѣкъ въ мірѣ.
   И кто бы, услышавъ этотъ заразительный смѣхъ, увидѣвъ это лицо, дышавшее такимъ широкимъ добродушіемъ, повѣрилъ, что у этого человѣка есть свои невзгоды, ссоры, непріятности и жизнь его не вся проходитъ, какъ улыбающійся лѣтній день.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, говорилъ онъ:-- никакимъ Дэдлокамъ не удастся отрѣзать мнѣ дорогу! О миледи Дэдлокъ! я не говорю, (тутъ голосъ его на мгновеніе смягчился) -- она настоящая леди, и я, какъ подобаетъ истинному джентльмену, отношусь къ ней съ глубокимъ почтеніемъ, но баронету не уступлю, хоть голова его и набита его семисотлѣтнимъ дворянствомъ. Человѣкъ, который поступивъ въ полкъ двадцатилѣтнимъ юношей черезъ недѣлю вызвалъ на дуэль и проучилъ своего старшаго офицера, самаго надменнаго и самоувѣреннаго франтика, какой когда либо носилъ мундиръ, такой человѣкъ не позволитъ водить себя за носъ какому нибудь сэру Люциферу изъ мертвыхъ и живыхъ!
   -- Надѣюсь, этотъ человѣкъ заступится и за своего младшаго товарища? спросилъ опекунъ.
   -- Еще бы! Ужъ конечно не дастъ его въ обиду! воскликнулъ мистеръ Бойторнъ, ударивъ его по влечу съ покровительственнымъ видомъ,-- тонъ его былъ вполнѣ серьезенъ, хотя онъ и улыбался.-- Джерндайсъ, ты можешь вполнѣ на него положиться! Ло чтобъ покончить съ этимъ дѣломъ о дорогѣ (прошу извиненія у миссъ Клеръ и миссъ Соммерсонъ, что такъ долго занималъ ихъ такимъ сухимъ предметомъ), -- нѣтъ ли чего-нибудь на мое имя отъ Кенджа и Карбоя?
   -- Кажется нѣтъ, Эсфирь? спросилъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Ничего нѣтъ, опекунъ.
   -- Весьма признателенъ за вниманіе, поблагодарилъ меня мистеръ Бойторнъ:-- Мнѣ не было надобности и разспрашивать,-- достаточно недолгаго знакомства съ миссъ Соммерсонъ, чтобъ убѣдиться, какъ она внимательна ко всѣмъ, какъ все предупреждаетъ и предусматриваетъ.
   Кажется всѣ они рѣшились окончательно меня захвалить.
   -- Я спросилъ потому, что еще не былъ въ городѣ, такъ какъ пріѣхалъ сюда прямо изъ Линкольншира. Письма должны быть отосланы сюда; полагаю, что завтра получу извѣстіе о ходѣ моего дѣла.
   Впродолженіе вечера, который мы провели очень весело, я часто ловила его взглядъ, устремленный на Аду и Ричарда съ такимъ участіемъ и удовольствіемъ, отъ которыхъ его лицо казалось еще пріятнѣе. Когда онъ расположился неподалеку отъ фортепіано слушать музыку, которую, какъ признался намъ, страстно любилъ (что, впрочемъ, и замѣтно было по его восхищенію), а мы съ опекуномъ усѣлись играть въ триктракъ, я спросила мистера Джерндайса, женатъ ли его другъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ.
   -- Такъ навѣрное когда нибудь имѣлъ намѣреніе жениться!
   -- Почему ты такъ думать? спросилъ онъ, улыбаясь.
   Немножко покраснѣвъ отъ того, что выдала свою мысль, я стала объяснять:
   -- Потому, что во всей его манерѣ есть что-то до такой степенно мягкое и нѣжное, онъ такъ ласковъ съ нами, что...
   Я замолчала.
   Мистеръ Джерндайсъ посмотрѣлъ на своего друга и сказалъ:
   -- Ты права, малютка, разъ онъ готовъ былъ жениться. Давно это было. Только разъ.
   -- Она умерла?
   -- Нѣтъ... умерла для него. Это отразилось на всей его послѣдующей жизни. Повѣришь ли, у него еще до сихъ поръ сердце и голова полны юношескаго романтизма.
   -- Знаете, опекунъ, я это сама почти угадала. Впрочемъ, теперь, послѣ того, какъ вы сказали, мнѣ не мудрено это утверждать.
   -- Съ тѣхъ поръ онъ уже не въ силахъ былъ стать тѣмъ, чѣмъ мои" бы быть, продолжалъ мистеръ Джерндайсъ,-- и теперь, подъ старость, у него нѣтъ ни одной близкой души кромѣ слуги да желтенькой птички. Твой ходъ, душа моя.
   По тону опекуна я поняла, что больше нельзя продолжать разговора, такъ какъ угрожаетъ перемѣна вѣтра. Поэтому я прекратила дальнѣйшіе разспросы, хотя была очень заинтересована.
   Ночью меня разбудилъ громкій храпъ мистера Бойторна, и я опять раздумалась о старой исторіи его любви, пытаясь -- почти невозможная вещь,-- представить себѣ этихъ стариковъ молодыми, вернуть имъ прелесть юности. Я задремала, прежде чѣмъ въ этомъ успѣла, и мнѣ приснилось, что я еще дѣвочка и живу еще въ домѣ моей крестной. Почему снятся тѣ или другіе сны, я не могу объяснить, ибо недостаточно знакома съ этимъ предметовъ, но замѣтно, что мнѣ всегда снился этотъ періодъ моей жизни.
   На слѣдующее утро мистеръ Бойторнъ получилъ письмо отъ Кенджа и Карбоя съ извѣщеніемъ, что въ полдень къ нему явится ихъ клеркъ. Это былъ какъ разъ тотъ день въ недѣлѣ, когда я расплачивалась по счетамъ, подводила итоги расходамъ и вообще приводила въ порядокъ хозяйственныя дѣла, поэтому я осталась дома, а мистеръ Джерндайсъ съ Адой и Ричардомъ поѣхали кататься; мистеръ Бойторнъ хотѣлъ, покончивъ дѣла съ клеркомъ, выйти имъ навстрѣчу.
   Я сидѣла за работой, просматривая книжки поставщиковъ, складывая огромные столбцы цифръ, выдавая деньги и собирая росписки, когда мнѣ доложили о мистерѣ Гуппи.
   Раньше мнѣ почему-то, казалось что посланный отъ Кейджа и Карбоя окажется тѣмъ самымъ молодымъ человѣкомъ, который встрѣтилъ меня въ конторѣ дилижансовъ. Я рада была его видѣть, такъ какъ представленіе о немъ соединялось въ моемъ воспоминаніи съ началомъ моего теперешняго счастія.
   Я едва узнала мистера Гуппи, таинмъ франтомъ онъ явился. Платье на немъ было съ иголочки, шляпа блестящая, сиреневыя перчатки, пестрый галстукъ, отливавшій всѣми цвѣтами радуги; въ петлицѣ торчалъ огромный оранжерейный цвѣтокъ, а на мизинцѣ красовалось толстое золотое кольцо. На всю столовую отъ него распространялся запахъ медвѣжьей помады и еще какихъ-то другихъ благовоній. Я просила его присѣсть, и пока мы сидѣли вдвоемъ, въ ожиданіи возвращенія слуги, онъ такъ пристально смотрѣлъ на меня, что мнѣ стало неловко.
   Онъ складывалъ и перекладывалъ свои ноги и все смотрѣлъ на меня какимъ-то особеннымъ, не то испытующимъ, не то любопытнымъ взглядомъ, такъ что, задавая ему обычные въ такихъ случаяхъ вопросы,-- вродѣ того, что доволенъ ли онъ сегодняшней поѣздкой, и въ добромъ ли здоровьѣ находится мистеръ Кенджъ,-- я не рѣшалась поднять на него глазъ.
   Когда слуга доложилъ, что мистера Гуппи просятъ пожаловать наверхъ, въ комнату мистера Бойторна, я сказала ему, что когда онъ переговорить съ мистеромъ Бойторномъ, то выйдетъ въ этой комнатѣ готовый завтракъ, такъ какъ мистеръ Джерндайсъ надѣется, что онъ не откажется подкрѣпить свои силы.
   Взявшись за ручку двери, онъ спросилъ съ непонятнымъ смущеніемъ: "А буду ли имѣть честь застать здѣсь васъ, миссъ?" Когда я отвѣтила, что вѣроятно буду здѣсь, онъ поклонился и вышелъ, еще разъ взглянувъ на меня.
   Я объяснила его странное поведеніе природной застенчивостью и рѣшила дождаться его, присмотрѣть, чтобы все было подано, какъ слѣдуетъ, а потомъ уйти.
   Завтракъ былъ поданъ и долго стоялъ на столѣ; свиданіе мистера Бойторна съ мистеромъ Гуппи что-то затянулось; оно, повидимому, было бурное, такъ какъ, несмотря на то, что происходило за нѣсколько комнатъ, до меня по временамъ до. носился рыкающій басъ нашего гостя, должно быть въ тѣ минуты, когда онъ разражался особенно сильными залпами угрозъ.
   Наконецъ мистеръ Гуппи вернулся. Теперь послѣ совѣщанія съ мистеромъ Бойторномъ, онъ какъ-то еще присмирѣлъ и замѣтилъ мнѣ чуть не шепотомъ:
   -- По моему, миссъ, это настоящій татаринъ!
   -- Не угодно ли закусить, сэръ, сказала я.
   Онъ сѣлъ за столъ и принялся какъ-то порывисто точить ножъ объ вилку, продолжая глядѣть на меня прежнимъ упорнымъ взглядомъ (это я чувствовала, хоть и не поднимала на него глазъ). Точеніе продолжалось такъ долго, что я наконецъ рѣшилась взглянуть на него, чтобъ нарушить оцѣпенѣніе, въ которомъ онъ находился, и отъ котораго, очевидно, не могъ отдѣлаться. Мой маневръ удался: онъ перевелъ глаза на стоявшее передъ нимъ кушанье и сталъ его разрѣзывать.
   -- Не угодно ли и вамъ чего-нибудь скушать? Не возьмете ли кусочекъ, миссъ?
   -- Нѣтъ, благодарю васъ, не хочу.
   -- Такъ-таки рѣшительно ничего не скушаете? спросилъ онъ еще разъ и при этомъ выпилъ залпомъ стаканъ вина.
   -- Нѣтъ, благодарю васъ. Я только затѣмъ ждала васъ, чтобъ узнать, не нужно ли вамъ чего-нибудь еще? Я прикажу.
   -- Очень вамъ обязанъ, миссъ. Передо мной все, чего я могу желать... то есть., по крайней мѣрѣ... у меня всегда будетъ желаніе... бормоталъ мистеръ Гуппи и выпилъ еще два стакана вина одинъ за другимъ.
   Я подумала, что лучше мнѣ уйти, но какъ только я встала, онъ вскочилъ и сказалъ умоляющимъ голосомъ:
   -- Прошу прощенія, миссъ. Будьте великодушны, подарите мнѣ одну минутку... для разговора по частному дѣлу!
   Не зная, что сказать, я опять сѣла.
   -- Прежде всего, миссъ, позволю себѣ выразить надежду, что то, о чемъ будутъ слѣдовать пункты, не поведетъ къ моему вреду, миссъ? началъ мистеръ Гуппи съ замѣтной тревогой, придвигая стулъ къ моему письменному столу.
   -- Не понимаю, что вы хотите сказать? отвѣчала я въ полномъ недоумѣніи.-- Юридическій терминъ, миссъ. Я "хочу сказать, что, если нашъ разговоръ ни къ чему не приведетъ, то я надѣюсь, вы не употребите его мнѣ во вредъ ни у Кенджа и Карбоя, ни въ другомъ мѣстѣ, и я останусь тѣмъ, чѣмъ былъ, т. е. мое положеніе и мои виды на будущее не потерпятъ ущерба. Короче, дѣльце вполнѣ конфиденціальное, и я надѣюсь, что все останется между нами.
   -- Я въ полномъ недоумѣнія, сэръ. Что можете вы конфиденціально сообщить мнѣ, которую видите второй разъ въ жизни? Но, разумѣется, я не имѣю никакого желанія вредить вамъ.
   -- Благодарю васъ, миссъ. Этого совершенно достаточно, я вамъ вѣрю.
   Все это время мистеръ Гуппи то полировалъ себѣ лобъ носовымъ платкомъ, то крѣпко потиралъ руки одну о другую.
   -- Разрѣшите мнѣ, миссъ, еще стаканъ вина; я думаю, это будетъ способствовать свободному теченію моей рѣчи и удалить задержки, равно тягостныя намъ обоимъ.
   Съ этими словами онъ отошелъ отъ меня. Я воспользовалась удобнымъ случаемъ и помѣстилась такъ, что столъ меня загораживалъ.
   -- Не позволите ли мнѣ предложить вамъ вина? не угодно ли, миссъ? спросилъ мистеръ Гуппи, видимо ободрившійся послѣ новаго стаканчика.
   -- Нѣтъ, благодарю васъ.
   -- Ни даже полстаканчика? ни четверть? Нѣтъ, не желаете? Въ такомъ случаѣ станемъ продолжать. Въ настоящее время, миссъ Соммерсонъ, мое жалованье у Кенджа и Карбоя два фунта стерлинговъ въ недѣлю. Когда я впервые имѣлъ счастье увидѣть васъ, оно достигало только одного фунта пятнадцати шиллинговъ и стояло на этомъ уровнѣ долгое время. Теперь мнѣ прибавили пять шиллинговъ, и эта прибавка обезпечена до истеченія срока, не превышающаго двѣнадцати мѣсяцевъ отъ настоящаго дня. У моей матери есть маленькая недвижимая собственность, приносящая ей небольшой ежегодный доходъ, на которой она живетъ, хоть и скромно, но вполнѣ независимо въ Ольдъ-Стритъ-Родѣ. Она обладаетъ всѣми свойствами, чтобы быть превосходной свекровью: ни во что не вмѣшивается, не сварлива, уживчиваго нрава. У нея есть свои слабости, но у кого ихъ нѣтъ? Во всякомъ случаѣ она не выказываетъ ихъ при постороннихъ и когда бываютъ гости, вы свободно можете довѣрить ей вино и пиво, вообще спиртные напитки. Я живу въ Пентонъ-Плэсѣ, Пентонвиль; мѣсто, правда, низменное, но открытое, воздухъ свѣжій и мѣстность считается одною изъ самыхъ здоровыхъ. Миссъ Соммерсонъ! Я васъ обожаю! Это слово слабо выражаетъ мои чувства! Соблаговолите принять мое признаніе и дозвольте, если можно такъ выразиться, приложить къ нему предложеніе руки и сердца!
   Мистеръ Гуппи опустился на колѣни.
   Меня загораживалъ столъ, поэтому я не очень испугалась и сказала:
   -- Встаньте, сейчасъ же встаньте, сэръ, и кончите эту смѣшную сцену, иначе вы заставите меня нарушить данное слово и позвонить.
   -- Выслушайте меня, миссъ! взывалъ мистеръ Гуппи, простирая руки.
   -- Я не стану ничего слушать, пока вы не встанете съ ковра и не сядете на прежнее мѣсто у стола. Вы сдѣлаете это, если у васъ осталась хоть капля здраваго смысла.
   Онъ жалобно посмотрѣлъ на меня, однако поднялся и сѣлъ.
   -- Какая насмѣшка, миссъ, говорилъ онъ, приложивъ руку къ сердцу и печально покачивая головой надъ подносомъ съ закуской:-- Какая насмѣшка сидѣть за завтракомъ въ такую минуту, когда душа съ отвращеніемъ отвергаетъ всякую мысль о пищѣ!
   -- Прошу васъ кончить. Я васъ выслушала по вашей просьбѣ и теперь въ свою очередь прошу васъ прекратить эту сцену.
   -- Извольте, миссъ. Моя любовь и почтеніе равняются моему повиновенію. О, если бъ я могъ поклясться вамъ въ нихъ передъ алтаремъ!
   -- Это совершенно невозможно. Не поднимайте этого вопроса.
   -- Я знаю, миссъ, продолжалъ мистеръ Гуппи, склоняясь надъ подносомъ и глядя на меня прежнимъ упорнымъ взглядомъ который я чувствовала, хоть и посмотрѣла въ другую сторону;-- я знаю, что со свѣтской точки зрѣнія предложеніе ничтожнаго бѣдняка... Миссъ Соммерсонъ, ангелъ, не звоните!.. Я воспитанъ въ суровой школѣ и привыкъ къ разнообразнымъ случайностямъ жизненнаго поприща. Хотя я и молодъ, но пріобрѣлъ житейскую опытность и научился быть проницательнымъ: мнѣ часто удавалось выигрывать дѣла, доискиваться доказательствъ тамъ, гдѣ это казалось почти невозможнымъ. Благословенный вашей рукой, чего бы не сдѣлалъ я ради вашей выгоды! Я нашелъ бы средства обогатить васъ! Узналъ бы все, что васъ близко касается! Теперь, конечно, я ничего не знаю, но чего не открылъ бы, если бъ вы удостоили меня вашего довѣрія и вашего руководства!
   Я отвѣтила ему, что его воззваніе къ моимъ выгодамъ (или къ тому, что онъ считалъ для меня выгодой) будетъ такъ же безуспѣшно, какъ и обращеніе къ моимъ чувствамъ. Теперь онъ наконецъ понялъ, что я хочу одного, чтобъ онъ поскорѣе ушелъ.
   -- Жестокая! воскликнулъ онъ: -- Еще, еще лишь одно слово! О, ты не могла не замѣтить, какъ я былъ пораженъ твоей красотой еще въ тотъ день, когда впервые узрѣлъ тебя на дворѣ Бѣлой Лошади; конечно, ты замѣтила, что я не могъ не отдать должной дани твоимъ прелестямъ! Помнишь, какъ я откинулъ для тебя подножку экипажа? Правда, это была слабая дань, но я сдѣлалъ это единственно изъ уваженія къ твоей красотѣ! Съ тѣхъ поръ твой образъ запечатлѣлся въ моемъ сердцѣ. Вечеромъ я ходилъ передъ домомъ Джеллиби, чтобы только взглянуть на стѣны, которыя тебя скрывали. Сегодняшняя поѣздка сюда, въ такую даль, совершенно не нужная -- я нарочно придумалъ предлогъ для нея -- была устроена единственно ради тебя. Если я заговорилъ о выгодахъ, то только для того, чтобы почтительно предложить себя и мои ничтожныя услуги въ твое распоряженіе. Любовь въ моемъ сердцѣ была и всегда будетъ на первомъ мѣстѣ.
   -- Мнѣ было бы крайне прискорбно, мистеръ Гуппи, сказала я вставая и протягивая руку къ звонку, отнестись съ пренебреженіемъ ко всякому истинному чувству какого бы то ни было человѣка, хотя бы его признаніе было мнѣ и непріятно. Если вы дѣйствительно думали дать мнѣ доказательство своего хорошаго мнѣнія обо мнѣ, хотя для этого вы дурно выбрали мѣсто и время, я чувствую, что должна васъ благодарить. У меня мало основаній гордиться, и я вовсе не горда. Надѣюсь, прибавила я, мало думая о томъ, что говорю,-- что вы уйдете, какъ будто и не было этихъ дурачествъ, и займетесь дѣлами господъ Кенджа и Карбоя.
   -- Полминутки, миссъ, вскричалъ миссъ Гуппи, удерживая руку, которую я протянула къ звонку:-- Этотъ разговоръ не поведетъ къ вреднымъ послѣдствіямъ?
   -- Я никогда не вспомню о немъ, пока вы сами не подадите къ этому повода.
   -- Четверть минутки, миссъ! Въ случаѣ, если бы обдумавъ сказанное мною,-- когда бы это ни случилось, хоть черезъ десять лѣтъ: время не имѣетъ для меня значенія, ибо чувства мои неизмѣнны -- вы отмѣнили бы ваше рѣшеніе, особенно относительно той услуги, которую я могъ бы вамъ оказать, то мистеръ Вилльямъ Гуппи жительствуетъ въ ПептонъПлзсѣ, нумеръ восемьдесятъ седьмой, а если переѣхалъ или умеръ, вслѣдствіе разбитыхъ надеждъ, или чего-нибудь подобнаго, то мистрисъ Гуппи -- Ольдъ-Стритъ-Родъ, нумеръ триста второй.
   Я позвонила. Вошелъ слуга, и мистеръ Гуппи, положивъ на столъ свою карточку, удалился съ печальнымъ поклономъ. Я подняла глаза и увидѣла, что въ дверяхъ онъ еще разъ остановился взглянуть на меня.
   Я просидѣла за работой еще больше часу, заканчивая счеты и платежи. Когда я привела все въ порядокъ и убрала конторку, то встала такой спокойной и веселой, что, казалось, совсѣмъ забыла объ утреннемъ приключеніи.
   Но когда я пришла наверхъ въ свою комнату, я стала смѣяться, вспомнивъ о немъ, и вдругъ заплакала къ величайшему своему удивленію. Однимъ словомъ, я несомнѣнно волновалась. Я почувствовала, что въ моемъ сердцѣ грубо затронули старую струну, которая не звучала съ того далекаго дня, когда я похоронила въ саду свою дорогую старую куклу.
   

ГЛАВА X.
Переписчикъ.

   На восточномъ краю Ченсери-Лэна, или точнѣе говоря въ Куксъ-Кортѣ на Канцелярской улицѣ, ведетъ свою торговлю мистеръ Снегсби, поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей.
   Подъ тѣнью Куксъ-Корта, въ самомъ темномъ углу улицы, мистеръ Снегсби продаетъ всевозможные бланки для судебныхъ дѣлъ, свитки и листы пергамента, бумагу разнаго формата: для векселей, для судебныхъ предписаній, бурую, бѣлую, сѣрую, протечную, гербовую; перья гусиныя и стальныя, чернила, резину, растушовки, штифтики, карандаши, сургучъ и облатки, красныя тесемки, зеленыя ленты, карманныя книжки, альманахи, счетныя книги, адресъ-календари, шнурки, линейки, письменные приборы, стеклянные и свинцовые, перочинные яожи, ножницы, шнуровальныя пглы и другія мелкія канцелярскія принадлежности.
   Короче, мистеръ Снегсби продаетъ такое множество предметовъ, что перечислить ихъ всѣ нѣтъ никакой возможности. Торгуетъ онъ съ тѣхъ поръ, какъ по окончаніи ученья вступилъ въ компанію съ Пефферомъ. Тогда въ Куксъ-Кортѣ совершился переворотъ: появилась новая, свѣженькая вывѣска съ надписью "Пефферъ и Снегсби", замѣнившая стараго, почтенныхъ лѣтъ ветерана подъ скромнымъ именемъ: "Пефферъ", которое почти нельзя было разобрать,-- такъ обвился вокругъ него дымъ, этотъ лондонскій паразитъ; дымъ разъѣлъ его, какъ разъѣдаетъ плющъ, вскормившее его растеніе.
   Въ Куксъ-Кортѣ давно не видно Пеффера, да никто и не ожидаетъ его увидѣть, потому что ужъ двадцать пять лѣтъ, какъ онъ отдыхаетъ на кладбищѣ у церкви Св. Андрея въ Гольборнѣ подъ грохотъ телѣгъ и экипажей, неумолкаюшій цѣлый день и половину ночи, точно ревъ дракона.
   Очень можетъ быть, что, когда смолкнетъ этотъ ревъ, онъ является въ Куксъ-Кортъ украдкой, но никто этого не знаетъ. Можетъ быть онъ прогуливается на свѣжемъ воздухѣ, пока голосъ безжалостнаго пѣтуха въ подвалѣ маленькой молочной, что на Канцелярской улицѣ, не возвѣститъ ему минуту возвращенія въ могилу.
   Можетъ быть, ему любопытно бы изучить способность пѣтуха угадывать появленіе дневного свѣта, можетъ быть, онъ завидуетъ этой способности съ тѣхъ поръ, какъ самъ не можетъ наслаждаться дневнымъ свѣтомъ.
   Если когда нибудь Пефферъ и посѣщаетъ Куксъ-Кортъ при блѣдномъ свѣтѣ луны,-- чего не можетъ положительно отрицать никакой торговецъ канцелярскими принадлежностями,-- то онъ является невидимкой, и отъ этого никому ни тепло, ни холодно
   Когда Пефферъ былъ еще живъ, а мистеръ Снегсби, впродолженіе семи долгихъ лѣтъ, состоялъ у него въ ученикахъ, въ томъ же помѣщеніи при Пефферѣ жила его племянница, приземистая сварливая дѣвица съ чрезвычайно туго перетянутой таліей и чрезвычайно острымъ носомъ, который, подобно рѣзкому осеннему вечеру, становился къ концу еще острѣе.
   Куксъ-Кортская молва гласила, что мать этой племянницы, когда та была еще ребенкомъ, очень заботилась о томъ, чтобъ талія ея достигла совершенства, и каждое утро собственноручно зашнуровывала ее, упершись ногой въ ножку кровати, для лучшей опоры. Говорили, что, кромѣ наружныхъ средствъ, для той же цѣли употреблялись и внутреннія: она вливала ей въ горло цѣлыя пинты уксуса и лимоннаго соку; эти кислоты въѣлись въ паціентку, отразились на ея характерѣ и заострили ея носъ.
   Кто первый пустилъ этотъ слухъ -- неизвѣстно, но должно быть онъ не достигъ ушей молодого Снегсби. или не имѣлъ на него вліянія; по крайней мѣрѣ молодой человѣкѣ настойчиво ухаживалъ за племянницей, одержалъ побѣду надъ ея сердцемъ и, достигнувъ совершеннолѣтія, взялъ себѣ разомъ двухъ компаньоновъ.
   И такъ, въ настоящее время въ Куксъ-Кортѣ на Канцелярской улицѣ мистеръ Снегсби и племянница составляютъ одно цѣлое, и послѣдняя до сихъ поръ заботится о своей таліи, которая если и не всѣмъ правится, то безспорно имѣетъ цѣнность рѣдкости.
   Мистеръ и мистрисъ Снегсби составляютъ не только единую плоть, но, какъ утверждаютъ сосѣди, имѣютъ вдвоемъ одинъ голосъ, и голосъ этотъ, принадлежащій повидимому мистрисъ Снегсби, часто слышится въ Куксъ Кортѣ; мистеръ Снегсби изъясняется обыкновенно не иначе, какъ устами своей дражайшей половины.
   Мистеръ Снегсби кроткій, плѣшивый, робкій человѣчекъ съ блестящей лысиной и маленькимъ клочкомъ черныхъ волосъ на затылкѣ; онъ имѣетъ наклонность къ тучности и покорности, Когда въ сѣромъ рабочемъ камзолѣ и черныхъ коленкоровыхъ нарукавникахъ, стоя на порогѣ своей двери, онъ созерцаетъ облака, или за конторкой въ темной лавкѣ, съ тяжелой плоской линейкой въ рукахъ, кромсаетъ пергаментъ въ сообществѣ своихъ двухъ учениковъ, онъ производитъ впечатлѣніе застѣнчиваго, вполнѣ безпритязательнаго существа.
   Изъ подъ его ногъ въ эти часы часто слышится пронзительный голосъ, точно голосъ безпокойнаго духа, который не можетъ угомониться въ своемъ гробу,-- вырываются жалобы и вопли; случается при этомъ, что, когда крикъ подымется до самыхъ высокихъ нотъ, мистеръ Снегсби замѣтитъ своимъ ученикамъ:
   -- Это моя женушка задаетъ нахлобучку Осѣ!
   Имя, которое назвалъ мистеръ Снегсби, должно бы по удачному выраженію одного мѣстнаго остряка, принадлежать самой мистрисъ Снегсби, какъ необыкновенно мѣтко опредѣляющее ея наружность и ядовитый характеръ, по оно принадлежитъ не ей, а худенькой дѣвушкѣ изъ пріюта для бѣдныхъ. Это прозвище единственная ея собственность, за исключеніемъ маленькаго сундучка съ ея гардеробомъ и пятидесяти шиллинговъ годового жалованья.
   Нѣкоторые утверждаютъ, что при крещеніи Оса получила имя Августы; выросла она въ Тутингѣ и была отдана по контракту одному изъ благодѣтелей, и хотя, по мнѣнію всего прихода, развивалась тамъ при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ, по почему-то по временамъ ее "встряхивали припадки", -- происхожденія этой болѣзни никто изъ благотворительныхъ членовъ прихода не могъ объяснить.
   Осѣ двадцать три или двадцать четыре года, но на видъ она десятью годами старше; благодаря своимъ страннымъ припадкамъ, она получаетъ такую несоразмѣрно дешевую плату. Оса такъ боится, чтобъ ее не отослали назадъ къ благодѣтелю, что работаетъ за семерыхъ, за исключеніемъ тѣхъ случаевъ, когда ее схватитъ припадокъ и ее находятъ распростертой,-- съ головой въ ушатѣ, въ помойной ямѣ, въ кастрюлѣ съ кушаньемъ, или вообще въ такомъ мѣстѣ, около котораго се застигъ припадокъ.
   Для родственниковъ и опекуновъ двухъ молодыхъ учениковъ мистера Снегсби Оса служить большимъ утѣшеніемъ, такъ какъ рѣшительно нельзя опасаться, чтобъ она приворожила ихъ юныя сердца. Требованіямъ своей хозяйки она тоже вполнѣ удовлетворяетъ, ибо мистрисъ Снегсби можетъ ѣсть и пилить ее, ничѣмъ не рискуя, и, наконецъ, доставляетъ много пріятныхъ минуть мистеру Снегсби, который увѣренъ, что дѣлаетъ благодѣяніе тѣмъ, что держитъ се у себя.
   Въ глазахъ Осы жилище поставщика канцелярскихъ принадлежностей есть храмъ, полный великолѣпія; маленькая гостиная верхняго этажа, вся закутанная чехлами, точно старая дѣва въ передничкѣ и папильоткахъ, кажется ей самой изящной комнатой во всемъ христіанскомъ мірѣ. Видъ изъ оконъ,-- съ одной стороны на Куксъ-Кортъ, наискось Канцелярской улицы, а съ другой -- на задній дворъ тюрьмы Коавинсъ,-- кажется ей ландшафтомъ неподражаемой красоты. Два портрета масляными красками (на которые очевидно живописецъ не пожалѣлъ масла), изображающіе любовно переглядывающихся мистера и мистрисъ Снегсби,--для нея произведенія кисти Рафаэля или Тиціана.
   И такъ, за многія непріятности Оса имѣетъ и нѣкоторое вознагражденіе.
   Мистеръ Снегсби, за исключеніемъ тайнъ своего ремесла, всѣ дѣла передалъ женѣ: она распоряжается деньгами, бранится со сборщиками податей, назначаетъ время и мѣсто воскресныхъ моленій, выдаетъ мистеру Снегсби разрѣшенія на прогулки или другія увеселенія, не признаетъ за собой никакой отвѣтственности относительно обѣда и подаетъ къ столу, что ей вздумается.
   Такимъ образомъ мистрисъ Снегсби служить предметомъ зависти для всѣхъ женъ въ околоткѣ, не только по обѣ стороны Ченсери-Лэна, но даже въ Гольборнѣ; въ домашнихъ стычкахъ съ мужьями всѣ мѣстныя дамы обращаютъ ихъ вниманіе на разницу въ положеніи ихъ (т. е. женъ) и мистрисъ Снегсби, и въ поведеніи ихъ (т. е. мужей) и мистера Снегсби.
   Сплетни и слухи подъ сѣнью Куксъ-Корта носятся, какъ летучія мыши и толкаются во всѣ окна, и слухи эти гласятъ, что мистрисъ Снегсби ревнива и подозрительна, и по временамъ доводитъ мужа до того, что онъ убѣгаетъ изъ дому; слышно также, что мистеръ Снегсби сноситъ такое обращеніе только потому, что онъ трусливъ какъ заяцъ. Но замѣчено, что тѣ самыя жены, которыя ставятъ его въ примѣръ своимъ своевольнымъ мужьямъ, въ дѣйствительности смотрятъ на него съ пренебреженіемъ. Особенно презираетъ его одна дама, мужъ которой подозрѣвается -- и не безъ основанія -- въ томъ, что въ супружескихъ стычкахъ частенько пускаетъ въ ходъ свой зонтикъ, въ видѣ исправительнаго средства.
   Но всѣ эти неопредѣленные слухи насчетъ четы Снегсби возникли, быть можетъ, изъ того, что мистеръ Снегсби имѣетъ склонность къ созерцанію и поэзіи, любитъ, прогуливаясь лѣтокъ по Степль-Инну, наблюдать, какъ чирикаютъ воробьи и шелестятъ листья. Прохаживаясь по двору архива по воскресеньямъ послѣ полудня, любитъ разсказывать о добромъ старомъ времени, о томъ, что подъ угловой часовней можно открыть нѣсколько старыхъ каменныхъ гробницъ. Любитъ онъ также услаждать свое воображеніе воспоминаніями о многочисленныхъ канцлерахъ, вице-канцлерахъ и архиваріусахъ, которые сошли уже въ могилу. Разсказывая своимъ ученикамъ о томъ, какъ нѣкогда съ Гольборнскаго холма сбѣгалъ ручей, "чистый какъ хрусталь", а на мѣстѣ тротуаровъ были тропинки и вели онѣ въ зеленые луга, онъ такъ одушевляется, такъ проникается пламенной страстью къ сельской природѣ, что не имѣетъ даже надобности отправляться за городъ.
   День склоняется къ вечеру, газъ уже зажженъ, но свѣтитъ еще слабо, потому что не вполнѣ стемнѣло.
   Стоя у порога своей лавки, мистеръ Снегсби слѣдитъ за облаками и усматриваетъ на свинцовомъ небѣ, нависшемъ надъ Куксъ-Кортомъ, запоздавшую ворону, которая летитъ къ западу; пролетаетъ она надъ Канцелярскимъ переулкомъ, Линкольнъ Иннскимъ садомъ и направляется къ ЛинкольнъИнну.
   Здѣсь, въ огромномъ домѣ, принадлежавшемъ нѣкогда знатному вельможѣ, а нынѣ раздѣленномъ на нѣсколько квартиръ, сдающихся въ наемъ, живетъ мистеръ Телькингорнъ.
   Этотъ домъ -- излюбленное мѣсто юристовъ; они гнѣздятся въ этихъ бренныхъ останкахъ былого величія, какъ черви въ орѣхѣ.
   Въ бывшихъ чертогахъ до сихъ поръ уцѣлѣли широкія лѣстницы, просторные коридоры, высокія сѣни, уцѣлѣли даже расписные плафоны съ Аллегоріей въ римскомъ шлемѣ и небесно-голубой тогѣ, возлежащей на такой неприступной вышинѣ среди баллюстрадъ, колоннъ, цвѣтовъ, облаковъ и толстоногихъ мальчугановъ, что у каждаго, кто на нее смотритъ, начинаетъ кружиться голова -- впрочемъ, кажется, это общая участь всѣхъ аллегорій.
   Здѣсь, среди ящиковъ съ именами знатнѣйшихъ фамилій, пребываетъ мистеръ Телькингорнъ въ тѣ часы, когда его безмолвная фигура не присутствуетъ въ загородныхъ замкахъ, гдѣ великіе міра сего умираютъ со скуки. Сегодня онъ здѣсь и сидитъ за столомъ такъ смирно, какъ старая устрица, которую нѣтъ возможности открыть.
   На сколько можно различить въ сумракѣ сегодняшняго вечера, жилище мистера Телькингорна по виду похоже на него самого: нелюдимое, старомодное, съ отпечаткомъ какой-то холодной сдержанности, оно какъ будто старается ускользнуть отъ наблюденій.
   Неуклюжія, допотопныя, съ широкими спинками кресла краснаго дерева, обитыя волосяной матеріей, такія тяжелыя, что ихъ не сдвинешь съ мѣста; покрытые банковыми скатертями, старинные на тонкихъ ножкахъ столы; гравированные портреты извѣстныхъ лицъ знатнѣйшихъ фамилій послѣдняго и предпослѣдняго поколѣнія,-- вотъ что его окружаетъ.
   На полу, у его ногъ, разостланъ толстый темный турецкій коверъ; на столѣ, въ серебряныхъ старомодныхъ подсвѣчникахъ, стоятъ двѣ свѣчи, которыя не въ состояніи достаточно освѣтить обширную комнату.
   Заглавія на корешкахъ книгъ скрыты обертками; все, что можно запереть,-- подъ замкомъ и нигдѣ ни одного ключа; двѣ-три бумаги избѣгли обшей участи и лежатъ на столѣ.
   Мистеръ Телькингорнъ не обращаетъ вниманія на лежащіе передъ нимъ документы, а занятъ тѣмъ, что молча и медленно перекладываетъ съ мѣста на мѣсто круглую крышку отъ чернильницы и два обломка сургуча,-- эта работа помогаетъ его размышленіямъ. Онъ, видимо, не можетъ прійти къ какому-то рѣшенію: то крышка оказывается по серединѣ, то палочка краснаго сургуча, то чернаго. Но это все не то. Мистеръ Телькингорнъ смѣшиваетъ все и начинаетъ сызнова.
   Здѣсь, подъ расписнымъ плафономъ, съ котораго Аллегорія взираетъ на вторженіе мистера Телькингорна съ такимъ строгимъ видомъ, какъ будто угрожаетъ слетѣть на него и отрубить ему голову, здѣсь и жилище, и контора мистера Телькингорна.
   Онъ не держитъ большого штата прислуги: у него только одинъ слуга -- человѣкъ среднихъ лѣтъ, который почти не бываетъ подлѣ него, а сидитъ обыкновенно на скамьѣ въ передней и рѣдко обремененъ занятіями. Мистеръ Телькингорнъ не держится общепринятаго порядка и не нуждается въ клеркахъ, какъ другіе: великое хранилище тайнъ не можетъ довѣрять ихъ чужимъ рукамъ. Его кліенты нуждаются въ немъ самомъ, и онъ самолично выполняетъ все, что имъ нужно. Стряпчіе Темпля составляютъ всѣ бумаги, какія только могутъ понадобиться, по его таинственнымъ инструкціямъ; снимать съ нихъ копіи онъ отдаетъ поставщикамъ и за платой не стоитъ никогда. Человѣкъ среднихъ лѣтъ, сидящій на скамьѣ въ передней, знаетъ о дѣлахъ пэровъ не больше, чѣмъ первый встрѣчный подметальщикъ на Гольборнской улицѣ.
   Красный сургучъ, черный, крышка отъ чернильницы, другая крышка, песочница... Такъ! Эту по серединѣ, ту направо, эту налѣво. Колебаніе должно наконецъ прекратиться, теперь или никогда -- это ясно.
   Мистеръ Телькингорнъ встаетъ, поправляетъ очки, надѣваетъ шляпу, кладетъ въ карманъ рукопись и выходитъ, сказавъ человѣку въ передней:
   -- Я скоро вернусь.
   Очень рѣдко скажетъ онъ ему что нибудь болѣе опредѣленное.
   Путь мистера Телькингорна тотъ же, какимъ летѣла ворона, только короче: онъ направляется въ Куксъ-Кортъ, въ Канцелярскую улицу, къ Снегсби, спеціальному поставщику канцелярскихъ принадлежностей для суда, къ Снегсби, который беретъ на коммисію переписку бумагъ, снимаетъ копіи, перебѣливаетъ всевозможные судейскіе акты и проч. и проч.
   Обыкновенно около шести часовъ пополудни надъ КексъКортомъ носится благоуханіе горячаго чаю; вырывается оно изъ дверей мистера Снегсби,-- здѣсь день начинается рано: обѣдаютъ въ половинѣ второго, ужинаютъ въ половинѣ десятаго. Мистеръ Снегсби готовился уже спуститься въ подземные апартаменты для чаепитія, когда, выглянувъ въ дверь, увидѣлъ запоздалую ворону.
   -- Хозяинъ дома?
   Пока ученики пьютъ чай на кухнѣ въ обществѣ мистера и мистрисъ Снегсби, за лавкой присматриваетъ Оса, и слѣдовательно двѣ дочери портного, расчесывающія свои локоны передъ зеркаломъ во второмъ этажѣ противоположнаго дома, напрасно лелѣютъ надежду плѣнить ими сердца учениковъ и возбуждаютъ только никому ненужное удивленіе Осы, у которой волосы не хотятъ рости и, какъ всѣмъ извѣстно, никогда не выростутъ.
   -- Хозяинъ дома? спрашиваетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Да, онъ дома.
   И Оса отправляется за нимъ; она рада предлогу исчезнуть изъ лавки, на которую смотритъ со смѣшаннымъ чувствомъ благоговѣнія и ужаса, какъ на складъ страшныхъ орудій судебныхъ пытокъ, какъ на мѣсто, куда опасно входить, когда газъ погашенъ.
   Является мистеръ Снегсби, вспотѣвшій, съ лицомъ, лоснящимся отъ горячаго чаю и отъ масла; онъ торопливо проглатываетъ кусокъ хлѣба съ масломъ и говоритъ:
   -- Боже мой, мистеръ Телькингорнъ!
   -- Я къ вамъ на одно слово, мистеръ Снегсби.
   Снегсби моментально расцвѣтаетъ.
   -- Къ вашимъ услугамъ, сэръ. Но отчего вы не прислали за мной своего слугу? Пожалуйте въ комнату за лавкой, сэръ.
   Въ сосѣдней комнатѣ стоитъ запахъ пергамента; она служить одновременно кладовой и конторой; тутъ же занимаются перепиской бумагъ.
   Мистеръ Телькингоръ садится на стулъ передъ конторкой, противъ мистера Снегсби.
   -- Дѣло Джерндайса съ Джерндайсомъ, Снегсби.
   -- Слушаю, сэръ.
   Снегсби прибавляетъ свѣта, повернувъ газовый рожокъ, и скромно кашляетъ въ кулакъ, предчувствуя поживу; какъ робкій человѣкъ, онъ привыкъ покашливать на разные манеры, что избавляетъ его отъ труда говорить.
   -- Недавно вы снимали для меня копіи съ нѣкоторыхъ бумагъ по этому дѣлу.
   -- Такъ точно, сэръ.
   -- Одна изъ нихъ, говоритъ мистеръ Телькингорнъ, ощупывая карманы и роясь не въ томъ, гдѣ нужно (плотно закрытая устрица старой школы!),-- написана особеннымъ почеркомъ который мнѣ понравился. Случайно проходя мимо и думая, что я захватилъ эту рукопись съ собою, я зашелъ спросить васъ.. Но я не взялъ ее. Ничего, дѣло не важное, какъ нибудь въ другой разъ. Ахъ, вотъ она!.. Я зашелъ спросить васъ, кто это переписывалъ?
   -- Кто переписывалъ, сэръ? говоритъ Снегсби и, взявъ рукопись, кладетъ ее на конторку, повертывая и перелистывая лѣвой рукой, какъ умѣютъ дѣлать только торговцы бумагой.-- Мы сдавали ее на сторону, сэръ, у насъ тогда накопилось очень много работы. Сейчасъ я не могу вамъ сказать, кто ее переписывалъ. Справлюсь въ книгѣ, сэръ.
   Снегсби вынимаетъ изъ шкапа и дѣлаетъ новую попытку проглотить кусокъ хлѣба съ масломъ, застрявшій у него въ горлѣ, взглянувъ на копію, онъ начинаетъ водить указательнымъ пальцемъ по страницѣ:
   -- Джьюби, Покеръ... Джерндайсъ... Здѣсь, сэръ. Такъ. Какъ я это забылъ!.. Мы сдавали ее, сэръ, переписчику, который живетъ на той сторонѣ улицы.
   Мистеръ Телькнигорнъ увидѣлъ запись въ книгѣ гораздо раньше Снегсби и успѣлъ прочесть ее прежде чѣмъ палецъ Снегсби остановился на ней.
   -- Какъ вы его зовете? Немо? говоритъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Немо, сэръ. Здѣсь обозначено: сорокъ два листа сданы въ среду въ восемь часовъ вечера, принесены въ четвергъ въ половинѣ девятаго утра.
   -- Немо! повторяетъ мистеръ Телькингорнъ,-- по латыни nemo значитъ никто.
   -- А по англійски нѣкто, сэръ, предлагаетъ свое мнѣніе Снегсби, почтительно покашливая.-- Это имя человѣческое. Оно стоитъ здѣсь, какъ видите. Сорокъ два листа сданы въ среду въ восемь часовъ вечера, принесены въ четвергъ въ половинѣ девятаго утра.
   Уголкомъ глаза мистеръ Снегсби начинаетъ слѣдить за головой своей супруги, которая выглядываетъ изъ двери лавки, чтобъ узнать, по какой причинѣ мужъ оставилъ свой чай недопитымъ. Мистеръ Снегсби выразительно покашливаетъ, желая ей сказать: милая, это заказчикъ.
   -- Въ половинѣ девятаго, сэръ, повторяетъ мистеръ Снегсби.-- Наши переписчики, живущіе поденной работой, часто имѣютъ странную судьбу. Можетъ быть это не настоящее его имя, а прозвище, которое онъ себѣ присвоилъ. Я припоминаю теперь, сэръ, что онъ назвалъ себя этимъ именемъ въ объявленіяхъ, которыя выставилъ въ главномъ правленіи, въ королевскомъ судѣ, въ судебныхъ палатахъ. Всѣ эти объявленія въ одномъ родѣ, знаете: "такой-то ищетъ занятій и проч."
   Мистеръ Телькингорнъ смотритъ въ маленькое окно, выходящее на задній дворъ тюрьмы Коавинсъ, въ окнахъ которой появляется свѣтъ; кофейная Коавинса выходитъ сюда же, на шторахъ ея отражаются туманные силуэты нѣсколькихъ фигуръ. Мистеръ Снегсби пользуется удобнымъ случаемъ, поворачиваетъ слегка голову къ двери и, взглянувъ черезъ плечо на свою жену, начинаетъ беззвучно шевелить губами, произнося въ видѣ оправданія:-- Тёль-кин-горнъ, бо-га-тый, влі-ятель-ный.
   -- Давали вы раньше работу этому человѣку? спрашиваетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Сколько разъ, сэръ! Даже для васъ!
   -- Я задумался о вещахъ болѣе важныхъ и позабылъ, гдѣ онъ живетъ.
   -- На той сторонѣ улицы, сэръ; тамъ, гдѣ... мистеръ Снегсби въ третій разъ старается проглотить хлѣбъ съ масломъ, который заупрямился и никакъ не проходитъ:-- гдѣ лавка тряпья и бутылокъ.
   -- Не можете ли указать мнѣ?
   -- Съ величайшимъ удовольствіемъ, сэръ.
   Мистеръ Снегсби снимаетъ нарукавники и сѣрый камзолъ, надѣваетъ черный сюртукъ, беретъ шляпу съ гвоздя.
   -- А вотъ и моя женушка! говоритъ онъ громко:-- дорогая моя, будь такъ добра, скажи которому нибудь изъ молодыхъ людей, чтобъ пришелъ присмотрѣть за лавкой, пока я пройдусь недалеко съ мистеромъ Телькингорномъ. Мистрисъ Снегсби, сэръ. Черезъ двѣ минуты я вернусь, дружочекъ.
   Мистрисъ Снегсби кланяется юристу, удаляется за прилавокъ, слѣдитъ за ними черезъ оконную штору, прокрадывается въ заднюю комнату и бросается къ записной книгѣ, которая до сихъ поръ лежитъ открытой: очевидно она любопытна.
   -- Боюсь, сэръ, что и звѣрь, и берлога покажутся вамъ не особенно презентабельными, говоритъ мистеръ Снегсби, шествуя по улицѣ и почтительно предоставляя узкій тротуаръ въ распоряженіе мистера Телькингорна:-- это ихъ общій жребій, сэръ. Особенность этого человѣка та, что онъ, кажется, никогда не спитъ. Если вамъ понадобится, онъ будетъ писать безъ конца, сколько назначите.
   Теперь уже совсѣмъ смерклось и газовые рожки ярко свѣтятъ. Они идутъ натыкаясь на клерковъ, которые несутъ на почту сегодняшнія письма, на спѣшащихъ къ обѣду адвокатовъ и атторнеевъ, на просителей и отвѣтчиковъ, истцовъ и вообще на людей, которымъ вѣковая мудрость приказныхъ поставила милліоны препятствій, мѣшающихъ имъ отправлять житейскія дѣла, подобно прочимъ смертнымъ.
   Вотъ они проходятъ то вмѣстилище всяческой грязи,-- то мѣсто, гдѣ лавируютъ въ невидимой грязи между закономъ и правосудіемъ, и ныряютъ въ видимой грязи улицы; какъ и откуда берется вся эта грязь -- неизвѣстно, извѣстно только, что когда ея скопится слишкомъ много, ее надо счистить.
   Судейскій крючекъ и судебный коммисіонеръ достигли наконецъ лавки тряпья и бутылокъ, громаднаго склада самыхъ отвратительныхъ товаровъ, пріютившейся подъ сѣнью Линкольнъ-Иннской стѣны и принадлежавшей, какъ гласила надпись, нѣкоему Круку.
   -- Вотъ гдѣ онъ живетъ, сэръ, говоритъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей.
   -- А, такъ это здѣсь, говоритъ безучастно мистеръ Тёлькигорнъ.-- Благодарствуйте.
   -- Развѣ вы но зайдете, сэръ?
   -- Нѣтъ. Я въ настоящую минуту направляюсь въ Линкольнъ-Иннскій скверъ. Добрый вечеръ. Благодарю васъ.
   Мистеръ Снегсби приподымаетъ шляпу и возвращается къ своей женушкѣ и недопитому чаю.
   Но мистеръ Телькингорнъ раздумалъ идти въ Линкольнъ-Инскій скверъ: пройдя немного, онъ повернулъ назадъ и вошелъ въ лавку мистера Крука.
   Тутъ довольно темно, но при свѣтѣ нагорѣвшей свѣчи можно различить старика и кошку, сидящихъ у камина въ глубинѣ лавки.
   Старикъ встаетъ и, взявъ въ руку свѣчу, идетъ навстрѣчу посѣтителю.
   -- Дома жилецъ?
   -- Жилецъ или жилица, сэръ? спрашиваетъ мистеръ Крукъ.
   -- Жилецъ. Тотъ, что беретъ переписку.
   Старикъ пристально разглядываетъ мистера Телькингорна, онъ знаетъ его въ лицо и имѣетъ смутное представленіе объ его извѣстности между аристократами.
   -- Вамъ угодно видѣть его, сэръ?
   -- Да.
   -- Мнѣ и самому это рѣдко удается, усмѣхается мистеръ Крукъ:-- позвать его сюда? Только мало, надежды, чтобъ онъ пришелъ, сэръ!
   -- Такъ я пойду къ нему самъ, отвѣчаетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Второй этажъ, сэръ. Возьмите свѣчу. Сюда, наверхъ!
   Мистеръ Крукъ въ сопровожденіи кошки становится у подножія лѣстницы и смотритъ вслѣдъ мистеру Телькингорну. Только что тотъ скрылся, старикъ смѣется:-- Хи-хи!
   Стряпчій глядитъ внизъ черезъ перила, кошка оскаливаетъ зубы и шипить на него.
   -- Смирно, леди Джэнъ! Будьте вѣжливы съ гостями милэди.
   Мистеръ Крукъ догоняетъ посѣтителя и говоритъ ему на ухо:-- Знаете, что говорятъ о моемъ жильцѣ?
   -- Что-жъ о немъ говорятъ?
   -- Говорятъ, что онъ продалъ душу чорту. Конечно, мы съ вами знаемъ, что чортъ не покупаетъ душъ, по могу сказать одно: я убѣжденъ, что мой жилецъ вступилъ бы въ эту сдѣлку скорѣе всякаго другого,-- такой онъ мрачный и угрюмый. Не выводите его изъ терпѣнія, сэръ,-- вотъ мой совѣтъ.
   Кивнувъ головой, мистеръ Телькингорнъ продолжаетъ свой путь. Онъ подходитъ къ грязной двери во второмъ этажѣ, стучится и не получаетъ отвѣта. Онъ отворяетъ дверь и при этомъ нечаянно тушить свѣчу. Въ комнатѣ, куда онъ вошелъ, воздухъ такъ спертъ, что свѣча и сама бы погасла. Маленькая комната совсѣмъ черна отъ сажи сала и грязи. На ржавой каминной рѣшеткѣ, такой помятой, какъ будто сама нищета сдавила ее своими острыми когтями, слабо тлѣетъ нѣсколько угольковъ. Въ углу у камина, на некрашеномъ сосновомъ столѣ, сплошь испещренномъ чернильными пятнами стоитъ изломанный пюпитръ. Въ другомъ углу покоится на стулѣ старый рваный чемоданъ, замѣняющій комодъ и шкапъ; какъ видно, въ немъ не очень нуждаются, ибо обѣ его крышки ввалились, какъ щеки умирающаго съ голоду бѣдняка.
   Полъ ничѣмъ не прикрытъ только передъ каминомъ валяются истоптанные лохмотья веревочнаго мата. Нѣтъ занавѣсокъ, которые скрывали, бы ночную тьму но старыя выцвѣтшіе ставни притворены и сквозь ихъ щели голодъ можетъ бросить свой призрачный взглядъ на человѣка, лежащаго на кровати.
   Противъ огня, на жалкой постели, представляющей какую-то смѣсь грязныхъ заплатъ, тощаго тюфяка и грубой парусины, стряпчій, остановившійся въ нерѣшимости въ дверяхъ, видитъ распростертую человѣческую фигуру.
   Весь костюмъ этого человѣка состоитъ изъ рубахи и панталонъ; ноги его босы, лицо кажется желтымъ при тускломъ свѣтѣ свѣчи, совершенно оплывшей и превратившейся въ кучу сала.
   Растрепанные волосы, сливаясь съ всклокоченной бородой и бакенбардами, окружаютъ лицо точно туманной пѣной.
   Грязная и вонючая комната, сырой и затхлый воздухъ; трудно сразу рѣшить, какой запахъ болѣе всего поражаетъ обоняніе и чуть не доводитъ до обморока, но, сквозь общую затхлую, пропитанную табакомъ атмосферу, до стряпчаго доносится горькій непріятный запахъ опіума.
   -- Эй, пріятель! кричитъ стряпчій, стуча въ дверь желѣзнымъ подсвѣчникомъ.
   Онъ думаетъ, что разбудилъ пріятеля, такъ какъ, хотя тотъ лежитъ немного отвернувшись, видно, что глаза его открыты.
   -- Ну, пріятель! Эй вы! снова кричитъ мистеръ Телькингорнъ.
   Онъ повторяетъ свой стукъ, и свѣча, которая давно уже начала тухнуть, наконецъ гаснетъ и оставляетъ его въ потемкахъ, только узкіе глаза ставень блестятъ надъ постелью.
   

ГЛАВА XI.
Нашъ дорогой братъ.

   Стряпчій остановился въ нерѣшимости среди темной комнаты.
   Вдругъ онъ почувствовалъ чье-то прикосновеніе къ своей рукѣ. Онъ вздрогнулъ и спросилъ:
   -- Кто тутъ?
   -- Это я, произнесъ надъ самымъ его ухомъ голосъ хозяина дома:-- вы, кажется, не могли его разбудить?
   -- Да.
   -- Гдѣ ваша свѣча?
   -- Погасла. Вотъ она.
   Крукъ беретъ ее, идетъ къ камину, нагибается къ золѣ и пробуетъ зажечь свѣчу, но его усилія тщетны, такъ какъ угли потухли.
   Онъ кричитъ жильцу, чтобъ тотъ сходилъ зажечь свѣчу въ лавку -- безполезно.
   Старикъ отправляется самъ.
   По какой-то причинѣ мистеръ Телькингорнъ не остается ждать его въ комнатѣ, а выходитъ на лѣстницу. Вскорѣ стѣна озаряется свѣтомъ: старикъ медленно всходитъ по ступенькамъ, зеленоглазая кошка слѣдуетъ за нимъ по пятамъ.
   -- Онъ всегда такъ крѣпко спитъ? тихо спрашиваетъ стряпчій.
   -- Гм, не знаю, отвѣчаетъ старикъ, тряся головой и приподымая брови:-- я почти ничего не знаю ни о немъ, ни объ его привычкахъ, кромѣ того, что онъ рѣдко показывается на свѣтъ Божій.
   Продолжая шептаться, оба разомъ входятъ въ комнату.
   Когда внесли свѣчу, щели въ окнахъ пропадаютъ, какъ будто ихъ глаза закрылись, но глаза человѣка, лежащаго на постели, остаются открытыми.
   -- Боже милостивый! Онъ умеръ! восклицаетъ мистеръ Телькингорнъ.
   Мистеръ Крукъ взялъ было свѣсившуюся руку человѣка, но мгновенно выпускаетъ се и рука тяжело раскачивается.
   Съ минуту оба безмолвно смотрятъ другъ на друга.
   -- Надо послать за докторомъ. Выйдите на лѣстницу, сэръ, и позовите миссъ Флайть. Вонъ у кровати ядъ. Покричите Флайтъ, говоритъ Крукъ, распростирая надъ постелью свои костлявыя руки, точно крылья летучей мыши.
   Мистеръ Телькингорнъ спѣшитъ на площадку и кричитъ:-- Миссъ Флайтъ! Миссъ Флайтъ! Идите сюда! Скорѣй! Миссъ Флайтъ!
   Крукъ слѣдитъ за нимъ глазами и, пока тотъ кричитъ на площадкѣ, успѣваетъ прокрасться къ чемодану и вернуться назадъ.
   -- Бѣгите, Флайтъ, бѣгите за ближайшимъ докторомъ. Торопитесь!
   Такъ говоритъ Крукъ своей жилицѣ, слабоумной старушкѣ.
   Она исчезаетъ въ одно мгновеніе ока и вскорѣ возвращается въ сопровожденіи доктора съ густо обсыпанной табакомъ широкой верхней губой и густо уснащеннымъ шотландскими оборотами говоромъ. Докторъ ворчливо брюжжитъ, такъ какъ его оторвали отъ обѣда.
   -- Мертвъ, какъ фараонъ, клянусь моими предками, говорить онъ послѣ короткаго осмотра.
   Мистеръ Телькингорнъ, стоя подлѣ стула съ чемоданомъ, спрашиваетъ, давно ли онъ умеръ?
   -- Давно ли, сэръ? Да часа три тому назадъ, отвѣчаетъ докторъ.
   -- Да, около, того, отзывается съ другой стороны кровати смуглый молодой человѣкъ.
   -- Вы тоже медикъ, сэръ? спрашиваетъ первый.
   Молодой человѣкъ даетъ утвердительный отвѣтъ.
   -- Въ такомъ случаѣ я могу уйти, такъ какъ мнѣ здѣсь нечего дѣлать, говоритъ докторъ, этимъ замѣчаніемъ онъ заканчиваетъ свой краткій визитъ и идетъ кончать свой обѣдъ.
   Смуглый молодой лѣкарь подноситъ подсвѣчникъ къ лицу умершаго переписчика, который оправдалъ теперь свое странное имя, потому что превратился въ ничто.
   -- Я его знаю въ лицо; онъ послѣдніе полтора года покупалъ у меня опіумъ. Кто нибудь изъ присутствующихъ ему родня? спрашиваетъ лѣкарь, обводя ихъ взглядомъ.
   -- Я его домохозяинъ, отвѣчаетъ съ гримасой Крукъ, взявъ свѣчу изъ протянутой руки доктора, -- Какъ-то разъ онъ сказалъ мнѣ, что я самый близкій изъ что родственниковъ.
   -- Онъ умеръ отъ слишкомъ большой дозы опіума, въ этомъ нѣтъ сомнѣнія. Комната сильно пропахла опіемъ, говоритъ врачъ и, взявъ старый чайникъ, который ему подалъ Крукъ, прибавляетъ: -- этого хватитъ, чтобъ убить дюжину людей.
   -- Какъ вы думаете, онъ сдѣлалъ это нарочно? спрашиваетъ Крукъ.
   -- Принялъ большую дозу?
   -- Да?
   Крукъ причмокиваетъ губами, чуя, что въ воздухѣ пахнетъ чѣмъ-то интереснымъ.
   -- Не могу вамъ сказать. Думаю, что это мало вѣроятно, такъ какъ онъ привыкъ къ большимъ пріемамъ опія. Но навѣрное утверждать никто не можетъ. Кажется, онъ былъ очень бѣденъ.
   -- Да, повидимому, говорить старикъ, бросая кругомъ такой острый взглядъ, что кажется, будто онъ занялъ глаза у своей кошки:-- эта комната выглядитъ не роскошно. Но я, съ тѣхъ поръ, какъ онъ тутъ поселился, ни разу у него не былъ, а онъ былъ слишкомъ скрытенъ, чтобъ посвящать кого нибудь въ свои дѣла.
   -- Онъ остался вамъ долженъ?
   -- За шесть недѣль.
   -- Теперь онъ не заплатитъ, говоритъ молодой человѣкъ, еще разъ осмотрѣвъ трупъ.-- Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ мертвъ, какъ египетская мумія; судя по его виду и обстановкѣ, смерть была для него счастливымъ походомъ. Въ молодости, навѣрное, онъ былъ красивъ.
   Съ этими словами молодой человѣкъ, видимо взволнованный, садится на край постели и, вглядываясь въ лицо покойника, кладетъ руку ему на сердце.
   -- Въ его манерахъ, помню, было что-то такое, что невольно наводило на мысль, не принадлежалъ ли онъ прежде къ хорошему обществу и уже впослѣдствіи палъ такъ низко. Такъ это или нѣтъ? продолжалъ докторъ, взглядывая на остальныхъ.
   -- Я могу сказать о немъ столько же, сколько о тѣхъ женщинахъ, чьи волосы лежатъ въ моихъ мѣшкахъ тамъ внизу, отвѣчалъ Крукъ.-- Все, что я могу сказать о немъ, это -- что онъ прожилъ у меня полтора года и все это время жилъ, ужъ тамъ кормился-ли, нѣтъ-ли,-- этого не знаю, а жилъ перепиской бумагъ.
   Впродолженіе этого разговора мистеръ Телькингорнъ, заложивъ руки за спину, стоялъ въ сторонѣ возлѣ стараго чемодана, повидимому безучастно и совершенно чуждый тѣхъ чувствъ, которыя волновали остальныхъ трехъ: любопытства мистера Крука, ужаса помѣшанной старушки и научнаго интереса, замѣтнаго въ молодомъ докторѣ, помимо его участія къ мертвецу, какъ къ человѣку.
   Непроницаемое лицо мистера Телькингорна такъ же мало выражаетъ чувства, какъ его черное платье отражаетъ солнечные лучи. Глядя на него, никто не сказалъ бы, что онъ думаетъ что нибудь въ эту минуту: онъ не обнаруживаетъ ни терпѣнія, ни нетерпѣнія, ни вниманія, ни разсѣянности. Онъ весь ушелъ въ свою скорлупу; объ его ощущеніяхъ также трудно судить, какъ о звукѣ дорогого инструмента, спрятаннаго въ футляръ.
   Однако теперь и онъ вмѣшивается въ разговоръ, обращаясь къ молодому доктору своимъ безстрастнымъ дѣловымъ тономъ:
   -- Незадолго до васъ я пришелъ сюда съ намѣреніемъ дать переписку покойному, котораго до сихъ поръ никогда не видалъ, слышалъ только о немъ отъ своего поставщика Снегсби, торговца бумагой въ. Куксъ-Кортѣ. Если здѣсь ничего не знаютъ о немъ, можетъ быть лучше послать за Снегсби?
   Помѣшанная старушка, которую онъ часто встрѣчалъ въ судѣ, знаками изъявляетъ готовность сходить за Снегсби.
   -- А! пожалуйста сходите! говоритъ ей стряпчій;
   Пока она ходитъ, докторъ оставляетъ безполезный осмотръ, накрываетъ мертвеца одѣяломъ и обмѣнивается нѣсколькими словами съ мистеромъ Крукомъ. Телькингорнъ все молчитъ, не покидая своего сторожевого поста у стараго чемодана.
   Мистеръ Снегсби поспѣшно прибѣгаетъ, не успѣвъ даже спять сѣраго камзола и черныхъ нарукавниковъ, приговаривая:
   -- Боже милостивый, до чего дошло! Боже мой, что случилось!
   -- Не можете ли, Снегсби, дать домохозяину нѣкоторыя свѣдѣнія объ этомъ несчастномъ человѣкѣ? обращается къ нему мистеръ Телькингорнъ:-- онъ, кажется, остался ему что-то долженъ; кромѣ того, разумѣется, его надо хоронить.
   Мистеръ Снегсби, откашлявшись почтительно, говоритъ въ руку:
   -- Но знаю, сэръ, что вамъ сказать; я могу только посовѣтовать послать за церковнымъ сторожемъ.
   -- Я не спрашивалъ у васъ совѣта, и самъ знаю, что посовѣтовать, возражаетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Конечно, сэръ, никто не дастъ лучшаго совѣта, чѣмъ ваша милость, говоритъ мистеръ Снегсби, почтительно кашлянувъ.
   -- Я спрашивалъ у васъ какихъ нибудь указаній относительно его родныхъ, его прежняго мѣстожительства, вообще всего, что вы о немъ знаете.
   Мистеръ Снегсби старается покашливаніемъ умилостивить мистера Телькингорна и отвѣчаетъ:
   -- Увѣряю васъ, сэръ, что я столько же знаю о немъ, откуда онъ явился, какъ о томъ...
   -- Куда онъ теперь отправился, подсказываетъ докторъ.
   Молчаніе. Мистеръ Телькингорнъ смотритъ на мистера Снегсби. Крукъ съ полуоткрытымъ ртомъ ожидаетъ, кто заговоритъ первый.
   -- Относительно его родныхъ, сэръ, я могу сказать вамъ вотъ что. Еслибъ кто-нибудь предложилъ мнѣ, Снегсби, что въ англійскомъ банкѣ готовы для васъ двадцать тысячъ фунтовъ, если вы назовете хоть одного родственника этого человѣка,-- я и тогда ничего не сказалъ бы. Поселился онъ здѣсь, въ этой лавкѣ, полтора года тому назадъ, если я не ошибаюсь...
   Крукъ утвердительно киваетъ головой:
   -- Да -- ровно полтора года.
   Послѣ этого подтвержденія мистеръ Снегсби продолжаетъ:
   -- Полтора года тому назадъ онъ пришелъ въ нашъ магазинъ и, заставъ тамъ мою женушку, такъ я привыкъ звать мистрисъ Снегсби, вручилъ ей образчикъ своего почерка, сказалъ, что нуждается въ перепискѣ, и далъ понять, что -- будемъ говорить прямо -- (это любимое выраженіе мистера Снегсби, которое онъ употребляетъ безпрестанно, какъ бы извиняясь за свою простодушную откровенность), что находится въ очень стѣсненныхъ обстоятельствахъ. Моя жена вообще не благоволить къ незнакомцамъ, особенно когда,-- будемъ говорить прямо,-- когда они являются съ какими-нибудь просьбами, но, этотъ или расположилъ ее въ свою пользу -- не могу вамъ объяснить, чѣмъ именно: небрежной ли прической и небритой бородой, -- или по какимъ-нибудь другимъ женскимъ соображеніямъ, только она взяла образчикъ и записала адресъ.
   Значительно откашлявшись, мистеръ Снегсби продолжаетъ:
   -- Моя женушка часто путаетъ имена и вмѣсто Немо ей послышалось Немвродъ. Вотъ она стала напоминать мнѣ каждый день за обѣдомъ: "мистеръ Снегсби, вы не дали еще работы Немвроду. Отчего вы не дадите ему переписать тридцатъ восемь листовъ по процессу Джерндайсовъ!" и тому подобное. Такимъ образомъ, онъ сталъ постепенно получать заказы отъ нашей фирмы. Вотъ все, что я о немъ знаю. Онъ работалъ очень скоро и могъ писать цѣлыя ночи напролетъ; если вы дадите ему, скажемъ, сорокъ пять листовъ въ среду вечеромъ, онъ принесетъ ихъ въ четвергъ утромъ. Все это,-- заключаетъ свою рѣчь мистеръ Снегсби, вѣжливо указывая шляпой на постель,-- уважаемый -джентльменъ, безъ сомнѣнія, подтвердилъ бы вамъ, еслибъ могъ.
   -- Не лучше ли будетъ взглянуть вамъ -- нѣтъ ли у него бумагъ, которыя могли бы пролить нѣкоторый свѣтъ на это дѣло, говоритъ Телькингорнъ Круку.-- Назначатъ слѣдствіе и васъ будутъ допрашивать. Вы умѣете читать?
   -- Нѣтъ, не умѣю, отвѣчаетъ съ гримасой старикъ.
   -- Снегсби, говоритъ мистеръ Телькингорнъ,-- осмотрите за него комнату; этимъ вы избавите старика отъ большихъ затрудненій. Такъ какъ я уже здѣсь, то пожалуй подожду, если вы поторопитесь, и впослѣдствіи, когда потребуется, могу засвидѣтельствовать, что все было выполнено, какъ должно.-- Посвѣтите мистеру Снегсби, мы сейчасъ увидимъ, нѣтъ ли тутъ чего для васъ.
   -- Во-первыхъ, сэръ, говоритъ мистеръ Снегсби:-- здѣсь старый чемоданъ.
   -- Да, правда, вотъ чемоданъ.
   Мистеръ Телькингорнъ теперь только его замѣчаетъ, хотя стоялъ бокъ о бокъ съ нимъ, а въ комнатѣ было очень мало вещей.
   Старикъ-лавочникъ свѣтитъ и писчебумажный торговецъ начинаетъ обыскъ; лѣкарь прислонился къ углу камина; миссъ Флайтъ дрожитъ у двери и бросаетъ на всѣхъ боязливые взгляды. Старый воробей старой школы стоитъ на томъ же мѣстѣ, въ той же позѣ, въ своемъ наглухо застегнутомъ черномъ платьѣ и широкомъ бѣломъ галстукѣ, завязанномъ бантомъ, который такъ хорошо знакомъ всѣмъ пэрамъ.
   Въ старомъ чемоданѣ оказывается нѣсколько поношенныхъ принадлежностей одежды, связка долговыхъ росписокъ ростовщика -- этихъ входныхъ билетовъ на дорогу нищеты, смятый клочокъ пропахнувшей опіумомъ бумаги, на которомъ нацарапано: принято столько-то гранъ въ такой-то день, при чемъ дозы идутъ все возрастая: очевидно эта запись была начата съ намѣреніемъ правильно ее продолжать, но впослѣдствіи брошена.
   Находятъ еще нѣсколько грязныхъ клочковъ,-- вырѣзокъ изъ газетъ, судебными дознаніями о скоропостижно умершихъ. Больше въ чемоданѣ нѣтъ ничего. Обыскиваютъ шкапчикъ съ посудой, ящикъ забрызганнаго чернилами стола, но нигдѣ не оказывается ни старыхъ писемъ, ни другихъ бумагъ.
   Молодой врачъ осматриваетъ платье переписчика и находитъ только перочинный ножикъ да нѣсколько пенсовъ.-- Совѣтъ мистера Снегсби относительно церковнаго сторожа оказывается единственнымъ раціональнымъ. Помѣшанная старушка идетъ за сторожемъ, остальные выходятъ изъ комнаты.
   -- Не оставляйте здѣсь кошки, уведите ее, говоритъ врачъ.
   Крукъ выгоняетъ кошку, и она бѣжитъ внизъ, махая своимъ гибкимъ хвостомъ и облизываясь.
   -- Доброй ночи! говоритъ мистеръ Телькингорнъ и возвращается домой къ Аллегоріи и размышленіямъ.
   Новость успѣла уже облетѣть весь околотокъ; обыватели собираются въ группы потолковать о происшествіи. Уличные мальчишки, составляющіе авангардъ любопытныхъ, тѣсно обступаютъ окна мистера Крука. Полисменъ, побывавшій уже наверху, становится у дверей, какъ столпъ благочинія и порядка, и хотя по временамъ снисходительно допускаетъ мальчишекъ приблизиться, по иной разъ взглянетъ такъ грозно, что они такъ и разсыпятся во всѣ стороны, какъ горохъ.
   Мистрисъ Перкинсъ, которая ужъ нѣсколько недѣль не говоритъ съ мистрисъ Ппперъ вслѣдствіе непріятнаго недоразумѣнія, происшедшаго изъ-за того, что юные Перкинсы "потрепали" юныхъ Пиперовъ, теперь пользуется случаемъ возобновить дружескія сношенія съ бывшей пріятельницей.
   Мальчикъ, разносящій напитки въ угловой кофейнѣ, которому часто приходится имѣть дѣло съ пьяными людьми и полицейской частью, спѣшитъ воспользоваться своимъ положеніемъ привилегированнаго лица и вступаетъ въ конфиденціальную бесѣду съ полисменомъ, послѣ чего напускаетъ на себя видъ полнѣйшей неприступности, какъ будто участокъ и жезлъ полисмена ему нипочемъ.
   Обыватели высовываются изъ оконъ и переговариваются черезъ улицу; изъ Ченсери-Лэна прибѣгаютъ развѣдчики узнать, что случилось; второпяхъ они не успѣли захватить шапокъ, но, поглощенные любознательностію, относятся къ этому обстоятельству съ большимъ хладнокровіемъ. Вообще преобладаетъ чувство удовольствія по поводу того, что покойникъ, прежде чѣмъ покончить съ собою, не отправилъ на тотъ свѣтъ мистера Крука, но къ этому удовольствію примѣшивается капелька столь свойственнаго человѣческой природѣ разочарованія, что этого не случилось.
   Среди всѣхъ этихъ треволненій на сцену является приходскій сторожъ.
   Хотя мѣстное населеніе относится вообще съ насмѣшкой къ церковному сторожу, но въ данную минуту онъ пользуется большой популярностью и уваженіемъ, какъ человѣкъ, который увидитъ трупъ.
   Полисменъ считаетъ эту должность нелѣпостью, глупымъ остаткомъ тѣхъ варварскихъ временъ, когда еще существовали ночные сторожа, но пропускаетъ его, какъ неизбѣжное зло, которое надо терпѣть, пока правительство его не уничтожило.
   Напряженіе умовъ достигаетъ высшей степени, изъ устъ въ уста и передается новость, что сторожъ явился и вошелъ къ покойнику.
   Когда сторожъ выходитъ, волненіе, улегшееся было во время его отсутствія, снова растетъ.
   Оказывается, что сторожъ не могъ добиться никакихъ свѣдѣній объ умершемъ для завтрашняго дознанія, не нашелъ никого, кто бы зналъ покойника. Немедленно указываютъ на нѣсколькихъ лицъ, но никто изъ указанныхъ не можетъ сказать ничего новаго.
   Сторожъ сбивается съ толку и окончательно глупѣетъ, когда ему начинаютъ твердить что-нибудь вродѣ того, что вотъ сынъ мистрисъ Гринъ, тоже переписчикъ, отлично зналъ, покойнаго;-- подать его сюда!-- оказывается, что сынъ мистрисъ Гринъ находится на кораблѣ, который три мѣсяца тому назадъ отплылъ въ Китай, и сторожу предлагаютъ отнестись съ нимъ. по телеграфу черезъ лордовъ Адмиралтейства.
   Сторожъ заходитъ въ сосѣднія лавки и квартиры, чтобъ разспросить жильцовъ, и всякій разъ запираетъ за собой двери; это выводитъ изъ себя преслѣдующую его по пятамъ толпу, раздраженную, кромѣ того, его медленностью и глупостью.
   Полисменъ улыбается мальчику изъ кофейной. Въ публикѣ начинаетъ ослабѣвать интересъ и наступаетъ реакція. Тоненькіе дѣтскіе голоса дразнятъ сторожа тѣмъ, что онъ сварилъ, пріютскаго мальчика; пополняются хоромъ отрывки изъ народной пѣсни на этотъ сюжетъ, подтверждающіе, что именно изъ этого мальчика, и ни изъ чего другого, былъ сваренъ бульонъ для Приходскаго Дома Призрѣнія Бѣдныхъ.
   Полисменъ находитъ наконецъ нужнымъ поддержать уваженіе къ властямъ и хватаетъ за шиворотъ запѣвалу, хоръ обращается въ бѣгство; плѣнникъ отпускается на свободу лишь подъ условіемъ, что всѣ они немедленно уберутся и безпорядокъ прекратится. Условіе выполняется добросовѣстно.
   Возбужденіе толпы замираетъ. Безстрастный полисменъ (и въ самомъ дѣлѣ: что ему этотъ случай, эти нѣсколько лишнихъ капель опіума?), безстрастный полисменъ, со своей лоснящейся шляпой, въ несгибаемомъ камзолѣ съ кожаной перевязью" и всѣми остальными атрибутами, тяжелымъ шагомъ продолжаетъ свой обходъ, похлопывая одна о другую ладонями своихъ бѣлыхъ перчатокъ и пріостанавливается на перекресткахъ посмотрѣть, не наклюнулось ли чего-нибудь, вродѣ заблудившагося ребенка или смертоубійства.
   Подъ покровомъ ночи слабоумный сторожъ обходитъ съ повѣстками весь Чевсери-Лэнъ, но въ этихъ повѣсткахъ фамиліи присяжныхъ совершенно перевраны и можно разобрать только фамилію самого сторожа, которая никому не нужна.
   Повѣстки разнесены, свидѣтели увѣдомлены.
   Сторожъ возвращается къ мистеру Круку, куда онъ назначилъ сойтись нѣсколькимъ бѣднякамъ; всѣ они уже въ сборѣ и проведены наверхъ. И теперь здѣсь, въ бѣдномъ жилищѣ труженика, узкіе глаза ставенъ равнодушно смотрятъ, какъ жители здѣшняго міра убираютъ покойника, придаютъ ему послѣдній земной образъ, который принялъ никто, и который кто изъ насъ не приметъ?
   Всю ночь гробъ стоитъ рядомъ со старымъ чемоданомъ, а на кровати лежитъ одинокая фигура человѣка, прожившаго на свѣтѣ сорокъ пять лѣтъ и оставившаго послѣ себя такъ же мало слѣдовъ, какъ заблудившееся дитя.
   На слѣдующій день на дворѣ необыкновенное оживленіе: настоящая ярмарка, какъ выражается мистрисъ Перкинсъ въ дружеской бесѣдѣ съ мистрисъ Пиперъ, превосходнѣйшей женщиной, съ которой она вполнѣ примирилась.
   Коронеръ будетъ производить дознаніе въ залѣ "Солнечнаго Герба", въ той самой, гдѣ два раза въ недѣлю происходятъ музыкальныя собранія; всякій знаетъ, что этими собраніями дирижируетъ "извѣстная знаменитость" и что въ нихъ принимаетъ участіе комическій пѣвецъ, маленькій Свайльсъ, который, какъ гласитъ афиша, надѣется, что друзья соберутся поддержать его первоклассный талантъ.
   Нынче утромъ дѣла "Солнечнаго Герба" идутъ блестящимъ образомъ; даже дѣти, подъ вліяніемъ всеобщаго возбужденія, ощущаютъ какую-то сверхъ-естественную потребность въ подкрѣпленіи силъ, и пирожникъ, примостившійся на этотъ случай на углу улицы, не можетъ не сознаться, что сегодня его пирожки исчезаютъ аки дымъ.
   Сторожъ носится между лавкой мистера Крука и "Солнечнымъ Гербомъ", показывая находящійся въ его распоряженіи предметъ всеобщаго любопытства немногимъ избраннымъ, на чью скромность онъ можетъ положиться, и получая въ видѣ благодарности стаканъ элю или какого-нибудь другого горячительнаго напитка.
   Въ назначенный часъ прибываетъ коронеръ, котораго присяжные давно ждутъ; онъ встрѣченъ стукомъ кеглей, несущимся съ плотно убитой площадки кегельбана, смежной съ залой "Солнечнаго Герба".
   Коронеръ на своемъ вѣку посѣтить больше кабаковъ, чѣмъ послѣдній пьяница; запахъ опилокъ, табачнаго дыма, спирта и пива неразлученъ для него со смертью въ самыхъ ужасныхъ ея видахъ. Сторожъ и хозяинъ трактира вводятъ его въ залу, гдѣ онъ, положивъ шляпу на фортепіано, занимаетъ мѣсто во главѣ длиннаго стола, который составили изъ маленькихъ столиковъ, обильно изукрашенныхъ клейкими кружками отъ безчисленнаго множества перебывавшихъ на нихъ стакановъ и кружекъ.
   За столомъ садится столько присяжныхъ, сколько можетъ помѣститься, остальные стоятъ прислонившись къ фортепіано, или же размѣщаются вокругъ плевальницъ и трубокъ. Надъ головой коронера виситъ желѣзное кольцо -- ручка отъ колокольчика, что придаетъ этому величественному джентльмену такой видъ, какъ будто его сейчасъ повѣсятъ.
   Присяжные вызываются по очереди и приводятся къ присягѣ.
   Пока идетъ эта церемонія, волненіе въ публикѣ возобновляется вслѣдствіе того, что въ залу вошелъ низенькій человѣчекъ въ широкихъ отложныхъ воротничкахъ, съ огромной, какъ пивной котелъ, головой, съ влажными глазами и краснымъ носомъ. Человѣчекъ сталъ скромно у двери, какъ и прочая публика, по видно, что зала ему хорошо знакома. Кругомъ перешептываются, называютъ его знаменитымъ Свайльсомъ и высказываютъ весьма правдоподобное предположеніе, что онъ явился сюда съ цѣлью изучить пріемы коронера и потомъ представить его передъ публикой; навѣрное это будетъ главный номеръ сегодняго концерта.
   -- И такъ, джентльмены, начинаетъ коронеръ.
   -- Молчать! кричитъ сторожъ (не подумайте однако, чтобъ это приказаніе относилось къ коронеру, хотя оно и можетъ такъ показаться съ перваго взгляда).
   -- И такъ, джентльмены, вы собрались сюда, чтобъ произвести дознаніе о смерти человѣка. Вамъ будутъ представлены свидѣтельскія показанія объ обстоятельствахъ, сопровождавшихъ эту смерть, и вы должны будете вынести...-- Кегли! Какъ онѣ мѣшаютъ!-- Сторожъ, вы должны бы распорядиться прекратить игру!-- вынести свой вердиктъ согласно этимъ показаніямъ, не руководствуясь никакими посторонними соображеніями. Прежде всего надо осмотрѣть трупъ.
   -- Дайте дорогу!-- взываетъ сторожъ.
   И длинная, нестройная процессія, напоминающая отчасти отсталыхъ провожатыхъ въ похоронномъ шествіи, тянется къ дверямъ мистера Крука; послѣ осмотра нѣкоторые присяжные выходятъ торопливо совсѣмъ блѣдные. Сторожъ особенно заботятся о двухъ джентльменахъ, въ довольно грязныхъ манжетахъ съ оторванными пуговицами, и прилагаетъ всѣ старанія, чтобъ они какъ можно лучше видѣли все, что нужно видѣть. Онъ заботился о нихъ и раньше въ залѣ "Солнечнаго Герба", и поставилъ для нихъ особый столикъ, рядомъ съ коронеромъ, потому что это газетные хроникеры всѣхъ подобныхъ происшествій. Стороясъ, не чуждый нѣкоторыхъ человѣческихъ слабостей, хочетъ прочитать въ печати: "Муни, дѣятельный и расторопный сторожъ округа, сказалъ то-то подѣлалъ то-то", и ласкаетъ себя надеждой, что фамилія Муни будетъ упомянута съ такой же фамильярностью и благосклонностью, какъ имя палача въ послѣдней статьѣ.
   Знаменитый Свайльсъ ожидаетъ возвращенія коропера и присяжныхъ въ залу "Солнечнаго Герба", мистеръ Телькингорнъ также. Послѣдній былъ принятъ съ особеннымъ почтеніемъ и посаженъ между коронеромъ, угольнымъ ящикомъ и бильярдомъ.
   Слѣдствіе продолжается.
   Присяжные узнаютъ, какъ умеръ человѣкъ, о которомъ производится дознаніе, но и только.
   -- Джентльмены, присутствующій между нами знаменитый юристъ,-- говоритъ коронеръ:-- находился случайно при открытіи трупа умершаго, но онъ можетъ только повторить показанія, которыя мы уже слышали отъ доктора, хозяина, жилицы и писчебумажнаго торговца, и безполезно безпокоить его. Не найдется ли кого-нибудь въ числѣ присутствующихъ, кто бы могъ сообщить намъ, что-нибудь новое?
   Мистрисъ Перкинсъ выталкиваетъ впередъ мистрисъ Пиперъ. Та приноситъ присягу.
   -- Анастасія Пиперъ, джентльмены. Замужняя женщина.
   -- Ну, мистрисъ Ппнеръ, что вы имѣете сказать по настоящему дѣлу?
   О, мистрисъ Пиперъ можетъ наговорить съ три короба и говорить безъ всякихъ знаковъ препинанія и преимущественно вводными предложеніями, но сказала мало новаго. Живетъ она въ Куксъ-Кортъ (гдѣ ея мужъ имѣетъ столярную мастерскую), и давно уже въ сосѣдствѣ извѣстно (какъ разъ за два дня передъ тѣмъ, какъ былъ крещенъ Александръ Джемсъ Пиперъ, а его крестили восемнадцати мѣсяцевъ и четырехъ дней, потому что до тѣхъ поръ было мало надежды, джентльмены, что онъ останется живъ: это дитя страдало зубами); давно извѣстно, что этотъ горемыка -- какъ называлъ покойника мистрисъ Пиперъ -- продалъ свою душу. Можетъ быть этотъ слухъ пошелъ отъ того; что у горемыки былъ страшный видъ. Видѣла я его часто, и такъ какъ отъ природы робка, то, боясь его свирѣпой наружности, остерегалась подпускать къ нему дѣтей (если сомнѣваются, она надѣется, что ее поддержитъ мистрисъ Перкинсъ, которая присутствуетъ здѣсь и заслуживаетъ полнаго довѣрія, такъ же, какъ ея мужъ и вся семья). Видѣла часто, какъ преслѣдовали дѣти съ крикомъ горемыку (потому что дѣти всегда останутся дѣтьми, и вы не можете требовать, чтобъ они были Соломонами, потому что въ свое время и вы сами ими не были). Вслѣдствіе всѣхъ этихъ толковъ и свирѣпаго выраженія лица, какое тогда было у горемыки, ей часто снилось, что онъ выхватываетъ изъ кармана острый ломъ и пробиваетъ голову Джонни (этотъ ребенокъ не знаетъ страха и постоянно бѣгалъ за нимъ по пятамъ и дразнилъ его). Но она никогда не видала, чтобъ горемыка на самомъ дѣлѣ хватался за ломъ, или за другое острое орудіе; видѣла часто, какъ онъ молча уходилъ, когда за нимъ бѣжали дѣти; вѣроятно, онъ не питалъ особенной склонности къ дѣтямъ, никогда не разговаривалъ съ ними, да и со взрослыми не разговаривалъ, по крайней мѣрѣ ей не случалось видѣть. (Ахъ, да! она забыла! есть одинъ человѣкъ, съ которымъ онъ иногда говорилъ: это мальчикъ, что подметаетъ улицу на перекресткѣ; еслибъ этотъ мальчикъ былъ здѣсь, онъ подтвердилъ бы ея слова).
   Коронеръ спрашиваетъ, здѣсь ли мальчикъ?
   Сторожъ отвѣчаетъ отрицательно. Коронеръ приказываетъ отыскать и привести его. Въ отсутствіе "дѣятельнаго и расторопнаго" сторожа, коронеръ бесѣдуетъ съ мистеромъ Тёлькингорномъ.
   Джентльмены, вотъ мальчикъ!
   Да, вотъ онъ: грязный, охрипшій, въ отрепьяхъ. Разсказывайте, мальчикъ! Впрочемъ, позвольте: сперва необходимо выполнить нѣкоторыя предварительныя формальности;
   Имя? Джо. Другого онъ не знаетъ: не знаетъ, что у каждаго человѣка должно быть еще второе имя, никогда не слыхивалъ объ этомъ. Не знаетъ, что Джо уменьшительное имя отъ другого, болѣе длиннаго; для него и это имя достаточно длинно и вполнѣ удовлетворяетъ его. Умѣетъ ли подписать свое имя? Нѣтъ, не умѣетъ, никогда не былъ въ школѣ. Нѣтъ ни отца, ни матери, ни братьевъ, ни друзей, ни родного дома. Знаетъ, что такое метла и что лгать нехорошо, но кто ему сказалъ,-- не помнитъ. Не умѣетъ сказать въ точности, что будетъ съ нимъ послѣ смерти, если онъ теперь солжетъ "господамъ", но знаетъ, что за это его накажутъ, и подѣломъ; но этому будетъ говорить правду.
   -- Онъ не годится, джентльмены, -- говоритъ коронеръ, грустно качая головой.
   -- Вы полагаете, что нельзя принять его показанія, сэръ?-- спрашиваетъ одинъ добросовѣстный присяжный.
   -- Безъ всякаго сомнѣнія,-- говоритъ коронеръ:-- вы слышали,-- онъ не можетъ сказать въ точности, что съ нимъ будетъ на томъ свѣтѣ. Мы въ судѣ, джентльмены, и не можемъ этого допустить. Ужасная безнравственность! Уведите мальчика.
   Мальчика уводятъ къ великому назиданію присутствующихъ, главнымъ образомъ маленькаго Свайльса, комическаго пѣвца.
   Есть другіе свидѣтели? Нѣтъ никого.
   Очень хорошо. Джентльмены! Нѣкто найденъ мертвымъ вслѣдствіе пріема слишкомъ большой дозы опіума. Доказано, что втеченіе полутора года онъ пріобрѣлъ привычку употреблять опіумъ въ огромномъ количествѣ. Если вы полагаете, что изъ свидѣтельскихъ показаній слѣдуетъ прійти къ заключенію, что онъ совершилъ самоубійство,-- постановите соотвѣтствующее опредѣленіе; если думаете, что смерть послѣдовала случайно,-- произнесите согласный съ этимъ вердиктъ.
   Вердиктъ произнесенъ: случайная смерть, внѣ всякихъ сомнѣній.
   -- Джентльмены, вы свободны. Прощайте!
   Коронеръ, застегивая пальто, допрашиваетъ частнымъ образомъ, съ помощью мистера Телькингорна, отвергнутаго свидѣтеля.
   Порочное созданіе знаетъ только, что покойный, онъ призналъ его по чернымъ волосамъ и желтому лицу, подвергался иногда преслѣдованію отъ дѣтей, которыя гонялись за нимъ съ гиканьемъ; что въ одну зимнюю холодную ночь, когда онъ, мальчикъ, дрожалъ на порогѣ одной двери возлѣ своего перекрестка, этотъ человѣкъ, проходя мимо, взглянулъ на него, подошелъ и сталъ разспрашивать. Узнавъ, что у мальчика никого нѣтъ на бѣломъ свѣтѣ, онъ сказалъ: "и у меня нѣтъ никого!" и далъ ему столько, чтобъ заплатить и за ужинъ, и за ночлегъ. Съ тѣхъ поръ этотъ человѣкъ часто съ нимъ разговаривалъ, спрашивалъ: крѣпко ли онъ спитъ, какъ онъ переноситъ холодъ и голодъ, желалъ ли бы онъ умереть и многое въ этомъ родѣ. Когда у него не было денегъ, то, проходя мимо мальчика, онъ говорилъ: "сегодня я такъ же бѣденъ, какъ ты", но когда деньги были, онъ всегда давалъ ему что нибудь.
   -- Онъ былъ очень добръ ко мнѣ, -- говоритъ мальчикъ, утирая глаза рванымъ рукавомъ: -- я хотѣлъ бы, чтобъ онъ могъ слышать, какъ я это говорю, теперь, когда онъ лежитъ тамъ вытянувшись. Онъ очень былъ добръ ко мнѣ!
   Выходя мальчикъ встрѣчаетъ мистера Снегсби, который ждалъ его на лѣстницѣ. Мистеръ Снегсби суетъ ему въ руку полкроны и, приложивъ паленъ къ носу, шепчетъ внушительно: "смотри, не напоминай мнѣ объ этомъ когда-нибудь, если увидишь меня съ женою, т. е. съ дамой, на своемъ перекресткѣ".
   Присяжные проводятъ еще нѣсколько времени въ "Солнечномъ Гербѣ" за частной бесѣдой; но подъ конецъ, среди облаковъ, наполняющаго залу, табачнаго дыма, остается не болѣе шести человѣкъ,-- двое ушли въ Гэмистедъ, остальные четверо устроили складчину, чтобъ пойти по уменьшенной платѣ въ вечерній спектакль и завершить это ужиномъ съ устрицами.
   Маленькаго Свайльса угощаютъ со всѣхъ сторонъ; когда его спрашиваютъ, что онъ думаетъ о коронерскомъ слѣдствіи, онъ, по своей склонности къ простонароднымъ выраженіямъ, характеризуетъ его такъ: "пишетъ мыслете". Замѣтивъ, какой популярностью пользуется маленькій Свайльсъ, хозяинъ "Солнечнаго Герба" разсыпается въ похвалахъ ему передъ присяжными и остальной публикой, утверждаетъ, что въ исполненіи характерныхъ пѣсенъ у него нѣтъ соперниковъ, а комическихъ костюмовъ у него столько, что его гардеробъ займетъ цѣлую повозку.
   Но вотъ "Солнечный Гербъ" окутался ночною мглою и вдругъ засверкалъ блескомъ газа. Наступаетъ часъ музыкальнаго собранія.
   "Знаменитость" занимаетъ свое мѣсто, противъ нея -- маленькій Свайльсъ; друзья собрались поддержать первоклассный талантъ. Въ разгарѣ вечера маленькій Свайльсъ подымается съ мѣста.
   -- Джентльмены, съ вашего позволенія я попробую представить сцену изъ дѣйствительной жизни, происходившую здѣсь сегодня утромъ.
   Его поощряютъ аплодисментами и онъ уходитъ.
   Возвращается онъ уже не маленькимъ Свайльсомъ, а коронеромъ, или, по крайней мѣрѣ, человѣкомъ, похожимъ на коронера, какъ двѣ капли воды, и начинаетъ свой разсказъ о слѣдствіи, разнообразя его веселымъ припѣвомъ подъ акомпаниментъ фортепіано:
   
   Ты не повѣришь,
   Какъ ты хорошъ!
   Бимъ, бамъ, бумъ,
   Бимъ, бамъ, бумъ!
   
   Наконецъ фортепіано умолкаетъ. Концертъ кончился. Посѣтители музыкальнаго собранія давно храпятъ на своихъ постеляхъ. Вокругъ одинокой фигуры, которая отдыхаетъ теперь въ своемъ послѣднемъ земномъ жилищѣ, покой и безмолвіе -- только продолговатые глаза ставенъ караулятъ ее въ ночной тиши.
   Если бы мать покинутаго человѣка, лелѣя его на своихъ рукахъ, прижимая къ своей груди, когда онъ малюткой подымалъ глаза къ ея любящему лицу и нѣжной рученкой обнималъ ея шею, могла бы провидѣть, что его ждетъ, какъ онъ, всѣми оставленный, будетъ лежать здѣсь одинъ,-- какимъ невѣроятнымъ показалось бы ей это видѣніе! Или, если въ его лучшіе дни въ сердцѣ его пылала страсть къ женщинѣ, гдѣ теперь эта женщина, которую онъ прижималъ къ своей груди, гдѣ она въ эту минуту, когда здѣсь, въ убогой комнатѣ -- печальномъ пріютѣ бѣдняка, лежитъ его одинокій трупъ, этотъ пепелъ потухшаго огня?
   Непокойно прошла ночь въ заведеніи мистера Снегсби въ Куксъ-Кортѣ, гдѣ Оса разогнала сонъ у всѣхъ домочадцевъ своими припадками, которыхъ мистеръ Снегсби насчиталъ около двадцати за ночь.
   Причина того, что она заболѣла именно сегодня, заключается въ томъ, что у нея отъ природы нѣжное сердце и такая впечатлительность, которая могла бы развиться въ фантазію, еслибъ не благотворительное вліяніе пріюта.
   Какъ бы то ни было, разсказъ мистера Снегсби объ утреннемъ слѣдствіи, на которомъ онъ присутствовалъ, произвелъ на нее ужасное впечатлѣніе: за ужиномъ она свалилась на полъ въ кухнѣ, выронивъ изъ рукъ голландскій сыръ, и съ ней сдѣлался припадокъ, за нимъ послѣдовалъ второй, третій и т. д.
   Когда она приходитъ въ себя послѣ припадка, то начинаетъ терзаться страхомъ, какъ бы мистрисъ Снегсби не отказала ей отъ мѣста, и умоляетъ всѣхъ идти спать и оставить се лежать на каменномъ полу, надѣясь этимъ умилостивить хозяйку. Такими мольбами и заклинаніями бываютъ обыкновенно наполнены короткіе промежутки между ея припадками, въ такихъ заклинаніяхъ прошла и эта ночь.
   Поэтому, несмотря на то, что мистеръ Снегсби самый терпеливый человѣкъ, но когда онъ услыхалъ, наконецъ, какъ пѣтухъ на молочной фермѣ Канцелярской улицы выражаетъ свой безкорыстный восторгъ по случаю разсвѣта, онъ глубоко вздохнулъ, промолвивъ:-- А я ужъ думалъ, что и ты умеръ!
   Въ самомъ дѣлѣ, любопытно, что имѣетъ въ виду эта птица, когда такъ неистово надрываетъ себѣ горло? какую задачу думаетъ она разрѣшить? почему она кричитъ такъ яростно по поводу того, что ея нисколько не касается и до чего, по настоящему, ей не должно быть никакого дѣла? Впрочемъ, вѣдь и съ людьми бываетъ то же: развѣ не кричатъ они такъ же яростно по поводу самыхъ ничтожныхъ обстоятельствъ!
   Но для насъ теперь дѣло не въ этихъ людяхъ, и не въ пѣтухѣ, а въ томъ, что наконецъ показался дневной свѣтъ, наступило утро, а затѣмъ и полдень.
   Ровно въ полдень дѣятельный и расторонный сторожъ (въ утреннихъ газетахъ его таки наградили этими качествами) является къ мистеру Кругу со своими помощниками. Они берутъ тѣло нашего дорогого брата, покинувшаго земную юдоль, и несутъ на отвратительное, зараженное кладбище.
   Кладбище расположено среди города, и заразныя болѣзни безпрепятственно распространяются на живущихъ возлѣ братьевъ и сестеръ, пока другіе братья и сестры сгибаются въ три погибели у заднихъ дверей офиціальныхъ лицъ и чувствуютъ себя прекрасно во всѣхъ отношеніяхъ.
   Вотъ пришли на кладбище, и здѣсь, на этомъ клочкѣ земли, до такой степени загрязненномъ, что даже нецивилизованный турокъ отвергъ бы его съ отвращеніемъ и неприхотливый кафръ содрогнулся бы при видѣ его, предаютъ христіанскому погребенію тѣло нашего возлюбленнаго брата.
   Дома обступили это мѣсто со всѣхъ сторонъ, и только узкій грязный проходъ ведетъ къ окружающей его желѣзной рѣшоткѣ, у которой жизнь въ самыхъ жалкихъ своихъ формахъ сталкивается со смертью и ядовитое дыханіе смерти отравляетъ жизнь.
   Здѣсь нашего возлюбленнаго брата опускаютъ на глубину одного или двухъ футовъ, зарываютъ его среди этой гнили, и когда онъ воскреснетъ, онъ встанетъ, какъ укоряющій призракъ-многимъ, съ такого смертнаго ложа -- постыднаго свидѣтельства будущимъ вѣкамъ о томъ, какъ цивилизація и варварство уживались рядомъ на этомъ надменномъ островѣ.
   Приди, ночная тьма! Для этого мѣста ты никогда не приходишь слишкомъ рано и не остаешься слишкомъ долго. Припте, блуждающіе огоньки, и освѣтите окна убогихъ лачугъ, вы, которые совершаете тамъ беззаконія, творите ихъ по крайней мѣрѣ не въ виду этой сцены смерти!
   Пусть ярче разгорится пламя газоваго рожка, такъ пасмурно мерцающаго надъ этой желѣзной рѣшоткой, которую окутываетъ отравленный липкій воздухъ! Пусть онъ зоветъ сюда каждаго прохожаго и кричитъ ему: взгляни сюда!..
   Вмѣстѣ съ ночною темнотою приходитъ сюда какая-то фигура съ опущенной головой. Она неловко пробирается по узкому проходу къ рѣшоткѣ, останавливается передъ нею, берется руками за желѣзные прутья и долго смотритъ сквозь ихъ.
   Потомъ пришедшій берется за метлу, принесенную съ собою, подметаетъ ступеньки и усердно прочищаетъ грязный проходъ. Съ какой нѣжностью старается онъ хоть немного красить этотъ грязный входъ! Кончивъ свою работу, онъ бросаетъ послѣдній взглядъ за рѣшотку и уходитъ.
   Это ты, Джо? Свидѣтель, отвергнутый по той причинѣ, что не могъ сказать въ точности какъ поступитъ съ тобою Тотъ, Кто сильнѣе рукъ человѣческихъ. Ты еще не вполнѣ погрязъ во тьмѣ, что-то, напоминающее далекій яркій лучъ свѣта, блеснуло въ тѣхъ словахъ, которыя-ты бормоталъ подметая ступеньки: "Онъ былъ очень добръ ко мнѣ, очень добръ!"
   

ГЛАВА XII.
На сторож
ѣ.

   Дождь въ Линкольнширѣ наконецъ пересталъ и Чизни-Будъ ожилъ.
   Мистрисъ Роунсвель погружена въ хозяйственныя хлопоты: сэръ Лейстеръ и миледи возвращаются изъ Парижа.
   Свѣтская молва провѣдала объ этомъ и спѣшитъ обрадовать счастливою вѣстью стосковавшуюся Англію; та же молва гласитъ, что пріѣзжіе будутъ принимать блестящій кругъ избраннаго beau mond'а (молва слаба въ англійскомъ языкѣ и легче выражается на французскомъ) въ своемъ родовомъ Линкольнширскомъ замкѣ, который съ древнихъ временъ славится гостепріимствомъ. Въ честь ожидаемыхъ гостей въ Чизни-Вудѣ починили сломанную арку моста, и воды, возвращенныя въ надлежащія границы, текутъ мирно и составляютъ одно изъ лучшихъ украшеній вида, открывающагося изъ оконъ дома.
   Солнце обливаетъ холоднымъ яснымъ свѣтомъ обнаженныя вѣтви деревъ и одобрительно посматриваетъ, какъ рѣзкій вѣтеръ развѣваетъ листья и высохшій мохъ. Солнечные лучи скользятъ по парку, преслѣдуя тѣни бѣгущихъ отъ нихъ облаковъ, гонятся за ними, но схватить не могутъ, заглядываютъ въ окна и бросаютъ на портреты предковъ такія прихотливыя свѣтлыя пскры и полосы, какія и не спились живописцамъ. На портретъ миледи, висящій надъ большимъ каминомъ, падаетъ снопъ косыхъ лучей, и въ направленіи этихъ лучей есть что-то зловѣщее: кажется, будто они поражаютъ ее въ самое сердце, какъ ударъ кинжала.
   Подъ этимъ холоднымъ солнечнымъ свѣтомъ, въ этотъ рѣзкій вѣтренный день миледи и сэръ Лейстеръ садятся въ свою дорожную карету; позади кареты на особомъ сидѣніи помѣщаются горничная миледи и преданный слуга сэра Лейстера.
   Со звономъ и щелканьемъ бича выѣзжать они со двора Бристольскаго отеля на Вандомской площади; лошади, на которыхъ сидятъ верхомъ два центавра въ ботфортахъ и лакированныхъ шляпахъ, пробуютъ бросаться въ стороны и становиться на дыбы, вѣтеръ развиваетъ ихъ гривы и хвосты.
   Они ѣдутъ галопомъ между полуосвѣщенной колоннадой улицы Риволи и садомъ злополучнаго дворца обезглавленнаго короля, проѣзжаютъ площадь Согласія и Елисейскія поля и черезъ заставу Звѣзды выѣзжаютъ изъ Парижа.
   Правду сказать, путники ѣдутъ не такъ быстро, какъ хотѣлось бы миледи, ибо и здѣсь она смертельно скучала: концерты, собранія, опера, театръ, катанья -- все ей надоѣло, ей опостылѣлъ весь подлунный міръ.
   Въ послѣднее воскресенье парижскій бѣдный людъ веселился, играя съ дѣтьми между статуями и подстриженными деревьями Тюльери, прогуливаясь по двадцати человѣкъ въ рядъ въ Елисейскихъ поляхъ, забавляясь деревянными лошадками и собачьей комедіей; нѣкоторые въ мрачномъ соборѣ Богоматери болтали у подножія колоннъ при блескѣ колеблющагося пламени множества маленькихъ свѣчей въ заржавленныхъ люстрахъ. За стѣнами Парижа, въ окрестностяхъ, танцовали, любезничали, курили и пили, прогуливаясь по кладбищамъ, играли въ карты, домино, на бильярдѣ, слушали кваканье лягушекъ, смотрѣли фокусы оборванныхъ шарлатановъ.
   А миледи въ этотъ день терзалась: мрачное жестокое отчаяніе обхватило ее своими острыми когтями, какъ клещъ впилось въ ея сердце; она возненавидѣла свою служанку за ея веселое -настроеніе.
   Понятно поэтому, отчего ей все кажется, что они не достаточно скоро покидаютъ Парижъ.
   Она такъ устала душой, что не видитъ ничего свѣтлаго ни впереди, ни позади себя. Ея тоска окутала ее такими крѣпкими сѣтями, которыя она не въ силахъ разорвать; для нея осталось одно средство, правда не радикальное, но способное хоть на время утишить ее боль, это средство -- бѣжать отъ того послѣдняго мѣста, гдѣ она пробовала успокоиться.
   Вотъ покидаемый Парижъ уже вдали; пошли перекрещиваться безконечныя дороги, обставленныя деревьями въ зимнемъ уборѣ.
   Когда миледи оглядывается въ послѣдній разъ, Парижъ уже на нѣсколько миль позади, застава Звѣзды превратилась въ блестящую на солнцѣ бѣлую точку, а городъ кажется маленькимъ холмикомъ на равнинѣ, надъ которымъ возвышаются двѣ темныя четырехугольныя башни, и лучи свѣта наклонно спускаются по нимъ, какъ ангелы во снѣ Іакова.
   Сэръ Лейстеръ всегда доволенъ и рѣдко скучаетъ; когда ему нечего дѣлать, онъ можетъ заниматься созерцаніемъ своего величія; имѣть такой неистощимый предметъ для размышленій -- большое преимущество для человѣка.
   Прочитавъ письма, онъ откидывается въ уголъ экипажа и начинаетъ размышлять о томъ, какое важное значеніе имѣетъ для общества такой человѣкъ, какъ онъ.
   -- Сегодня вы получили необыкновенно много писемъ, говоритъ миледи послѣ долгаго молчанія. Она очень утомлена, потому что прочитала уже цѣлую страницу за то время, какъ проѣхали двадцать миль.
   -- Въ нихъ нѣтъ ничего новаго. Ничего рѣшительно.
   -- Мнѣ показалось, что длинное посланіе, то, что вы прочли первымъ,-- отъ мистера Телькингорна?
   -- Вы все замѣчаете! говоритъ съ восхищеніемъ сэръ Лейстеръ.
   -- Ахъ, этотъ Телькингорнъ! Несноснѣйшій человѣкъ! издыхаетъ миледи.
   -- Да, я долженъ еще извиниться передъ вами: онъ проситъ передать вамъ что-то, говоритъ сэръ Лейстеръ, отыскивая и развертывая письмо:-- я совершенно забылъ объ этомъ, потому что мы остановились для смѣны лошадей, какъ разъ когда я дочиталъ до этой приписки, онъ пишетъ... Сэръ Лейстеръ такъ медленно надѣваеть и такъ долго поправляетъ свои очки, что миледи начинаетъ немножко волноваться.-- Онъ пишетъ: "относительно права на дорогу"... ахъ! это не то мѣсто,-- простите! Онъ пишетъ... гм!.. а, вотъ оно: "покорнѣйше прошу передать мое нижайшее почтеніе миледи, которой, я надѣюсь, перемѣна мѣста принесетъ пользу. Сдѣлайте мнѣ честь передать ей, если только это будетъ ей интересно, что по ея возвращеніи я могу сообщить ей нѣчто относительно человѣка, который переписывалъ показаніе, возбудившее ея любопытство. Я видѣлъ его".
   Миледи наклоняется впередъ и высовывается изъ окна.
   -- Вотъ что онъ поручаетъ передать вамъ, оканчиваетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Мнѣ хотѣлось бы немного пройтись! говоритъ миледи, не отымая головы отъ окна.
   -- Пройтись? въ умиленіи переспрашиваетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Мнѣ хотѣлось бы немного пройтись, повторяетъ миледи такъ явственно, что ошибиться невозможно:-- пожалуйста, прикажите остановить экипажъ!
   Карету остановили. Преданный слуга соскакиваетъ съ запятокъ, распахиваетъ дверцу, откидываетъ подножку, повинуясь нетерпѣливому движенію руки миледи.
   Миледи выходитъ изъ экипажа такъ быстро и идетъ такъ скоро, что сэръ Лейстеръ, несмотря на свою крайнюю вѣжливость, не успѣваетъ ее догнать и остается позади. Однако черезъ двѣ-три минуты онъ ее нагоняетъ; она улыбается, отчего кажется еще прекраснѣе; взявъ его подъ руку, она идетъ съ нимъ впередъ, по черезъ четверть мили объявляетъ, что прогулка ей наскучила, и оба опять садятся въ карету.
   Шумъ колесъ и стукъ копытъ продолжаются еще около трехъ дней, сопровождаемые хлопаньемъ бича, звономъ колокольчиковъ и подскакиваньемъ центавровъ.
   Въ отеляхъ, гдѣ останавливаются сэръ Лейстеръ и миледи, ихъ взаимная предупредительность и вѣжливость служатъ предметомъ всеобщаго восхищенія.
   Содержательница "Золотой Обезьяны" говоритъ:-- не смотря на то, что милордъ гораздо старше миледи и могъ бы быть ея отцомъ, съ перваго взгляда видно, что они любятъ другъ друга.
   Одинъ замѣчаетъ, какъ милордъ, обнаживъ свою почтенную серебристую голову и держа шляпу въ рукѣ, подсаживаетъ миледи въ экипажъ; другой обращаетъ вниманіе на то, какъ миледи отвѣтила на любезность мужа, наклонивъ, въ знакъ благодарности, свою граціозную головку и нѣжно прикоснувшись къ его рукѣ своими пальчиками.
   Восхитительная картина!
   Только море, какъ безстрастная стихія, нисколько не цѣнитъ великихъ міра сего и обходится съ ними совершенно такъ, |;жъ и съ простыми смертными.
   Къ сэру Лейстеру оно вообще неблагосклонно: стоитъ ему ступить на палубу парохода и лицо его мгновенно покрывается зелеными пятнами на манеръ рокфорскаго сыра, и вся его аристократическая натура испытываетъ ужасныя потрясенія: море обходится съ нимъ, какъ крайній радикалъ. Впрочемъ, какъ только онъ сходитъ на землю, достоинство его возстановляется.
   Переночевавъ въ Лондонѣ, они ѣдутъ въ Чизни-Вудъ. Они въѣзжаютъ въ паркъ, когда день склоняется къ вечеру. Холодный воздухъ становится еще холоднѣе, рѣзкій вѣтеръ еще пронзительнѣе, по мѣрѣ того, какъ тѣни оголенныхъ деревьевъ въ лѣсу сливаются въ одну черную массу, по мѣрѣ того, какъ темнѣетъ даже на Дорожкѣ привидѣній, примыкающей къ западному фасаду дома и дольше освѣщаемой огненнымъ пламенемъ вечерней зари.
   Грачи, качаясь въ своихъ высокихъ жилищахъ на сучьяхъ вязовъ, кажется, заняты обсужденіемъ вопроса: кто сидитъ въ каретѣ, которая проѣзжаетъ подъ ними? Часть ихъ утверждаетъ, что это возвращаются хозяева Чизни-Куда, и оспариваютъ всѣхъ несогласныхъ съ такимъ предположеніемъ; затѣмъ всѣ смолкаютъ, какъ будто покончили съ этимъ вопросомъ, и вдругъ споръ опять разгорается, возбужденный одной упрямой птицей, которая съ соннымъ, по настойчивымъ видомъ противорѣчитъ всѣмъ своимъ карканьемъ.
   Оставивъ грачей качаться и каркать, карета приближается къ дому, гдѣ привѣтливо свѣтятся огоньки въ нѣсколькихъ окнахъ. Множество неосвѣщенныхъ оконъ придаетъ необитаемый видъ мрачному фасаду; съ прибытіемъ блестящаго общества, это вскорѣ измѣнится.
   Мистрисъ Роунсвель встрѣчаетъ пріѣзжихъ и съ глубокимъ реверансомъ принимаетъ пожатіе руки, которымъ по своему обычаю удостоилъ ее сэръ Лейстеръ.
   -- Какъ поживаете, мистрисъ Роунсвель, очень радъ васъ видѣть?
   -- Имѣю честь привѣтствовать васъ, сэръ Лейстеръ, и надѣюсь, что вы въ добромъ здоровья?
   -- Превосходно себя чувствую, мистрисъ Роунсвель.
   -- По восхитительному виду миледи надо полагать, что и онѣ въ добромъ здоровьи? продолжаетъ мистрисъ Роунсвель съ другимъ глубокимъ реверансомъ.
   Миледи, не тратя лишнихъ словъ, заявляетъ, что она очень устала, въ чемъ была увѣрена заранѣе; Роза стоить въ отдаленіи позади домоправительницы; миледи, несмотря ни на что, сохранила свою обычную наблюдательность и спрашиваетъ:
   -- Кто эта дѣвушка?
   -- Я взяла ее, чтобъ понемногу пріучить къ дѣлу, миледи. Ее зовувъ Роза.
   -- Роза, подойдите сюда.
   Миледи знакомъ подзываетъ дѣвушку и повидимому очень заинтересовалась ею.
   -- Знаете-ли, дитя мое, что вы очень хороши собою? говоритъ миледи, прикоснувшись къ ея плечу двумя пальчиками.
   Роза отвѣчаетъ:-- Нѣтъ, милэди.
   Она не знаетъ, что ей дѣлать, куда смотрѣть, и отъ смущенія она кажется еще прелестнѣе.
   -- Сколько вамъ лѣтъ?
   -- Девятнадцать, миледи.
   -- Девятнадцать задумчиво повторяетъ миледи.-- Берегитесь, чтобъ васъ не испортили лестью.
   -- Слушаю, миледи.
   Миледи своими нѣжными пальчиками въ перчаткѣ дотрогивается до ямочки на щекѣ дѣвушки и идетъ къ дубовой лѣстницѣ, гдѣ сэръ Лейстеръ поджидаетъ ее, какъ вѣрный рыцарь. Дэдлокъ-предокъ, изображенный на панели такимъ же толстымъ и глупымъ, какимъ былъ при жизни, смотритъ на эту сцену съ такимъ видомъ, какъ-будто ничего въ ней не понимаетъ; вѣроятно такое состояніе духа было ему болѣе всего свойственно въ дни королевы Елизаветы.
   Весь этотъ вечеръ Роза проводитъ въ комнатѣ ключницы и только и дѣлаетъ, что превозносятъ до небесъ леди Дэдлокъ: какъ она привѣтлива, граціозна, красива, изящна! Какой у нея нѣжный голосъ, какъ она деликатна! Роза едва почувствовала прикосновеніе ея пальчиковъ. Все это мистрисъ Роунсвель подтверждаетъ съ самодовольной гордостью, нѣсколько, впрочемъ, сдержанно выражаясь насчетъ привѣтливости миледи: она не вполнѣ увѣрена въ томъ, что миледи привѣтлива. Боже сохрани, чтобъ она позволила себѣ сказать неодобрительное слово о какомъ-нибудь изъ членовъ этой превосходной фамиліи, особенно о миледи, которою восхищается весь свѣтъ; но мистрисъ Роунсвель думаетъ, что еслибъ миледи была не такъ холодна и надменна, а держала бы себя немножко доступнѣе -- ее можно было бы назвать привѣтливой.
   -- Я почти готова пожалѣть, что у миледи нѣтъ дѣтей (мистрисъ Роунсвель прибавляетъ "почти", ибо положительно высказаться въ такомъ смыслѣ, что что нибудь въ семьѣ Дэдлоковъ могло быть лучше, чѣмъ оно есть,-- граничило бы въ ея глазахъ чуть что не съ богохульствомъ). Если бы у миледи была теперь взрослая дочь, у ноя былъ бы интересъ въ жизни, и это придало бы ей ту послѣднюю степень совершенства, которой ей только и не достаетъ.
   -- Пожалуй, бабушка, отъ этого бы она еще больше загордилась? спрашиваетъ Уаттъ. (Съѣздивши домой, онъ, какъ добрый внукъ, пріѣхалъ опять навѣстить бабушку).
   -- Другъ мой, я не привыкла употреблять и даже выслушивать слова: болѣе, еще и тому подобное, когда ихъ прилагаютъ къ миледи въ смыслѣ порицанія.
   -- Простите, бабушка. Но вѣдь миледи горда; развѣ это не правда.
   -- Еслибъ и правда, такъ у нея есть на то основанія: фамилія Дэдлоковъ всегда имѣла основаніе гордиться.
   -- Должно быть въ ихъ молитвенникахъ выпущено то мѣсто, гдѣ говорится о гордости и тщеславіи; должно быть эти страницы есть только въ молитвенникахъ обыкновенныхъ смертныхъ, говоритъ Уаттъ и спѣшитъ прибавить:-- Простите, бабушка! Я пошутилъ!
   -- Сэръ Лейстеръ и леди Дэдлокъ не могутъ быть предметомъ шутокъ, другъ мой.
   -- Сэръ Лейстеръ ни въ какомъ отношеніи не можетъ быть предметомъ шутки, и я почтительно прошу его прощенія. Бабушка, я думаю, что прибытіе хозяевъ и ожидаемые гости не могутъ препятствовать мнѣ, какъ и всякому другому путешетвеннику, пробыть еще денька два въ "Дэдлокскомъ Гербѣ?"
   -- Разумѣется, дитя мое.
   -- Я очень радъ, потому что... потому что страстно желаю поближе познакомиться съ прекрасными здѣшними окрестностями.
   Онъ бросаетъ взглядъ на Розу, которая опустила глаза и покраснѣла, но, согласно старой примѣтѣ, у нея должны бы горѣть уши, а не щеки, потому что въ эту минуту камеристка миледи говоритъ о ней съ величайшей запальчивостью.
   Этой дѣвушкѣ тридцать два года; она француженка откуда-то съ юга, изъ Авиньона или Марселя; черноволосая, съ большими темными глазами; ее можно бы назвать красивой, еслибы ея ротъ не напоминалъ кошку, еслибъ сна не морщила такъ сердито свое лицо съ рѣзко выдающимися челюстями и еслибъ ея черепъ не былъ такимъ выпуклымъ.
   Въ ея блѣдномъ лицѣ есть что-то язвительное и злобное; сверхъ того у нея удивительная способность видѣть углами глазъ, не поворачивая головы, отъ чего каждому пріятнѣе находиться подальше отъ нея, особенно, когда она не въ духѣ. Несмотря на то, что одѣвается она съ большимъ вкусомъ и носитъ много украшеній, она кажется прирученной волчицей.
   Она въ совершенствѣ пзучила всѣ свои обязанности и ознакомилась съ англійскимъ языкомъ настолько, что говорить, какъ англичанка. Слѣдовательно теперь она не лѣзетъ за словомъ въ карманъ и выливаетъ на Розу цѣлый ушатъ бранныхъ словъ за то, что та приглянулась миледи, презрительный смѣхъ, которымъ она сопровождаетъ свои рѣчи, такъ непріятенъ, что преданный слуга, обѣдающій съ ней въ эту минуту, почувствуетъ большое облегченіе, когда она наконецъ замолчитъ.
   -- Ха-ха-ха! Она, Гортензія, пять лѣтъ служитъ миледи, и всегда ее держали на почтительномъ разстояніи, а эту куклу миледи, какъ только вошла въ домъ, приласкала и какъ еще нѣжно! Ха-ха-ха! "Знаете ли вы, что вы очень хороши, дитя мое?-- Нѣтъ, миледи (хорошо, по крайней мѣрѣ, что сама дѣвчонка не заблуждается). Сколько вамъ лѣтъ, дитя мое? Берегитесь, чтобъ васъ не испортили лестью, дитя!-- Вотъ потѣха!
   Короче, мадемуазель Гортензія такъ поражена несправедливостью миледи, что но монетъ о ней забыть и повторяетъ свой ядовитый разсказъ всѣ слѣдующіе дни, когда за обѣдомъ собираются ея соотечественницы и другія дѣвушки, состоящія при пріѣзжихъ гостяхъ въ такомъ же званіи, какъ она сама при миледи; повторяетъ съ невыразимымъ наслажденіемъ, гримасничая, кидая свои косые взгляды углами глазъ и поджимая тонкія губы. Это выраженіе, обличающее дурное расположеніе духа, часто отражается и въ зеркалѣ миледи, разумѣется тогда" когда сама миледи не смотрятъ въ него.
   Теперь въ Чизни-Вудѣ заняты всѣ зеркала, многіе послѣ долговременнаго отдыха; они отражаютъ всякія лица: красивыя, глупыя, молодыя, старыя, но желающія казаться молодыми; цѣлую коллекцію лицъ, пріѣхавшихъ въ Чизни-Вудъ въ январѣ погостить на одну или на двѣ недѣли,-- лицъ, неустанно подстерегаемыхъ великосвѣтской молвой: этотъ могучій ловецъ передъ Господомъ начинаетъ свою охоту за ними съ перваго же дня ихъ появленія при С. Джемскомъ дворѣ и травѣ ихъ, какъ гончая съ острымъ чутьемъ, до тѣхъ поръ, пока смерть не загонитъ ихъ въ могилу.
   "Линкольнширскій уголокъ" ожилъ. Днемъ его лѣса оглашаются звуками выстрѣловъ и человѣческими голосами, всадники и экипажи оживляютъ аллеи парка, лакеи и слуги всякаго рода толкутся въ деревнѣ и въ трактирѣ съ гербомъ Дэдлоковъ; ночью можно видѣть издалека, какъ между деревьями, точно нитка драгоцѣнныхъ камней въ темной оправѣ, сверкаетъ рядъ освѣщенныхъ окопъ большой гостиной, той, гдѣ надъ каминомъ виситъ портретъ миледи. По воскресеньямъ холодная маленькая церковь нагрѣвается почти до тепла изящною толпой; господствующій тамъ обыкновенно запахъ тлѣнія отъ праха погребенныхъ Дэдлоковъ заглушается тончайшими духами.
   Собравшійся здѣсь блестящій кругъ избранныхъ совмѣщаетъ въ себѣ много ума, образованія, мужества, чести, красоты, добродѣтели, но со всѣми этими достоинствами есть въ немъ маленькій недостатокъ.
   Какой же?-- Дэндизмъ.
   Нѣтъ больше Георга W, чтобъ предписывать моды современнымъ дэнди. Жаль! Исчезли туго накрахмаленные шейные платки, величиною съ полотенце, исчезли сюртуки съ короткими таліями, фальшивыя икры, корсеты; нѣтъ женоподобныхъ, изнѣженныхъ, каррикатурныхъ щеголей, которые въ оперѣ падали въ обморокъ отъ восторга, такъ что ихъ надо было приводить въ чувство, поднося къ ихъ носу флаконъ съ нюхательными солями,-- нѣтъ тѣхъ франтовъ, которые могли натягивать на себя лосиные панталоны только при помощи четырехъ человѣкъ, ходили смотрѣть на казни и мучились угрызеніями совѣсти отъ того, что раздавили букашку. Нѣтъ старинныхъ дэнди, но дэндизмъ еще существуетъ въ этомъ избранномъ кругу, и дэндизмъ болѣе вреднаго сорта, выражающійся въ вещахъ несравненно болѣе опасныхъ, чѣмъ полотенца вмѣсто галстуковъ, или пояса, препятствующіе пищеваренію, безсмысленность которыхъ была очевидна для всякаго разумнаго человѣка. Да, дэндизмъ несомнѣнно существуетъ.
   Въ обществѣ, которое собралось въ Чизни-Вудѣ, присутствуетъ нѣсколько лицъ, дамъ и мужчинъ, зараженныхъ дэндизмомъ самой новѣйшей моды, напримѣръ, дэндизмомъ религіи. Эти господа изъ какой-то сантиментальной потребности въ возбужденіи нервовъ условились плакаться на недостатокъ вѣры въ народѣ, разумѣя вѣру въ такія вещи, которыя были испытаны и найдены заслуживающими вѣры. Выходитъ такъ, какъ-будто простолюдинъ какимъ-то чудомъ вдругъ потерялъ вѣру въ фальшивый шиллингъ, когда увидѣлъ, что его нигдѣ но берутъ. Эти господа, только для того, чтобъ сдѣлать народъ болѣе вѣрнымъ старинѣ и придать ему живописность, охотно остановили бы теченіе времени и вычеркнули бы изъ исторіи нѣсколько вѣковъ.
   Есть дамы и мужчины, которые держатся другой моды, не менѣе изящной, хотя и не новой; эти дамы и мужчины покрываютъ весь міръ густымъ слоемъ лака; они отвергаютъ грубую дѣйствительность; для нихъ все должно быть безжизненно, во красиво. Они обрѣли прочный душевный покой: никогда и ни отъ чего не приходятъ въ восторгъ, никогда и ничѣмъ не огорчаются, не волнуются никакими идеями. По ихъ мнѣнію, даже изящныя искусства должны пудриться и пятиться съ поклонами назадъ, не хуже лорда-камергера, должны наряжаться (руками портныхъ и модистокъ) по выкройкамъ модъ прошлыхъ поколѣніи и особенную заботу прилагать къ тому, чтобы не только не идти впереди вѣка, но и ни въ чемъ даже не подчиниться его вліянію.
   Есть здѣсь и милордъ Будль; онъ пользуется въ своей партіи большой извѣстностью и въ совершенствѣ знаетъ, что такое служебный постъ. Сидя съ сэромъ Дэдлокомъ за послѣобѣденной бутылкой вина, онъ съ большой важностью сообщаетъ ему, что положительно не видитъ, къ чему стремится нынѣшній вѣкъ; пренія не такія, какъ въ былое время. Палата не такая, даже Кабинетъ составляется не такъ, какъ прежде.
   Онъ рѣшительно недоумѣваетъ, что будетъ, если падетъ настоящее министерство: верховной власти будетъ очень трудно составить новое министерство, -- придется выбрать или лорда Кудля, или сэра Томаса Дудля, потому что герцогъ Фудль вѣроятно сочтетъ для себя невозможнымъ войти въ составъ министерства, если тамъ будетъ Гудль, такъ какъ они поссорились послѣ дѣла Худля. Итакъ, министерство внутреннихъ дѣлъ и предсѣдательство въ Палатѣ Общинъ придется отдать Джудлю, финансы Кудлю, колоніи Лудлю, вручить Мудлю портфель министра иностранныхъ дѣлъ, а что же дать Нудлю? Предложить предсѣдательство въ Совѣтѣ? Невозможно: это готовятъ для Пудля. Отдать Лѣсной департаментъ тоже нельзя, потому что это мѣсто годится развѣ только для Кудля. Что же изъ этого слѣдуетъ? А то, что государство въ опасности, на краю гибели и непремѣнно погибнетъ, ибо не можетъ дать соотвѣтствующаго мѣста Нудлю,-- и это вполнѣ очевидно и ясно для патріотизма сэра Лейстера Дэдлока.
   На противоположномъ концѣ стола достопочтенный Вильямъ Вуффи, членъ парламента, оспариваетъ это мнѣніе. Конечно, онъ не сомнѣвается, что государство идетъ къ гибели,-- въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія,-- но причину этого онъ приписываетъ Куффи. Еслибы еще въ то время, какъ Куффи впервые вступилъ въ парламентъ, вы обошлись съ нимъ какъ слѣдуетъ, воспрепятствовали бы ему перейти на сторону Дуффи и заставили бы соединиться съ Хуффи, вы привлекли бы такого значительнаго сторонника, такого ядовитаго оратора, какъ Гуффи, васъ поддерживалъ бы при выборахъ такой богачъ, какъ Хуффи, вы избавились бы отъ такихъ трехъ противниковъ, какъ Джуффи, Куффи и Луффи и могли бы опереться на Муффи, его блестящія способности и знаніе дѣла придали бы силу вашему управленію, теперь же вы зависите отъ простого каприза какого нибудь Пуффля!
   Мнѣнія дѣлятся по этому пункту и по другимъ не столь важнымъ, но для всего блестящаго общества избранныхъ вполнѣ очевидно, что страна не можетъ имѣть другихъ интересовъ, кромѣ Будля и его партіи, и Вуффи и его партіи.
   Есть и другіе актеры для этой сцены, во они пока въ резервѣ. Есть огромное число сверхштатныхъ, къ которымъ можно, при случаѣ, обратиться, на которыхъ можно разсчитывать для аплодисментовъ и шиканья (какъ на театральной сценѣ), но Будль, Вуффи, ихъ преемники, семейства, наслѣдники, исполнители, администраторы и агенты,-- вотъ первостепенные актеры, вотъ природные руководители и вожаки, и другихъ не появится на сценѣ во вѣки вѣковъ.
   Какъ бы то ни было, Чизни-Вудъ биткомъ набитъ гостями: изящнымъ камеристкамъ знатныхъ леди приходится тѣсниться, и сердца ихъ полны жгучаго недовольства; но помѣстить ихъ лучше нельзя, такъ какъ все полнымъ-полно. Во всемъ замкѣ свободна только одна комната,-- комната въ башнѣ. Она не принадлежитъ къ числу самыхъ лучшихъ; обстановка въ ней хотя и удобная, но простая, старомодная и носитъ какой-то дѣловой характеръ,-- это комната мистера Телькингорна. Ее не отдадутъ никому другому, такъ какъ мистеръ Телькингорнъ можетъ прибыть съ минуты на минуту. Но.пока его нѣтъ. Онъ обыкновенно появляется такъ: въ одно прекрасное утро приходитъ въ паркъ пѣшкомъ изъ деревни, проходитъ прямо въ свою комнату, какъ-будто никогда ее и не покидалъ, черезъ служанку увѣдомляетъ сэра Лейстера о своемъ прибытіи, на случай, еслибъ онъ понадобился, и за десять минутъ до обѣда появляется у дверей библіотеки. Ночью онъ засыпаетъ въ своей башенкѣ подъ жалобный скрипъ флюгера, который вертится какъ-разъ надъ его головой, а по утрамъ, передъ завтракомъ, если погода хороша, можно видѣть, какъ его высокая черная фигура шагаетъ по террасѣ, напоминая грамаднаго прогуливающагося ворона.
   Каждый день передъ обѣдомъ миледи ищетъ его глазами во мракѣ библіотеки, но его все нѣтъ. Каждый день во время обѣда она бросаетъ взглядъ на тотъ конецъ стола, гдѣ былъ бы поставленъ ему приборъ, еслибы онъ пріѣхалъ, но нѣтъ лишняго прибора. Каждый вечеръ миледи спрашиваетъ у своей горничной: мистеръ Телькингорнъ пріѣхалъ?
   Отвѣть всегда одинъ и тотъ же:-- нѣтъ еще, миледи.
   Однажды, выслушавъ этотъ отвѣтъ, миледи, которой тогда расчесывали волосы, погрузилась въ глубокую задумчивость. Вдругъ она увидѣла въ зеркалѣ, что черные глаза ея служанки слѣдятъ за ней съ жаднымъ любопытствомъ.
   -- Потрудитесь заняться своимъ дѣломъ, замѣтила она мадемуазель Гортензіи: -- вы можете выбрать другое время, чтобъ любоваться своей красотой.
   -- Прошу прощенья. Я любуюсь красотой миледи.
   -- И въ такомъ случаѣ это совершенно лишнее.
   Разъ послѣ обѣда, незадолго до солнечнаго заката, когда яркія группы гостей, оживлявшія послѣдніе два часа Дорожку привидѣній, уже разошлись и на террасѣ оставались только сэръ Лейстеръ и миледи, явился, наконецъ, мистеръ Телькингорнъ. Онъ подошелъ своимъ обычнымъ размѣреннымъ шагомъ, который никогда не ускорялъ и не замедлялъ. На лицѣ его была обычная маска непроницаемости -- если только это была маска -- и казалось, что въ каждой складкѣ его платья сидятъ фамильные секреты. Но искренно ли онъ преданъ великимъ міра сего, или только отдаетъ имъ за извѣстную плату свои услуги,-- это остается тайной, и онъ хранитъ эту тайну такъ же крѣпко, какъ и тайны своихъ довѣрителей. Въ этомъ отношеніи онъ самъ себѣ повѣренный, который никогда не обманетъ.
   -- Какъ поживаете, мистеръ Телькингорнъ? спрашиваетъ баронетъ, подавая ему руку.
   Мистеръ Телькингорнъ совершенно здоровъ и сэръ Лейстеръ тоже совершенно здоровъ, и всѣ трое чрезвычайно этимъ довольны.
   Законникъ, заложивъ руки за сппну, прогуливается по террасѣ рядомъ съ баронетомъ; миледи идетъ рядомъ съ мужемъ по другую сторону.
   -- Мы давно вабъ поджидали, любезно замѣчаетъ сэръ Лейстеръ.-- Это должно означать: мы помнимъ о вашемъ существованіи, мистеръ Телькингорнъ, даже тогда, когда васъ нѣтъ на лицо, чтобъ напоминать объ этомъ своимъ присутствіемъ; мы оставляемъ уголокъ въ своей памяти для васъ, сэръ,-- замѣтьте это!
   Мистеръ Телькингорнъ отлично понимаетъ; онъ почтительно склоняетъ голову, говоритъ, что весьма обязанъ и добавляетъ:
   -- Я прибылъ бы сюда гораздо раньше, еслибъ меня но задержали нѣкоторыя справки по вашему процессу съ Бойторномъ.
   -- Совершенно недисциплинированный человѣкъ, личность въ высшей степени опасная во всякомъ обществѣ, съ самымъ дурнымъ направленіемъ, внушительно замѣчаетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Онъ упрямъ, говоритъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Меня это ничуть не удивляетъ, упрямство свойственно такому человѣку, говоритъ сэръ Лейстеръ, хотя самъ производитъ впечатлѣніе самаго упрямаго изъ смертныхъ.
   -- Вопросъ въ томъ, согласитесь ли вы пойти на какія-нибудь уступки? продолжаетъ юристъ.
   -- Ни на какія, отвѣчаетъ сэръ Лейстеръ:-- Мнѣ уступать?!
   -- Я не имѣлъ въ виду какихъ-либо важныхъ уступокъ. Я знаю, что вы не откажетесь отъ своихъ правъ. Я разумѣлъ второстепенные пункты.
   -- Мистеръ Телькингорнъ, отчеканиваетъ сэръ Лейстеръ:-- въ моемъ дѣлѣ съ мистеромъ Бойторномъ не можетъ быть рѣчи о второстепенныхъ пунктахъ. Я пойду дальше и замѣчу, что никакъ не могу согласиться съ тѣмъ, чтобъ какое бы то ни было мое право можно было признать второстепеннымъ. Говоря такъ, я отношу это не столько къ себѣ, какъ къ личности, сколько къ моимъ фамильнымъ правамъ, которыя я обязанъ поддерживать,
   Мистеръ Телькингорпъ еще разъ почтительно склоняетъ свою голову и говоритъ:
   -- Теперь у меня есть инструкціи. Мистеръ Бойторнъ задастъ намъ много хлопотъ.
   -- Это ужъ такой безпокойный характеръ, прерываетъ его сэръ Лейстеръ:-- онъ кажется на то и созданъ, чтобъ надоѣдать порядочнымъ людямъ! У него отвратительный характеръ; пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ его бы судили и пытали въ лондонской тюрьмѣ, какъ соучастника въ какомъ-нибудь процессѣ демагоговъ, и навѣрное подвергли бы строгому наказанію.
   Послѣ минутной паузы сэръ Лейстеръ добавляетъ:
   -- Повѣсили бы, колесовали или четвертовали.
   И, произнеся этотъ смертный приговоръ своему противнику, сэръ Лейстеръ видимо снялъ съ своей благородной груди огромную тяжесть и успокоился, какъ-будто приговоръ былъ узко приведенъ въ исполненіе.
   -- Однако наступаетъ уже ночь, становится холодно и миледи можетъ простудиться, говорить онъ:-- войдемъ въ комнаты, мой другъ.
   Они поворачиваютъ къ входной двери, и тутъ миледи въ первый разъ обращается къ мистеру Телькингорну.
   -- Вы поручали передать мнѣ что-то относительно того лица, о почеркѣ котораго я какъ-то васъ спросила. Съ вашей стороны очень любезно помнить такое ничтожное обстоятельство, я сама совсѣмъ о немъ забыла, и ваша приписка въ письмѣ къ сэру Лейстеру напомнила мнѣ о немъ. Не могу представить себѣ, что могъ напомнить мнѣ такой почеркъ, по, несомнѣнно, что-то напомнилъ.
   -- Что-то напомнилъ? повторяетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Да, должно быть, что-нибудь напомнилъ, если я его тогда замѣтила, беззаботно отвѣчаетъ миледи:-- и вы, въ самомъ дѣлѣ, взяли на себя трудъ разыскать писавшаго эту бумагу, какъ вы ее называли?.. показаніе?
   -- Да.
   -- Странное названіе!
   Они проходятъ въ эту минуту мрачную столовую нижняго этажа, освѣщаемую днемъ двумя большими окнами. Теперь здѣсь полумракъ. Огонь бросаетъ яркій свѣтъ на панели стѣнъ и слабо отражается въ оконныхъ стеклахъ; при блѣдномъ и холодномъ освѣщеніи осенняго заката виднѣется окружающій ландшафтъ, по которому, подъ свистъ холоднаго вѣтра, медленно стелется сѣрый туманъ, единственный путникъ, кромѣ громады тучъ.
   Миледи опускается въ большое кресло по одну сторону камина, сэръ Лейстеръ помѣщается въ другомъ креслѣ -- напротивъ; стряпчій становится передъ огнемъ и защищаетъ отъ него лицо ладонью лѣвой руки; такимъ образомъ, ему удобнѣй слѣдить за миледи.
   -- Да, я навелъ справки объ этомъ человѣкѣ и разыскалъ его, говоритъ мистеръ Телькингорнъ,-- но страннѣе всего то, что я нашелъ его...
   -- Не совсѣмъ приличнымъ? подсказываетъ миледи томнымъ голосомъ.
   -- Я нашелъ его мертвымъ.
   -- Богъ мой! восклицаетъ сэръ Лейстеръ, пораженный не столько самимъ фактомъ, сколько нелѣпостью выбранной для разговора темы.
   -- Я пришелъ въ его квартиру -- жалкое гнѣздо нищеты,-- и нашелъ его мертвымъ.
   Сэръ Лейстеръ вмѣшивается:
   -- Извините меня, мистеръ Телькингорнъ, но я думаю, чѣмъ меньше говорить о такихъ вещахъ...
   -- Пожалуйста, сэръ Лейстеръ, дайте мнѣ выслушать до конца, это какъ разъ подходящій разсказъ для сумерекъ, перебиваетъ миледи:-- Такъ вы нашли его мертвымъ? Это ужасно.
   Мистеръ Телькингорнъ утвердительно киваетъ головой и продолжаетъ:
   -- Отъ своей ли руки...
   Сэръ Лейстеръ опять пытается что-то возразить:
   -- По чести... по истинѣ...
   -- Пожалуйста, дайте мнѣ дослушать, останавливаетъ его миледи.
   -- Ваша воля -- законъ, моя милая, но я долженъ сказать...
   -- Вамъ нечего сказать! Продолжайте мистеръ Телькингорнъ.
   Сэръ Лейстеръ изъ любезности уступаетъ женѣ, но про себя все-таки думаетъ, что говорить о подобныхъ вещахъ, о такой грязи особамъ высшаго общества -- это по истинѣ... по истинѣ...
   Мистеръ Телькингорнъ возобновляетъ свой разсказъ съ возмутительнымъ спокойствіемъ:
   -- Я остановился на томъ, что нельзя сказать утвердительно, было ли это самоубійство, или нѣтъ, но во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что онъ умеръ отъ своей собственной руки, хотя осталось неизвѣстнымъ, послѣдовала ли смерть случайно, или самоубійство было совершено съ заранѣе обдуманнымъ измѣреніемъ. Присяжные на коронерскомъ слѣдствіи рѣшили, что онъ отравился случайно.
   -- Что за человѣкъ былъ этотъ несчастный? спрашиваетъ миледи.
   Стряпчій качаетъ головой.
   -- Трудно сказать. Онъ жилъ въ страшной нищетѣ и грязи; лицо у него было какъ у цыгана, волосы и борода нестрижены, нечесаны; судя по всему, я отнесъ бы его къ подонкамъ человѣческаго общества, но докторъ убѣжденъ, что когда-нибудь онъ занималъ лучшее положеніе въ свѣтѣ и видомъ былъ не таковъ.
   -- Какъ же звали это жалкое созданіе?
   -- Его звали такъ, какъ онъ самъ себя назвалъ, настоящаго имени никто не зналъ.
   -- Даже и тѣ, кто ухаживалъ за нимъ передъ смертью?
   -- За нимъ никто не ухаживалъ: его нашли уже мертвымъ, я его и нашелъ.
   -- И не нашлось никакого указанія...
   -- Никакого.
   Послѣ нѣкотораго размышленія стряпчій прибавляетъ:
   -- Въ квартирѣ былъ старый чемоданъ, но тамъ не оказалось никакихъ бумагъ.
   Впродолженіе этого короткаго разговора миледи и мистеръ Телькингорнъ держатъ себя совершенно такъ же, какъ всегда; правда, они пристально глядятъ другъ на друга, что, впрочемъ, весьма понятно при разговорѣ на такую необычную тему. Сэръ Лейстеръ все время упорно смотритъ въ огонь съ выраженіемъ лица точь въ точь такимъ, какъ у того Дэдлока, портретъ котораго украшаетъ входную лѣстницу. Но вотъ разсказъ оконченъ, и онъ съ надменнымъ видомъ возобновляетъ свой протестъ:
   -- Немыслимо, чтобы какое-нибудь сцѣпленіе идей могло напомнить миледи этого несчастнаго,-- можетъ быть, впрочемъ, что въ качествѣ писца онъ писалъ просьбы о вспомоществованіи, какія получаетъ миледи. Во всякомъ случаѣ, онъ, сэръ Лейстеръ, надѣется, что больше ничего не услышитъ о предметѣ, столь далекомъ отъ того положенія, какое миледи занимаетъ въ свѣтѣ.
   -- Конечно, эти вещи ужасны, но на минуту онѣ могутъ заинтересовать, говоритъ миледи, кутаясь въ свою пушистую мантилью:-- Будьте такъ добры, мистеръ Телькингорнъ, отворите мнѣ дверь!
   Мистеръ Телькингорнъ распахиваетъ и придерживаетъ дверь съ выраженіемъ глубокаго почтенія, и пропускаетъ миледи; она проходитъ мимо него съ обычнымъ усталымъ видомъ, но походка ея по обыкновенію исполнена смѣлой граціи.
   Мистеръ Телькингорнъ и миледи встрѣчаются въ тотъ же день за обѣдомъ, встрѣчаются и на слѣдующій день, встрѣчаются ежедневно впродолженіе многихъ дней. Леди Дэдлокъ, какъ и всегда -- божество томное, окруженное поклоненіемъ; но несмотря на фиміамъ, который ей воскуряютъ со всѣхъ сторонъ, она по прежнему смертельно скучаетъ на своемъ алтарѣ. Мистеръ Телькингорнъ, какъ и всегда, изображаетъ собою безмолвное хранилище благородныхъ тайнъ и удивительно умѣетъ быть совсѣмъ какъ дома въ совершенно чуждой для него сферѣ. Оба они удѣляютъ другъ другу такъ мало вниманія, какъ только возможно для людей, живущихъ подъ одною крышею.
   Очень можетъ быть, что мистеръ Телькингорнъ неутомимо подстерегаетъ миледи и не перестаетъ подозрѣвать ее, не довѣряя ея сдержанности; очень можетъ быть, что чѣмъ меньше вниманія, повидимому, обращаетъ онъ на нее, тѣмъ больше она на сторожѣ; очень можетъ быть, что каждый изъ нихъ готовъ дать многое, чтобъ только узнать, что знаетъ другой.
   Но до поры до времени все это скрыто въ глубокихъ тайникахъ ихъ душъ.
   

ГЛАВА XIII.
Разсказъ Эсфири.

   Много разъ мы держали совѣтъ о томъ, какую профессію избрать Ричарду; сперва, по желанію мистера Джерндайса, мы обсуждали этотъ вопросъ безъ него, потомъ и онъ принялъ участіе въ нашихъ совѣщаніяхъ, но долго мы не могли прійти ни къ какому рѣшенію: Ричардъ говорилъ, что онъ на все согласенъ. Когда мистеръ Джерндайсъ высказывалъ опасеніе, не поздно ли уже Ричарду по годамъ поступать во флотъ, оказалось, что Ричардъ думаетъ, что пожалуй и поздно; когда мистеръ Джерндайсъ спрашивалъ его мнѣнія относительно военной службы,-- Ричардъ отвѣчалъ: мысль недурна. Когда мистеръ Джерндайсъ совѣтывалъ ему хорошенько обдумать -- было ли его прежнее влеченіе къ морю обыкновенной мальчишеской фантазіей или серьезной склонностью, Ричардъ отвѣчалъ:-- Очень часто я самъ задавалъ себѣ этотъ вопросъ, но рѣшить не могъ.
   По этому поводу мистеръ Джерндайсъ говорилъ мнѣ:
   -- Не могу утверждать, чтобы въ нерѣшительности его характера была виновата исключительно та, сотканная изъ проволочекъ и неопредѣленности, юридическая паутина, которая опутываетъ этого мальчика со дня его рожденія, но не сомнѣваюсь, что, въ числѣ другихъ своихъ грѣховъ, судъ повиненъ и въ этомъ. Онъ зародилъ или по крайней мѣрѣ развилъ въ Ричардѣ привычку откладывать всякое рѣшеніе, разсчитывать на какую нибудь счастливую случайность, относиться ко всему на свѣтѣ нерѣшительно и неопредѣленно. Подъ вліяніемъ окружающихъ обстоятельствъ часто мѣняется характеръ людей пожилыхъ и уже установившихся, и странно было бы ожидать, что на этомъ мальчикѣ не отразятся вредныя вліянія его дѣтства.
   Я соглашалась съ этимъ, но находила, что надо было отчасти винить и воспитаніе Ричарда за то, что оно не противодѣйствовало этимъ вреднымъ вліяніямъ и не дисциплинировало его характеръ. Онъ пробылъ восемь лѣтъ въ училищѣ, гдѣ, насколько я помню, упражнялся лишь въ искусствѣ сочинять латинскіе стихи, и научился писать ихъ въ совершенствѣ и всякими размѣрами, но я никогда не слыхала, чтобъ тамъ хоть сколько нибудь позаботились изучить его склонности, подмѣтить недостатки и приспособить къ нимъ его воспитаніе. Напротивъ, онъ долженъ былъ приспособляться къ латинскимъ стихамъ; правда, что этотъ предметъ изучался такъ тщательно, что, еслибъ Ричардъ пробылъ въ училищѣ до глубокой старости, онъ и тогда постоянно совершенствовался бы въ латинскомъ стихосложеніи, пока для расширенія образованія не постарался бы забыть, какъ пишутся стихи.
   Конечно, латинскіе стихи прекрасны, они удивительно содѣйствуютъ развитію юношества, въ высшей степени пригодны для разныхъ случаевъ и остаются въ памяти на всю жизнь, по вопросъ:не полезнѣе было бы для Ричарда, еслибъ въ школѣ онъ изучилъ ихъ поменьше, а его самого изучили бы побольше.
   Я настолько невѣжественна, что не знаю даже, писали ли юные классики древней Греціи и Рима столько стиховъ, сколько ихъ пишутъ по гречески и по латыни наши школьники; я не знаю, есть ли еще кромѣ Англіи страна, гдѣ былъ бы введенъ такой обычай?
   Ричардъ задумчиво говорилъ вамъ:
   -- Я не имѣю ни малѣйшаго представленія о томъ, кѣмъ я желалъ бы быть; только знаю навѣрное, что не поступлю въ духовное званіе, въ остальномъ же это для меня почти то же, что игра въ орелъ и рѣшетку.
   -- Нѣтъ ли у тебя склонности къ профессіи Кенджа? спросилъ его мистеръ Джерндайсъ.
   -- Право не знаю... Я очень люблю греблю, а молодые клерки проводятъ много времени въ катаньяхъ на шлюпкѣ. Это отличная профессія!
   -- Медицина... предложилъ было мистеръ Джерндайсъ.
   -- Вотъ это дѣло! вскричалъ Ричардъ.
   (Я почти увѣрена, что никогда прежде онъ онъ не думалъ о медицинѣ).
   -- Вотъ это дѣло! повторялъ Ричардъ съ величайшимъ энтузіазмомъ.-- Положительно медицина мое призваніе: Ричардъ Карстонъ Д. М.!
   Онъ не шутилъ, хотя и заливался самымъ искреннимъ смѣхомъ; онъ объявилъ, что профессія избрана, и чѣмъ болѣе онъ о ней думалъ, тѣмъ она для него привлекательнѣе,-- "что можетъ быть выше искусства исцѣлять людей?" Ему казалось, что онъ самъ пришелъ къ этому заключенію,-- счастливое заблужденіе!-- самъ онъ никогда не могъ бы рѣшить, къ чему онъ болѣе всего склоненъ: онъ радостно ухватился за новую мысль, чтобъ только избавиться отъ тягостныхъ размышленій.
   Желала бы я знать, всегда ли латинскіе стихи приводятъ къ такому результату, или же Ричардъ представляетъ единич ный случай?
   Мистеру Джерндайсу стоило большого труда завести съ нимъ серьезный разговоръ, обратить его вниманіе на то, какъ важно здраво обсудить принимаемое рѣшеніе, чтобы не ошибиться. Послѣ такихъ разговоровъ Ричардъ становился чуточку серьезнѣе, но неизмѣнно кончалъ тѣмъ, что увѣрялъ меня и Аду,-- что "все обстоитъ благополучно", и сейчасъ же заговаривалъ о другомъ.
   -- Клянусь небомъ! восклицалъ мистеръ Бойторнъ (нужно ли говорить, какъ горячо интересовался онъ этимъ вопросомъ, какое живое участіе принялъ въ обсужденіи его? Думаю, что нѣтъ, ибо онъ ничего не дѣлалъ въ половину). Я чертовски радъ, что встрѣчаю молодого человѣка, пылко и благородно освящающаго себя этому высокому призванію. Чѣмъ больше пылкости онъ вложитъ въ это святое дѣло, тѣмъ лучше для человѣчества и тѣмъ хуже для корыстолюбивыхъ заправилъ, презрѣнныхъ плутовъ, которые постарались сдѣлать это славно искусство самымъ невыгоднымъ. Низко и подло назначать такое мизерное вознагражденіе корабельнымъ врачамъ! Будь моя воля, я бы сказалъ господамъ членамъ Совѣта Адмиралтейства: вотъ вамъ двадцать четыре часа сроку, или измѣните эту систему, или я подвергаю васъ сложному перелому обѣихъ ногъ и запрещаю врачамъ подавать вамъ помощь подъ страхомъ каторжныхъ работъ!
   -- Дай имъ хоть недѣлю сроку, попросилъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Ни подъ какимъ видомъ! Двадцать четыре часа, ни секунды больше! кричалъ мистеръ Бойторнъ.-- Что-же касается всѣхъ этихъ корпорацій, приходскихъ общинъ и тому подобныхъ собраній олуховъ и болвановъ, болтающихъ пустяки объ этомъ предметѣ,-- ихъ всѣхъ надо сослать на ртутные рудники и на всю жизнь, хотя бы только для того, чтобы не допустить ихъ осквернять англійскій языкъ,-- языкъ, на которомъ говорятъ во всемъ подлунномъ мірѣ. А этимъ господамъ, которые низко эксплуатируютъ благородныхъ юношей, отдавшихъ свои лучшіе годы наукѣ, вознаграждая ихъ за долголѣтнее и дорого стоющее обученіе, за ихъ неоцѣненныя услуги такъ, что этой подачкой не удовлетворился бы ни одинъ жалкій писарь,-- этимъ господамъ я свернулъ бы шеи и для назиданія выставилъ бы ихъ головы въ медицинской академіи, чтобъ всѣ члены медицинской корпораціи, молодые въ особенности, могли во-очію убѣдиться, до какой степени толщины можетъ достигнуть человѣческій черепъ.
   Закончивъ эту грозную тираду, онъ обернулся къ намъ съ пріятнѣйшей улыбкой и внезапно залился такимъ неудержимымъ хохотомъ, что, будь это не онъ, а кто-нибудь другой, можно было подумать, что онъ лопнетъ отъ напряженія.
   Когда истекъ срокъ, данный Ричарду мистеромъ Джерндайсомъ на размышленіе, онъ продолжалъ утверждать, что его выборъ сдѣланъ, и успокопвать меня и Аду, что "все обстоитъ прекрасно". Было рѣшено пригласить на совѣтъ мистера Кенджа. Мистеръ Кенджъ пожаловалъ къ обѣду; онъ развалился въ креслѣ, вертѣлъ свои очки, говорилъ своимъ сладкозвучнымъ голосомъ,-- словомъ, продѣлалъ буквально все то, что запечатлѣлось въ моей памяти еще съ тѣхъ поръ, какъ я видѣла его, когда была ребенкомъ.
   -- Да-а, это хорошая профессія, мистеръ Джерндайсъ, очень, очень хорошая, говорилъ Кенджъ.
   Опекунъ замѣтилъ, взглянувъ на Ричарда:
   -- Да, но подготовительныя занятія требуютъ большого прилежанія.
   -- О, безъ сомнѣнія, требуютъ большого прилежанія, подтвердилъ Кенджъ.
   -- Впрочемъ, въ большей или меньшей степени, прилежаніе необходимо при всякихъ серьезныхъ занятіяхъ; труда не избѣжать, какую не выбрать карьеру, продолжалъ опекунъ.
   -- Конечно, опять подтвердилъ Кенджъ.-- И безъ сомнѣнія, мистеръ Ричардъ Карстонъ, столь блестящимъ образомъ зарекомендовавшій себя -- если можно такъ выразиться,-- подъ сѣнью классическаго дерева, гдѣ протекли его юные годы, примѣнитъ на томъ славномъ поприщѣ, куда поступаетъ, принципы и знанія, пріобрѣтенныя версификаціей стиховъ на томъ языкѣ, на которомъ одинъ поэтъ сказалъ, если не ошибаюсь, такъ: "поэтомъ нельзя сдѣлаться, а надо родиться".
   -- Можете быть увѣрены, я сдѣлаю все, что могу, чтобъ добиться цѣли, сказалъ Ричардъ со всѣмъ свойственнымъ ему чистосердечіемъ.
   Мистеръ Кенджъ учтиво склонилъ голову.
   -- Превосходно. Теперь, когда мистеръ Ричардъ завѣрилъ насъ, что онъ разсчитываетъ добиться цѣли и сдѣлаетъ для этого все, что въ его власти (легкіе кивки мистера Кенджа осторожно, но явственно подчеркиваютъ послѣднія слова), теперь, мистеръ Джерндайсъ, намъ остается только изыскать лучшій способъ для достиженія цѣли его стремленій. Теперь вопросъ въ томъ, куда помѣстить въ настоящее время мистера Ричарда? Имѣется ли въ виду какой-нибудь врачъ-практикъ, пользующійся достаточной извѣстностью?
   -- Кажется, Рикъ, у тебя никого еще нѣтъ въ виду? спросилъ опекунъ.
   -- Никого, сэръ.
   -- Такъ съ. Теперь относительно мѣстопребыванія. Составили ли вы какой-нибудь опредѣленный планъ на этотъ счетъ? спросилъ Кейджъ.
   -- Н-нѣтъ, отвѣчалъ Ричардъ.
   -- Такъ-съ, еще разъ отмѣтилъ Кенджъ.
   -- Я желалъ бы нѣкотораго разнообразія, то есть, поправился Ричардъ,-- по возможности обширнаго круга для наблюденій.
   -- Вполнѣ основательное желаніе, одобрилъ мистеръ Кенджъ.-- Я полагаю, мистеръ Джерндайсъ, что не можетъ быть ничего легче, какъ устроить это дѣло. Прежде всего намъ надо найти подходящаго врача-практика, въ чемъ затрудненія не встрѣтится, какъ только станетъ извѣстно наше желаніе и,-- надо ли добавить?-- предлагаемое нами денежное вознагражденіе; трудность будетъ заключаться лишь въ выборѣ. Во-вторыхъ, намъ надо выполнить кое-какія формальности, которыя въ наше время требуются отъ тѣхъ, кто состоитъ подъ опекой суда. Въ скорости мы будемъ вполнѣ удовлетворены и добьемся цѣли, говоря словами мистера Ричарда. Замѣчательное совпаденіе! вдругъ воскликнулъ мистеръ Кенджъ и добавилъ съ оттѣнкомъ меланхолія въ голосѣ и улыбкѣ:-- Одно изъ тѣхъ, которыя не можетъ объяснить нашъ слабый умъ при современномъ ограниченномъ кругѣ нашихъ знаній!-- Не странно ли: у меня есть двоюродный братъ, медикъ, который, мнѣ кажется, какъ разъ подходитъ къ вашимъ требованіямъ, и, какъ мнѣ кажется, согласился бы на ваше предложеніе,-- я, конечно, не могу поручиться за его согласіе, такъ же, какъ и за ваше, но мнѣ кажется, онъ взялъ бы мистера Ричарда.
   Это предложеніе пришлось очень кстати, и было рѣшено, что мистеръ Кенджъ повидается со своимъ двоюроднымъ братомъ.
   Мистеръ Джерндайсъ еще прежде обѣщалъ свозить насъ на мѣсяцъ или на два въ Лондонъ; теперь мы рѣшили, что поѣдемъ вмѣстѣ съ Ричардомъ и заодно устроимъ его.
   Спустя недѣлю уѣхалъ отъ насъ мистеръ Бойторнъ; мы покинули Холодный домъ и поселились въ Лондонѣ, въ веселенькой квартирѣ въ Оксфордъ-Стритѣ, надъ лавкою обойщика.
   Все въ Лондонѣ насъ поражало; мы цѣлые дни проводили внѣ дома, осматривая достопримѣчательности, которымъ, казалось. конца не будетъ; съ восторгомъ посѣщали мы театры и видѣли всѣ пьесы, какія стоило смотрѣть. Упоминаю объ этомъ потому, что въ театрѣ я опять встрѣтилась съ мистеромъ Гуппи и съ этого времени онъ опять сталъ мнѣ надоѣдать.
   Въ одинъ прекрасный вечеръ мы съ Адой сидѣли въ ложѣ, Ричардъ занималъ свое любимое мѣсто позади кресла Ады; случайно взглянувъ въ партеръ, я увидѣла мистера Гуппи съ невозможно прилизанными волосами; онъ смотрѣлъ на меня въ упоръ, придавъ своему лицу выраженіе мрачнаго отчаянія. За все представленіе онъ ни разу не взглянулъ на актеровъ, а магнетизировалъ меня своимъ жалобнымъ взоромъ, и все время съ лица его не сходило заученное выраженіе глубокой скорби и безпредѣльнаго унынія.
   Хотя все это было и смѣшно, но страшно меня стѣсняло и отравило мнѣ удовольствіе на весь вечеръ. Съ этого времени, когда бы мы ни пришли въ театръ, всякій разъ я имѣла удовольствіе видѣть въ партерѣ эту фигуру съ устремленнымъ на меня умоляющимъ взоромъ, съ тѣмъ же унылымъ видомъ, съ прилизанными волосами и въ невѣроятныхъ размѣровъ отложныхъ воротничкахъ.
   Случалось, что мы пріѣзжали въ театръ и его еще не было; я начинала надѣяться, что онъ вовсе не придетъ; но когда я, заинтересовавшись спектаклемъ, совершенно забывала про мистера Гуппи, я вдругъ встрѣчала его томный взиръ и могла быть увѣрена, что до конца вечера онъ ужъ не оставитъ меня въ покоѣ.
   Не могу выразить, какъ это мнѣ было несносно: если бы онъ хоть причесалъ иначе волоса, хоть спряталъ бы свои воротнички, а то вѣчно лицезрѣть ту же глупую фигуру съ вытаращенными глазами, съ тѣмъ же глупымъ видомъ, долженствующимъ изображать мрачную меланхолію!
   Меня такъ стѣсняло вѣчно чувствовать на себѣ его взглядъ, что я не могла ни смѣяться, ни плакать во время спектакля, ни шевельнуться, ни говорить,-- мнѣ казалось, будто я связана и двигаюсь не такъ, какъ всегда.
   Я не могла уйти, въ аванъ-ложу, потому что Ада и Ричардъ привыкли, что я всегда была подлѣ нихъ, и если бъ меня замѣнилъ кто-нибудь другой, они не могли бы разговаривать такъ свободно. И я оставалась въ ложѣ, сама не своя, не зная, куда глаза дѣвать, потому что чувствовала, какъ меня преслѣдуютъ эти влюбленные взоры; меня мучило и то, что ради меня этотъ молодой человѣкъ тратитъ такъ безразсудно свое скромное жалованье.
   Я думала было разсказать обо всемъ мистеру Джерндайсу, но боялась, что пожалуй опекунъ приметъ это слишкомъ горячо и молодой человѣкъ лишится своего мѣста въ конторѣ, а я вовсе не хотѣла ему повредить. Мнѣ приходила также мысль довѣриться Ричарду, но потомъ подумала, что Ричардъ по всей вѣроятности воспылаетъ желаніемъ поставить мистеру Гуппи фонари подъ глазами, и ничего не сказала. Одно время мнѣ казалось, что слѣдуетъ чѣмъ-нибудь выразить свое неудовольствіе мистеру Гуппи, напр., нахмурить брови или неодобрительно покачать головой,-- по я чувствовала, что никогда на это не рѣшусь: хотѣла было написать его матери, но меня остановила мысль, что, завязавъ переписку, я пожалуй еще больше испорчу дѣло,-- къ тому же заключенію приводили меня и всѣ остальныя предположенія, и въ концѣ концовъ я убѣдилась, что рѣшительно ничего не могу подѣлать.
   Постоянство мистера Гуппи выражалось не только тѣмъ, что онъ аккуратно появлялся на каждомъ представленіи и въ каждомъ театрѣ, гдѣ были мы, но и тѣмъ, что мы непремѣнно встрѣчали его всюду, какъ только выходили изъ дому; два или три раза я видѣла даже, какъ онъ прицѣпился къ запяткамъ нашего экипажа, несмотря на гвозди, которые были тамъ натыканы. Если мы оставались дома, онъ помѣщался у фонарнаго столба противъ нашихъ оконъ. Квартира, которую мы занимали, была угловая и выходила на двѣ улицы, и фонарь приходился какъ разъ противъ оконъ моей спальни, такъ что по вечерамъ я остерегалась подходить къ окнамъ, и мои опасенія были основательны, ибо въ одну холодную лунную ночь я увидѣла мистера Гуппи, прислонившагося къ фонарному столбу и рискующаго схватить себѣ насморкъ.
   Счастье еще, что онъ былъ занятъ въ теченіе дня, иначе я не имѣла бы ни минуты покоя.
   Пока мы кружились въ вихрѣ удовольствій, въ которомъ принималъ такое необычайное участіе и мистеръ Гуппи, дѣло, которое привело насъ въ городъ, подвигалось своимъ чередомъ. Двоюродный братъ мистера Кенджа, мистеръ Байгемъ Беджеръ, имѣлъ въ Чельзи обширную практику и кромѣ того завѣдывалъ большой городской больницей. Онъ согласился зяниматься съ Ричардомъ и помѣстить его въ своемъ домѣ; повидимому, подъ руководствомъ мистера Беджера занятія Ричарда обѣщали идти успѣшно; они понравились другъ другу, условіе между ними было заключено, согласіе лорда канцлера получено, и дѣло покончено. Въ тотъ день, когда контрактъ былъ ^подписанъ, мы всѣ были приглашены къ мистеру Веджеру, "отобѣдать въ тѣсномъ семейномъ кругу",-- какъ значилось въ пригласительной запискѣ мистрисъ Беджеръ; и дѣйствительно, кромѣ хозяйки и насъ съ Адой, дамъ не было. Въ гостиной хозяйку окружали самые разнообразные предметы, по которымъ можно было заключить, что она занималась всѣмъ понемножку; рисовала, играла на фортепіано, на арфѣ, на гитарѣ, рукодѣльничала, читала, сочиняла стихи, ботанизировала. На мой взглядъ, мистрисъ Беджеръ было лѣтъ пятьдесятъ, одѣта она была очень моложаво и обладала такимъ яркимъ цвѣтомъ лица, что къ числу другихъ ея талантовъ надо прибавитъ еще одинъ: она немножко румянилась, не въ укоръ ей будь сказано.
   Мистеръ Беджеръ былъ бѣлокурый румяный господинъ съ ослѣпительно бѣлыми зубами, курчавыми волосами, нѣжнымъ голосомъ и глазами на выкатѣ, -- точно вѣчно чему-то удивлялся. Онъ былъ нѣсколькими годами моложе жены и ужасно ею восхищался; это восхищеніе основывалось на довольно курьезномъ фактѣ,-- на томъ, что онъ былъ ея третій мужъ. Не успѣли мы войти и усѣсться, какъ онъ съ торжественнымъ ни домъ обратился къ мистеру Джерндайсу:
   -- Едва ли вы повѣрите, что я третій мужъ мистрисъ Вайгемъ Беджеръ.
   -- Неужели?
   -- Да, третій. Не правда ли, миссъ Соммерсонъ, по виду мистрисъ Беджеръ нельзя подумать, чтобъ она была уже третій разъ замужемъ?
   -- Никакъ нельзя, поспѣшила подтвердить я.
   -- И оба были замѣчательные люди! продолжалъ мистеръ Беджеръ конфиденціальнымъ тономъ:-- капитанъ королевскаго флота Своссеръ,-- первый ея мужъ, былъ превосходнѣйшій морякъ, одинъ изъ лучшихъ офицеровъ своего времени. Имя же профессора Динго, моего достойнаго предшественника,-- пользуется европейской извѣстностью.
   Мистрисъ Беджеръ гордо улыбнулась, услышавъ эти слова, и въ отвѣтъ на ея улыбку супругъ продолжалъ:
   -- Да, душенька. Я только что сообщилъ нашимъ гостямъ, что до меня вы имѣли двухъ мужей, людей весьма замѣчательныхъ, чему мистеръ Джерндайсъ и миссъ Соммерсонъ вѣрятъ съ трудомъ, какъ и всѣ.
   -- Мнѣ не было и двадцати лѣтъ, когда я вышла за Своссера, капитана королевскаго флота, начала мистрисъ Беджеръ.-- Я плавала съ нимъ въ Средиземномъ морѣ и сдѣлалась настоящимъ морякомъ. Въ день двѣнадцатой годовщины моей первой свадьбы я сдѣлалась женою профессора Динго.
   -- Европейской знаменитости! вставилъ шепотомъ мистеръ Беджеръ.
   -- Наша свадьба съ мистеромъ Беджеромъ была отпразднована въ тотъ же самый день года,-- я привязалась къ этому дню.
   -- Такъ что, прервалъ мистеръ Беджеръ, подводя итогъ сказанному;-- мистрисъ Беджеръ вѣнчалась три раза, причемъ два первые мужа были замѣчательные люди, и свадьба каждый разъ происходила въ одинъ и тотъ же день и часъ: двадцать перваго марта, въ одиннадцать часовъ утра.
   Мы поспѣшили выразить приличное случаю изумленіе.
   -- Мистеръ Беджеръ, я боюсь оскорбить вашу скромность, но позвольте мнѣ поправить васъ и сказать: три замѣчательныхъ человѣка, замѣтилъ м-ръ Джерндайсъ.
   -- Благодарю, мистеръ Джерндайсъ, я всегда говорю ему то же, сказала мистрисъ Беджеръ;
   -- А что я всегда отвѣчаю вамъ, дорогая моя? Не стану изъ жеманства принижать себя, умалять извѣстность по своей спеціальности, которой я достигъ,-- нашъ другъ мистеръ Карстонъ будетъ имѣть много случаевъ судить объ этомъ. Но я не выжилъ еще изъ ума и не настолько самонадѣянъ, прибавилъ онъ, обращаясь къ намъ,-- чтобъ приравнивать свою скромную репутацію къ той славной стезѣ, которою шествовали такіе выдающіеся люди, какими были капитанъ Своссеръ и профессоръ Динго.
   И отворивъ дверь въ смежную комнату, докторъ добавилъ:
   -- Можетъ быть, мистрисъ Джерндайсъ, вамъ будетъ интересно взглянуть: вотъ на этомъ портретѣ капитанъ Своссеръ, снятый по возвращеніи на родину послѣ стоянки у африканскихъ береговъ. Мистрисъ Беджеръ говоритъ, что у него на портретѣ такой желтый цвѣтъ лица отъ того, что онъ долго страдалъ отъ тамошней лихорадки. Но какая прекрасная голова!
   Мы подтвердили хоромъ:-- Прекрасная голова!
   -- Когда я на нее смотрю, я думаю -- вотъ этого человѣка я счелъ бы за счастье знать лично, продолжалъ мистеръ Беджеръ.-- Это лицо поражаетъ съ перваго взгляда и ясно говоритъ, что капитанъ Своссеръ былъ замѣчательный, изъ ряду вонъ выдающійся человѣкъ. По другую сторону портретъ профессора Динго, того я хорошо зналъ, я лѣчилъ его во время послѣдней болѣзни,-- сходство удивительное! Надъ фортепіано портретъ моей жены, когда она была мистрисъ Своссеръ, надъ диваномъ моя жена, когда она была мистрисъ Динго. Портрета теперешней мистрисъ Беджеръ у меня нѣтъ, -- я владѣю оригиналомъ и мнѣ не нужно копій.
   Доложили, что обѣдъ поданъ, и мы сошли въ столовую. Обѣдъ былъ отличный и превосходно сервированъ, но капитанъ и профессоръ не выходили изъ головы мистера Беджера и онъ ежеминутно угощалъ ими меня и Аду, которыя имѣли честь быть его сосѣдками и состоять подъ его исключительнымъ попеченіемъ.
   -- Вамъ угодно воды, миссъ Соммерсонъ? Позвольте, не нойте изъ этого стакана!-- Джемсъ, принесите профессорскій кубокъ!
   Ада похвалила искусственные цвѣты.
   -- Удивительно, какъ сохранились! Мистрисъ Байгемъ Беджеръ получила ихъ въ подарокъ во время своего путешествія по Средиземному морю.
   Предлагая мистеру Джерндайсу стаканъ кларету, онъ сказалъ:-- Только не этого. При такомъ торжественномъ случаѣ я угощу васъ особеннымъ кларетомъ.-- Джемсъ! капитанскаго вина!-- Мистеръ Джерндайсъ, это вино привезено капитаномъ Своссеромъ, ужъ не могу сказать, сколько лѣтъ тому назадъ. Неправда ли, превосходное винцо, мистеръ Джерндайсъ? Дорогая моя, сдѣлайте мнѣ удовольствіе, отвѣдайте этого вина.-- Джемсъ, капитанскаго вина барынѣ.-- Ваше здоровье, душа моя!
   Даже послѣ обѣда, когда мы, дамы, удалились въ гостиную, первый и второй мужья мистрисъ Беджеръ продолжали насъ преслѣдовать.
   Мистрисъ Беджеръ сначала преподнесла намъ краткій очеркъ жизни и заслугъ капитана Своссера до его женитьбы, а затѣмъ перешла къ болѣе подробному изложенію, начиная съ того вечера, когда капитанъ влюбился въ нее на офицерскомъ балу, происходившемъ на палубѣ корабля "Крнилеръ" во время стоянки въ Плимутской гавани.
   -- Милый старикъ "Криплеръ!" говорила мистрисъ Беджеръ, мечтательно качая головой.-- Это былъ благородный корабль; въ немъ ни сучка ни задоринки, говаривалъ бывало капитанъ Своссеръ, и дѣйствительно, онъ былъ удиферентованъ, какъ настоящее морское судно, имѣлъ отличный рангоутъ... извините, что я употребляю морскіе термины: въ тѣ времена я была настоящимъ матросомъ. Въ память той блаженной минуты капитанъ Своссеръ еще болѣе полюбилъ этотъ бригъ и часто говаривалъ, когда тотъ сталъ уже негоденъ къ плаванію, что, будь онъ богатъ, непремѣнно купилъ бы старый остовъ "Криплера" и велѣлъ бы вырѣшатъ надпись на шканцахъ, гдѣ мы съ нимъ танцовали, чтобъ отмѣтить то мѣсто, гдѣ онъ причалилъ и спустилъ флагъ передъ огнями моихъ марсовыхъ фонарей -- этимъ морскимъ выраженіемъ онъ обозначалъ мои глаза.
   Мистрисъ Беджеръ грустно покачала головой, взглянувъ въ зеркало, и вздохнула.
   -- Между капитаномъ Своссеромъ и профессоромъ Динго большая разница, продолжала она съ грустной улыбкой.-- Въ началѣ я долго ее чувствовала: въ моемъ образѣ жизни произошелъ цѣлый переворотъ. Но привычка въ соединеніи съ наукой примирили меня съ моей участью, -- наука, главнымъ образомъ. Я была единственнымъ спутникомъ профессора въ его ботаническихъ экскурсіяхъ; мало по малу я стала забывать, что была когда-то морякомъ, и превратилась въ ученаго.
   Не странно ли, что профессоръ былъ совершенная противоположность капитану Своссеру, а мистеръ Беджеръ нисколько не похожъ на нихъ обоихъ!
   Затѣмъ мы перешли къ повѣствованію о болѣзненной кончинѣ капитана и профессора.
   Мистрисъ Беджеръ дала намъ понять, что она только разъ въ жизни любила безумно и что капитанъ Своссеръ былъ предметомъ этой пылкой страсти, полной юношескаго энтузіазма, который послѣ никогда ужъ не возвращался. Разсказывая о предсмертныхъ страданіяхъ профессора, мистрисъ Беджеръ подражала его слабому голосу, говорила зловѣщимъ шепотомъ: "Гдѣ Лаура? Лаура, дай мнѣ воды съ сухарикомъ!" и профессоръ мало по малу испускалъ духъ, когда неожиданный приходъ мужчинъ сразу уложилъ его въ могилу.
   Въ этотъ вечеръ, да и во всѣ послѣдніе дни, я замѣчала, что Ада и Ричардъ старались какъ можно больше быть вмѣстѣ; конечно это было вполнѣ естественно, такъ какъ вскорѣ имъ грозила долгая разлука. Поэтому, когда мы вернулись домой и пришли въ свои комнаты, я не была особенно удивлена необыкновенной молчаливостью Ады, но я никакъ не ожидала того, что послѣдовало: она бросилась въ мои объятія, спрятала свое личико на моемъ плечѣ и шепнула мнѣ:
   -- Эсфирь, я хочу тебѣ сказать большой, секретъ!
   Воображаю, какой у нея можетъ быть секретъ!
   -- Что такое Ада?
   -- Ахъ, Эсфирь, ты ни за что не угадаешь.
   -- Хочешь, попробую?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, не надо! закричала Ада, испугавшись, что я въ самомъ дѣлѣ угадаю.
   -- О чемъ же бы этотъ секретъ? спросила я, притворяясь, что пробую догадаться.
   -- Это о... Ричардѣ, прошептала Ада.
   -- Ну, моя родная, что же съ нимъ такое? спросила я, цѣлуя ея свѣтлые волосы, такъ какъ лицо свое она прятала.
   -- Ты никогда не угадаешь, Эсфирь!
   Мнѣ доставляло такое удовольствіе чувствовать, какъ она тѣсно прижималась ко мнѣ, пряча свою головку на моемъ плечѣ, что я не хотѣла ей помочь, зная къ тому же, что ея слезы вызваны не печалью, а смѣшаннымъ чувствомъ радости, гордости и надежды.
   -- Ричардъ говоритъ... я знаю, это глупо, потому что мы оба такъ молоды... но онъ говоритъ... (потокъ горючихъ слезъ)... что онъ любитъ меня, Эсфирь!
   -- Въ самомъ дѣлѣ? Слыхано ли что нибудь подобное!.. сказала я.-- Но, говоря правду, моя кошечка, я могла бы сказать тебѣ это уже давнымъ-давно.
   Въ радостномъ изумленіи Ада приподняла свое раскраснѣвшееся личико, обвилась вокругъ моей шеи и засмѣялась сквозь слезы. Весело было видѣть ея смущеніе и слышать ея радостный смѣхъ.
   -- Неужели, милочка, вы считали меня такой простофилей, что я ничего не замѣчаю? Кузенъ Ричардъ любить тебя всѣмъ сердцемъ, не знаю ужъ какъ давно!
   -- А мнѣ ты никогда ни словомъ не заикнулась объ этомъ, упрекнула меня Ада, крѣпко цѣлуя.
   -- Я ждала, чтобъ мнѣ сказали.
   -- А теперь, когда ты узнала, скажи, ты не думаешь, что это дурно?
   Она смотрѣла такими умоляющими глазами, что подкупила бы меня, будь я даже самой старой и самой строгой дуэньей, но пока я еще далеко не была такой и потому поспѣшила отвѣтитъ отрицательно.
   -- Ну, милочка, начала было я:-- теперь я знаю самое ужасное.
   -- Ахъ, Эсфирь, это еще не самое ужасное! воскрикнула Ада, крѣпче обвивая мою шею и пряча лицо у меня на груди.
   -- Неужели еще не все?
   -- Не все! тяжело вздохнула она.
   Я продолжала шутить: -- Не хочешь ли ты сказать, что и ты...
   -- Да, Эсфирь, да! ты знаешь, что я люблю его, говорила она сквозь слезы и вдругъ громко зарыдала:-- Всѣмъ сердцемъ, всей душой люблю!
   Опять я не могла удержаться отъ смѣха и сказала ей, что и это давнымъ-давно знаю.
   Мы усѣлись передъ огнемъ и я говорила одна, пока Ада не успокоилась и не развеселилась; впрочемъ, говорить пришлось не долго.
   -- Какъ ты думаешь, тетушка Дурденъ, знаетъ кузенъ Джонъ? вдругъ спросила Ада.
   -- Если только онъ не слѣпъ, кошечка моя, то долженъ знать.
   -- Надо переговорить съ нимъ до отъѣзда Ричарда, сказала она и робко прибавила:-- Надо намъ съ тобой посовѣтоваться, можетъ быть ты скажешь опекуну? Ты не разсердишься, дорогая старушка, если Ричардъ войдетъ сюда?
   -- Такъ значитъ Ричардъ ждетъ за дверьми, плутовка?
   -- Навѣрное не знаю; думаю, что ждетъ, отвѣтила она застѣнчиво,-- одной этой восхитительной наивностью она могла бы совершенно побѣдить меня, еслибъ давно уже не владѣла моимъ сердцемъ.
   Конечно онъ былъ тутъ. Оба принесли себѣ по стулу и усѣлись такъ, что я была въ серединѣ, они по бокамъ; казалось, будто оба влюблены не другъ въ друга, а въ меня, -- такъ нѣжно, довѣрчиво и ласково они ко мнѣ относились.
   Сначала велись самыя безтолковыя рѣчи,-- я не пробовала прерывать ихъ, такъ какъ и сама находила въ нихъ удовольствіе; потомъ мы начали степенно разсуждать о томъ, какъ они молоды, какъ долго имъ надо ждать. Конечно, они не сомнѣвались, что будутъ счастливы: истинная прочная любовь преодолѣетъ всѣ препятствія, вдохнетъ въ нихъ твердую рѣшимость исполнять свой долгъ, дастъ имъ мужество, постоянство... Они готовы на все другъ для друга: Ричардъ говорилъ, что будетъ работать для Ады, не покладая рукъ; Ада обѣщала то же со своей стороны... Мы просидѣли половину ночи за такими разговорами; они спрашивали моихъ совѣтовъ, называли меня самыми нѣжными именами, и когда мы разставались, я дала имъ обѣщаніе, что завтра же переговорю съ кузеномъ Джономъ.
   На другой день послѣ, завтрака я сошла въ комнату, которая въ нашей лондонской квартирѣ исполняла должность ворчальни, и сказала опекуну, что мнѣ поручили передать ему кое-что.
   Захлопнувъ книгу, которую читалъ, онъ ласково сказалъ мнѣ:
   -- Ужъ если старушка взяла на себя порученіе, то это навѣрное что нибудь хорошее.
   -- Надѣюсь, что да. Я даже увѣрена, что для васъ это ужъ не тайна, хоть и случилось только вчера.
   -- Вотъ какъ! Что же это такое, Эсфирь?
   -- Дорогой опекунъ, вы конечно помните тотъ счастливый вечеръ, когда мы впервые явились въ Холодный домъ. Помните, какъ Ада пѣла въ темной комнатѣ?
   Я хотѣла вызвать въ немъ воспоминаніе о томъ взглядѣ, которымъ мы при этомъ обмѣнялись, и достигла цѣли.
   Послѣ нѣкотораго колебанія я продолжала:
   -- Потому что...
   -- Что же, голубушка? Не волнуйся такъ!
   -- Потому что Ада и Ричардъ полюбили другъ друга и объяснились.
   -- Какъ! уже? воскликнулъ опекунъ въ совершенномъ изумленіи.
   -- Да, уже. Правду сказать, опекунъ, я давно этого ожидала.
   -- Вотъ такъ штука!
   Минуту или двѣ онъ сидѣлъ погруженный въ раздумье; на его выразительномъ лицѣ блуждала его всегдашняя добрая, прекрасная улыбка.
   Потомъ онъ попросилъ меня передать имъ, что желаетъ ихъ видѣть. Когда они вошли, онъ отечески обнялъ Аду одною рукою и обратился къ Ричарду серьезно, но привѣтливо:
   -- Я счастливъ, что заслужилъ ваше довѣріе, мои милые, и надѣюсь, что сохраню его навсегда. Часто, когда я думалъ о тѣхъ отношеніяхъ, которыя установились между нами четверыми и такъ освѣтили и украсили мою жизнь, часто мнѣ представлялась въ далекомъ будущемъ возможность болѣе тѣсныхъ узъ между тобой, Рикъ, и твоей хорошенькой кузиной... не конфузься, Ада, дорогая моя. По многимъ причинамъ я желалъ и желаю этого союза, но не теперь, Рикъ -- въ далекомъ будущемъ.
   -- Отлично! благоразумно!-- Но выслушайте меня, дорогіе мои. Пожалуй я долженъ бы сказать вамъ, что вы не знаете еще себя, я долженъ бы сказать: можетъ случиться многое, что измѣнитъ ваши отношенія и разлучитъ васъ; цѣпи, которыя вы на себя надѣваете,-- конечно цѣпи изъ розъ и, по счастью, легко рвутся, но могутъ превратиться и въ свинцовыя.-- Но я не стану вамъ предлагать этихъ правилъ мудрой осторожности: кому суждено узнать ихъ по опыту, тотъ узнаетъ и такъ слишкомъ скоро. Вѣроятно по прошествіи многихъ лѣтъ ваше чувство не измѣнится, вы останетесь другъ для друга тѣмъ же, чѣмъ и теперь,-- предположимъ, что такъ и будетъ... но прежде, чѣмъ говорить дальше, я долженъ все-таки сказать слѣдующее: Если ваши чувства измѣнятся, если вы убѣдитесь, что лучше вамъ оставаться братомъ и сестрой, что вы заблуждались, разсуждая иначе въ ту пору, когда едва вышли изъ дѣтства,-- извини меня, пожалуйста, Рикъ,-- если вы въ этомъ убѣдитесь,-- то не стыдитесь признаться мнѣ: тутъ нѣтъ ничего ужаснаго, вещь самая обыкновенная.-- Конечно, я не имѣю никакихъ правъ надъ вами, я только вашъ другъ и дальній родственникъ, но я хотѣлъ бы имѣть ваше довѣріе и, надѣюсь, не сдѣлаю ничего такого, чтобы лишиться его.
   -- Скажу за себя и за Аду: знаю, что и она думаетъ то же, что я. Сэръ! вы пріобрѣли права надъ нами обоими, эти права укрѣпляются съ каждымъ днемъ, ихъ источникъ -- наше глубокое уваженіе, любовь, благодарность къ вамъ!
   -- Дорогой кузенъ Джонъ! сказала Ада, прильнувши къ его плечу:вы заняли въ моемъ сердцѣ мѣсто моего отца, я перенесла на васъ ту любовь и уваженіе, которыя питала къ нему, и готова повиноваться вамъ, какъ отцу.
   -- Ну, довольно. Перейдемъ къ нашему предположенію, сказалъ мистеръ Джерндайсъ.-- Бодро, полные надеждъ, взглянемъ на далекое будущее. Рикъ, ты вступаешь теперь въ свѣтъ, тебя примутъ тамъ, смотря по тому, каковъ ты самъ будешь. Вѣрь въ Провидѣніе, но и въ свои силы, и не раздѣляй этихъ двухъ вѣръ, какъ дѣлали древніе язычники. Постоянство въ любви -- вещь хорошая, но само по себѣ ничего не стоитъ, когда человѣкъ не обнаруживаетъ постоянства во всемъ, за что берется. Если ты не будешь твердо убѣжденъ въ этомъ, или не съумѣешь это убѣжденіе приложить къ дѣлу, то, будь въ тебѣ таланты хоть всѣхъ великихъ людей, прошлыхъ и настоящихъ,-- ты ничего не добьешься. Если ты держишься той нелѣпой идеи, будто успѣхъ, всякій настоящій успѣхъ въ чемъ бы то ни было, въ великомъ или маломъ, можно вырвать у судьбы смаху,-- разстанься съ этой мыслью, или разстанься съ Адой.
   -- Съ мыслью я охотно разстанусь, сэръ, отвѣчалъ Ричардъ улыбаясь:-- тѣмъ болѣе, что уже давно отъ нея отказался, и стану терпѣливо пробивать себѣ дорогу, надѣясь заслужить въ будущемъ кузину Аду.
   -- Отлично! потому что, если ты сдѣлаешь Аду несчастной, тебѣ не зачѣмъ было ея и домогаться! сказалъ мистеръ Джерндайсъ,
   -- Сдѣлать ее несчастной? Сохрани Богъ! Я готовъ скорѣе отказаться отъ ея любви! гордо отвѣтилъ Ричардъ.
   -- Хорошо сказано! Вотъ это хорошо сказано! вскричалъ мистеръ Джерндайсъ.-- Ада останется дома со мною. Все пойдетъ хорошо, Рикъ, если мысль объ Адѣ будетъ всегда съ тобою, среди предстоящихъ тебѣ трудовъ, и ты будешь ее любить столько же въ ея отсутствіи, какъ и тогда, когда увидишь ее, навѣщая насъ. Въ противномъ случаѣ, худо будетъ.-- Моя проповѣдь кончена. Я думаю, теперь вамъ съ Адой лучше всего пойти погулять.
   Ада нѣжно поцѣловала опекуна, Ричардъ отъ всего сердца пожалъ ему руку; выходя изъ комнаты, оба обернулись и взглянули на меня, давая мнѣ понять, что будутъ меня ждать.
   Дверь стояла отворенной и мы невольно слѣдили глазами, какъ они проходили по смежной комнатѣ, освѣщенной въ это мгновеніе яркимъ свѣтомъ солнца. Они шли подъ руку; Ричардъ, склонясь къ Адѣ, съ жаромъ говорилъ ей что-то; она слушала и смотрѣла на него такъ, какъ будто бы на свѣтѣ кромѣ него ничего не существовало.
   Юные, красивые, полные радужныхъ надеждъ, они шли легкими шагами, облитые яркими солнечными лучами; ихъ радостныя мысли, навѣрное, переносились къ будущему, которое сулило имъ столько счастія, и освѣщали грядущіе годы такимъ же яркимъ свѣтомъ, какимъ солнце освѣщало теперь ихъ путь.
   Но яркій потокъ солнечныхъ лучей прорвался лишь на минуту: какъ только Ричардъ и Ада скрылись изъ виду, и въ комнатѣ сразу потемнѣло.
   -- Правъ ли я, Эсфирь? спросилъ меня опекунъ. (Онъ -- воплощенная доброта и мудрость -- спрашиваетъ меня, правъ ли онъ?!) и потомъ прибавилъ, задумчиво качая головой: -- Рикъ можетъ пріобрѣсти тѣ качества, которыхъ ему не достаетъ. Адѣ я не давалъ накакихъ совѣтовъ, Эсфирь. Ея другъ и совѣтникъ всегда подлѣ нея.
   И онъ ласково положилъ руку мнѣ на голову.
   Я была растрогана и, какъ ни старалась, не могла этого скрыть.
   -- Полно, полно! сказалъ онъ.-- Мы позаботимся и о нашей маленькой хозяюшкѣ, чтобъ не вся ея жизнь прошла въ заботахъ о другихъ.
   -- Заботахъ? Дорогой опекунъ, повѣрьте, я самое счастливое созданіе въ мірѣ!
   -- Я-то повѣрю, но пожалуй встрѣтится человѣкъ, который найдетъ то, чего не находитъ сама Эсфирь, -- найдетъ, что наша старушка заслуживаетъ большаго, заслуживаетъ, чтобъ о ней думали больше, чѣмъ обо всѣхъ другихъ.
   Я забыла упомянуть, что на обѣдѣ "въ тѣсномъ семейномъ кругу" было еще одно лицо. Это была не дама, а мужчина, очень смуглый молодой человѣкъ,-- докторъ. Онъ держался очень сдержанно, но показался мнѣ добрымъ и симпатичнымъ, по крайней мѣрѣ таково было мнѣніе Ады и, когда она спросила меня, я съ ней согласилась.
   

ГЛАВА XIV.
Образецъ изящества.

   На слѣдующій день Ричардъ отправился къ своимъ новымъ занятіямъ; разставаясь съ нами, онъ поручалъ Аду мнѣ съ такой вѣрой въ меня, съ такой любовью къ ней, что совершенно меня растрогалъ. Даже и теперь я умиляюсь при воспоминаніи о томъ, сколько привязанности ко мнѣ выказали они оба даже въ описываемую эпоху, когда совершенно были поглощены другъ другомъ. Я была посвящена во всѣ ихъ дѣла, а когда они строили планы относительно своего будущаго, я непремѣнно въ нихъ фигурировала.
   Я должна была писать Ричарду разъ въ недѣлю, посылая самый подробный отчетъ объ Адѣ (Ада обѣщала ему писать черезъ день), а онъ долженъ былъ извѣщать меня о своихъ занятіяхъ и успѣхахъ, чтобъ я могла слѣдить, съ какой настойчивостью и усердіемъ онъ будетъ трудиться.
   На свадьбѣ я буду подругой невѣсты, а потомъ поселюсь съ ними и буду завѣдывать ихъ хозяйствомъ,-- они же постараются устроить мою жизнь такъ, чтобъ я была всегда счастлива.
   -- А если въ довершеніе всего мы разбогатѣемъ, вскричалъ Ричардъ,-- выиграемъ свой процессъ -- вѣдь это возможно, Эсфирь!..
   На ясное личико Ады набѣжала тѣнь.
   -- Ада, голубушка, почему жъ бы и не такъ? спросилъ онъ.
   -- Лучше бъ они сразу объявили насъ бѣдными, промолвила Ада.
   -- Не знаю... но во всякомъ случаѣ они такъ привыкли тянуть, что сразу не рѣшатъ. Вѣдь Богъ знаетъ, сколько лѣтъ прошло, а они не пришли ни къ какому рѣшенію.
   -- Это правда, согласилась Ада, но по взгляду ея было видно, что она не отказывается отъ своей мысли.
   Ричардъ продолжалъ настаивать:
   -- Вѣдь чѣмъ дальше, тѣмъ ближе къ окончанію, развѣ неправда, Ада?
   -- Ты знаешь лучше, Ричардъ. Но я боюсь, что мы сдѣлаемся несчастны, какъ только станемъ разсчитывать на этотъ злополучный процессъ.
   -- Развѣ мы станемъ надѣяться на него? Мы его знаемъ слишкомъ хорошо! сказалъ Ричардъ весело.-- Я только говорю, что если этотъ процессъ сдѣлаетъ насъ богачами,-- то я противъ этого ничего но имѣю. По торжественному постановленію, судъ, отвратительный судъ, состоитъ нашимъ опекуномъ, отсюда слѣдуетъ, что все, что онъ намъ дастъ,-- если только дастъ что-нибудь,-- будетъ принадлежать намъ законнымъ порядкомъ по праву, противъ этого никто не станетъ спорить.
   -- Но все-таки лучше забыть объ этомъ, отвѣтила Ада.
   -- Слушаю-съ. Предадимъ все это забвенію. Рѣшено и подписано. Хозяюшка, покажите свою одобряющую мордочку въ знакъ того, что вы скрѣпляете этотъ приговоръ.
   Я въ эту минуту занималась укладкой книгъ и отозвалась изъ глубины сундука:
   -- Вы ее не увидите, такъ какъ называете такимъ сквернымъ словомъ, но хозяюшка одобряетъ и утверждаетъ ваше мудрое рѣшеніе.
   Рѣшивъ разъ навсегда покончить съ этимъ дѣломъ и перестать мечтать о богатствѣ, Ричардъ сейчасъ же сталъ строить такіе воздушные замки, какіе подъ стать развѣ какому-нибудь индійскому раджѣ.
   Онъ уѣхалъ бодрымъ и веселымъ; мы съ Адой скоро почувствовали его отсутствіе, безъ него намъ предстояла тихая и монотонная жизнь.
   По пріѣздѣ въ Лондонъ мы съ мистеромъ Джерндайсомъ сдѣлали визитъ мистрисъ Джеллиби, но не застали ее дома: она была куда-то отозвана на чашку чая и увела дочь съ собою. Такъ какъ предполагалось, что на этомъ вечерѣ, кромѣ чаю будутъ проливаться потоки краснорѣчія по вопросу объ ускореніи устройства европейскихъ колоній въ Барріобула-Га (для болѣе успѣшной культуры кофейнаго дерева и для просвѣщенія туземцевъ, погруженныхъ во мракъ невѣжества), то предвидѣлась необходимость написать нѣсколько писемъ; изъ чего слѣдовало, что миссъ Джеллиби предстоитъ очень много дѣла и очень мало удовольствія на этомъ праздникѣ.
   Такъ какъ мы не могли дождаться возвращенія мистрисъ Джеллиби, то зашли вторично, но опять не застали ее,-- она сейчасъ послѣ завтрака отправилась въ Миль-Эндъ хлопотать, чтобъ Общество подаванія помощи лондонскимъ бѣднякамъ распространило свою дѣятельность на колонію Барріобула-Га.
   Въ прошлый разъ я не видѣла Пеппи, такъ какъ его нигдѣ не могли найти, и кухарка склонялась къ предположенію, не укатилъ-ли онъ на телѣгѣ мусорщика; теперь я опять о немъ освѣдомилась. Въ коридорѣ валялись еще устричныя раковины, изъ которыхъ онъ строилъ домикъ, но самого Пеппи не было видно; послѣ усердныхъ поисковъ кухарка объявила, что онъ "опять удралъ за баранами".
   -- За баранами? переспросили мы съ нѣкоторымъ изумленіемъ.
   -- Да, по базарнымъ днямъ онъ ихъ провожаетъ иной разъ до конца города, и въ какомъ видѣ возвращается... нельзя себѣ представить!
   На слѣдующее утро я и опекунъ сидѣли у окна, а Ада писала письмо (разумѣется къ Ричарду), когда доложили о приходѣ миссъ Джеллиби. За нею шелъ Пеппи собственной персоной; сестра приложила всѣ усилія, чтобъ сдѣлать его хоть сколько-нибудь благообразнѣе: умыла ему лицо и руки, смочила волосы и завила ихъ локонами.
   Все, что было надѣто на этомъ ребенкѣ, было или слишкомъ коротко, или слишкомъ длинно. Его голову украшала огромная шляпа вродѣ епископской митры, а на рукахъ были напялены перчатки, которыя были бы впору развѣ новорожденному. Сапоги его годились бы любому пахарю, а изъ клѣтчатыхъ панталонъ, слишкомъ короткихъ, хотя и надставленныхъ у колѣнъ оборками (совершенно другого рисунка) выглядывали голыя ноги, испещренныя царапинами въ такомъ количествѣ, что представляли нѣкоторое подобіе географическихъ картъ. Огромныя бронзовыя пуговицы, которыя прежде вѣроятно украшали фракъ мистера Джеллиби, замѣняли недостающія пуговицы на его шотландской курточкѣ. На всѣхъ частяхъ его одежды виднѣлись штопки и заплаты, шитыя наскоро и такимъ непостижимо страннымъ образомъ, что могли принадлежать только неопытной рукѣ миссъ Джеллиби.
   Сама же миссъ Джеллиби была неузнаваема,-- такъ измѣнился къ лучшему весь ея внѣшній видъ; она казалась теперь очень хорошенькой.
   Но взгляду, который она бросила на брата и потомъ на насъ, можно было заключить, что она отлично понимаетъ, сколько недостатковъ въ его костюмѣ, несмотря на всѣ ея усилія.
   -- Богъ мой, какой восточный вѣтеръ, воскликнулъ мистеръ Джерндайсъ, увидѣвъ входящихъ.
   Мы съ Адой ласково приняли гостью и представили ее мистеру Джерндайсу. Садясь, она сказала ему:
   -- Мама просила вамъ кланяться и извиниться, что не могла прійти,-- она очень занята корректурой своего проекта. Она только что разослала пять тысячъ новыхъ циркуляровъ и, зная, какъ вы этимъ интересуетесь, поручила сообщить вамъ объ этомъ и передать одинъ экземпляръ.
   И миссъ Джеллиби съ мрачнымъ видомъ вручила ему этотъ подарокъ.
   -- Покорно благодарю. Весьма обязанъ мистрисъ Джеллиби. О Боже мой, какой ужасный вѣтеръ!
   Тѣмъ временемъ мы снимали съ Пеппи епископскую митру и спрашивали его, помнитъ ли онъ насъ. Сперва онъ дичился и прятался, но смягчился при видѣ сладкаго торта, милостиво соизволилъ сѣсть ко мнѣ на колѣни и сидѣлъ, кушая тортъ, очень смирно. Когда мистеръ Джерндайсъ удалился въ свою временную ворчальню, миссъ Джеллиби начала со своей обычной стремительностью:
   У насъ въ Тевисъ-Иннѣ еще хуже прежняго. У меня нѣтъ ни минуты покоя отъ Африки. Лучше-бъ я была кѣмъ угодно...
   Я попробовала сказать ей что нибудь въ утѣшеніе, но она но дала мнѣ договорить:
   -- Это безполезно, миссъ Соммерсонъ; очень благодарна вамъ за доброе намѣреніе, но это безполезно,-- со мною такъ ужасно обращаются!.. Еслибъ съ вами такъ обращались, и вы бы не выносили утѣшеній. Пеппи, отправляйся подъ фортепіано и играй, будто ты дикій звѣрь!
   -- Не хочу -- отвѣтилъ Пеппи.
   -- Такъ ты такъ-то! неблагодарный, скверный, злой мальчишка! Никогда больше не стану заботиться о твоемъ костюмѣ!-- воскликнула со слезами миссъ Джеллиби.
   -- Ну, я пойду, Кадди, послушно сказалъ Пеппи, который въ сущности былъ очень добрый ребенокъ, и, чтобъ не огорчать сестру, сейчасъ же полѣзъ подъ фортепіано.
   -- Кажется вѣдь, что о такихъ пустякахъ не стоитъ плакать, но я такъ измучена, сказала намъ въ свое оправданіе бѣдная миссъ Джеллиби:-- я до двухъ часовъ ночи писала подъ мамину диктовку новые циркуляры. Я такъ ненавижу Африку, что ужъ отъ одного этого у меня разбаливается голова до того, что я ничего не вижу и не понимаю; Взгляните вы на этого несчастнаго ребенка. Видали вы что нибудь ужаснѣе?
   Пеппи, сидѣвшій подъ фортепіано, пребывалъ въ счастливомъ невѣдѣніи недостотковъ своего костюма и, посматривая на насъ изъ своей берлоги, спокойно уплеталъ тортъ.
   Миссъ Джеллиби придвинулась ближе къ намъ и продолжала:
   -- Я отослала его на другой конецъ комнаты, чтобъ онъ не слышалъ нашего разговора: дѣти такъ понятливы! Я сказала вамъ, что у насъ, хуже прежняго,-- папѣ вскорѣ придется объявить себя банкротомъ; тогда мама будетъ довольна! Ее надо за это благодарить, никого больше!
   Мы выразили надежду, что дѣла мистера Джеллиби не въ такомъ ужъ отчаянномъ положеніи.
   -- Безполезно на это надѣяться... Вы говорите такъ по своей добротѣ,-- сказала миссъ Джеллиби, качая головой:-- папа говорилъ мнѣ вчера утромъ (какой онъ былъ несчастный, еслибъ вы знали!), что онъ выбился изъ силъ. Я удивляюсь, какъ онъ до сихъ поръ выдержалъ: поставщики съѣстныхъ припасовъ присылаютъ намъ то, что имъ заблагоразсудится, служанки дѣлаютъ все, что хотятъ, у меня нѣтъ времени, еслибъ даже я умѣла, за всѣмъ присмотрѣть, а мама ни о чемъ не заботится. Не понимаю, какъ папа раньше не выбился изъ силъ: на его мѣстѣ, я бы давно убѣжала изъ дому!
   -- Вѣроятно вашего отца удерживала отъ этого мысль о семьѣ,-- сказала я улыбнувшись.
   -- Прекрасная семья, нечего сказать! Какую отраду онъ въ ней находитъ? Счеты поставщиковъ, грязь, шумъ, безпорядокъ, дѣти безъ призора, вѣчно чего нибудь не хватаетъ! Въ этомъ безобразномъ домѣ всегда такой погромъ, точно происходитъ мытье половъ или стирка, а между тѣмъ ничего никогда не моютъ.
   Миссъ Джеллиби топнула ногой и отерла слезы.
   -- Я не нахожу словъ, чтобъ выразить, до какой степени мнѣ жаль папу и какъ я сержусь на маму! Больше я не могу выносить,-- я рѣшилась. Я не хочу всю жизнь быть рабой и подчиняться тому, что меня назначаютъ въ жены мистеру Кволю. Выйти замужъ за филантропа: пріятная перспектива! Довольно ужъ съ меня, говорила бѣдная миссъ Джеллиби.
   Признаюсь, что я сама почувствовала раздраженіе противъ мистрисъ Джеллиби, слушая все это, видя эту заброшенную дѣвушку и зная, какъ много горькой правды было въ ея язвительныхъ словахъ.
   -- Я рѣшилась прійти къ вамъ только потому, что мы такъ подружились, когда вы у насъ останавливались: иначе мнѣ было бы совѣстно прійти, потому что я знаю, какой я должна казаться въ вашихъ глазахъ. Я пришла еще потому, что по всей вѣроятности не увижу васъ, когда вы въ слѣдующій разъ пріѣдете въ Лондонъ.
   Она такъ выразительно произнесла послѣднія слова, что мы съ Адой переглянулись, предвидя что-то новое.
   Миссъ Джеллиби продолжала, покачавъ головой:
   -- Да, по всей вѣроятности мы больше не увидимся! Я знаю, что могу положиться на васъ: вы меня не выдадите. Я помолвлена.
   -- И дома объ этомъ не знаютъ?-- спросила я.
   -- Боже мой, миссъ Соммерсонъ, да развѣ можетъ быть иначе? стала оправдываться она, немного взволнованная, но нисколько не сердясь:-- вы знаете маму, а папѣ я ничего не сказала, его же жалѣя; это сдѣлало бы его еще несчастнѣе.
   -- А развѣ онъ не сдѣлается несчастнѣе, когда вы выйдете замужъ безъ его ведома и согласія, душенька?
   Миссъ Джеллиби стала понемногу успокаиваться.
   -- О нѣтъ, нѣтъ. Я постараюсь, чтобъ папа сталь счастливѣе, чтобъ онъ могъ отдохнуть, приходя ко мнѣ. Я буду брать къ себѣ гостить Пеппи и остальныхъ по очереди, и буду о нихъ больше заботиться.
   Въ бѣдной Каролинѣ таилось много нѣжности: повѣряя намъ свои планы, она совсѣмъ расчувствовалась, а когда ей представилась незнакомая дотолѣ квартира семейнаго счастья, она пришла въ такое умиленіе, что даже расплакалась.
   Увидя это изъ своей пещеры, Пеппи растрогался въ свою очередь и опрокинулся навзничь съ громкимъ воплемъ. Его душевный миръ удалось возстановить только тогда, когда я, взявъ его на руки, поднесла поцѣловать сестру, водворила на прежнемъ мѣстѣ -- у себя на колѣняхъ -- и доказала ему, что Кадди уже смѣется (она нарочно для этого засмѣялась). Ему было дозволено взять каждую изъ насъ за подбородокъ и погладить рученкой по щекѣ; но боясь, что онъ не настолько еще успокоился, чтобъ выдержать заточеніе подъ фортепіано, мы поставили его на стулъ и позволили смотрѣть въ окно. Придерживая его за ногу, миссъ Джеллиби продолжала свою исповѣдь.
   -- Это началось съ вашего пріѣзда къ намъ.
   Весьма естественно, что мы освѣдомились, какимъ образомъ могло это случиться?
   -- Глядя на васъ, я почувствовала себя такой неуклюжей, что рѣшила во что бы то ни стало исправиться въ этомъ отношеніи и придумала учиться танцовать. Я сказала мамѣ, что мнѣ за себя стыдно и я хочу брать уроки танцевъ; въ отвѣтъ она только посмотрѣла на меня своимъ всегдашнимъ обиднымъ взглядомъ, какъ будто она меня не замѣчаетъ. Но я твердо рѣшилась и отправилась въ Ньюменъ-Стритъ въ классы мистера Тервейдропа.
   -- Такъ это тамъ... начала я.
   -- Да, тамъ. И помолвена я съ мистеромъ Тервейдропомъ. Ихъ два: отецъ и сынъ; мой мистеръ Тервейдропъ, разумѣется, сынъ. Жаль только, что я такъ дурно воспитана, но все-таки я навѣрно буду ему хорошей женой, потому что очень люблю его.
   -- Признаюсь, мнѣ очень грустно это слышать,-- сказала я.
   -- Не знаю, почему вамъ грустно,-- отвѣтила она съ нѣкоторой тревогой.-- Но такъ или иначе, я дала слово мистеру Тервейдропу, и онъ очень любитъ меня. Пока это тайна даже и для его отца, потому что старый мистеръ Тервейдропъ имѣетъ свою долю въ доходахъ отъ танцовальныхъ классовъ, и если сказать ему внезапно, что сынъ женится, это можетъ нанести ему тяжелое потрясеніе и разбить его сердце. Онъ очень благовоспитанъ, вполнѣ джентльменъ.
   -- А жена его знаетъ объ этомъ?-- спросила Ада.
   -- Жена старика? Ее на свѣтѣ нѣтъ, онъ вдовецъ.
   Здѣсь насъ прервали. Въ своемъ одушевленіи миссъ Джеллиби совершенно безсознательно дергала ногу Пенни, точно веревку отъ колокольчика; бѣдный мальчикъ, доведенный наконецъ до отчаянія, выразилъ свои страданія жалобнымъ воплемъ, а такъ какъ я была только слушательницей, то и взяла на свою отвѣтственность держать его. Испросивъ прощеніе Пеппи нѣжнымъ поцѣлуемъ и увѣривъ его, что она не хотѣла сдѣлать ему больно, Каролина продолжала:
   -- Вотъ положеніе вещей! Если я и заслуживаю порицанія, то виновата въ этомъ мама. Мы обвѣнчаемся, когда будетъ возможно, тогда я скажу папѣ и напишу мамѣ, она не очень огорчится: вѣдь я для ней только пишущая машина.
   И, подавивъ невольныя слезы, Кадди продолжала:
   -- Одно ужъ то хорошо, что, выйдя замужъ, я не буду больше слышать объ Африкѣ; молодой мистеръ Тервейдропъ ненавидитъ ее ради меня, и еслибъ старикъ зналъ, что это за отвратительное мѣсто, онъ тоже возненавидѣлъ бы.
   -- Тотъ, который такъ благовоспитанъ -- спросила я.
   -- Да, очень благовоспитанъ: онъ всюду прославился своими манерамя.
   -- Это онъ учить танцамъ?-- спросила Ада.
   -- Нѣтъ, самъ онъ ничему не учитъ, но манеры у него удивительны!
   Запинаясь, полная смущенія, Кадди сказала, что хочетъ сообщить намъ еще одну вещь и надѣется, что мы не разсердимся, когда узнаемъ: она воспользовалась знакомствомъ съ миссъ Флайтъ, маленькой помѣшанной старушкой, чтобъ по утрамъ, до завтрака, видѣться на нѣсколько минутъ со своимъ возлюбленнымъ,-- только на нѣсколько минуть
   -- Я захожу къ ней и въ другое время, но Принцъ бываетъ тамъ только утромъ; молодого Тервейдропа зовутъ Принцъ,-- я предпочла бы другое имя, потому что это звучитъ точно собачья кличка, но, конечно, онъ не самъ себя крестилъ. Старый мистеръ Тервейдропъ далъ ему это имя въ честь Принца Регента, которому онъ поклоняется за его изящныя манеры. Не думайте обо мнѣ дурно потому, что я устраиваю эти свиданія у миссъ Флайтъ (въ первый разъ я была у нея вмѣстѣ съ вами, помните?). Я хожу туда и ради ея самой: я очень ее полюбила и знаю, что и она меня любитъ. Если вы увидите молодого мистера Тервейдропа, я увѣрена, что онъ вамъ понравится, или по крайней мѣрѣ вы не станете думать о немъ худо. Теперь я иду туда на урокъ; не смѣю просить насъ, миссъ Соммерсонъ, пойти со мною, но если вы пойдете... я... буду рада, очень рада, зокончила она дрожащимъ, умоляющимъ голосомъ.
   Какъ разъ въ этотъ день мы съ опекуномъ уговорились отправиться къ миссъ Флайтъ; нашъ разсказъ о первомъ визигѣ очень заинтересовалъ его, по до сихъ поръ намъ всегда что нибудь мѣшало навѣстить старушку. Такъ какъ я знала, что имѣю вліяніе на миссъ Джеллиби и съумѣю удержать ее отъ всякаго слишкомъ опрометчиваго шага, если не оттолкну той довѣрчивости, съ которою бѣдняжка ко мнѣ относилась, то я предложила такой планъ: мы втроемъ (она, я и Пенни) отправимся въ танцевальные классы, а потомъ встрѣтимся съ Адой и опекуномъ у миссъ Флайтъ (я теперь только узнала имя помѣшанной старушки). Я поставила непремѣннымъ условіемъ, чтобъ оттуда Каролина и Пеппи вернулись къ намъ обѣдать,-- этотъ пунктъ договора былъ принятъ съ удовольствіемъ обоими. Приведя Пеппи въ приличный видъ съ помощью мыла, воды, нѣсколькихъ булавокъ и головной щетки, мы вышли изъ дому и направили паши стопы къ Ньюменъ-Стриту, который лежалъ неподалеку.
   Мы вошли въ ворота грязнаго дома: въ глубинѣ ихъ помѣщался входъ въ танцовальные классы; тутъ же, какъ можно было заключить по дощечкамъ, прибитымъ надъ входной дверью, жили: учитель рисованія, торговецъ углемъ (конечно, уголь его былъ сложенъ гдѣ нибудь въ другомъ мѣстѣ) и литографъ. На самой большой дощечкѣ, прибитой на самомъ видномъ мѣстѣ, я прочла имя мистера Тервейдропа. Дверь была открыта настежь и переднюю загромождали: фортепіано, арфа и множество другихъ музыкальныхъ инструментовъ въ футлярахъ; при дневномъ свѣтѣ видно было, что всѣ эти вещи сильно подержаны и потерты; ихъ вынесли изъ комнаты потому, какъ объяснила мнѣ миссъ Джеллиби, что прошлый вечеръ танцовальную залу нанимали для концерта.
   Мы взошли наверхъ; окна лѣстницы были украшены бюстами и все показывало, что домъ былъ очень хорошъ въ былое время, когда его держали въ чистотѣ и порядкѣ, и когда онъ не былъ еще проконченъ насквозь дымомъ. Танцовальная зала помѣщалась надъ конюшнями задняго двора и освѣщалась черезъ потолочныя окна: это была большая пустая комната съ прекраснымъ резонансомъ и съ запахомъ конюшенъ. Вдоль стѣнъ стояли тростниковыя скамьи. Стѣны были украшены живописными изображеніями лиръ, чередовавшихся со стеклянными старомодными канделябрами, которыя отъ старости растеряли свои грушевидныя надвѣски, какъ осенью древесныя вѣтви теряютъ свои листья. Въ залѣ было нѣсколько дѣвицъ отъ тринадцати до двадцатитрехлѣтняго возраста; я отыскивала взглядомъ между ними учителя, когда Кадди, ущипнувъ меня за руку, произнесла обычную формулу представленія.
   -- Миссъ Соммерсонъ, мистеръ Принцъ Тервейдропъ.
   Я поклонилась маленькому голубоглазому человѣку, онъ былъ недуренъ собою и казался очень молодъ: льняные волосы, раздѣленные проборомъ по серединѣ, вились на концахъ; въ лѣвой рукѣ онъ держалъ смычекъ, а подъ мышкой маленькую скрипочку, одну изъ тѣхъ, которыя въ нашей школѣ мы звали карманными. Его ноги въ бальныхъ башмакахъ казались необыкновенно маленькими, и вообще во всей его наружности было что то женственое, наивное, что очень расположило меня въ его пользу; онъ произвелъ на меня странное впечатлѣніе: мнѣ показалось, что онъ долженъ быть непремѣнно похожъ на свою мать, и что его мать при жизни не пользовалась ни особымъ вниманіемъ, ни особымъ хорошимъ обращеніемъ.
   -- Счастливъ познакомиться съ подругой миссъ Джеллиби, сказалъ онъ, низко поклонившись мнѣ, и прибавилъ съ робкой нѣжностью:-- Я начиналъ уже бояться, что миссъ Джеллиби сегодня не придетъ, такъ какъ обыкновенно она приходитъ раньше.
   -- Это моя вина, сэръ: я задержала ее; пожалуйста извините меня, сказала я.
   -- О, миссъ, ради Бога!..
   Я прервала его:
   Продолжайте свои занятія, прошу васъ, я не хочу быть причиной новой задержки.
   Я отошла и усѣлась между Пеппи (онъ, какъ старый знакомый, вскарабкался уже на угловую скамью) и пожилой дамой грознаго вида, которая явилась сюда со своими двумя племянницами; видно было, что сапожищи. Пеппи зажгли въ ея груди страшное негодованіе.
   Между тѣмъ Принцъ Тервейдропъ настроилъ свою скрипочку и дѣвицы готовились начать танцы, какъ вдругъ въ боковыхъ дверяхъ появился мистеръ Тервейдропъ-старшій во всемъ блескѣ своего изящества.
   Это былъ толстый старикъ въ парикѣ и фальшивыхъ бакенбардахъ, съ фальшивыми зубами и фальшивымъ цвѣтомъ лица; онъ весь былъ на ватѣ, а на груди была подложена такая толстая подушка, что для полноты впечатлѣнія не хватало только звѣзды или широкой орденской ленты черезъ плечо. Онъ былъ надутъ и размалеванъ, подтянутъ и перетянутъ до послѣдней возможности. Его подбородокъ и даже уши тонули въ высокомъ галстукѣ, затянутомъ до того, что глаза вылѣзали изъ орбитъ; казалось, стоитъ распустить этотъ галстукъ, и объемъ мистера Тервейдропа сразу удвоится. Тяжелую и необычайныхъ размѣровъ шляпу онъ держалъ въ рукѣ какъ-то на отлетѣ, полями вверхъ, и похлопывалъ по ней парой бѣлыхъ перчатокъ; поза его была верхомъ изящества: онъ слегка осѣлъ на одну ногу, вздернулъ плечи, округлилъ локти; у него былъ лорнетъ, трость, табакерка, перстни, манжеты,-- все, что угодно, за исключеніемъ естественности. Онъ не былъ похожъ ни на молодого человѣка, ни на старика: это былъ не человѣкъ, а вывѣска,-- образецъ изящества.
   -- Отецъ! Гостья,-- подруга миссъ Джеллиби, миссъ Соммерсонъ.
   -- Польщенъ присутствіемъ миссъ Соммерсонъ, сказалъ мистеръ Тервейдропъ-старшій, и когда онъ поклонился, я увидѣла, какъ бѣлки его глазъ наливались кровью.
   -- Мой отецъ замѣчательный человѣкъ, онъ всюду возбуждаетъ восхищеніе, сказалъ мнѣ потихоньку сынъ съ такимъ глубокимъ убѣжденіемъ, что я была тронута.
   Мистеръ Тервейдропъ старшій сталъ спиною и, махнувъ сыну перчатками, съ видомъ величайшей снисходительности проговорилъ:
   -- Продолжай, Принцъ, продолжай, мой сынъ.
   Послѣ этого благосклоннаго дозволенія или, лучше сказать, приказанія, урокъ продолжался. Принцъ то игралъ на скрипочкѣ, танцуя, то на фортепіано, стоя, то напѣвалъ тактъ своимъ слабымъ голоскомъ, поправляя ошибку какой-нибудь ученицы; онъ добросовѣстно занимался съ наименѣе способными, поправлялъ каждый шагъ, каждое движеніе и ни на минуту не оставался въ покоѣ. Между тѣмъ его великолѣпный папенька стоялъ у огня, являя собою образецъ безукоризненной осанки.
   -- Вотъ онъ всегда такъ! сказала мнѣ дама грознаго вида.-- Спрашивается, съ какой стати онъ выставилъ на дверяхъ свою фамилію?
   -- У его сына та же фамилія.
   -- Онъ отнялъ бы у него и имя, если-бы только могъ, отозвалась она:-- Взгляните, какъ одѣть сынъ! (Дѣйствительно, костюмъ молодого человѣка былъ потертъ почти до неприличія), а отецъ разукрасился, какъ кукла, по случаю своихъ изящныхъ манеръ. Задала бы я ему эти манеры!
   Мнѣ захотѣлось узнать побольше объ этомъ господинѣ, и я спросила свою сосѣдку:
   -- Должно быть теперь онъ даетъ только уроки хорошихъ манеръ.
   -- Ни теперь, ни прежде, кратко отвѣтила та.
   Послѣ минутнаго размышленія я освѣдомилась, не преподаетъ ли онъ фехтованія?
   -- Я увѣренна, что онъ вовсе не умѣетъ фехтовать, сказала грозная дама и въ отвѣть на мой вопросительный любопытный взглядъ сообщила нѣсколько подробностей изъ жизни мистера Тервейдропа старшаго, раздражаясь все болѣе и болѣе по мѣрѣ развитія сюжета и завѣряя честнымъ словомъ, что все сущая правда.
   Мистеръ Тервейдропъ былъ женатъ на маленькой болѣзненной женщинѣ, учительницѣ танцевъ, имѣвшей много уроковъ (самъ же онъ всю жизнь только и дѣлалъ, что любовался собою), и заставилъ ее работать, или по крайней мѣрѣ допустилъ ее заработаться до смерти, чтобъ доставлять все, что ему было необходимо для поддержанія славы благовоспитаннаго джентльмена. Ему было необходимо показывать свои манеры лучшимъ знатокамъ, ему было необходимо постоянно имѣть передъ глазами лучшіе образцы, и для этого онъ долженъ былъ посѣщать всякія сборища фешенебельной публики, ѣздить въ Брайтонъ и другія модныя мѣста, когда это требовалось по хорошему тону,-- онъ прекрасно одѣвался и велъ праздную жизнь. Чтобъ доставить ему все это, бѣдная танцмейстерша трудилась до изнеможенія и продолжала бы трудиться и до сего времени, если бы у нея хватило силъ, потому что, несмотря на непомѣрный эгоизмъ этого человѣка, его жена, покоренная его изяществомъ, вѣрила въ него до послѣдней минуты. На смертномъ одрѣ она, въ самыхъ трогательныхъ выраженіяхъ, поручила его сыну, какъ человѣка, который всегда будетъ имѣть право на сыновнюю преданность, какъ человѣка, которымъ долженъ гордиться и котораго долженъ уважать. Сынъ наслѣдовалъ отъ матери благоговѣніе передъ изяществомъ отцовскихъ манеръ, возросъ въ этихъ чувствахъ и до сихъ поръ сохранилъ вѣру въ отца; теперь, тридцати лѣтъ отъ роду, онъ работаетъ на отца по двѣнадцати часовъ въ сутки и продолжаетъ преклоняться передъ нимъ, какъ передъ божествомъ.
   -- Посмотрите, какъ онъ важничаетъ! продолжала моя собесѣдница, указывая съ негодованіемъ на мистера Тервейдропа, который натягивалъ узкія перчатки, не вѣдая о расточаемыхъ ему похвалахъ.-- Вѣдь онъ мнить себя аристократомъ! А съ какой снисходительностью относится онъ къ сыну, какъ мастерски прикидывается любящимъ отцомъ! И обращаясь къ нему съ безконечной злобой, моя сердитая сосѣдка произнесла сквозь зубы:-- О, попадись ты только мнѣ!
   Хотя услышанный мною разсказъ былъ далеко не веселаго свойства, но тутъ я не могла не улыбнуться. Нельзя было не вѣрить, видя передъ собою отца и сына; не знаю, какъ-бы я отнеслась къ словамъ моей сосѣдки, не видя этой пары; не могу сказать, что бы я подумала о каждомъ изъ нихъ, если-бъ ничего о нихъ не слышала,-- но одно до такой степени дополняло другое, что не оставляло никакихъ сомнѣній въ правдивости разсказа. Мои глаза переходили отъ сына, который такъ усердно трудился, къ отцу, который такъ великолѣпно позировалъ; вдругъ мистеръ Тервейдропъ старшій подошелъ ко мнѣ, сѣменя ногами, и вступилъ со мной въ разговоръ.
   Онъ началъ съ того, что спросилъ меня: всегда ли я дарю Лондонъ счастьемъ моего присутствія, или онъ удостоился этой чести только на время? Конечно, я не стала ему высказываться, что я думаю на счетъ счастья моего присутствія, и отвѣтила только, гдѣ я живу.
   -- Отнесется ли снисходительно столь изящная и совершенная особа къ недостаткамъ, которыхъ не можетъ не замѣчать въ этомъ скромномъ убѣжищѣ? спросилъ онъ, поцѣловавъ пальцы своей правой перчатки, и, протянувъ ее по на правленію къ ученицамъ, прибавилъ:-- мы дѣлаемъ все, что можемъ; не жалѣя никакихъ усилій, чтобы шлифовать, шлифовать и шлифовать!
   Онъ сѣлъ подлѣ меня и приложилъ всѣ старанія, чтобы придать себѣ ту позу, въ которой былъ изображенъ на портретѣ, висѣвшемъ надъ софою,-- знаменитый образецъ, который онъ выбралъ себѣ для подражанія.
   -- Шлифовать, шлифовать и шлифовать, повторилъ онъ, взявъ понюшку табаку граціозно изогнутыми пальцами.-- Въ отношеніи манеръ теперь уже не то, что прежде, если смѣю такъ выразиться предъ особой, которую и природа и искусство одарили несравненной граціей, прибавилъ онъ съ поклономъ въ мою сторону, при чемъ высоко поднялъ брови, закрылъ глаза и вздернулъ плечи.
   -- Не то, сэръ?
   -- Мы выродились, продолжалъ онъ, качая головой, насколько это позволялъ его галстукъ.-- Вѣкъ всеобщаго равенства не благопріятствуетъ процвѣтанію изящныхъ манеръ и развиваетъ вульгарность. Можетъ быть я не вполнѣ безпристрастенъ, и, конечно, не мнѣ бы объ этомъ говорить, но много ужъ лѣтъ тому назадъ я прозванъ "Тервейдропъ-джентльменъ", и его королевское высочество Принцъ Регентъ сдѣлалъ мнѣ честь спросить обо мнѣ, когда я поклонился ему въ Брайтонѣ при его выходѣ изъ павильона (чрезвычайно элегантной архитектуры). Его королевское высочество изволилъ спросить:-- Кто это? Почему я его не знаю? Отчего у него нѣтъ тридцати тысячъ годового дохода?-- Этотъ маленькій анекдотъ сдѣлался общимъ достояніемъ, сударыня, и теперь еще повторяется между лицами высшихъ классовъ общества.
   -- Неужели?
   Онъ снова отвѣсилъ мнѣ поклонъ.
   -- Да, въ высшихъ классахъ, гдѣ еще влачитъ свое существованіе все, что осталось изящнаго въ Англіи. Увы, родная страна! ты выродилась и вырождаешься съ каждымъ днемъ. Немного осталось насъ, настоящихъ джентльменовъ, и я не вижу нашихъ преемниковъ -- за нами идетъ поколѣніе ремесленниковъ.
   -- Можно надѣяться, что здѣсь поколѣніе джентльменовъ не исчезнетъ, сказала я.
   -- Вы очень добры, отвѣтилъ онъ и опять вздернулъ плечи, поклонился и улыбнулся.-- Вы мнѣ льстите. Нѣтъ! сколько я ни старался, я не могъ развить въ бѣдномъ моемъ мальчикѣ эту отрасль искусства; я не хочу унижать моего дорогого сына, сохрани Боже! но у него нѣтъ... манеръ.
   -- Кажется, онъ превосходный учитель, замѣтила я.
   -- Поймите меня, милостивая государыня, онъ превосходный учитель; все, что можно пріобрѣсть, онъ пріобрѣлъ, все, что можно передать, онъ передаетъ, но есть вещи... и онъ взялъ новую понюшку табаку и отвѣсилъ новый поклонъ, какъ бы добавляя: вотъ это, напримѣръ!
   Я бросила взглядъ на середину комнаты, гдѣ поклонникъ Каролины, окруженный теперь лучшими ученицами, трудился еще усерднѣе прежняго.
   -- Возлюбленное дитя! прошепталъ, поправляя галстукъ, мистеръ Тервейдропъ.
   -- Вашъ сынъ неутомимъ.
   -- Все, что я слышу изъ вашихъ устъ, вознаграждаетъ меня за несбывшіяся надежды. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ мой сынъ идетъ по стопамъ своей матери, которая теперь въ лучшемъ мірѣ; она была преданное созданье. О, женщина, любящая женщина... Какъ прекрасенъ вашъ слабый полъ! сказалъ мистеръ Тервейдропъ съ какой-то приторной слащавостью въ голосѣ.
   Я встала и присоединилась къ миссъ Джеллиби, которая надѣвала свою шляпку; урокъ кончился, всѣ одѣвались и собирались уходить. Я не могла понять, когда миссъ Джеллиби и несчастный Принцъ нашли время объясниться, но на этотъ этотъ разъ имъ не было возможности обмѣняться и дюжиной словъ.
   -- Дорогой мой, знаешь ли, который часъ? милостиво спросилъ сына мистеръ Тервейдропъ.
   -- Нѣтъ, папенька.
   У сына часовъ не было; отецъ вынулъ прекрасные золотые часы съ такимъ видомъ, какъ будто подавалъ примѣръ человѣчеству, какъ слѣдуетъ совершать эту процедуру.
   -- Сынъ мой, теперь два часа. Помни, что въ три у тебя урокъ въ Кенсингтонской школѣ.
   -- У меня еще достаточно времени, папенька. Я перекушу чего-нибудь на скоро и отправлюсь.
   -- Торопись, дорогой мой мальчикъ. Ты найдешь на столѣ холодную баранину.
   -- Благодарствуйте. А вы, папенька, скоро уходите?
   -- Да, мой милый. Полагаю, тутъ мистеръ Тервейдропъ вздернулъ плечи и закрылъ глала въ скромномъ сознаніи своего достоинства:-- полагаю, что я долженъ по обыкновенію показаться въ городѣ.
   -- Пообѣдали бы вы гдѣ-нибудь получше.
   -- Я такъ и намѣреваюсь, милое дитя. Спрошу себѣ скромный обѣдъ во французскомъ ресторанѣ подъ Оперной Колонадой.
   -- Ну, и чудесно. Прощайте, папенька, сказалъ Принцъ, пожимая ему руку.
   -- Прощай, сынъ мой. Да благословитъ тебя Богъ! благоговѣйно произнесъ мистеръ Тервейдропъ.
   Казалось, эти слова доставили сыну большое удовольствіе. Видя, какъ онъ восхищается и гордится своимъ отцомъ, какъ преданъ ему,-- я почувствовала себя какъ будто виноватой передъ молодымъ человѣкомъ въ томъ, что не раздѣляю его слѣпой вѣры въ мистера Тервейдропа старшаго. За тѣ нѣсколько мгновеній, когда онъ прощался съ нами (особенно съ одной изъ насъ), хорошее впечатлѣніе, которое произвелъ на меня Принцъ, еще болѣе усилилось. Какое состраданіе, какое участіе къ нему я почувствовала, когда увидѣла, что, несмотря на все свое желаніе побыть еще немного съ Кадди, онъ положилъ въ карманъ свою скрипочку и покорно отправился къ своему холодному жаркому и своимъ кенсингтонскимъ урокамъ. Я едва не болѣе сердитой дамы злилась въ эту минуту на его отца.
   Когда мы выходили изъ дому, мистеръ Тервейдропъ-старшій отворилъ намъ дверь съ такимъ изящнымъ поклономъ, что оказался вполнѣ достойнымъ своего знаменитаго образца (на сколько, конечно, я могу судить); съ той-же граціей онъ перевелъ насъ на другую сторону улицы и отправился въ городъ, показывать себя между немногихъ уцѣлѣвшихъ джентльменовъ.
   На нѣсколько минутъ я такъ задумалась о томъ, что видѣла и слышала въ Ньюменъ-Стритѣ, что не была въ состояніи не только разговаривать съ Кадди, но даже сосредоточить вниманіе на томъ, что она мнѣ говорила. Я думала, есть ли или были ли еще на свѣтѣ джентльмены въ другихъ слояхъ общества, которые бы пріобрѣли свою репутацію исключительно своимъ внѣшнимъ видомъ?
   Но такое предположеніе показалось мнѣ дикимъ: невозможно, чтобъ на свѣтѣ существовало много мистеровъ Тервейдроповъ,-- и я рѣшила, что слѣдуетъ отдѣлаться отъ этой мысли и отдать свое вниманіе Кадди. Я такъ и сдѣлала. Мы проболтали съ ней всю дорогу до Линкольнъ-Инна; Кадди разсказала мнѣ, что воспитаніе ея возлюбленнаго было очень запущено, его записки можно было прочесть съ большимъ трудомъ. Еслибъ еще онъ меньше заботился о своемъ правописаніи, а то онъ изъ усердія ставилъ столько лишнихъ буквъ въ самыхъ короткихъ словахъ, что казалось, будто они написаны на какомъ угодно языкѣ, только не на англійскомъ.
   -- Конечно, бѣдняжка дѣлаетъ это съ самыми лучшими намѣреніями, но результатъ выходитъ совсѣмъ не тотъ, какого онъ ожидаетъ! Но можно ли требовать, чтобъ онъ былъ образованъ, когда всю жизнь провелъ на танцовальныхъ урокахъ, играя на скрипкѣ, или выдѣлывая на съ утра до ночи!?
   Что-жъ такое, что онъ не умѣетъ писать: она можетъ писать письма за двухъ, вѣдь это ея ремесло. На что ей его ученость? Пусть онъ лучше будетъ добръ къ ней.
   -- Кромѣ того, вѣдь и я не имѣю права быть слишкомъ требовательной,-- я и сама мало образована, по милости мамы! Я почти ничего не знаю, говорила Кадди.
   -- Теперь мы съ вами однѣ, продолжала она,-- и я должна вамъ сказать еще кое-что; мнѣ не хотѣлось упоминать объ этомъ раньше, когда вы еще не видѣли Принца. Вы знаете, каковъ нашъ домъ,-- тамъ я не могу научиться ничему, что необходимо знать женѣ Принца. У насъ хозяйство въ такомъ положеніи, что еслибъ я попробовала дома учиться хозяйничать, у меня опустились бы руки. Вотъ я и хожу практиковаться, къ кому, какъ вы думаете? Къ бѣдной миссъ Флайтъ! Рано утромъ я помогаю ей убирать комнату, чистить клѣтки, варю ей кофе -- конечно, она показала мнѣ, какъ это дѣлается -- и научилась приготовлять его очень хорошо -- Принцъ говоритъ, что никогда не пилъ такого вкуснаго кофе и что я навѣрное угожу даже его отцу, который очень разборчивъ въ этомъ отношеніи. Кромѣ того, я умѣю дѣлать пуддингъ, знаю, какъ надо выбиралъ баранину, какъ покупать чай, сахаръ, масло и множество другихъ самыхъ необходимыхъ въ хозяйствѣ вещей. Правда, я еще не научилась хорошо шить, продолжала Кадди, бросивъ взглядъ на косномъ Пеппи:-- но я думаю, что со временемъ научусь. Съ тѣхъ поръ, какъ я дала слово Принцу и начала учиться хозяйству, я чувствую, какъ исправился мой характеръ; я даже стала гораздо снисходительнѣе къ мамѣ. Правда, сегодня утромъ у васъ я опять вышла изъ себя, но это отъ того, что я увидѣла васъ и миссъ Клеръ такими изящными, красивыми; мнѣ стало стыдно за себя и за Пеппи,-- но мнѣ все-таки кажется, что мой характеръ сталъ лучше, чѣмъ прежде, и что я меньше злюсь на маму.
   Бѣдная дѣвушка говорила съ такой искренностью, ея разсказъ такъ тронулъ меня, что я сказала ей:
   -- Голубушка Кадди, я очень полюбила васъ, надѣюсь, мы сдѣлаемся друзьями.
   -- Ахъ, какъ я тогда буду счастлива! воскликнула она.
   -- Такъ станемъ-же друзьями съ этой минуты! будемъ почаще бесѣдовать о вашихъ затрудненіяхъ и стараться, какъ бы лучше все устроить.
   Кадди пришла въ восторгъ. Я сказала ей со своей обычной старосвѣтской манерой все, что умѣла, чтобъ ободрить ее и вдохнуть въ нее мужество.
   Я готова была все простить мистеру Тервейдропу, если только онъ хорошо приметъ свою невѣстку.
   Тѣмъ временемъ мы подошли къ дому мистера Крука. Дверь въ квартиры жильцовъ стояла отворенной и на косякѣ былъ прибитъ билетикъ объ отдачѣ въ наймы комнаты во-второмъ этажѣ. Увидѣвъ билетикъ, Кадди разсказала мнѣ, пока мы взбирались наверхъ, что въ этой комнатѣ кто-то скоропостижно умеръ и по этому поводу производилось слѣдствіе, а бѣдная старушка съ испугу захворала. Дверь этой комнаты теперь была растворена настежь, та самая мрачная дверь, на которую миссъ Флайтъ обратила мое вниманіе въ первое наше посѣщеніе.
   Печальна была эта опустѣлая комната,-- мрачная, унылая, она навела на меня тяжелое чувство, не только грусти, но какого-то страха.
   -- Вы блѣдны и дрожите! сказала мнѣ Кадди, и я чувствовала, что комната навела на меня леденящій ужасъ.
   Опекунъ съ Адой опередили насъ,-- за разговорами мы съ Кадди шли очень тихо,-- и мы застали ихъ уже на чердачкѣ миссъ Флайтъ; они занимались разглядываньемъ птицъ, а у камина разговаривалъ съ хозяйкой молодой докторъ. Этотъ докторъ съ большой заботливостью и состраданіемъ ходилъ за ней во время ея болѣзни.
   -- Въ качествѣ врача я больше не нуженъ миссъ Флайтъ, ей гораздо лучше и завтра она опять можетъ явиться въ судѣ, куда стремится душою и гдѣ ея отсутствіе, навѣрное, чувствуется всѣми, сказалъ докторъ.
   Миссъ Флайтъ съ удовольствіемъ выслушала этотъ комплиментъ, а насъ привѣтствовала реверансомъ.
   -- Считаю за честь вторичное посѣщеніе несовершенно лѣтнихъ Джерндайсовъ! Счастлива принять подъ своей скромной кровлей Джерндайса изъ Холоднаго дома! (съ особымъ реверансомъ въ его сторону). Еще разъ здравствуйте, дорогая Фицъ-Джерндайсъ! (этимъ именемъ она окрестила Кадди и всегда ее такъ называла).
   -- Она была опасно больна? спросилъ доктора опекунъ.
   Вопросъ былъ сдѣланъ шепотомъ, но она услыхала и сейчасъ же отвѣтила:
   -- Конечно больна, очень больна. Но не тѣлесныя муки -- душевныя. Тѣло не такъ страдало, какъ нервы. Да, нервы... видите ли (тутъ она понизила голосъ и продолжала, вся дрожа): въ этомъ домѣ случилась смерть. Отъ яду. Я очень чувствительна къ такимъ ужасамъ. Это меня сильно напугало,-- только одинъ мистеръ Вудкортъ знаетъ, какъ сильно.
   И она представила съ большою торжественностью:
   -- Мистеръ Вудкортъ, мой врачъ,-- несовершеннолѣтнія Джерндайсъ, Джерндайсъ изъ Холоднаго дома, Фицъ-Джерндайсъ.
   -- Миссъ Флайтъ, началъ докторъ серьезнымъ тономъ, нѣжно взявъ ее за руку:-- миссъ Флайтъ описываетъ свою болѣзнь со своей обычной точностью. Она была встревожена печальнымъ происшедствіемъ, которое могло бы взволновать и болѣе крѣпкаго человѣка; отъ волненія и огорченія она захворала. За мной прислали, какъ только прискорбный случай былъ открытъ; къ сожалѣнію, для несчастнаго было слишкомъ поздно, но съ тѣхъ поръ я постоянно навѣщалъ миссъ Флайтъ и вознагражденъ тѣмъ, что могъ быть ей полезенъ.
   -- Самый добрѣйшій изъ всѣхъ докторовъ! сказала по секрету мнѣ миссъ Флайтъ.-- Я жду рѣшенія. Какъ только настанетъ этотъ день, я подарю ему богатое помѣстье.
   Взглянувъ на нее съ доброй улыбкой, мистеръ Вудкортъ сказалъ:
   -- Черезъ два, три дня она будетъ такъ же здорова, какъ прежде; другими словами, -- совершенно здорова. Слыхали вы объ ея счастьи?
   -- Необыкновенная, неслыханная вещь! воскликнула миссъ Флайтъ съ сіяющимъ лицомъ:-- Каждую субботу краснорѣчивый Кенджъ или Гуппи, клеркъ краснорѣчиваго Кенджа, вручаетъ мнѣ пакетъ съ банковымъ билетомъ. Всегда на одну и ту же сумму -- представьте себѣ!-- по одному шиллингу на день. Понимаете, какъ это пришлось кстати! Да-а! А откуда идутъ эти банковые билеты? Вотъ въ чемъ вопросъ. Сказать ли вамъ, что я думаю?-- и миссъ Флайтъ отступила назадъ, придала своему лицу проницательное выраженіе и многозначительно потрясла указательнымъ пальцемъ правой руки: Я думаю, что ихъ присылаетъ лордъ великій канцлеръ, зная, какъ долго уже бездѣйствуетъ Большая печать. Охъ, какъ давно она бездѣйствуетъ! И онъ будетъ присылать ихъ до дня рѣшенія, котораго я жду. Понимаете, какъ это обязательно съ его стороны? Такимъ образомъ онъ самъ сознается въ своемъ промедленіи. Какъ деликатно! Когда я пришла въ судъ,-- я со своими документами аккуратно посѣщаю судебныя засѣданія -- я почти заставила его сознаться: я улыбнулась ему со своей скамьи, и онъ отвѣтилъ отвѣтилъ мнѣ улыбкой. Не правда ли это большое счастье? Теперь, когда я больна, Фицъ-Джерндайсъ распоряжается моими деньгами и тратитъ очень расчетливо, много выгадываетъ для меня, очень много.
   Я (такъ какъ она все время обращалась ко мнѣ) поздравила ее съ счастливымъ приращеніемъ ея доходовъ и пожелала, чтобъ оно никогда не прекращалось. Мнѣ не надо было долго ломать голову, чтобъ угадать источникъ этихъ денегъ и понять, кто былъ такъ внимателенъ къ бѣдной старушкѣ, мнѣ не надо было для этого даже глядѣть на моего опекуна, который въ это время весь погрузился въ разсматриваніе птицъ.
   -- Какъ вы зовете этихъ малютокъ, сударыня? есть у нихъ имена? спросилъ онъ, какъ ни въ чемъ не бывало.
   -- Я могу отвѣтить за миссъ Флайтъ, что у ея прачекъ есть имена, она обѣщала намъ сказать ихъ.-- Помнишь, Ада?
   Ада хорошо это помнила.
   -- Развѣ я обѣщала? спросила миссъ Флайтъ:-- Ахъ, кто это? Зачѣмъ вы, Крукъ, подслушиваете у моей двери?
   Дверя распахнулась и на порогѣ появился старикъ, хозяинъ дома, съ мѣховой шапкой въ рукахъ, за нимъ стояла кошка.
   -- Я не подслушивалъ, миссъ Флайтъ. Я только что хотѣлъ постучаться. Йо вы такая скорая!
   -- Выгоните свою кошку на лѣстницу! прогоните ее! кричала сильно встревоженная старушка.
   -- Ба, ба! Нѣтъ никакой опасности, когда я тутъ, благородные леди и джентльмены, медленно проговорилъ мистеръ Крукъ, разглядывая насъ каждаго по одиночкѣ своими хитрыми глазами:-- Она ни за что не бросится на птицъ, если я ей. не прикажу.
   -- Извините моего хозяина, сказала съ многозначительнымъ видомъ старушка:-- онъ.... того! совершенно!-- Что вамъ надо, Крукъ? Вы видите, у меня теперь гости.
   -- Хи-хи! Вы вѣдь знаете, я канцлеръ.
   -- Ну, такъ-чтожъ изъ этого? спросила миссъ Флайтъ.
   -- Странно было бы канцлеру не знать кого-нибудь изъ Джерндайсовъ, не правда ли, миссъ Флайтъ? отвѣтилъ хихикая старикъ:-- Я и позволилъ себѣ... Вашъ покойный слуга, сэръ. Я знаю дѣло Джерндайсовъ почти такъ-же хорошо, какъ и вы, сэръ. Знавалъ и стараго сквайра Тома, а васъ никогда еще не видывалъ, сэръ, даже въ судѣ, хотя бываю тамъ чуть не каждый день въ году.
   -- Я никогда не хожу туда, сказалъ мистеръ Джерндайсъ (и сказалъ правду: онъ положилъ себѣ за правило не показывайся въ судѣ ни при какихъ обстоятельствахъ).-- Вы могли бы встрѣтить меня гдѣ угодно, только не тамъ.
   -- Вотъ какъ! Строгоньки вы, сэръ, къ моему достопочтенному ученому собрату, хотя въ Джерндайсѣ это и не удивительно: обжегшись на молокѣ, будешь дуть и на воду. Вы разсматривали птичекъ моей жилицы, мистеръ Джерндайсъ? Старикъ мало-по-малу подвигался впередъ, теперь онъ стоялъ возлѣ опекуна и, дотронувшись до него локтемъ, уставился въ его лицо своими очками:-- Миссъ Флайтъ ни за что не скажетъ именъ своихъ птицъ, если есть хоть малѣйшая возможностъ этого избѣжать,-- это одна изъ ея странностей,-- но имена есть у всѣхъ, она сама и придумала. Это онъ сказалъ опекуну шепотомъ, послѣ чего громко спросилъ:-- Флайтъ, могу я ихъ перечесть?
   При этомъ онъ подмигнулъ намъ и указалъ пальцемъ на старушку, которая отвернулась и притворилась, что занята чисткой клѣтокъ.
   -- Какъ хотите, пробормотала она суетливо.
   Бросивъ еще разъ взглядъ на насъ, старикъ обернулся къ клѣткамъ и сталъ перечислять:
   -- Надежда, Радость, Юность, Миръ, Покой, жизнь, Прахъ, Пепелъ, Порча, Нужда, Гибель, Отчаяніе, Ярость, Смерть, Лукавство, Безуміе, Слова, Парики, Лохмотья, Пергаментъ, Прецедентъ, Грабежъ, Краснорѣчіе, Обманъ,-- вотъ сколько ихъ тутъ собрано, и всѣхъ держитъ въ неволѣ мой высокородный ученый собратъ.
   -- Какой рѣзкій вѣтеръ! пробормоталъ опекунъ.
   -- Въ тотъ день, когда мой высокородный и ученый собратъ постановитъ рѣшеніе, онѣ получатъ свободу, продолжалъ мистеръ Крукъ, опять подмигнувъ намъ.-- И тогда,-- если это когда нибудь случится -- добавилъ онъ шепотомъ и со страшной гримасой,-- онѣ попадутся въ лапы такимъ птицамъ, которыя никогда не знали клѣтки.
   -- Никогда еще не было такого восточнаго вѣтра, какъ сегодня! сказалъ опекунъ, притворяясь, что изъ окна ищетъ глазами флюгеръ.
   Съ большимъ трудомъ удалось намъ уйти, и не миссъ Флайтъ насъ удерживала,-- когда дѣло касалось удобствъ другихъ людей, она была очень понятлива,-- а мистеръ Крукъ. Опекунъ никакъ не могъ отдѣлаться отъ старика, который слѣдовалъ за нимъ по пятамъ, точно пришитый. Старикъ предложилъ показать свой Канцелярскій судъ, т. е. свою лавку и весь странный винигретъ, который тамъ хранился: онъ старался какъ можно долѣе протянуть этотъ осмотръ, и все время ни на шагъ не отставалъ отъ мистера Джерндайса. Нѣсколько разъ онъ задерживалъ его подъ тѣмъ или другимъ предлогомъ, пока мы проходили дальше; его какъ будто мучило желаніе поговорить съ мистеромъ Джерндайсомъ о чемъ-то по секрету, но онъ никакъ не рѣшался начать. Я не могу себѣ представить физіономіи, на которой яснѣе бы, чѣмъ на лицѣ м-ра Крука въ тотъ день, отражались опасеніе, нерѣшительность, мучительное желаніе сдѣлать что-то, на что у него не хватало смѣлости. Онъ неотступно слѣдилъ за мистеромъ Джерндайсомъ, не сводилъ глазъ съ его лица; идя сзади, наблюдалъ за нимъ такъ бдительно, какъ лукавая старая лиса за добычей, и безпрестанно оглядывался на него, если шелъ впереди.
   Когда мы останавливались, онъ помѣщался противъ мистера Джерндайса, проводилъ рукою по своимъ полуоткрытымъ губамъ со страннымъ выраженіемъ сознанія своей власти, вращалъ глазами, хмурилъ свои сѣдыя брови такъ, что онѣ совсѣмъ закрывали глаза, и, казалось, изучалъ каждую черту лица мистера Джерндайса.
   Кошка сопутствовала намъ все время; наконецъ мы обошли весь домъ, осмотрѣли все рѣдкостное собраніе разнороднаго хлама и пришли въ комнату за лавкой. Тутъ на опрокинутомъ вверхъ дномъ пустомъ боченкѣ, стоялъ пузырекъ съ чернилами и лежало нѣсколько обломанныхъ перьевъ и грязныхъ обрывковъ театральныхъ афишъ; вся стѣна было оклеена крупными печатными буквами различныхъ шрифтовъ.
   -- Что вы дѣлаете въ этой комнатѣ? спросилъ опекунъ.
   -- Пробую выучиться безъ чужой помощи читать и писать.
   -- Что жъ, подвигается?
   -- Мало. Плохо, отвѣтилъ съ раздраженіемъ мистеръ Крукъ:-- Трудно учиться въ мои годы.
   -- Если бы у васъ былъ учитель, вамъ было бы легче.
   -- А можетъ быть онъ училъ бы меня не такъ, какъ надо, отвѣчалъ мистеръ Крукъ, и въ глазахъ его блеснула подозрительность.-- Я Богъ знаетъ сколько потерялъ оттого, что не умѣлъ читать и писать, и не хочу потерять еще, если меня выучатъ навыворотъ.
   -- Навыворотъ? Кто же, по вашему мнѣнію, способенъ на такую вещь? спросилъ опекунъ со своей добродушной улыбкой.
   -- Не знаю, мистеръ Джерндайсъ изъ Холоднаго дома отвѣтилъ старикъ, приподнявъ очки на лобъ и потирая руки.-- Не знаю кто, но лучше полагаться на себя, чѣмъ на другихъ.
   Эти отвѣты, эти странныя манеры побудили мистера Джерпіайса спросить у молодого доктора, когда мы вмѣстѣ возвращались назадъ, дѣйствительно ли Крукъ помѣшанъ, какъ утверждала его жилица? Мистеръ Вудкортъ отвѣтилъ, что нѣтъ никакихъ основаній это думать.-- Крукъ, какъ и всѣ невѣжественные люди, очень недовѣрчивъ и всегда болѣе или менѣе находится подъ вліяніемъ джина, который истребляетъ въ огромномъ количествѣ и въ чистомъ видѣ; навѣрное и мы замѣтили, какъ отъ старика несетъ водкой, и какъ пропахла ею комната за лавкой. Но до сихъ поръ онъ не обнаружилъ никакихъ признаковъ помѣшательства.
   Дорогою я купила Пеппи вѣтряную мельницу съ мѣшками муки, чѣмъ заслужила его расположеніе до такой степени, что онъ, когда мы вернулись домой, никому кромѣ меня не позволилъ спять съ себя шляпу и перчатки, а за обѣдомъ пожелалъ сидѣть непремѣнно рядомъ со мною; сестра его сѣла съ другой стороны, рядомъ съ Адой, которой мы конечно уже разсказали со всѣми подробностями все, относительно помолвки Кадди. Мы изо всѣхъ силъ ухаживали за Пенни и его сестрою; она сіяла отъ восторга; мистеръ Джерндайсъ былъ въ такомъ-же веселомъ настроеніи, какъ и мы, и всѣ были довольны и счастливы.
   Вечеромъ Кадди отправилась домой въ наемной каретѣ вмѣстѣ съ Пеппи, который спалъ глубокимъ сномъ, но все-таки крѣпко держалъ мельницу въ рукахъ.
   Я забыла упомянуть, или по крайней мѣрѣ не упомянула о томъ, что м-ръ Вудкортъ -- тотъ самый смуглый молодой, врачъ, съ которымъ мы познакомились у мистера Беджера, и о томъ, что опекунъ пригласилъ его обѣдать, а онъ обѣдалъ у насъ. А когда всѣ разошлись, и я сказала Адѣ: "Ну, милочка, поговоримъ о Ричардѣ", она засмѣялась и сказала...
   Но стоитъ ли повторять, что она сказала: она всегда любила пошутить:
   

ГЛАВА XV.
Белль-Ярдъ.

   Пока мы были въ Лондонѣ, мистера Джерндайса постоянно осаждала толпа филантроповъ,-- дамъ и мужчинъ,-- пріемы которыхъ крайне насъ изумляли. Въ числѣ самыхъ ярыхъ былъ мистеръ Кволь, явившійся вскорѣ послѣ нашего пріѣзда. Казалось, онъ погрузился въ филантропію весь, со своими блестящими висками, до самыхъ корней волосъ, которые въ неукротимомъ пылу филантропическаго азарта какъ будто готовились слетѣть съ его головы. Всякое дѣло было ему ни почемъ, но особенно искусенъ онъ былъ въ умѣньи курить фиміамы; онъ обладалъ замѣчательною способностью приходить въ восторгъ по всякому поводу и могъ купаться съ величайшимъ наслажденіемъ въ лучахъ любого свѣтила.
   Когда мы его видѣли въ первый разъ, онъ былъ совершенно поглощенъ изумленіемъ передъ мистрисъ Джеллиби, и я тогда подумала, что онъ благоговѣетъ только передъ нею; вскорѣ мнѣ пришлось убѣдиться въ своей ошибкѣ и открыть, что онъ былъ прихвостнемъ и трубачомъ всей клики.
   Въ одинъ прекрасный день къ намъ явилась мистрисъ Пардигль съ какимъ-то подписнымъ листомъ, и съ ней мистеръ Кволь; все, что ни говорила мистрисъ Пардигль, мистеръ Кволь повторялъ за нею: онъ старался теперь превознести ее, какъ прежде превозносилъ мистрисъ Джеллиби.
   Мистрисъ Пардигль прислала къ моему опекуну съ рекомендательной запиской своего краснорѣчиваго друга, мистера Гошера; съ мистеромъ Гошеромъ пришелъ и мистеръ Кволь. Мистеръ Гошеръ былъ господинъ золотушной комплекціи, съ влажной, потной кожей и огромнымъ, круглымъ, какъ луна, лицомъ, на которомъ сидѣли такіе крошечные глазки, что казалось, они перескочили сюда съ другого лица. Съ перваго взгляда въ немъ не было ничего привлекательнаго, но не успѣлъ онъ сѣсть, какъ мистеръ Кволь спросилъ потихоньку у меня и Ады, не находимъ ли мы, что величественное чело мистера Гошера сіяетъ духовной красотой, и не поражаемся ли мы изумительными очертаніями его лба? Короче сказать, изъ всѣхъ разнообразныхъ миссій, которыми задавались эти люди, ни одна не была намъ и вполовину такъ ясна, какъ миссія мистера Кволя: впадать въ экстазъ передъ миссіями всѣхъ другихъ, и ни одна не была такъ популярна въ ихъ средѣ.
   Мистеръ Джерндайсъ попалъ въ это общество по своему мягкосердечію и по стремленію дѣлать посильное добро, но вскорѣ онъ понялъ всю несостоятельность этой компаніи, гдѣ благотворительность являлась припадками, гдѣ горластые заправилы, спекуляторы на дешевую популярность, облекались въ милосердіе, какъ въ мундиръ. Онъ понялъ этихъ людей, пылкихъ на словахъ, а на дѣлѣ нетерпѣливыхъ и тщеславныхъ, раболѣпствующихъ до послѣдней степени низости передъ сильными міра сего, льстящихъ другъ другу. Онъ говорилъ намъ, что они невыносимы для тѣхъ, кто безъ шума и треска стремится помочь слабымъ подняться, вмѣсто того, чтобъ подымать ихъ понемножку при трубномъ звукѣ и подъ гулъ самовосхваленій.
   Помнится, когда былъ собранъ митингъ мистеромъ Гошеромъ для торжественнаго признанія заслугъ мистера Кволя (который передъ тѣмъ устроилъ такое же торжество мистеру Гошеру), то послѣ того, какъ послѣдній впродолженіе полутора часа говорилъ о предметѣ митинга и заклиналъ присутствовавшихъ учениковъ и ученицъ двухъ благотворительныхъ школъ, пожертвовать свои полупенсы, напомнивъ имъ о лептѣ вдовицы,-- восточный вѣтеръ дулъ цѣлыхъ три недѣли.
   Я упомянула объ этихъ господахъ потому, что возвращаюсь опять къ мистеру Скимполю. Мнѣ казалось, что характерная черта его натуры -- ребяческая беззаботность, доставляла большое утѣшеніе моему опекуну именно своимъ контрастомъ съ пріемами этихъ людей; ему не могло не доставлять удовольствія, что онъ встрѣтилъ хоть одного безхитростнаго, искренняго человѣка среди множества другихъ съ совершенно противоположными свойствами. Меня бы очень огорчило, еслибъ оказалось, что мистеръ Скимполь отгадалъ это и держитъ себя такъ съ разсчетомъ; я никогда хорошенько не понимала его и не мору утверждать положительно, являлся ли онъ для другихъ такимъ же, какимъ для моего опекуна.
   Хотя мы и давно жили въ Лондонѣ, но до сихъ поръ еще не видѣли мистера Скимполя,-- онъ хворалъ и сидѣлъ дома; наконецъ, однажды утромъ онъ явился, милый и любезный по обыкновенію и веселѣе чѣмъ когда либо.
   Вотъ и онъ! у него было разлитіе желчи,-- болѣзнь богачей; на этомъ основаніи и онъ можетъ считать себя богачомъ,-- такъ болталъ мистеръ Скимполь. Съ извѣстной, точки зрѣнія, судя по его расточительнымъ проектамъ, онъ и былъ богачомъ; своего доктора, напримѣръ, онъ награждалъ удивительно щедро: удвоивалъ и даже учетверялъ плату за его визиты. Онъ говорилъ доктору: "Вы заблуждаетесь, если думаете, что лечите меня даромъ; если бъ вы только знали, какъ я осыпаю васъ деньгами!" -- и ему такъ ясно представлялось, какъ онъ его осыпаетъ, какъ будто это такъ и было на самомъ дѣлѣ. Вѣдь еслибъ у него были тѣ тонкія бумажки, или, куски металла, которымъ люди придаютъ такое огромное значеніе, онъ съ радостью отдалъ бы ихъ доктору,-- но ихъ не было и намѣреніе замѣняло исполненіе; а такъ какъ намѣреніе было вполнѣ искреннее, то ему казалось, что деньги отданы и счеты покончены.-- Мистеръ Скимполь говорилъ:
   -- Потому ли, что я не знаю цѣнности денегъ, только я часто испытываю это ощущеніе,-- вѣдь это такъ естественно! Является, напримѣръ, мясникъ со своимъ счетцомъ,-- онъ всегда выражается такъ нѣжно: "счетецъ", чтобъ уплата показалась легче намъ обоимъ,-- въ чемъ безсознательно проявляется поэтическая черта человѣческой природы. Я отвѣчаю мяснику: любезный другъ, представьте себѣ, что вы получили, и вы не станете ужъ безпокоиться приходить со своимъ счетцемъ. Я намѣреваюсь вамъ заплатить; предположите же, что вамъ уже заплачено.
   Опекунъ разсмѣялся и сказалъ:
   -- А вдругъ мясникъ, вмѣсто того, чтобы поставлять вамъ говядину, ограничится однимъ намѣреніемъ?
   -- Поразительно! Дорогой Джерндайсъ, вы сказали какъ разъ то, что мнѣ отвѣтилъ мясникъ, -- онъ представилъ точь въ точь такое же возраженіе. "Позвольте васъ спросить, сэръ, зачѣмъ вы кушаете молодого барашка по восемнадцати пенсовъ фунтъ?" Весьма естественно, что, удивленный этимъ вопросомъ, я отвѣтилъ: потому, почтенный, что я люблю молодого барашка.-- Кажется, убѣдительно? На это онъ сказалъ: "А вы представляйте себѣ, что кушаете молодого барашка, точно такъ же, какъ совѣтуете мнѣ представить, что вы расплатились со мною". Обсудимъ хорошенько эти логическія положенія, любезный,-- сказалъ я; то, что вы мнѣ совѣтуете, невозможно: баранина у васъ есть, а денегъ у меня нѣтъ, такъ что, пока вы не отошлете баранину, вы ясно представить себѣ этого не можете; я же такъ живо представляю себѣ, что по счету уплачено, какъ будто въ самомъ дѣлѣ ужъ уплатилъ. А почему? потому что ничего больше сдѣлать не могу.-- Онъ ни слова не сказалъ въ отвѣтъ. Тѣмъ разговоръ и кончился.
   -- И онъ не принялъ законныхъ мѣръ?-- спросилъ опекунъ.
   -- Законныя мѣры онъ принялъ, по тутъ онъ дѣйствовалъ уже подъ вліяніемъ страсти, а не разсудка. Слово "страсть" напомнило мнѣ о Войторнѣ, -- онъ пишетъ, что вы съ дѣвицами обѣщали пріѣхать къ нему въ Линкольнширъ погостить въ его одинокомъ жилищѣ?
   -- Онъ очень подружился съ моими дѣвочками, и я обѣщалъ ему привести ихъ,-- отвѣтилъ м-ръ Джерндайсъ.
   Мистеръ Скимполь сказалъ, обращаясь къ намъ съ Адой.
   -- Природа поскупилась для Бойторна на мягкіе оттѣнки; слишкомъ ужъ онъ грозенъ, -- точно бурное море, слишкомъ запальчивъ, -- точно быкъ, которому всякій цвѣтъ кажется краснымъ. По надо отдать справедливость и признать за нимъ достоинства хорошаго кузнечнаго молота!
   Я бы удивилась, еслибъ эти два человѣка были другъ о другѣ высокаго мнѣнія: мистеръ Бойторнъ придавалъ многому слишкомъ большое значеніе, мистеръ Скимполь слишкомъ мало значенія придавалъ всему. Къ тому же, я помню, нѣсколько разъ, когда рѣчь заходила о Скимполѣ, мистеръ Бойторнъ разражался очень суровыми отзывами; поэтому теперь я ограничилась тѣмъ, что повторила за Адой, какіе мы съ Войторномъ большіе друзья.
   -- Онъ и меня приглашалъ,-- продолжалъ мистеръ Скимполь:-- но можетъ ли ребенокъ довѣриться такому чудовищу? Впрочемъ, теперь, подъ нѣжной охраной двухъ ангеловъ, я рѣшаюсь ѣхать. Онъ предлагаетъ заплатить за дорогу туда и обратно. Я думаю, это будетъ стоить нѣсколько шиллинговъ или фунтовъ, или что-нибудь въ этомъ родѣ... шиллинги и фунты... Кстати, помните ли, миссъ Соммерсонъ, нашего друга, Коавинса?
   Онъ задалъ этотъ вопросъ съ веселой и пріятной улыбкой, нисколько не смущаясь воспоминаніемъ о непріятномъ происшествіи.
   -- Да, помню,-- отвѣтила я.
   -- Онъ арестованъ Великимъ судебнымъ приставомъ и никогда ужъ больше никого не арестуетъ.
   То, что я услышала, меня поразило: въ моемъ умѣ какъ-то не соединялось никакое серьезное представленіе съ образомъ того человѣка, который въ тотъ памятный вечеръ пыхтѣлъ на софѣ и прилизывалъ свои волосы.
   Мистеръ Скимполь продолжалъ:
   -- Вчера меня увѣдомилъ объ его смерти его преемникъ, который въ настоящую минуту сидитъ въ моей квартирѣ и, какъ онъ выражается, "вступаетъ во владѣніе". Онъ явился вчера, какъ разъ въ день рожденія моей голубоглазой дочурки, и я поставилъ ему на видъ все неприличіе и нелѣпость его поступка: "будь у васъ голубоглазая дочка, вамъ не понравилось бы, еслибъ я пришелъ незваный въ день ея рожденья?" Но онъ все-таки остался.
   Мистеръ Скимполь весело разсмѣялся надъ этимъ забавнымъ эпизодомъ, легко коснулся клавишъ фортепіано, у котораго сидѣлъ, и продолжалъ, прерывая свой разсказъ нѣжными аккордами (въ тѣхъ мѣстахъ я поставлю точки):
   -- И онъ разсказалъ мнѣ... что Коавинсъ оставилъ... троихъ дѣтей... мать умерла раньше... профессія Коавинса... не совсѣмъ популярна... малютки Коавинса... въ жалкомъ положеніи...
   Мистеръ Джерндайсъ вскочилъ, потеръ себѣ голову и началъ бѣгать по комнатѣ; мистеръ Скимполь наигрывалъ любимую пѣсню Ады; я глядѣла на мистера Джерндайса и понимала, что происходитъ въ его душѣ; Ада, кажется, тоже догадывалась.
   М-ръ Джерндайсъ ходилъ, останавливался, потиралъ себѣ голову; наконецъ остановился передъ мистеромъ Скимполемъ и, положивъ руку на клавиши, сказалъ въ раздумьи:
   -- Мнѣ это не нравится, Скимполь?
   Мистеръ Скимполь, совершенно забывшій о чемъ шла рѣчь, посмотрѣлъ на него съ глубокимъ изумленіемъ. Мистеръ Джерндайсъ продолжалъ, прогуливаясь на небольшомъ пространствѣ между фортепіано и угломъ комнаты и ероша свои волосы такъ, какъ будто бы дулъ страшный восточный вѣтеръ.
   -- Этотъ. человѣкъ былъ необходимъ. Необходимость такихъ профессій вызывается нашими собственными ошибками, глупостями, незнаніемъ законовъ или нашими несчастіями, и мы не должны вымещать на нихъ свои вины. Своимъ ремесломъ онъ не вредилъ людямъ, а содержалъ дѣтей. Желательно было бы хорошенько разузнать объ этомъ.
   -- О Коавинсѣ?!!-- вскричалъ мистеръ Скимполь, понявшій наконецъ въ чемъ дѣло.-- Нѣтъ ничего легче! Стоитъ только пойти на главную квартиру Коавинсовъ, тамъ узнаемъ все, что намъ будетъ угодно.
   Мистеръ Джерндайсъ кивнулъ намъ,-- мы только и ждали сигнала.
   -- Прогуляемся туда, дорогія дѣвочки, эта прогулка ничѣмъ не хуже другихъ.
   Мы не заставили себя ждать.
   Мистеръ Скимполь отправился съ нами, радуясь предстоящей экспедиціи: это такъ ново для него, -- отыскивать Коавинса, вмѣсто того, чтобы Коавинсъ разыскивалъ его!
   Сперва онъ повелъ насъ въ Ченсери-Лэнъ и, указавъ на домъ съ желѣзными рѣшетками на окнахъ, назвалъ его замкомъ Коавинса. На нашъ звонокъ вышелъ изъ чего-то вродѣ привратницкой довольно непрезентабельный малый. Взглянувъ на насъ сквозь желѣзные прутья калитки, онъ спросилъ: "что вамъ надо?" и оперся подбородкомъ на острые наконечники прутьевъ.
   -- Здѣсь служилъ сыщикъ или полицейскій, или что-то въ этомъ родѣ, который недавно умеръ?-- спросилъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Служилъ. Ну?
   -- Мнѣ надо узнать его фамилію. Не можете ли сказать
   -- Его фамилія Неккетъ.
   -- А адресъ?
   -- Вель-Ярдъ, въ мелочной лавкѣ, по лѣвую руку, спросите Блиндеръ.
   -- Былъ ли онъ... не знаю, какъ выразиться... былъ ли онъ трудолюбивъ?-- пробормоталъ опекунъ.
   -- Неккетъ? О да! Выслѣживая дичь, онъ не зналъ усталости. Ужъ если онъ брался кого выслѣдитъ, просиживалъ, бывало, по восьми, по десяти часовъ на сторожевомъ посту гдѣ-нибудь на углу улицы, не сходя съ мѣста.
   -- Могло быть и хуже: можно взяться и не исполнить,-- сказалъ опекунъ, разговаривая самъ съ собою.-- Благодарствуйте. Больше намъ ничего не нужно.
   Мы ушли, а парень, склонивъ голову на бокъ, остался стоять у рѣшотки, облокотясь на нее руками, посасывая и поглаживая прутья.
   У Линкольнъ-Инна насъ поджидалъ мистеръ Скимполь, который не хотѣлъ подходить близко къ Коавинсу, и мы всѣ вмѣстѣ отправились въ Бель-Ярдъ, -- узкій переулокъ, лежавшій неподалеку.
   Скоро мы нашли мелочную лавочку, а въ ней добродушную пожилую женщину, которая страдала удушьемъ или водянкой, иди и тѣмъ и другимъ вмѣстѣ. На мой вопросъ она сказала:
   -- Дѣти Неккета? Да, здѣсь, миссъ. Пожалуйте въ третій этажъ. Дверь какъ разъ противъ лѣстницы, и она подала ключъ черезъ прилавокъ.
   Я поглядѣла на ключъ, потомъ на нее, -- она очевидно считала, что я знаю, какъ поступить дальше.
   Ключъ могъ быть только отъ комнаты дѣтей; поэтому, не распрашивая ее больше, я стала подниматься по темной лѣстницѣ; остальные послѣдовали за мною. Старыя доеки трещали подъ нашими ногами, хотя мы и старались ступать осторожно; во второмъ этажѣ одинъ жилецъ, обезпокоенный шумомъ нашихъ шаговъ, высунулся изъ двери и спросилъ, бросивъ нэ меня сердитый взглядъ:
   -- Вамъ нужно Гридли?
   -- Нѣтъ, сэръ, мы идемъ въ верхній этажъ,-- сказала я.
   Такъ же сердито посмотрѣлъ онъ и на остальныхъ, когда тѣ проходили мимо, и довольно грубо отвѣтилъ на привѣтствіе моего опекуна. Это былъ высокій блѣдный человѣкъ съ выпуклыми глазами и черепомъ, почти совершенно лишеннымъ волосъ; глубокія морщины бороздили его преждевременно состарѣвшееся лицо; задорный взглядъ, рѣзкія грубыя манеры въ соединеніи съ высокой, не по лѣтамъ могучей фигурой почти испугали меня. Онъ держалъ перо въ рукахъ и, проходя мимо его комнаты, я замѣтила, что она вся усѣяна обрывками бумаги. Онъ не трогался съ мѣста, а мы стали взбираться выше.
   Когда я постучала въ дверь противъ лѣстницы, мнѣ отвѣтилъ тоненькій голосокъ изнутри:
   -- Мы заперты. Ключъ у мистрисъ Блиндеръ.
   Я вложила ключъ въ замочную скважину и дверь отворилась. Мы увидѣли бѣдную съ покатымъ потолкомъ комнату, въ которой не было почти никакой мебели: маленькій пяти или шестилѣтій клопъ няньчилъ и баюкаль толстаго полуторагодовалаго ребенка. Несмотря на холодную погоду, въ каминѣ не было огня; дѣти были закутаны въ старые платки и какія-то накидки, но все-таки ихъ маленькія фигурки ежились, а носы совсѣмъ покраснѣли отъ холода; мальчикъ ходилъ изъ угла въ уголъ, укачивая ребенка, котораго держалъ на рукахъ, положивъ его голову къ себѣ на плечо.
   -- Кто заперъ васъ здѣсь однихъ?
   -- Чарли,-- отвѣчалъ мальчикъ, останавливаясь и глядя на насъ.
   -- Чарли, вашъ братъ?
   -- Нѣтъ, это сестра Шарлотта; папаша звалъ ее Чарли.
   -- Есть у васъ еще кто-нибудь, кромѣ Чарли.
   -- Я и Эмма,-- отвѣтилъ мальчикъ и принялся опять расхаживать по комнатѣ, стараясь смотрѣть на насъ, отчего тискалъ нанковый чепчикъ кажется слишкомъ крѣпко.
   Мы смотрѣли на этихъ дѣтей и молча перегдядывались.
   Вдругъ въ комнату вошла дѣвочка небольшого роста; ея хорошенькое личико смотрѣло не по лѣтамъ серьезно, одѣта она была какъ большая, чепчикъ былъ ей очень великъ, такъ же какъ и рабочій передникъ, о который она вытирала свои голыя руки. Не смотря на то, что ея пальцы побѣлѣли и сморщились отъ стирки и кое-гдѣ на нихъ остались слѣды мыльной пѣны, ее можно было принять за ребенка, занятаго игрой въ прачки и представляющаго взрослую работницу очень правдоподобно и схоже.
   Должно быть она была гдѣ нибудь неподалеку и бѣжала во всю мочь, потому что еле переводила духъ, не могла выговорить ни слова и только молча вытирала передникомъ свои руки и смотрѣла на насъ.
   Мальчикъ крикнулъ: "Вотъ и Чарли!" Ребенокъ, котораго онъ нянчилъ, протянулъ къ ней свои рученки и сталъ съ крикомъ проситься къ ней на руки; она взяла его такъ ловко, какъ умѣютъ брать только женщины, и дитя съ любовью прильнуло къ ней; она смотрѣла на насъ изъ-за плеча.
   Мы усадили ее на стулъ вмѣстѣ съ ея ношей; мальчикъ держался за ея передникъ.
   Опекунъ шепнулъ намъ:-- Возможно-ли, чтобъ это дитя могло своей работой содержать остальныхъ! Посмотрите на нихъ, ради Бога посмотрите!
   Дѣйствительно, стоило посмотрѣть, какъ эти трое дѣтей прижимались другъ къ другу, съ какой вѣрой двое изъ нихъ полагались на третью, а эта третья, сама еще ребенокъ, сидѣла степенно и солидно, что совсѣмъ не вязалось съ ея дѣтской фигуркой.
   -- Чарли, который тебѣ годъ? спросилъ опекунъ.
   -- Четырнадцатый.
   -- О, какой почтенный возрастъ! преклонный возрастъ, Чарли!
   Не умѣю выразить съ какой нѣжностью произнесъ это мой опекунъ, сколько грусти и состраданія было въ этихъ шутливыхъ словахъ!
   -- Ты одна живешь съ этими малютками? продолжалъ онъ.
   -- Да, сэръ, съ тѣхъ поръ, какъ папаша умеръ, отвѣтила дѣвочка, глядя на него съ полнымъ довѣріемъ.
   -- Какъ же вы живете, Чарли, чѣмъ вы живете? О! и опекунъ на минуту отвернулся.
   -- Послѣ смерти папаши я хожу на поденную работу; сегодня я стирала, сэръ.
   -- Господи помилуй! Да вѣдь ты такъ мала, что не достанешь до лохани!
   Она быстро отвѣтила:
   -- О, нѣтъ сэръ, достаю: я надѣваю высокіе сапоги, которые прежде носила мамаша.
   -- А когда умерла твоя бѣдная мать?
   -- Мамаша умерла, когда родилась Эмма, сказала дѣвочка, бросивъ взглядъ на ребенка, покоившагося на ея груди:-- Тогда папаша сказалъ мнѣ, что я должна замѣнить ей мать. Я и старалась. Такъ, что прежде еще, чѣмъ я начала ходить на работу, я работала дома: убирала, няньчила, стирала,-- такъ понемножку и научилась, понимаете, сэръ.
   -- И часто ты ходишь на работу?
   -- Какъ только берутъ, отвѣчала съ улыбкой дѣвочка:-- вѣдь за это платятъ шестипенсовики и шиллинги...
   -- И уходя, ты всегда запираешь дѣтей?
   -- Видите, сэръ, такъ безопаснѣе. Иногда къ нимъ заходитъ мистрисъ Блиндеръ, иногда мистеръ Гридли, а то и я прибѣгу на минутку. Они тутъ играютъ и Томъ нисколько не боится, что его запираютъ. Вѣдь не боишься, Томъ?
   -- Не боюсь, Чарли, мужественно отвѣтилъ Томъ.
   -- Когда наступитъ вечеръ и на дворѣ зажгутъ фонари, въ комнатѣ становится совсѣмъ свѣтло. Неправда ли, Томъ, почти свѣтло?
   -- Да, Чарли, почти свѣтло.
   -- Онъ у меня золото! сказала дѣвочка съ материнской нѣжностью.-- Когда Эмма устанетъ, онъ кладетъ ее на кровать, и самъ ложится, если усталъ. А когда я возвращаюсь, я приношу чего нибудь на ужинъ, тогда мы зажигаемъ свѣчу, и Томъ встаетъ и ужинаетъ со мною. Такъ вѣдь, Томъ?
   -- Да Чарли! и Томъ уткнулся лицомъ въ складки юбки и засмѣялся, а потомъ заплакалъ. Богъ знаетъ, чѣмъ были вызваны эти слезы: воспоминаніемъ ли объ ужинѣ, самомъ великомъ удовольствіи въ его жизни, или любовью и благодарностью къ сестрѣ, но это были первыя слезы, которыя мы здѣсь видѣли со времени нашего прихода. Маленькая сиротка разсказывала о смерти матери и отца такъ спокойно, какъ будто необходимость сохранить мужество, дѣятельная жизнь, полная заботъ, дѣтская гордость отъ сознанія, что она способна работать, какъ будто все это заглушило ея горе. Но теперь, когда заплакалъ Томъ, изъ ея глазъ выкатились двѣ тихія слезы, сама же она продолжала спокойно смотрѣть на насъ и не пошевельнулась, чтобъ не потревожить ни малѣйшимъ движеніемъ приникшихъ къ ней дѣтскихъ головокъ.
   Мы съ Адой стояли у окна, притворялся, что разсматриваемъ крыши домовъ, черныя отъ копоти печныя трубы, чахлыя растеньица и клѣтки съ птицами, украшавшія окна у сосѣднихъ домовъ.
   Вдругъ мы услышали голосъ мистрисъ Блиндеръ. Она поднялась изъ своей лавки (вѣроятно употребивъ на восхожденіе по лѣстницѣ все время, что мы здѣсь были) и теперь разговаривала съ опекуномъ.
   -- Немного я имъ дѣлаю, что не беру съ нихъ платы за квартиру; у кого, сэръ, хватитъ духу брать съ нихъ! говорила хозяйка.
   Опекунъ сказалъ намъ:
   -- Настанетъ время, когда эта добрая женщина узнаетъ, что дѣлала много, ибо все, что сдѣлано одному изъ малыхъ сихъ... и, обратясь къ ней спросилъ: -- Можетъ-ли работать это дитя?
   Думаю, сэръ, что можетъ, отвѣтила мистрисъ Блиндеръ, съ трудомъ переводя духъ,-- Она очень проворна. Надо было видѣть, какъ она ходила за дѣтьми послѣ смерти матери, весь околотокъ говорилъ объ этомъ. А какъ удивительно смотрѣла за отцомъ во время его болѣзни! "Мистрисъ Блиндеръ, говорилъ онъ мнѣ передъ кончиной,-- онъ лежалъ вонъ въ томъ углу,-- мистрисъ Блиндеръ, плохое было мое ремесло, но прошлую ночь я видѣлъ ангела подлѣ своей дочери и я ввѣряю ее Небесному Отцу!"
   -- Онъ не занимался никакимъ другимъ ремесломъ?
   -- Нѣтъ, сэръ, онъ былъ только сыщикъ; сперва, какъ только онъ поселился у меня, я не знала объ этомъ и, признаюсь, когда узнала, отказала ему отъ квартиры. Въ околоткѣ косо смотрѣли на его занятіе, да и жильцы мои не одобряли,-- вѣдь не особенно пріятно это ремесло; очень многіе требовали, чтобъ я прогнала Неккета, особенно мистеръ Гридли. а онъ хорошій жилецъ, хотя и вспыльчиваго нрава.
   -- И такъ вы ему отказали?
   -- Отказала. Но когда пришелъ срокъ, меня взяло сомнѣніе: я не замѣтила за нимъ ничего худого, онъ былъ аккуратенъ, трудолюбивъ, добросовѣстно исполнялъ дѣло, за которое взялся, а это много значитъ. Тутъ мистрисъ Блиндеръ, конечно безъ всякаго умысла взглянула на мистера Скимполя.
   -- Такъ, что вы оставили его?
   -- Я сказала ему, что если онъ уговоритъ мистера Гридли, я берусь поладить съ остальными и не стану обращать вниманія, нравится или не нравится это сосѣдямъ. Мистеръ Гридли согласился, правда неохотно: онъ всегда сурово относился къ Неккету, но къ дѣтямъ его былъ очень добръ послѣ его смерти; ужъ подлинно: не суди о человѣкѣ, пока не увидишь его поступковъ!
   -- И многіе добры къ дѣтямъ?
   -- Нельзя сказать, чтобъ къ нимъ были недобры, но, конечно, не то было бы, если бъ отецъ занимался другимъ ремесломъ. Мистеръ Коавинсъ далъ гинею, сыщики сдѣлали складчину и нѣкоторые сосѣди устроили подписку, именно тѣ, кто больше всѣхъ подтрунивалъ надъ бѣднымъ Неккетомъ; вообще не такъ ужъ худо. То же самое и съ Шарлоттой, иные не хотятъ нанимать ее потому, что она дочь сыщика: другіе берутъ, но попрекаютъ отцовскимъ ремесломъ; есть и такіе, которые ставятъ себѣ въ заслугу, что даютъ ей работу; все сбавляютъ ей плату и, вѣроятно, требовательнѣе къ ней, чѣмъ къ другимъ. Но она терпѣлива, понятлива и работаетъ изо всѣхъ силъ, такъ что къ ней относятся недурно, хотя могло бы быть и лучше!
   Мистрисъ Блиндеръ присѣла, чтобъ отдохнуть послѣ такой длинной рѣчи.
   Мистеръ Джерндайсъ повернулся къ намъ и хотѣлъ что-то сказать, но не успѣлъ, такъ какъ вошелъ въ комнату Гридли, о которомъ только что говорила мистрисъ Блиндеръ, тотъ самый человѣкъ, котораго мы встрѣтили на лѣстницѣ. Онъ обратился къ намъ такъ, какъ будто наше присутствіе въ этой комнатѣ выводило его изъ себя.
   -- Не знаю, леди и джентльмены, что вы здѣсь дѣлаете, но вы должны извинить мое появленіе: я прихожу сюда не за тѣмъ, чтобъ глазѣть по сторонамъ. Здорово, Чарли. Ну, Томъ и малютка, какъ мы сегодня поживаемъ?
   Дѣти смотрѣли на него, какъ на стараго знакомаго. Онъ ласково наклонился къ нимъ, хотя лицо его сохранило свое суровое выраженіе и манеры были грубы по прежнему. Замѣтивъ, какъ нѣженъ онъ съ дѣтьми, мистеръ Джерендайсъ простилъ ему грубость и отвѣтилъ кротко:
   -- Конечно никто сюда не придетъ глазѣть по сторонамъ.
   -- Можетъ быть, сэръ, можетъ быть, пробурчалъ тотъ, махнувъ терпѣливо рукою и сажая Тома къ себѣ на колѣни,-- у меня нѣтъ охоты вступать въ препирательства съ леди и джентльменами. Я столько ужъ велъ споровъ на своемъ вѣку, что съ меня довольно на всю жизнь.
   -- Вѣроятно, у васъ есть достаточныя причины быть вспыльчивымъ и раздраженнымъ... началъ мистеръ Джерндайсъ.
   -- Еще что? у меня вздорный нравъ, я вспыльчивъ, невѣжливъ!
   -- Да, немножко.
   Гридли спустилъ ребенка съ колѣнъ и подступилъ къ опекуну съ такимъ видомъ, какъ будто хотѣлъ его побить.
   -- Сэръ, знаете ли вы что-нибудь о Верховномъ судѣ?
   -- Къ своему несчастію, знаю.
   -- Къ несчастію? переспросилъ Гридли. Гнѣвъ его мгновенно утихъ.-- Въ такомъ случаѣ прошу прощенья, сэръ; я знаю, я не учтивъ и прошу у васъ извиненія! Сэръ!-- тутъ онъ опять заговорилъ съ прежней запальчивостью -- меня двадцать пять лѣтъ волочили по каленому желѣзу и я отвыкъ ступать по бархату, подите въ судъ и спросите, какими шутками услаждаются тамъ отъ скучныхъ занятій,-- вамъ отвѣтятъ, что лучшая шутка сложена про шропширца. Этотъ шропширецъ -- я! воскликнулъ онъ ударивъ себя кулакомъ въ грудь.
   -- Я и моя фамилія тоже многимъ доставили развлеченія въ этомъ присутственномъ мѣстѣ, спокойно отвѣтилъ опекунъ:-- навѣрное вы слышали мою фамилію -- Джерндайсъ.
   Гридли отвѣсилъ ему низкій поклонъ.
   Мистеръ Джерндайсъ, я вижу, вы гораздо спокойнѣе меня переносите нанесенныя вамъ несправедливости. Скажу больше,-- эти леди и джентльменъ, конечно, ваши друзья, и я могу говорить въ ихъ присутствіи,-- я бы рехнулся, если бъ иначе относился къ наносимымъ мнѣ оскорбленіямъ, только тѣмъ и сохраняю свой разсудокъ, что злюсь на этихъ господъ, придумываю какъ бы имъ отомстить, и неотступно требую правосудія, въ которомъ мнѣ отказываютъ. Только этимъ я и спасаюсь отъ сумасшествія! говорилъ онъ съ какой-то4 грубой простотой.-- Вы, можетъ быть, скажете, что я слишкомъ раздражаюсь; что дѣлать,-- такая натура ужъ: неправда меня возмущаетъ, и я выхожу изъ себя! Если я не буду тѣмъ, что есть, мнѣ остается замереть въ вѣчной улыбкѣ, какъ та помѣшанная, что вѣчно торчитъ въ судѣ. Если я сдамся и уступлю, значитъ я началъ выживать изъ ума.
   Тяжело было видѣть страстное возбужденіе, въ которомъ онъ находился, его искаженное лицо, запальчивые жесты, какими онъ сопровождалъ свою рѣчь.
   -- Вникните въ мое дѣло,-- мистеръ Джерндайсъ, -- оно ясно, какъ Божій день. Насъ было два брата. Отецъ, фермеръ, оставилъ матери ферму, инвентарь и все прочее по завѣщанію въ пожизненное владѣніе; по смерти матери все должно было перейти ко мнѣ съ тѣмъ, чтобъ я выплатилъ брату триста фунтовъ. Мать умираетъ. Спустя нѣкоторое время брать требуетъ завѣщанную сумму. Я и нѣкоторые родственники говоримъ, что часть своего наслѣдства онъ уже получилъ, живя у меня, пользуясь готовой квартирой, столомъ и прочимъ. Замѣтьте, вопросъ былъ только въ томъ, уплачена ли уже нѣкоторая часть трехсотъ фунтовъ? завѣщанія никто и не думалъ оспаривать. Братъ подаетъ на меня искъ, я обязанъ явиться въ этотъ проклятый Канцлерскій судъ, законъ принуждаетъ меня явиться, я долженъ дать отвѣтъ именно въ этомъ мѣстѣ. Семнадцать человѣкъ свидѣтелей требуется для такого простого дѣла! Оно назначается къ слушанію черезъ два года, но когда наступаетъ срокъ, откладывается еще на два, пока судья (провалиться бы ему на томъ свѣтѣ!) наведетъ справки дѣйствительно ли я сынъ своего отца,-- чего не оспаривалъ ни одинъ смертный! Потомъ находятъ, что мало свидѣтелей (припомните: ихъ было семнадцать!), что пропустили еще одного, и дѣло пересматривается сначала. Къ тому времени судебныя издержки (хотя процессъ еще не докладывался въ судѣ) были уже втрое больше, чѣмъ"сумма, изъ-за которой завязалась тяжба. Мой братъ съ радостью отказался бы отъ своей претензіи, чтобъ только не платить больше судебныхъ издержекъ, на нихъ ушло все состояніе, завѣшанное мнѣ отцомъ. Тяжба не рѣшена до сихъ поръ, она измучила меня, раззорила, довела до отчаянія, до того, что я сталъ такимъ, какъ видите! Конечно, мистеръ Джерндайсъ. въ вашемъ процессѣ замѣшаны тысячи, а въ моемъ, дѣло идетъ лишь о сотняхъ, по легче ли отъ того? Вся моя жизнь ушла на тяжбу, проклятая высосала изъ меня все до-чиста!
   Опекунъ сказалъ, что отъ всего сердца сочувствуетъ его горю и вовсе не намѣренъ утверждать, чтобъ одинъ только онъ, Джерндайсъ, страдалъ отъ несправедливостей этой чудовищной системы.
   Гнѣвъ мистера Гридли вспыхнулъ съ прежней силой.
   -- Системы! Со всѣхъ сторонъ я слышу это слово! Говорятъ, я не долженъ винить отдѣльныхъ лицъ,-- виновата система. Приходишь въ судъ и говоришь: "Милордъ, скажите пожалуйста, гдѣ же справедливость? Неужели вы осмѣлитесь сказать, что мнѣ было оказано правосудіе, что я отпущенъ изъ суда удовлетвореннымъ?". Милордъ ничего объ этомъ не вѣдаетъ, онъ поставленъ управлять системой. Являюсь въ Линкольнскій скверъ къ мистеру Телькингорну, судебному ходатаю,-- этотъ человѣкъ приводитъ меня въ бѣшенство своимъ самодовольнымъ видомъ, да и какъ ему не быть довольнымъ! у нихъ у всѣхъ довольный видъ: вѣдь къ нимъ пошло все, что потерялъ я,-- говорю ему, что ужъ отъ кого бы тамъ ни пришлось, а я добьюсь вознагражденія за мои убытки, добьюсь, чего бы это мнѣ не стоило. Онъ не подлежитъ отвѣту: отвѣчать должна система! Не я буду, если не приму съ ними энергичныхъ мѣръ; не знаю, что я сдѣлаю, если окончательно выйду изъ себя! Я буду лицомъ къ лицу обвинять всѣхъ приспѣшниковъ этой системы передъ Вѣчнымъ Судіей!
   Онъ былъ страшенъ. Еслибъ не видѣла своими глазами, я бы не повѣрила, что можно дойти до такого состоянія.
   -- И я ужъ началъ! сказалъ онъ, садясь и отирая потъ со лба.-- Мистеръ Држеридайсъ, я уже началъ! Я буйствовалъ, знаю это, но я долженъ былъ такъ поступить. Я побывалъ уже въ тюрьмѣ за оскорбленіе суда, я сидѣлъ въ тюрьмѣ за угрозы стряпчему, и опять попаду туда за то и за другое. Шропширецъ, надъ которымъ они потѣшаются, часто обманывалъ ихъ ожиданія, хотя они потѣшались надо мною даже тогда, когда меня заключали подъ стражу и вели въ тюрьму. Они мнѣ говорятъ, что я долженъ сдерживаться для своей же пользы; я отвѣчаю, что если стану сдерживаться, я рехнусь. Когда-то у меня былъ недурной характеръ, мои земляки помнятъ еще меня такимъ, но теперь я долженъ давать выходъ своимъ оскорбленнымъ чувствамъ: это только и держитъ мой мозгъ въ порядкѣ. На прошлой недѣлѣ лордъ-канцлеръ сказалъ мнѣ: "Гридли, для васъ самихъ было бы лучше, если вы не тратили бы здѣсь по пусту свое время, а вернулись въ Шропширъ и занялись тамъ дѣломъ." -- Милордъ, знаю, что для меня это лучше, а еще лучше было бы никогда не слышать самаго слова Верховный судъ, но, къ несчастію, я не могу отдѣлаться отъ прошлаго, а прошлое гонитъ меня сюда!-- И онъ прибавилъ въ бѣшенствѣ:-- Кромѣ того я хочу пристыдить ихъ, я буду являться въ судъ и стыдить ихъ до послѣдняго издыханія. Когда я буду знать, что мой конецъ близокъ, я притащусь въ судъ и тамъ умру, говоря имъ, пока хватитъ голоса: "вы вызывали меня сюда и отсылали назадъ много разъ, теперь вамъ придется отправить меня ногами впередъ!"
   Онъ такъ сжился со своей злобой, копившейся втеченіи многихъ лѣтъ, что даже теперь, когда успокоился, его лицо не утратило злобнаго выраженія.
   -- Я пришелъ.сюда, чтобы взять дѣтей къ себѣ въ комнату: я люблю, когда они у меня играютъ; я никакъ не думалъ, что столько наговорю, но все равно. Ты не боишься меня, Томъ?
   -- Нѣтъ, вы вѣдь разсердились не на меня.
   -- Правда, дитя мое. Ты ужъ уходишь, Чарли, да? Ну, пойдемъ, крошка! Онъ взялъ младшую дѣвочку на руки, она пошла къ нему очень охотно.-- Знаешь я не удивлюсь, если мы найдемъ внизу пряничнаго солдатика. Побѣжимъ-ка взглянуть на него, ну, живо!
   Онъ поклонился мистеру Джерндайсу, по прежнему неловко, но съ нѣкоторымъ почтеніемъ, слегка кивнулъ намъ и отправился въ свою комнату.
   Тутъ въ первый разъ заговорилъ мистеръ Скимполь. Онъ началъ своимъ обычнымъ веселымъ тономъ:
   -- По истинѣ, большое удовольствіе наблюдать, какъ все на свѣтѣ приспособляется одно къ другому. Вотъ, напримѣръ, мистеръ Гридли, человѣкъ съ твердой волей, несокрушимой энергіей, котораго, выражаясь фигурально, можно уподобить свирѣпому кузнецу; мнѣ такъ и представляется, какъ, много лѣтъ тому назадъ, этотъ Гридли вступалъ въ жизнь, точно влюбленный юноша, терзаемый невѣдомыми желаніями. И вотъ на его дорогѣ является Канцлерскій судъ, доставляетъ ему все, въ чемъ онъ нуждался -- и они связаны навѣки! Пожалуй, не случись этой встрѣчи, онъ былъ бы великимъ полководцемъ, разрушалъ бы города, или громилъ парламентъ, въ качествѣ политическаго дѣятеля. Теперь же Канцлерскій судъ и Гридли столкнулись, презабавно набросились другъ на друга и никому отъ этого не хуже; а Гридли, если можно такъ выразиться, получилъ занятіе на всю жизнь. Теперь обратимся къ Коавинсу, отцу этихъ прелестныхъ малютокъ. Коавинсъ можетъ служить восхитительной иллюстраціей высказаннаго положенія. Случилось, что даже онъ, мистеръ Скимполь, ропталъ на существованіе Коавинса, котораго встрѣтилъ на своей дорогѣ,-- и, конечно, онъ могъ прожитьи безъ Коавинса! Было время, когда, будь мистеръ Скимполь султаномъ и явись къ нему великій визирь съ ежедневнымъ вопросомъ: чего пожелаетъ повелитель правовѣрныхъ отъ своего раба? онъ могъ бы отвѣтить: голову Коавинса! Однако что же оказывается? Все это время онъ доставлялъ заработокъ самому достойному человѣку, былъ его благодѣтелемъ, далъ ему возможность такъ чудесно воспитать этихъ прелестныхъ дѣтей, развить въ нихъ гражданскія добродѣтели. Такъ что теперь, оглядывая эту комнату, онъ умиляется сердцемъ, слезы навертываются ему на глаза и онъ думаетъ: "Я былъ покровителемъ Коавинса, всѣ его маленькія радости дѣло моихъ рукъ!"
   Было что-то до такой степени плѣнительное въ его манерѣ слегка касаться этихъ фантастическихъ струнъ, онъ казался такимъ жизнерадостнымъ ребенкомъ рядомъ съ этой серьезной дѣтворой, которую мы здѣсь видѣли, что даже опекунъ чуть-чуть улыбнулся, когда подошелъ къ намъ послѣ интимной бесѣды съ мистрисъ Блиндеръ.
   Мы поцѣловали Чарли и вмѣстѣ съ нею спустились съ лѣстницы. Передъ домомъ мы остановились, чтобъ посмотрѣть, какъ она пойдетъ на работу; не знаю, куда она шла, но мы видѣли, какъ это крошечное созданіе въ огромномъ чепцѣ и передникѣ взрослой работницы перебѣжало дворъ, исчезло подъ воротами и потонуло въ сутолокѣ и шумѣ огромнаго города, какъ капля росы въ океанѣ.
   

ГЛАВА XVI.
Томъ-Отшельникъ.

   Миледи Дэдлокъ не сидится на мѣстѣ. Великосвѣтская молва въ полномъ недоумѣніи и едва успѣваетъ слѣдить за нею: сегодня она въ Чизни-Вудѣ, вчера была въ своемъ городскомъ домѣ, завтра можетъ быть окажется въ чужихъ краяхъ,-- ничего нельзя сказать навѣрное. Даже сэръ Ленстеръ, несмотря на всю любезность, нѣсколько затрудняется поспѣвать за миледи; на помощь ему является его вѣрный, неизмѣнный другъ -- подагра и, вцѣпившись въ его ноги, приковываетъ его къ старинной дубовой опочивальнѣ Чизпивуда.
   Сэръ Лейстеръ принимаетъ подагру, какъ навожденіе злого духа аристократическаго происхожденія. Всѣ Дэдлоки по прямой мужской линіи съ незапамятныхъ временъ страдали подагрой; противъ этого нечего возразить, это можетъ быть доказано, сэръ.
   Предки другихъ людей могутъ умирать отъ ревматизма, ихъ простая кровь можетъ заражаться пошлыми болѣзнями, но фамилія Дэдлоковъ выговорила себѣ исключительное право даже у смерти, этой всеобщей управительницы, и всѣ Дэдлоки умираютъ отъ своей собственной фамильной подагры.
   Она передается членами этой генеалогической линіи отъ одного къ другому, вмѣстѣ съ серебряной посудой, картинами и Линкольнширскимъ помѣстьемъ,-- она составляетъ часть ихъ привилегій.
   Хотя, конечно, сэръ Лейстеръ никогда не формулируетъ словами, по ему не чуждо такое представленіе, что ангелъ смерти, отправляя свои служебныя обязанности, сообщаетъ тѣнямъ аристократовъ: "Милорды и джентльмены, имѣю честь представить вамъ еще одного Дэдлока, прибывшаго сюда, какъ это удостовѣрено, вслѣдствіе фамильной подагры".
   Посему сэръ Лейстеръ предоставляетъ свои благородныя ноги въ распоряженіе этой благородной болѣзни, какъ бы отдавая этимъ должную дань своему имени и состоянію, вродѣ того, какъ феодалы платили за свои лены. Правда, онъ находитъ, что подагра позволяетъ себѣ слишкомъ большую вольность, когда опрокидываетъ Дэдлока на спину, дергаетъ и колетъ его конечности, но онъ думаетъ: "всѣ мы подвергались этому, подагра наша собственность; сотни лѣтъ ужъ постановлено, что мы не скомпроментируемъ фамильный склепъ кончиной отъ какой нибудь простонародной болѣзни, и я долженъ подчиниться этому постановленію".
   Величественное зрѣлище представляетъ сэръ Лейстеръ, лежа съ пурпурно-золотистымъ лицомъ среди большой гостинной на любимомъ своемъ мѣстѣ -- передъ портретомъ миледи; сквозь длинный рядъ оконъ комнату озаряютъ широкія полосы свѣта, чередуясь съ нѣжными переливами тѣней. Баронету свидѣтельствуютъ о его величіи и древніе дубы, обступившіе замокъ и вѣками укоренившіеся въ почвѣ, которая никогда не знала плуга и осталась до сихъ, поръ въ томъ видѣ, въ какомъ была, когда короли носились здѣсь со щитами и мечами или съ лукомъ и стрѣлами,-- и предки, окружающіе его въ комнатѣ; смотря на него со стѣнъ, они какъ будто говорятъ: "каждый изъ насъ на время здѣсь былъ дѣйствительностью и оставилъ свое живописное изображеніе и воспоминаніе, туманное, какъ греза, слабое, какъ тѣ отдаленные голоса грачей, которые тебя усыпляютъ".
   И въ эти минуты баронетъ чувствуетъ себя великимъ. Горе Бойторну и всякому другому нахалу, который осмѣлится оспаривать хоть пядень его земли!
   Теперь при сэрѣ Лейстерѣ находится только портретъ миледи, сама же она упорхнула въ Лондонъ, впрочемъ не намѣрена оставаться тамъ долго и скоро вернется, къ великому смущенію фешенебельныхъ умовъ. Городской домъ не приготовленъ къ принятію миледи, онъ угрюмъ и закутанъ въ чехлы; одинъ напудренный Меркурій безнадежно зѣваетъ у окна передней,-- еще вчера вечеромъ въ дружеской бѣсѣдѣ со своимъ знакомымъ, другимъ Меркуріемъ, такъ же, какъ и онъ, привыкшимъ къ хорошему обществу, онъ признавался, что если такой порядокъ вещей продлится, то для человѣка съ его принципами, съ его положеніемъ въ свѣтѣ, остается одно -- перерѣзать себѣ глотку.
   Какая можетъ быть связь между Линкольнширскимъ замкомъ, лондонскимъ домомъ, напудреннымъ Меркуріемъ и мѣстопребываніемъ подметальщика Джо, непризнаннаго закономъ Джо, на котораго упалъ слабый лучъ свѣта, когда онъ мелъ ступеньки кладбищенскихъ воротъ? А какая связь между множествомъ людей, участвующихъ въ безчисленныхъ житейскихъ драмахъ, непостижимымъ образомъ сведенныхъ вмѣстѣ несмотря на то, что ихъ раздѣляла огромная пропасть?
   Джо ничего не вѣдаетъ о звеньяхъ той цѣни, которая сковываетъ его съ другими людьми, онъ мететъ себѣ цѣлый день, и еслибъ его спросили, онъ резюмировалъ бы свое міросозерцаніе: "Ничего я не знаю"!
   Въ грязную погоду тяжело очищать перекрестокъ отъ грязи и еще тяжело жить этимъ заработкомъ,-- это онъ знаетъ, хотя никто его этому не училъ: самъ догадался.
   Джо проживаетъ или, вѣрнѣе, влачитъ свое существованіе въ развалинахъ, которыя между ему подобными извѣстны подъ именемъ улицы Тома-Отшельника. Всѣ порядочные люди обѣгаютъ эту мрачную улицу развалившихся домовъ; ею завладѣли разные предпріимчивые проходимцы, которые съумѣли воспользоваться ветхими строеніями, близкими къ полному разрушенію, устроились въ нихъ сами и стали отдавать въ наемъ. Теперь по ночамъ въ этихъ обвалившихся постройкахъ ютится нищета.
   Грязная толпа кишитъ въ этихъ убогихъ развалинахъ, какъ паразиты въ разлагающемся тѣлѣ; сюда, точно черви, пролѣзаютъ сквозь трещины стѣнъ и щели досокъ, засыпаютъ, свернувшись на полу, на который каплетъ дождь, и, расходясь, разносятъ съ собою повсюду заразу, сѣя на каждомъ шагу столько зла, что ни лорду Будлю, ни сэру Томасу Вудлю, ни герцогу Гудлю и ни одному изъ администраторовъ, кончая Фудлемъ, не исправить его и въ пятьсотъ лѣтъ, хотя они на то и рождены. s
   Подавно въ Томѣ-Отшельникѣ ужъ два раза слышался трескъ и вслѣдъ за тѣмъ поднималось густое облако пыли, точно отъ взрыва мины: это обрушивался какой-нибудь домъ. Послѣ такого происшествія въ газетахъ появлялась замѣтка, а въ сосѣдней больницѣ были заняты двѣ или три лишнихъ койки. Провалы остались въ полной неприкосновенности, они тоже даютъ пріютъ трущобнымъ обитателямъ и даже пользуются большой популярностью въ ихъ средѣ. Здѣсь много домовъ, близкихъ къ паденію, и очень можетъ быть, что въ Томѣ-Отшельникѣ ждутъ слѣдующаго обвала, какъ величайшаго благополучія.
   Само собою разумѣется, что эта пріятная недвижимость принадлежитъ Канцлерскому суду; всякій, у кого есть хоть полъ-глаза во-лбу, сочтетъ обидой для своей проницательности, если вы предположите, что ему надо это объяснять.
   Почему этому мѣсту дано названіе Тома-Отшельника? Потому ли, что оно служитъ нагляднымъ изображеніемъ перваго человѣка, запутаннаго въ процессъ Джерндайсовъ? потому ли, что Томъ жилъ здѣсь одинъ оденешенекъ послѣ того, какъ запрещеніе, наложенное судомъ, обратило эту улицу въ пустыню, а теперешніе жильцы еще не населили ее? потому ли дано это легендарное названіе, что его сочли достаточно выразительнымъ и подходящимъ для пристанища, откуда изгнанъ даже блѣдный призракъ надежды, которое навѣки отрѣзано отъ общества честныхъ людей?
   Никто этого достовѣрно не знаетъ. Разумѣется, не знаетъ и Джо; "я ничего не знаю", отвѣтилъ бы онъ, если-бъ его спросили.
   Какъ удивительно, должно быть, чувствовать себя въ положеніи Джо! Бродить по улицѣ среди незнакомыхъ образовъ, пребывать въ совершенномъ невѣдѣніи смысла таинственныхъ значковъ, которые въ такомъ множествѣ попадаются на углахъ, улицъ, въ окнахъ, надъ лавками, надъ дверьми. Видѣть, какъ одни читаютъ, а другіе пишутъ, видѣть разносящихъ письма почтальоновъ и не имѣть ни малѣйшаго представленія о томъ, что все это значитъ, не понимать ни одной буквы этого языка, уподобляясь безгласному слѣпому камню.
   Какъ должно быть странно становиться втупикъ, видя по воскресеньямъ людей съ молитвенниками въ рукахъ, направляющихся въ церковь, и думать, потому что вѣдь и Джо кое-когда думаетъ: "что все это значитъ? отчего это имѣетъ значеніе для другихъ, а для меня никакого?"
   Когда на улицѣ тебя гоняютъ съ мѣста на мѣсто, толкаютъ, даютъ подзатыльники, потому что другимъ кажется, что у тебя нѣтъ дѣла, которое требуетъ твоего присутствія тутъ, тамъ или гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ; какъ должно быть странно чувствовать, что это дѣйствительно правда, и сознавать при томъ, что очутился же я какъ-нибудь здѣсь на землѣ, дожилъ я до извѣстныхъ лѣтъ и сталъ тѣмъ, что я есть, оттого, что всѣ пренебрегаютъ мною.
   Какъ должно быть странно не только услышать, что тебя не считаютъ за человѣка, какъ тогда, когда позвали въ свидѣтели, но и чувствовать это всѣмъ существомъ всю свою жизнь; сознавать когда мимо тебя проходятъ лошади, собаки, рогатый скотъ, что ты по своему невѣжеству принадлежишь скорѣе къ нимъ, чѣмъ къ тѣмъ высшимъ существамъ, изысканныя чувства которыхъ оскорбляешь своимъ видомъ.
   Какъ должны быть странны представленія Джо о судебномъ разбирательствѣ, о судьѣ, епископѣ, государствѣ, о самомъ благодѣтельномъ для него учрежденіи -- конституціи, если только онъ знаетъ о ней.
   Необыкновенно странная вещь вся жизнь Джо и духовная и матеріальная, а смерть еще страннѣе!
   На встрѣчу утру, которое всегда запаздываетъ заглянуть въ эти края, выходитъ Джо изъ Тома-Отшельника, грызя на ходу грязную корку хлѣба. Много улицъ проходитъ онъ, но дома вездѣ еще заперты; чтобъ удобнѣе позавтракать, онъ присаживается на ступенькѣ подъѣзда Общества распространенія Евангелія въ языческихъ странахъ. Окончивъ свой завтракъ, Джо подметаетъ крыльцо въ знакъ признательности за пристанище и думаетъ про себя: "что это за зданіе такихъ огромныхъ размѣровъ?"
   Бѣдный оборвышъ не имѣетъ ни малѣйшаго представленія о духовномъ мракѣ, въ который погружены коралловые рифы Тихаго Океана, и не вѣдаетъ, чего стоитъ обращеніе драгоцѣнныхъ душъ, проживающихъ подъ кокосовыми пальмами и хлѣбными деревьями.
   Джо отправляется къ своему перекрестку и начинаетъ прибирать его къ наступающему дню.
   Городъ пробудился: огромный волчокъ спущенъ, завертѣлся и зажужжалъ. Зачѣмъ-то читаютъ, пишутъ... возобновляется обычная суетливая жизнь послѣ ночного отдыха... Джо, какъ умѣетъ, подвигается впередъ въ этой сутолокѣ, въ которой онъ понимаетъ не больше безсловесныхъ животныхъ. Сегодня базарный день. Быки, ослѣпленные, одурѣлые, раздраженные ударами, которые на нихъ сыплятся, мечутся, съ налитыми кровью глазами и съ пѣной у рта бросаются на каменныя стѣны, сшибаютъ съ ногъ ни въ чемъ неповинныхъ прохожихъ, ранятъ другъ друга. Какое сходство съ состояніемъ Джо! Огромное сходство!
   Приходитъ оркестръ музыкантовъ и начинаетъ играть. Джо слушаетъ музыку. Слушаетъ ее и собака гуртовщика, которая поджидаетъ своего хозяина у дверей мясной лавки; должно быть она размышляетъ о баранахъ, которые были на ея попеченіи, но уже благополучно доставлены на мѣсто. Но вотъ она начинаетъ безпокоиться относительно трехъ или четырехъ: никакъ не можетъ вспомнить, гдѣ она ихъ оставила, не сбились ли они съ дороги? и она оглядывается по сторонамъ, какъ будто ожидая ихъ увидѣть. Вдругъ она навостряетъ уши, прислушивается и вспоминаетъ все.
   Эта овчарка настоящій бродяга: она привыкла къ кабакамъ и дурному обществу; она страшно зла и по первому свистку готова броситься на барана и рвать въ клочки его шерсть; но вмѣстѣ съ тѣмъ она знаетъ свои обязанности, умѣетъ исполнять ихъ; люди позаботились воспитать ее, обучить, развить ея способности. Можно сказать почти навѣрное, что она и Джо слушаютъ музыку съ одинаковымъ животнымъ удовольствіемъ; что же касается до мыслей, желаній, веселыхъ или грустныхъ воспоминаній, стремленій къ чему-то высшему, которыя будитъ въ душѣ музыка, то въ этомъ отношеніи, вѣроятно, оба они, и собака и человѣкъ, стоятъ на одномъ уровнѣ.
   Но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ собака стоитъ гораздо выше маленькаго слушателя въ человѣческомъ образѣ. Предоставьте потомковъ собаки самимъ себѣ, они одичаютъ (подобно Джо) и по прошествіи нѣкотораго времени такъ выродятся, что забудутъ даже лаять, но не разучатся кусать.
   Погода испортилась, стало пасмурно, накрапываетъ изморозь. Джо выбивается изъ силъ на своемъ перекресткѣ, среди грязи, колесъ, лошадей, ударовъ бичей и зонтиковъ пѣшеходовъ, и за всю эту муку ему только-только удается добыть жалкіе гроши, которыми онъ заплатитъ за вонючій ночлегъ въ Томѣ-Отшельникѣ.
   Смеркается. Въ лавкахъ зажгли газъ, по тротуарамъ забѣгалъ фонарщикъ со своей лѣстницей,-- наступаетъ унылый вечеръ.
   Мистеръ Телькингорнъ въ своемъ кабинетѣ занятъ сочиненіемъ заявленія, съ которымъ завтра утромъ обратится въ ближайшій полицейскій участокъ, требуя задержанія опасной личности. Гридли, истецъ обманутый въ своихъ надеждахъ, являлся къ нему сегодня и былъ чрезвычайно дерзокъ; такихъ оскорбленій нельзя допустить и слѣдуетъ опять засадить Гридли въ тюрьму. Съ потолка Аллегорія, въ видѣ какого-то римлянина въ невозможной позѣ: ногами вверхъ, головой внизъ, съ вывихнутой рукой, которая по размѣрамъ годилась бы только Самсону, упорно указываетъ мистеру Телькингорну перстомъ на него; почему бы мистеру Телькингорну не обратить туда своихъ взоровъ? Но вѣдь римлянинъ вѣчно указываетъ на улицу, зачѣмъ же мистеру Телькингорну смотрѣть туда? А еслибъ онъ посмотрѣлъ и увидѣлъ проходящую мимо женщину что жъ изъ того? Вѣдь на свѣтѣ столько женщинъ! Мистеръ Телькингорнъ думаетъ даже, что черезчуръ много: женщины -- корень всякаго зла, хотя онѣ-то и доставляютъ работу юристамъ.
   Что жъ изъ того, что онъ увидѣлъ бы женщину, если даже она и старается пробраться незамѣтно? У всѣхъ женщинъ есть тайны-мистеръ Телькингорнъ превосходно это знаетъ.
   Но немногія женщины похожи на ту, что прошла теперь мимо оконъ мистера Телькингорна; какъ не вяжутся ея изящныя манеры съ простымъ платьемъ: по костюму -- это служанка изъ хорошаго дома, а по походкѣ и по манерѣ держаться -- знатная дама. Она спѣшитъ; видно, что ноги ея не привыкли ступать по грязной мостовой, какъ она не старается подражать чужой походкѣ. Ея лицо скрыто вуалью, но манеры такъ выдаютъ ее, что не одинъ прохожій бросаетъ на нее любопытный взглядъ.
   Она идетъ не оборачиваясь, знатная дама или горничная, но она идетъ съ какой-то опредѣленной цѣлью и навѣрное съумѣетъ ея достигнуть. Она не оборачивается ни разу, пока не приходитъ на перекрестокъ, гдѣ пребываетъ обыкновенно Джо со своей метлой; онъ подходитъ къ ней, прося милостыни; она все не оборачивается, переходитъ на другую сторону улицы и киваетъ ему, чтобъ онъ слѣдовалъ за нею.
   Джо идетъ на разстояніи двухъ шаговъ отъ нея, пока они по входятъ въ какой-то пустынный дворъ.
   -- Ты тотъ мальчикъ, о которомъ я прочла въ газетахъ? спрашиваетъ она, не подымая вуаля.
   -- Я ничего не знаю про газеты, угрюмо говоритъ Джо, бросая взглядъ на вуаль,-- я про нихъ и слыхомъ не слыхалъ.
   -- Тебя спрашивали на слѣдствіи?
   -- Ничего я не знаю про... а, вы говорите, про то, куда меня водилъ сторожъ? Тотъ ли я Джо, что былъ на разслѣдованіи?
   -- Да.
   -- Тотъ самый.
   -- Пойдемъ.
   Джо слѣдуетъ за нею и говоритъ:
   -- Вы хотите знать про человѣка, про того, который умеръ?
   -- Тс! Говори шепотомъ! Да, про него. При жизни онѣ былъ въ нуждѣ, въ бѣдности?
   -- О, да!
   -- Неужели онъ былъ такой, какъ ты? съ отвращеніемъ спрашиваетъ женщина.
   -- Куда мнѣ до него! Я простой бродяга. А вы знали его?
   -- Какъ ты смѣешь спрашивать меня объ этомъ?
   Джо отвѣчаетъ съ величайшей почтительностью:
   -- Не обижайтесь, леди! (Даже и онъ рѣшилъ, что она должна быть знатная дама).
   -- Я вовсе не леди, а простая служанка.
   -- Вы хорошенькая, говоритъ Джо, далекій отъ всякаго намѣренія оскорбить, отдавая только должную дань восхищенію.
   -- Помолчи и слушай. Не разспрашивай меня и стань подальше. Можешь ты указать мнѣ всѣ мѣста, о которыхъ говорилось въ газетномъ отчетѣ: откуда онъ бралъ переписку, гдѣ умеръ, куда тебя приводилъ сторожъ, гдѣ его похоронили? Ты знаешь, гдѣ его похоронили?
   Джо киваетъ утвердительно головой, онъ кивалъ такъ и тогда, когда она перечисляла всѣ остальныя мѣста.
   -- Ступай и покажи мнѣ эти страшныя мѣста. Когда подойдемъ, остановись и молчи, пока я не спрошу, и не оглядывайся назадъ. Если исполнишь все какъ слѣдуетъ, я тебѣ хорошо заплачу.
   Джо внимательно слушаетъ, но понимаетъ съ трудомъ и для лучшаго уразумѣнія отмѣчаетъ рукояткой метлы каждое слово. Онъ долго молча обдумываетъ то, что она сказала, наконецъ киваетъ своей лохматой головой и говоритъ:
   -- Меня не проведешь, не таковскій! Смотрите, не вздумайте задать тягу!
   Служанка отступаетъ на шагъ съ восклицаніемъ:
   -- Что хочетъ сказать этотъ ужасный мальчишка?
   -- Понимаете, не удерете послѣ.
   -- Не понимаю. Ступай впередъ! Я дамъ тебѣ столько Денегъ, сколько у тебя никогда не было.
   Джо почесываетъ голову и посвистываетъ. Потомъ, взявъ метлу подъ мышку, отправляется въ путь, ловко ступая босыми ногами по камнямъ и грязнымъ лужамъ.
   Куксъ-Кортъ. Джо останавливается. Молчаніе.
   -- Что здѣсь такое?
   -- Тутъ живетъ, кто давалъ ему работу, а мнѣ далъ полъкропы, отвѣчаетъ Джо шопотомъ и не оглядываясь.
   -- Ступай дальше.
   -- Лавка Крука. Джо опять останавливается. Долгое молчаніе.
   -- Кто здѣсь живетъ?
   -- Здѣсь онъ жилъ, по прежнему тихо отвѣчаетъ Джо.
   Молчаніе. Его спрашиваютъ, наконецъ:
   -- Въ которой комнатѣ?
   -- Въ задней комнатѣ, наверху. Съ угла улицы вы можете видѣть окно. Вонъ тамъ, вверху! Я видѣлъ его тамъ, когда онъ лежалъ вытянувшись, какъ палка. А вонъ на той сторонѣ кабакъ, куда меня привелъ сторожъ.
   -- Ступай дальше.
   На этотъ разъ ихъ путь не близокъ, но Джо отдѣлался отъ своего первоначальнаго подозрѣнія, точно выполняетъ уговоръ и идетъ, не оглядываясь. По извилистымъ вонючимъ переулкамъ добираются они, наконецъ, до узкаго перехода, запертаго желѣзной рѣшеткой и освѣщеннаго теперь газовыйь рожкомъ. Джо берется рукою за прутья и, взглянувъ за рѣшетку, говоритъ:
   -- Вотъ тутъ его положили.
   -- Здѣсь, въ этомъ ужасномъ мѣстѣ?
   -- Тамъ, за рѣшеткой. Вонъ за той кучей костей у сорной ямы. Онъ лежитъ неглубоко: насилу впихнули, пришлось стать на гробъ, чтобъ вошелъ на мѣсто. Коли бъ дверца была отворена, я могъ бы метлой разрыть землю и показать вамъ его, только дверь-то всегда заперта. Джо трясетъ дверь и прибавляетъ:-- Вѣрно потому ее и запираютъ. Смотрите: крыса! Какъ разъ тамъ!
   Джо гикаетъ на крысу и восклицаетъ:
   -- Смотрите, куда убѣжала,-- въ землю!
   Служанка стремительно кидается прочь отъ этой ужасной рѣшетки и прислоняется къ углу зловоннаго прохода, гдѣ платье ея пачкается въ липкой грязи. Она отгоняетъ отъ себя Джо, машетъ ему руками, кричитъ, чтобъ онъ отошелъ подальше, что онъ внушаетъ ей отвращеніе. Джо стоятъ, вытаращивъ глаза. Она наконецъ приходитъ въ себя.
   -- Освящено это ужасное мѣсто?
   -- Чѣмъ, газомъ? спрашиваетъ Джо недоумѣвая.
   -- Кропили его святой водой?
   Джо въ полномъ изумленіи.
   -- Я спрашиваю, кропили ли тутъ святой водой?
   -- Убей меня Богъ, если я знаю! Должно быть кропили. А хоть себѣ и кропили, такъ развѣ мѣсто отъ этого лучше? Ишь ты, нашла, что спросить.. кропили ли водой. Сказано: ничего я этого не знаю.
   Служанка почти не слушаетъ то, что онъ говоритъ, и, кажется, мало думаетъ о томъ, что говоритъ сама.
   Она снимаетъ перчатку, чтобъ вынуть деньги изъ кошелька. Джо безмолвствуетъ и замѣчаетъ про себя, какъ мала и бѣла эта рука и какія блестящія кольца носитъ хорошенькая служанка.
   Она суетъ монету въ его руку, стараясь не дотронуться до него, и вздрагиваетъ, когда ихъ руки сталкиваются.
   -- Теперь покажи мнѣ опять могилу, говоритъ она.
   Джо просовываетъ рукоятку метлы между прутьями рѣшетки и съ величайшимъ усердіемъ указываетъ ей мѣсто. Онъ оглядывается, чтобъ узнать, поняла ли она, но оказывается, что ея ужъ нѣтъ.
   Первымъ дѣломъ онъ подноситъ полученную монету къ газовому рожку: монета желтая,-- Джо замираетъ отъ восторга; потомъ пробуетъ ее на зубахъ, чтобъ удостовѣриться, не фальшивая ли она, и наконецъ, прячетъ для большей сохранности за щеку. Затѣмъ онъ тщательно подметаетъ ступеньки и проходъ къ рѣшеткѣ, и отправляется на ночлегъ къ Тому-Отшельнику. По дорогѣ онъ останавливается чуть не у всѣхъ газовыхъ фонарей, чтобъ полюбоваться на монету, попробовать ее на зубахъ и еще разъ увѣриться въ томъ, что это настоящее золото.
   Въ этотъ вечеръ напудренный Меркурій не можетъ пожаловаться на недостатокъ общества: миледи отправляется на званый обѣдъ, а послѣ посѣтить два-три бала.
   Сэръ Лейстеръ сидитъ на мѣстѣ, въ Линкольнширскомъ замкѣ, одинъ на одинъ со своей подагрой и жалуется мистрисъ Роунсвель на дождь, который такъ шумитъ на террасѣ, что мѣшаетъ ему читать газету у камина уютной уборной.
   -- Лучше бы сэръ Лейстеръ помѣстился въ другой половинѣ дома, говоритъ м-съ Роунсвель Розѣ:-- его уборная, какъ и комнаты миледи, выходитъ окнами на террасу, а я никогда еще не слышала шаговъ привидѣнія такъ ясно, какъ въ эту ночь.
   

ГЛАВА XVII.
Разсказъ Эсфири.

   Нечего и говорить, что Ричардъ скоро забылъ о своемъ обѣщаніи аккуратно писать, но за то онъ очень часто пріѣзжалъ къ намъ, пока мы оставались въ Лондонѣ. Онъ по прежнему восхищалъ всѣхъ своимъ блестящимъ умомъ, прекраснымъ расположеніемъ духа, не поддѣльной искренностью и заразительной веселостью; чѣмъ больше я его узнавала, тѣмъ больше любила. Какъ жаль, что воспитаніе не развило въ немъ настойчивости въ трудѣ и умѣнья сосредоточивать свои силы! Система, которую практиковали надъ нимъ, какъ и надъ сотнями другихъ мальчиковъ, совсѣмъ не похожихъ другъ на друга ни характерами, ни способностями, пріучила его заниматься, какъ разъ настолько, чтобъ благополучно сдавать экзамены. Онъ то стремительно набрасывался на уроки, отвѣчалъ блистательно и получалъ самые лестные отзывы, то по недѣлямъ не заглядывалъ въ книгу; онъ привыкъ полагаться на свои силы и не научился управлять ими. Онъ былъ одаренъ отъ природы блестящими качествами, съ которыми могъ бы достойно занимать высокое положеніе на всякомъ поприщѣ, по, какъ вода и огонь -- хорошіе слуги человѣка -- становятся плохими господами, такъ вышло и съ этими качествами: если бъ Ричардъ съумѣлъ ихъ подчинить, они были бы его вѣрными союзниками, теперь же, господствуя надъ нимъ, они сдѣлались его врагами.
   Я высказываю здѣсь свои мнѣнія не потому, чтобъ считала ихъ непреложной истиной, а лишь потому, что таковы дѣйствительно были мои мысли, а я хочу съ полной откровенностью изложить здѣсь все, что думала и чувствовала.
   Опекунъ былъ совершенно правъ,-- я часто имѣла случай наблюдать, что несчастная тяжба имѣла на характеръ Ричарда не меньшее, если не большее вліяніе, чѣмъ само воспитаніе: неопредѣленность положенія и постоянное ожиданіе богатыхъ милостей въ будущемъ придали ему беззаботность игрока, замѣшаннаго въ крупную игру.
   Какъ-то разъ, когда опекуна не было дома, насъ посѣтили мистеръ и мистрисъ Байгемъ Беджеръ. Понятно, что очень скоро разговоръ перешелъ на Ричарда. На мой вопросъ о немъ, мистрисъ Байгемъ Беджеръ сказала:
   -- Ахъ, мистеръ Карстонъ прекрасный молодой человѣкъ, истинное пріобрѣтеніе для нашего общества. Капитанъ Своссеръ говаривалъ бывало, что мое присутствіе за обѣдомъ въ каютъ-кампаніи пріятнѣе, чѣмъ земля въ виду при попутномъ вѣтрѣ, даже тогда, когда солонина становилась жестка, какъ ноки на форъ-марсѣ. Этими морскими терминами онъ выражалъ, какъ высоко цѣнилъ мое общество. То же самое могу сказать о мистерѣ Карстонѣ. Но вы не обвините меня въ чрезмѣрной поспѣшности заключеній, если я выскажу свою мысль до конца?
   Я дала надлежащій отвѣтъ, въ которомъ мистрисъ Беджеръ, судя по тону ея вопроса, нисколько, не сомнѣвалась.
   -- А миссъ Клеръ? спросила она медовымъ голосомъ.
   Ада поспѣшила отвѣтить то же, что и я, но этотъ приступъ замѣтно ее встревожилъ.
   -- Видите, мои милыя... вы извините меня, что я такъ васъ называю?
   Мы дали требуемое согласіе.
   -- Потому что вѣдь и въ самомъ дѣлѣ вы такъ милы; вы, позволю Себѣ сказать, такъ очаровательно прелестны. И такъ, мои милыя, хотя я еще молода, по крайней мѣрѣ мистеръ Байгемъ Беджеръ сдѣлалъ мнѣ этотъ комплиментъ.
   -- Протестую! воскликнулъ мистеръ Беджеръ точно на публичномъ митингѣ:-- это вовсе не комплиментъ!
   -- Хорошо, скажемъ такъ, хотя я молода еще...
   -- Внѣ всякаго сомнѣнія! воскликнулъ мистеръ Беджеръ.
   -- Хотя я молода, но въ своей жизни имѣла множество случаевъ наблюдать молодыхъ людей,-- сколько ихъ было на миломъ старомъ "Криплерѣ!". И послѣ, когда я съ капитаномъ Своссеромъ ходила въ Средиземное море, я пользовалась всякимъ случаемъ познакомиться съ мичманами, находившимися подъ командой капитана; у меня было много друзей между ними. Вы, мои милыя, не знаете людей этой профессіи и не поймете того, что можно было бы сказать по поводу отношенія мичмановъ къ денежнымъ счетамъ. Вы не то, что я; въ то время морская вода была моей стихіей, а я была настоящимъ матросомъ. Потомъ съ профессоромъ Дппго...
   -- Европейской знаменитостью, вставилъ шепотомъ мистеръ Беджеръ.
   -- Потерявъ перваго и выйдя замужъ за второго, продолжала мистрисъ Беджеръ, говоря о своихъ умершихъ мужьяхъ, какъ о слогахъ шарады:-- я опять была такъ счастлива, что имѣла возможность дѣлать наблюденія надъ молодежью: на лекціяхъ профессора Динго была всегда масса слушателей, и я, какъ жена знаменитаго ученаго, сама искавшая въ наукѣ утѣшенія, поставила себѣ въ обязанность открыть свой домъ студентамъ, для болѣе широкаго обмѣна научныхъ мыслей. По вторникамъ бисквиты и лимонадъ были къ услугамъ тѣхъ изъ гостей, кто желалъ освѣжиться, и наука неограниченно царила на этихъ вечерахъ.
   -- Какъ должно быть замѣчательны были эти собранія, благоговѣйно прошепталъ мистеръ Беджеръ: -- къ какимъ великимъ результатамъ должно было повести умственное общеніе съ такой выдающейся личностью!
   -- Теперь, будучи женою третьяго, мистера Беджера, я пополняю тотъ запасъ наблюденій, который накопился у меня при жизни капитана Своссера и расширился при профессорѣ Динго; поэтому, приступая къ сужденію о мистерѣ Карстонѣ, я отнюдь не новичокъ. И такъ, мои милыя, мое мнѣніе такое, что онъ поторопился выборомъ профессіи и недостаточно обдумалъ этотъ выборъ.
   Ада казалась очень встревоженной, и я спросила мистрисъ Беджеръ, на чемъ она основываетъ свое предположеніе.
   -- На характерѣ и поведеніи мистера Карстона, дорогая миссъ Соммерсонъ! У него такой счастливый характеръ, что, вѣроятно, ему не придетъ въ голову разобраться въ своихъ чувствахъ, но онъ томится избранной профессіей и ничѣмъ не выказываетъ того интереса, по которому можно узнать истинное призваніе. Медицина не внушаетъ ему ничего, кромѣ скуки,-- это мало обѣщаетъ въ будущемъ. Молодые люди, которые дѣйствительно любятъ медицину, въ родѣ, напримѣръ, Аллана Вудкорта, чувствуютъ себя вполнѣ вознагражденными за долгіе годы труда и лишеній уже тѣмъ, что пріобрѣтаютъ познанія, хотя трудъ ихъ въ денежномъ отношеніи оплачивается очень скудно. Но я вполнѣ убѣждена, что съ мистеромъ Карстовомъ этого не будетъ.
   Ада робко спросила: -- И мистеръ Беджеръ того же мнѣнія?
   -- Сказать правду, миссъ Клеръ, мнѣ не приходило въ голову разсматривать предметъ съ этой точки зрѣнія, пока ее не указала мистрисъ Беджеръ. Когда же она представила дѣло въ такомъ свѣтѣ, я разумѣется отнесся къ нему съ величайшимъ вниманіемъ, ибо, помимо того, что природа щедро одарила мистрисъ Беджеръ, она имѣла рѣдкое счастье развить свой умъ подъ вліяніемъ двухъ такихъ замѣчательныхъ,-- скажу болѣе,-- такихъ удивительныхъ людей, какъ капитанъ королевскаго флота Своссеръ и профессоръ Динго. Короче, я пришелъ къ тому же заключенію, что и мистрисъ Беджеръ.
   -- У капитана Своссера были два правила, выраженныя имъ по обыкновенію фигурально: не жалѣй огня, когда грѣешь смолу, и -- любишь чистоту, люби и швабру. Мнѣ кажется, что эти морскія правила приложимы и къ медицинской профессіи.
   -- Ко всѣмъ профессіямъ! Поразительное умѣнье выразить мысль кратко и ясно!
   -- Когда мы съ профессоромъ Динго, во время нашей свадебной поѣздки, были въ Сѣверномъ Дэвонширѣ, многіе замѣчали ему, что онъ обезображиваетъ архитектурныя зданія, отбивая своимъ геологическимъ молоткомъ куски камней отъ домовъ и другихъ построекъ. Профессоръ отвѣчалъ, что для него не существуетъ никакихъ зданій, кромѣ храма науки. Принципъ, какъ мнѣ кажется, тотъ же?
   -- Совершенно тотъ же! Прекрасно сказано! То же самое замѣчаніе, миссъ Соммерсонъ, профессоръ сдѣлалъ во время своей послѣдней болѣзни; уже ничего не сознавая, въ бреду онъ держалъ геологическій молотокъ у себя подъ подушкой, какъ бы вы думаете, зачѣмъ? а чтобы отсѣкать куски отъ тѣхъ, кто къ нему подходилъ. Вотъ, что значитъ руководящая страсть! Несмотря на несносныя отступленія, которыми они уснащали свою рѣчь, чувствовалось, что мнѣніе высказано ими безпристрастно и вполнѣ основательно. Мы рѣшили ничего не говорить мистеру Джерндайсу и серьезно потолковать съ Ричардомъ въ первый же разъ, какъ онъ пріѣдетъ.
   Онъ пріѣхалъ на другой день. Когда я вошла въ комнату, гдѣ они сидѣли съ Адой, то сейчасъ же я поняла по виду моей милочки, что она готова найти прекраснымъ все, что бы онъ ни сказалъ. Занявъ свое обычное мѣсто по другую сторону Ричарда, я освѣдомилась, какъ подвигаются его занятія?
   -- Хорошо.
   -- Видишь, Эсфирь! Можно ли отвѣтить лучше? вскричала торжествующимъ голосомъ наша баловница.
   Я попробовала было взглянуть на нее съ подобающей строгостью, но это мнѣ, конечно, не удалось.
   -- Хорошо? переспросила я.
   -- Да, довольно хорошо. Скучновато подъ часъ, по бываетъ и хуже.
   -- О, Ричардъ!
   -- Въ чемъ дѣло, Эсфирь?
   -- Бываетъ и хуже!
   -- Что жъ онъ такое сказалъ, госпожа ворчунья? и Ада убѣдительно взглянула на меня черезъ его плечо:-- Бываетъ хуже, значитъ хорошо.
   -- Разумѣется! Ричардъ беззаботно тряхнулъ головою, чтобъ откинуть волосы со лба.-- Къ тому же этотъ искусъ только на время, пока процессъ... Забылъ! запрещенная область! И такъ, все обстоитъ благополучно, поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ.
   Ада выразила на это полную готовность,-- она была увѣрена, что вопросъ рѣшенъ, какъ нельзя болѣе удовлетворительно. Но мнѣ казалось, что на этомъ нельзя остановиться, и я вернулась къ прежнему.
   -- Дорогіе мои, подумайте, какъ важно для васъ обоихъ, чтобъ Ричардъ высказался серьезно и безъ всякихъ оговорокъ; вѣдь этотъ вопросъ -- вопросъ чести по отношенію къ вашему опекуну. Потолкуемъ лучше объ этомъ теперь, послѣ, пожалуй, будетъ поздно.
   -- Ну, поговоримъ, только я думаю, что Ричардъ правъ! сказала Ада.
   Я опять сдѣлала попытку взглянуть на нее строго, но толку вышло мало: она была такъ обворожительно мила, такъ любила его!
   -- Вчера у насъ были мистеръ и мистрисъ Беджеръ, и кажется они думаютъ, что медицина не нравится вамъ, Ричардъ.
   -- Они такъ думаютъ? О, это мѣняетъ дѣло! Я не имѣлъ ни малѣйшаго представленія о томъ, что они уже пришли къ этой мысли, и не хотѣлъ ихъ огорчать. Правда, медицина мало меня прельщаетъ, но что жъ изъ этого, вѣдь занятія идутъ сносно?
   -- Слышишь, Ада?
   Ричардъ продолжалъ полусерьезно, полушутя:
   -- Это правда, медицина не мое призваніе. Я мало изъ нея извлекаю, за то много узнаю о первомъ и второмъ мужѣ мистрисъ Беджеръ.
   -- Еще бы! вскричала Ада въ полномъ восторгѣ:-- Эсфирь, мы вѣдь вчера говорили то же самое!
   -- Ужасно однообразно. Сегодня тоже, что вчера, завтра то же, что сегодня, продолжалъ Ричардъ.
   -- Такой упрекъ можно сдѣлать всякимъ занятіямъ, возразила я,-- сама жизнь, кромѣ нѣкоторыхъ исключительныхъ случаевъ, страшно однообразна.
   -- Вы такъ думаете? Можетъ быть вы и правы, сказалъ Ричардъ съ прежнимъ задумчивымъ видомъ, но вдругъ развеселился и прибавилъ:-- Ну, мы описали кругъ и вернулись къ тому, съ чего начали. Медицина скучна, но бываетъ и хуже -- значитъ все обстоитъ благополучно, и поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ.
   Тутъ даже Ада покачала головой и взглянула на него съ серьезнымъ упрекомъ, хотя лицо ея дышало любовью къ нему, лицо, которое показалось мнѣ такимъ довѣрчивымъ и простодушнымъ еще тогда, въ памятный вечеръ нашей прежней встрѣчи, когда я не могла знать, какое у нея довѣрчивое, безхитростное сердце.
   Мнѣ показалось, что теперь самый удобный случай. Я намекнула Ричарду, что, хотя онъ и бываетъ иногда черезчуръ беззаботенъ въ своихъ личныхъ дѣлахъ, но навѣрное не намѣренъ быть такимъ по отношенію къ Адѣ, что изъ любви къ ней онъ долженъ постараться отнестись серьезно къ важному шагу, который будетъ имѣть вліяніе на всю ихъ жизнь.
   Онъ выслушалъ меня съ полной серьезностью и отвѣтилъ:
   -- Дорогая матушка, я самъ много разъ думалъ объ этомъ и сердился на себя за то, что, при самомъ искреннемъ намѣреніи быть серьезнымъ, то или другое всегда мнѣ мѣшало. Самъ я не знаю, какъ это случается; должно быть мнѣ чего-то не хватаетъ. Даже и вы не знаете, какъ крѣпко а люблю Аду, но больше ни въ чемъ у меня нѣтъ постоянства.-- И онъ прибавилъ съ досадой:-- Медицина такая трудная вещь и столько отнимаетъ времени!
   -- Можетъ быть вы просто ее не любите, оттого она и кажется вамъ трудной?
   -- Бѣдняжка! Я нисколько не удивляюсь, что онъ не любитъ медицины, сказала Ада.
   Нѣтъ! рѣшительно всѣ мои попытки внушить ей благоразуміе ни къ чему не вели! Я опять хотѣла взглянуть на нее строго, и опять не могла, а еслибъ и могла, какой бы вышелъ изъ этого толкъ, когда она смотрѣла на Ричарда, сложивъ свои ручки на его плечѣ, а онъ не отводилъ взора отъ ея голубыхъ глазъ? Нѣжно проводя рукою по ея золотистымъ локонамъ, онъ говорилъ:
   -- Видишь ли, мое сокровище, я можетъ быть нѣсколько поторопился, или не понялъ своихъ склонностей, кажется онѣ дѣйствительно не къ тому направлены, но вѣдь я и не могъ ничего сказать, не испытавъ себя. Вопросъ теперь въ томъ, стоитъ ли передѣлывать то, что ужъ сдѣлано; какъ бы не вышло много шуму изъ пустяковъ.
   -- Ричардъ, голубчикъ, какъ можете вы называть это пустяками!
   -- Я сказалъ пустяки въ томъ смыслѣ, что не вижу никакой необходимости мѣнять то, что уже сдѣлано.
   Тутъ ужъ мы обѣ стали доказывать ему, что не только стоитъ, но непремѣнно нужно исправить то, что сдѣлано. Я спросила его, думалъ ли онъ о томъ, къ какимъ занятіямь онъ всего болѣе склоненъ.
   -- На этотъ вопросъ, дорогая старушка, я могу отвѣчать утвердительно. Да, я думалъ и нахожу, что мнѣ всего больше по душѣ юриспруденція.
   -- Юриспруденція? повторила Ада, точно пугаясь этого слова.
   Ричардъ продолжалъ:
   -- Когда я буду въ конторѣ Кенджа, предполагая, что я попаду въ ученики, именно, къ нему, я стану наблюдать за... гм! за запретной областью и, зная, что дѣло не заброшено, а направлено надлежащимъ образомъ, буду спокоенъ. Такимъ образомъ я буду имѣть возможность слѣдить за интересами Ады и за своими собственными, что одно и тоже.
   Я никакъ не могла повѣрить прочности этого рѣшенія и видѣла по лицу Ады, какъ ее огорчали эти несбыточныя ожиданія и это влеченіе къ какому-то миражу. Но по моему мнѣнію надо было поддержать въ немъ благое намѣреніе проявить хоть въ чемъ-нибудь постоянство, и поэтому я ограничилась совѣтомъ -- хорошенько увѣриться въ томъ, что на этотъ разъ его рѣшеніе твердо.
   -- Дорогая моя Минерва, могу васъ увѣрить, что у меня много постоянства, не меньше, чѣмъ у васъ. Я ошибся, но мы всѣ подвержены ошибкамъ; въ другой разъ со мной этого ужъ не случится. Изъ меня выйдетъ такой юристъ, что на рѣдкость, если только стоитъ, по вашему, затѣвать столько шуму изъ пустяковъ.
   Нерѣшительность, сквозившая въ его послѣднихъ словахъ, заставила насъ еще разъ и еще серьезнѣе повторить то, что мы уже высказали. Мы посовѣтовали ему разсказать обо всемъ мистеру Джерндайсу; Ричардъ отъ природы не былъ склоненъ къ скрытности и немедленно согласился. Мы сейчасъ же всей компаніей отправились къ опекуну и Ричардъ признался ему во всемъ. Тотъ выслушалъ очень внимательно и сказалъ:
   -- Рикъ, мы можемъ честно ретироваться, да такъ и сдѣлаемъ. Нужно только остерегаться,-- ради твоей кузины, Рикъ, ради твоей кузины,-- чтобъ не ошибиться вторично. Поэтому, относительно юридической карьеры, мы сдѣлаемъ маленькое испытаніе, положимъ нѣкоторое время на размышленіе, прежде чѣмъ окончательно рѣшиться: знаешь, семь разъ примѣрь, одинъ разъ отрѣжь.
   Ричардъ почувствовалъ вдругъ такой приливъ энергіи, что горѣлъ нетерпѣніемъ сію минуту отправиться въ контору мистера Кенджа и поступить къ нему въ ученье; впрочемъ, когда мы ему доказали, что въ такихъ дѣлахъ нельзя спѣшить, онъ безпрекословно подчинился и удовольствовался тѣмъ, что, усѣвшись подлѣ насъ, заговорилъ въ такомъ духѣ, какъ будто съ дѣтства у него было одно неизмѣнное желаніе, именно то, которое теперь овладѣло имъ. Опекунъ былъ съ нимъ добръ и ласковъ, но серьезенъ, такъ что, когда Ричардъ ушелъ и мы собрались расходиться по своимъ комнатамъ, Ада спросила его:
   -- Кузенъ Джонъ, вы не думаете дурно о Ричардѣ?
   -- Нѣтъ, душа моя.
   -- Такъ естественно, что онъ могъ ошибаться въ такомъ трудномъ вопросѣ, это могло случиться со всякимъ.
   -- Да, да, душа моя. Не смотри такъ печально.
   -- Я вовсе не печальна, кузенъ Джонъ, отвѣтила Ада съ веселой улыбкой; и, не снимая своей руки, которую прощаясь положила ему на плечо, продолжала:-- Я опечалилась бы лишь только въ томъ случаѣ, если бъ вы стали дурно думать о Ричардѣ.
   -- Я буду дурно думать о немъ, если черезъ него ты будешь несчастна, но и тогда виноватъ буду я, а не онъ, потому что я васъ свелъ. Но не стоитъ объ этомъ говорить: у него въ запасѣ много времени и цѣлая жизнь впереди. Я о немъ дурно думаю? Нѣтъ, дорогая моя! Готовъ поклясться, что и ты не думаешь.
   -- Конечно нѣтъ, кузенъ Джонъ! я не могу и не могла бы ни въ какомъ случаѣ думать о немъ дурно, если бы весь свѣтъ ополчился на него,-- я только сильнѣе бы его любила.
   Положивъ руки ему на плечи и глядя ему прямо въ лицо, она произнесла эти слова съ такой спокойной увѣренностью, что казалась олицетвореніемъ правды. Опекунъ посмотрѣлъ на нее задумчивымъ взглядомъ и сказалъ:
   -- Вѣроятно предопредѣлено, чтобъ добродѣтели матерей засчитывались иногда дѣтямъ такъ же, какъ и грѣхи отцовъ! Спокойной ночи, крошка! Спокойной ночи, хозяюшка! Сладко почивайте, пріятныхъ сновъ!
   Когда онъ провожалъ глазами уходящую Аду, я въ первый разъ замѣтила на его добромъ лицѣ какую-то тѣнь; это былъ уже не тотъ взглядъ, какимъ онъ смотрѣлъ на нее и на Ричарда, когда она пѣла при свѣтѣ камина, и не тотъ, какимъ онъ еще недавно слѣдилъ за ними обоими, когда они проходили по комнатѣ, озаренной солнечнымъ свѣтомъ. Даже тотъ взглядъ, который онъ бросилъ на меня послѣ ухода Ады, хотя и говорилъ мнѣ по прежнему безъ словъ о многомъ, но не былъ уже такимъ спокойнымъ и полнымъ надеждъ, какъ прежде.
   Ада никогда еще не расхваливала такъ Ричарда, какъ въ этотъ вечеръ. Она легла спать, не снявши браслета, который онъ ей подарилъ, и навѣрное видѣла его во снѣ, потому что, когда она заснула и я наклонилась, чтобы поцѣловать ее, у нея было такое счастливое и спокойное лицо.
   Мнѣ же совсѣмъ не хотѣлось спать, и чувствуя, что не засну, я сѣла работать; (само по себѣ, это, конечно, такой пустякъ, о которомъ не стоило бы и упоминать); я была какъ-то грустно настроена, сама не знаю, отчего, то есть думаю, что не знаю, а можетъ быть и знаю, но думаю, что не стоитъ объ этомъ говорить... Какъ бы то ни было, я рѣшилась усердно работать, чтобъ не дать себѣ унывать ни минуты. "Тебѣ ли грустить, Эсфирь? развѣ ты несчастна? чего тебѣ не достаетъ? Какое у тебя неблагодарное сердце!" сказала я себѣ, и какъ разъ во время, потому что, взглянувъ на себя въ зеркало, увидѣла, что готова расплакаться. Если бъ я могла спать, то тотчасъ легка бы въ постель, но я чувствовала, что рѣшительно не способна уснуть, поэтому, вынувъ изъ рабочей корзины вышивку, которую готовила для Холоднаго дома, я принялась за нее съ твердой рѣшимостью не выпускать изъ рукъ до тѣхъ поръ, пока глаза не закроются сами собою, и тогда только лечь въ постель. Въ моей вышивкѣ нужно было считать каждый крестикъ, такъ, что вскорѣ работа поглотила все мое вниманіе. но мнѣ не хватило шелка, я оставила его на рабочемъ столѣ въ той комнатѣ, которая временно замѣняла ворчальню; взявъ свѣчу, я потихоньку спустилась по лѣстницѣ въ нижній этажъ.
   Войдя въ комнату, я къ великому своему изумленію увидѣла, что опекунъ до сихъ поръ тамъ; онъ сидѣлъ передъ потухшимъ каминомъ, погруженный въ свои мысли, возлѣ него валялась неразвернутая книга; сѣдые волосы въ безпорядкѣ свѣшивались ему на лобъ, и лицо его казалось постарѣвшимъ на десять лѣтъ. Я сама испугалась неожиданности своего появленія и, послѣ минутной нерѣшимости, хотѣла незамѣтно уйти, но въ это мгновеніе онъ разсѣянно откинулъ рукой волосы, увидѣлъ меня и вздрогнулъ.
   -- Эсѳирь!
   Я объяснила ему, зачѣмъ пришла.
   -- За работой въ такой поздній часъ, дорогая моя!
   -- Я не могла уснуть и сѣла за работу нарочно, чтобъ утомить себя. Но и вы, дорогой опекунъ, такъ долго не ложитесь и кажетесь такимъ измученнымъ. Надѣюсь, у васъ нѣтъ горя, которое не давало бы вамъ спать?
   -- Ничего такого, хозяюшка, чтобы ты въ состояніи была понять.
   Грустный тонъ, какимъ онъ произнесъ эти слова, былъ такъ новъ для меня, что я повторила ихъ про себя, чтобъ лучше вникнуть въ ихъ смыслъ: "ничего такого, чтобы я въ состояніи была понять"!
   -- Я думалъ о тебѣ, Эсепрь, останься на минутку.
   -- Надѣюсь, не я причина вашего огорченія?
   Онъ махнулъ рукою въ видѣ отрицанія и принялъ свой обычный видъ. Эта перемѣна была такъ изумительна и обнаруживала такое самообладаніе, что я опять повторила про себя въ недоумѣніи: "ничего такого, чтобы я въ состояніи была понять".
   -- Сидя здѣсь, я думалъ о томъ, что ты должна узнать о себѣ все, что знаю я. Правда, это очень немного, почти что ничего.
   -- Дорогой опекунъ, когда вы объ этомъ заговорили со мною въ первый разъ...
   Онъ перебилъ меня, предвидя заранѣе, что я хочу сказать:
   -- Съ тѣхъ поръ я подумалъ, что твое нежеланіе разспрашивать и моя готовность сказать тебѣ то, что мнѣ извѣстно,-- двѣ совершенно разныя вещи. Можетъ быть, я даже обязанъ сообщить тебѣ то немногое, что знаю изъ твоей исторіи.
   -- Разъ вы такъ думаете, опекунъ, значитъ такъ оно и есть.
   -- Да, моя милая, я теперь такъ думаю, сказалъ онъ ласково, со своей доброй улыбкой, и продолжалъ, отчеканивая слова:-- Если твое положеніе въ свѣтѣ предубѣдитъ противъ тебя кого нибудь, мужчину или женщину, изъ такихъ людей, мнѣніемъ которыхъ стоитъ дорожить, надо, чтобъ хоть ты сама имѣла о немъ болѣе опредѣленное представленіе и не преувеличивала бы значенія ихъ мнѣнія.
   Я сѣла и, сдѣлавъ надъ собою нѣкоторое усиліе, постаралась успокоиться.
   -- Вотъ одно изъ моихъ раннихъ воспоминаній, опекунъ, -- мнѣ было сказано: твоя мать, Эсфирь, позоръ для тебя, а ты для нея. Наступитъ время, и скоро, когда ты поймешь это лучше, какъ можетъ понять только женщина.
   Повторяя эти слова, я закрыла лицо руками, но потомъ отняла ихъ и сказала ему, что я вѣчно благословляю его за то, что съ дѣтства до нынѣшняго часа не почувствовала того позора, который тяготѣетъ надо мною.
   Онъ протянулъ руку, чтобъ остановить меня. Зная, что онъ не выноситъ благодарности, я замолчала.
   Мистеръ Джерндайсъ началъ:
   -- Девять лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ я получилъ письмо отъ одной дамы; такихъ писемъ я никогда еще не читалъ: оно дышало суровой страстностью и несокрушимой энергіей. Ко мнѣ она обратилась можетъ быть потому, что была предубѣждена въ мою пользу по своимъ личнымъ соображеніямъ, а можетъ быть и въ самомъ дѣлѣ мои качества заслужили ея довѣріе. Она писала мнѣ о сиротѣ, дѣвочкѣ двѣнадцати лѣтъ, въ тѣхъ самыхъ жестокихъ выраженіяхъ, которыя сохранились въ твоей памяти; она писала, что воспитываетъ ее со дня рожденія въ тайнѣ, скрывая всякій слѣдъ ея существованія. Меня спрашивали, возьмусь ли я докончить воспитаніе ребенка въ томъ случаѣ, если писавшая умретъ прежде, чѣмъ дѣвочка выростетъ, и оставитъ ее на свѣтѣ одну безъ имени, безъ друзей, безъ родныхъ.
   Я слушала молча и внимательно смотрѣла на него.
   -- Твои воспоминанія дѣтства дополнятъ тебѣ, дорогая Эсфирь, мрачное міросозерцаніе писавшей; ложно понятыя сю религіозныя заповѣди омрачили ея душу; она была убѣждена, что дитя должно искупить грѣхъ, въ которомъ неповинно. Я пришелъ въ ужасъ при мысли о той мрачной жизни, которую должно влачить бѣдное маленькое созданьице, и отвѣтилъ на письмо.
   Я взяла его руку и поцѣловала.
   -- Мнѣ было поставлено требованіе, чтобъ я никогда не пытался увидѣть писавшую, которая давно уже чуждалась всякихъ сношеній съ людьми, но была согласна увидѣться съ довѣреннымъ лицомъ, которое я укажу. Я уполномочилъ Кенджа. Безъ всякой просьбы съ его стороны, совершенно добровольно, эта дама созналась, что живетъ подъ вымышленнымъ именемъ и приходится дѣвочкѣ теткой, если только можно признать родственныя узы при такихъ обстоятельствахъ. Она прибавила, чтобъ больше не ждали отъ нея никакихъ сообщеній (мой уполномоченный убѣдился, что это рѣшеніе непоколебимо), что она ни за что въ мірѣ ничего больше не откроетъ. Милая Эсфирь, я сказалъ тебѣ все.
   Я держала его руку въ своей.
   -- Я видалъ свою питомицу чаще, чѣмъ она меня, прибавилъ онъ просто, не придавая никакого значенія этой нѣжной заботливости обо мнѣ.-- Я зналъ, что ее всѣ любятъ, что она счастлива и научилась быть полезной другимъ. Она заплатила мнѣ сторицей за мои заботы, и платитъ каждый день, каждый часъ,
   -- А еще чаще благословляетъ своего опекуна, заступившаго ей мѣсто отца!
   При словѣ "отецъ" на его лицѣ появилось прежнее грустное выраженіе; онъ скоро справился съ собой, оно промелькнуло лишь на мгновеніе и непосредственно за моими словами,-- это я хорошо замѣтила.
   Значитъ мои слова огорчили его! И вновь я повторила про себя: "Я не въ состояніи понять, чего-то я не въ состояніи понять".
   Да, правда, я не поняла въ ту минуту и долго еще не понимала!
   -- Прими же отцовскій прощальный поцѣлуй и или спать, сказалъ онъ, цѣлуя меня въ лобъ.-- Для работъ и думъ часъ слишкомъ поздній. Ты достаточно работаешь для всѣхъ насъ впродолженіе дня, дорогая хозяюшка.
   Въ эту ночь я больше ужъ не работала и не предавалась грустнымъ мыслямъ, а раскрыла передъ Богомъ свое благодарное сердце и заснула сладкимъ сномъ.
   На слѣдующій день у насъ былъ гость, мистеръ Алланъ Вудкортъ. Онъ пришелъ проститься; мы знали заранѣе объ этомъ визитѣ: онъ уѣзжалъ въ Китай и Индію въ качествѣ корабельнаго врача и долженъ былъ пробыть тамъ долго, долго.
   Я знала, что онъ очень небогатъ. Его мать, вдова, издержала всѣ сбереженія на его воспитаніе. У молодого врача, который еще мало извѣстенъ, не можетъ быть прибыльной практики въ Лондонѣ; мистеръ Вудкортъ зарабатывалъ очень мало, хотя былъ занятъ цѣлые дни, а часто и ночи, подавая помощь сотнямъ бѣдныхъ людей, которые высоко цѣнили его искусство и благородную душу.
   Онъ былъ семью годами старше меня. Впрочемъ, объ этомъ нѣтъ никакой надобности упоминать, наврядъ ли это къ чему-нибудь пригодится.
   Онъ говорилъ намъ, что занимался медицинской практикой уже три или четыре года, и еслибъ у него хватило средствъ остаться въ Лондонѣ еще на столько-же, онъ могъ бы и не ѣхать въ такую даль. Но у него не было ни состоянія, ни доходовъ отъ практики, и онъ уѣзжалъ. За послѣднее время онъ часто бывалъ у насъ, и мы съ грустью думали объ его отъѣздѣ, потому что онъ считался однимъ изъ лучшихъ врачей; даже знаменитые доктора ставили его высоко.
   Теперь, пріѣхавъ къ намъ проститься, онъ въ первый разъ привезъ съ собою свою мать, красивую пожилую даму, съ блестящими черными глазами, очень гордую на видъ. Она была родомъ изъ Валлиса; въ числѣ ея предковъ былъ знаменитый Морганъ-онъ-Керригъ, происходившій изъ мѣстности, которая,-- насколько я разслышала,-- называлась Джимлетъ или какъ-то въ этомъ родѣ; доблестный Морганъ-онъ-Керригъ былъ самымъ славнымъ изъ всѣхъ прославленныхъ героевъ и по знатности своего рода не уступалъ королямъ. Всю жизнь онъ бродилъ по горамъ и вѣчно съ кѣмъ-нибудь сражался; знаменитый бардъ, имя котораго звучало какъ-то вродѣ Крумлинуоллинвэръ, воспѣлъ его подвиги въ балладѣ, которая, помнится, называлась Мьюлиннупллинвудъ.
   Повѣдавъ намъ о славѣ своего знаменитаго родственника, мистрисъ Вудкортъ выразила надежду, что ея сынъ Алланъ, куда бы ни забросила его судьба, будетъ всегда помнить о своемъ родословномъ древѣ и не уронитъ себя союзомъ съ особой низкаго происхожденія. Въ Индіи онъ навѣрное встрѣтитъ много хорошенькихъ англичанокъ, которыя являются туда съ разсчетомъ подцѣпить мужа; между ними найдутся дѣвушки съ хорошимъ состояніемъ, но для потомка такого знаменитаго рода ни богатство, ни привлекательность женщины не должны имѣть никакого значенія безъ знатности происхожденія, послѣднее должно для него стоять на первомъ мѣстѣ. Она столько толковала о происхожденіи, что одну минуту я было подумала съ нѣкоторой болью, не имѣетъ-ли она въ виду мое происхожденіе; но что за нелѣпая мысль,-- какое ей до этого дѣло!
   Казалось, мистеру Вудкорту краснорѣчіе его матушки было не особенно пріятно, но онъ настолько уважалъ ее, что не далъ ей этого замѣтить, а незамѣтно перемѣнилъ разговоръ, поблагодаривъ моего опекуна за гостепріимство и за тѣ счастливые часы -- онъ такъ именно и сказалъ: счастливые часы,-- которые онъ провелъ съ нами. Воспоминаніе о нихъ, говорилъ онъ, будетъ сопровождать его всюду, куда бы ни занесла его судьба; онъ будетъ беречь его, какъ величайшее сокровище. Потомъ онъ всталъ, простился съ опекуномъ, поцѣловалъ руку Ады, потомъ мою и уѣхалъ въ свое далекое, далекое странствованіе!
   Въ тотъ день я была очень занята: писала въ Холодный домъ инструкціи слугамъ, написала нѣсколько записокъ за опекуна, вытерла пыль съ его книгъ и бумагъ; ключамъ моимъ досталось тоже много работы, они звенѣли безъ умолку. Смеркалось, а я все еще не кончила и сидѣла съ работой у окна, напѣвая про себя что-то, какъ вдругъ нежданно входитъ Кадди.
   -- Какіе прелестные цвѣты у васъ, Кадди! она держала въ рукѣ маленькій, но восхитительный букетъ.
   -- Да, Эсфирь, я никогда не видѣла ничего подобнаго.
   -- Принцъ? шепнула я ей.
   Кадди покачала головой, поднесла ихъ мнѣ понюхать и отвѣчала;
   -- Нѣтъ, не Принцъ.
   -- Кадди, такъ у васъ два поклонника?
   -- Какъ, развѣ букетъ похожъ на что нибудь въ этомъ родѣ? спросила Кадди.
   Ущипнувъ ее за щеку, я повторила ея же вопросъ. Кадди вмѣсто отвѣта только засмѣялась. Потомъ сказала, что зашла ненадолго: черезъ полчаса Принцъ будетъ поджидать ее на перекресткѣ. Усѣвшись у окна, она весело болтала съ Адой и со мною, и по временамъ протягивала мнѣ букетъ или прикладывала его къ моимъ волосамъ, чтобъ посмотрѣть, идутъ ли мнѣ эти цвѣты. Уходя, она увела меня въ мою комнату и приколола цвѣты мнѣ на платье.
   -- Мнѣ! съ удивленіемъ вскричала я.
   Она поцѣловала меня и отвѣтила:
   -- Да, вамъ. Кто-то оставилъ ихъ для васъ.
   -- Гдѣ оставилъ?
   -- У бѣдной миссъ Флайтъ. Нѣкто, кто былъ очень добръ къ ней, уѣзжая и спѣша на свой корабль, оставилъ у нея эти цвѣты часъ тому назадъ. Нѣтъ, не снимайте! Оставьте ихъ у себя! и Кадди заботливо поправила букетъ.-- Нѣкто былъ тамъ при мнѣ, и я убѣждена, что онъ оставилъ ихъ нарочно!
   Ада подкралась сзади, обняла меня за талію и со смѣхомъ спросила:
   -- Развѣ букетъ похожъ на что нибудь въ этомъ родѣ? О да, старушка ворчунья, конечно похожъ! Очень, очень похожъ на что-то въ этомъ родѣ, дорогая моя!
   

ГЛАВА XVIII.
Леди Дэдлокъ.

   Помѣстить Ричарда въ контору Кенджа оказалось не такъ легко, какъ думали сначала; главнымъ препятствіемъ былъ самъ Ричардъ. Какъ только онъ получилъ возможность оставить мистера Беджера во всякую минуту, въ него закралось сомнѣніе -- слѣдуетъ ли бросать медицину? Онъ въ этомъ совсѣмъ не увѣренъ: профессія хорошая, онъ не можетъ утверждать, чтобы она внушала ему отвращеніе; не подождать-ли еще немного,-- можетъ быть окажется, что медицина и есть его призваніе?
   На этомъ основаніи онъ заперся въ своей комнатѣ съ книгами и костями и въ небольшой срокъ прошелъ очень много; но черезъ мѣсяцъ его рвеніе начало остывать, потомъ совсѣмъ погасло, потомъ возгорѣлось съ прежней силой, и такъ далѣе. Его колебанія между юриспруденціей и медициной продолжались такъ долго, что прошла половина лѣта, прежде чѣмъ онъ рѣшился наконецъ разстаться съ мистеромъ Беджеромъ и поступить на испытаніе къ Кенджу и Карбою.
   Послѣ всѣхъ этихъ капризовъ,-- какъ это ни странно,-- онъ преисполнился уваженіемъ къ себѣ за то, что на сей разъ рѣшился серьезно. Трудно было на него сердиться: такъ добродушно и весело онъ разсуждалъ, такъ горячо любилъ Аду.
   -- Что касается до мистераДжерндайса, говорилъ мнѣ Ричардъ (къ слову сказать, м-ръ Джерндайсъ все это время находилъ, что восточный вѣтеръ дуетъ съ ужаснымъ упорствомъ),-- что касается до мистера Джерндайса, Эсфирь, это лучшій изъ людей! Я долженъ работать ужъ ради того только, чтобъ доставить ему удовольствіе, и вы увидите, какъ я буду работать, съ головой погружусь въ юриспруденцію.
   Я не могла представить себѣ Ричарда серьезно работающимъ, это какъ-то совсѣмъ не вязалось съ его безпечно смѣющимся лицомъ, съ его склонностью ловить все на-лету и совершеннымъ неумѣньемъ что либо удержать. Тѣмъ не менѣе въ свои посѣщенія къ намъ онъ говорилъ, что удивляется, какъ еще не посѣдѣлъ за это время,-- столько онъ работаетъ. Его "погруженіе въ науку" началось, какъ я уже упомянула, въ серединѣ лѣта, когда онъ поступилъ къ Кенджу попробовать. понравится-ли ему новая профессія.
   Въ денежныхъ дѣлахъ онъ остался такимъ же, какъ и былъ: щедрымъ, расточительнымъ, необыкновенно безпечнымъ; по самъ былъ вполнѣ убѣжденъ, что онъ чрезвычайно разсчетливъ и бережливъ.
   Какъ-то разъ при Адѣ я сказала ему полушутя, полусерьезно, что по его манерѣ обращаться съ деньгами ему нуженъ заколдованный Фортунатовъ кошелекъ.
   -- Ада, мое сокровище, слышишь ли, что говоритъ старушка, и знаешь ли почему она это говоритъ? Потому что я недавно заплатилъ восемь фунтовъ съ чѣмъ-то за новый костюмъ. Но, оставшись у Беджера, я долженъ бы выложить сразу двѣнадцать фунтовъ за скучнѣйшія лекціи; теперь въ результатѣ у меня четыре фунта экономіи.
   Опекунъ долго обсуждалъ вопросъ объ устройствѣ Ричарда въ Лондонѣ на то время, пока продлится его предварительное испытаніе; ему нельзя было жить съ нами въ Холодномъ домѣ, откуда было слишкомъ далеко до Лондона.
   -- Если Ричардъ рѣшитъ окончательно поступить къ Кенджу, онъ можетъ нанять такую квартиру, гдѣ и мы могли бы останавливаться во время пріѣздовъ въ Лондонъ, но, хозяюшка,-- тутъ опекунъ многозначительно потеръ себѣ голову:-- онъ все еще не рѣшилъ окончательно.
   Кончилось тѣмъ, что ему наняли на мѣсяцъ чистенькую квартирку съ мебелью въ старинномъ домѣ, вблизи Сквера Королевы. Ричардъ сейчасъ же истратилъ всѣ свои наличныя деньги на покупку разныхъ ненужныхъ бездѣлушекъ для украшенія своего жилища; если мнѣ съ Адой удавалось отговорить его отъ какой нибудь слишкомъ дорогой и слишкомъ безполезной покупки, которую онъ имѣлъ въ виду, Ричардъ запоминалъ ея стоимость, покупалъ что нибудь подешевле и разницу относилъ къ чистой прибыли.
   За всѣми этими хлопотами нашъ визитъ къ Бойторну все откладывался; наконецъ Ричардъ водворенъ въ покой квартирѣ и ничто не мѣшало нашей поѣздкѣ. Въ эту пору года Ричардъ могъ совершенно свободно уѣхать изъ Лондона, но, поглощенный новизною своего положенія и своими попытками распутать тайны злополучнаго процесса, онъ отказался сопровождать насъ и тѣмъ далъ поводъ Адѣ разсыпаться въ похвалахъ его трудолюбію.
   Мы отправились въ Линкольнширъ въ дилижансѣ; поѣздка была очень веселая: мистеръ Скимполь усердно развлекалъ насъ всю дорогу. Вся его мебель была отобрана за долгъ тѣмъ человѣкомъ, который такъ неожиданно явился къ нему въ день рожденья его голубоглазой дочки, но, повидимому, мысль объ этой утратѣ доставляла ему большое облегченіе.
   -- Прескучная вещь видѣть вокругъ себя всегда одни и тѣ же стулья и столы, ихъ однообразіе дѣйствуетъ на душу угнетающимъ образомъ. Вы чувствуете, точно они смотрятъ на васъ неподвижнымъ, ничего не выражающимъ взглядомъ, и сами смотрите на нихъ до того, что начинаете дурѣть. Гораздо пріятнѣе, когда ничто не привязываетъ васъ именно къ этому стулу или столу, а берете вы мебель на прокатъ и, какъ мотылекъ, перепархиваете съ розоваго дерева на красное, съ краснаго на орѣховое, отъ одного фасона къ другому, смотря по настроенію духа. Самое забавное въ этомъ происшествіи то, что за мебель до сихъ поръ не было заплачено въ магазинъ, а мой домохозяинъ преспокойно взялъ ее себѣ. Ну, развѣ это не смѣшно? Это верхъ комизма. Вѣдь мебельщикъ не давалъ моему хозяину обязательства платить за мою квартиру, зачѣмъ же хозяинъ хочетъ вынудить его къ этому? Если-бы у меня на носу былъ прыщикъ, который не нравился бы моему хозяину, не согласуясь съ его представленіями о красотѣ, неужели же онъ ободралъ бы носъ мебельщика, на которомъ нѣтъ никакого прыщика? Неправильность такого силлогизма очевидна!
   Мистеръ Джерндайсъ добродушно замѣтилъ:
   -- Изъ сего слѣдуетъ, что за столы и стулья долженъ заплатить тотъ, кто взялъ ихъ подъ арестъ? это очень мило.
   -- Разумѣется! Въ этомъ-то вся соль. Я говорилъ хозяину: за вещи, которыя вы такъ неделикатно у меня отобрали, заплатитъ мой превосходный другъ, мистеръ Джерндайсъ; отчего же вы не примете въ соображеніе его имущества? Но онъ не обратилъ ни малѣйшаго вниманія на мои слова.
   -- И не согласился ни на одно предложеніе?
   -- Ни на одно, хотя предложенія были самаго практическаго свойства. Я его увелъ въ свою комнату и сказалъ: послушайте, вы вѣдь человѣкъ дѣловой, такъ и будемъ разсуждать, какъ подобаетъ дѣловымъ людямъ. Вотъ чернила, перо, бумага и печать. Что вы желаете? Я жилъ въ вашемъ домѣ нѣкоторое время, надѣюсь, къ нашему обоюдному удовольствію, по крайней мѣрѣ до этого непріятнаго недоразумѣнія,-- останемся же и на будущее время друзьями. Чего вамъ отъ меня нужно?-- Онъ отвѣтилъ мнѣ метафорой въ восточномъ вкусѣ,-- что онъ никогда не видѣлъ цвѣта моихъ денегъ.-- Потому что ихъ у меня не бывало, любезный другъ, и я самъ не знаю, каковы они.-- А что предложите вы мнѣ, сэръ, если я вамъ дамъ отсрочку?-- Я не имѣю никакого представленія, что такое отсрочка, мой добрый другъ, но вы, какъ человѣкъ дѣловой, знаете, что въ такомъ случаѣ прибѣгаютъ къ помощи чернилъ, перьевъ, бумаги и печати, и я готовъ поступить по вашимъ указаніямъ. Не возмещайте же свои убытки на другомъ лицѣ: это чрезвычайно глупо, а дѣйствуйте, какъ человѣкъ дѣловой. Однако онъ не внялъ голосу благоразумія.
   Если младенческая наивность мистера Скимполя имѣла свои неудобства, за то несомнѣнно имѣла и свои преимущества. Во время путешествія у него былъ отличный аппетитъ, онъ не пренебрегалъ ни однимъ случаемъ чѣмъ нибудь подкрѣпиться (между прочимъ скушалъ цѣлую корзину отборныхъ оранжерейныхъ персиковъ) и ни разу не подумалъ о расплатѣ. Точно такъ же, когда кучеръ отбиралъ отъ пассажировъ деньги за мѣста, мистеръ Скимполь спросилъ его, сколько ему дать, чтобъ онъ остался вполнѣ доволенъ? И когда кучеръ отвѣтилъ великодушному и простоватому барину, что готовъ удовлетвориться полукроной, м-ръ Скимполь, замѣтивъ, что это требованіе довольно умѣренное, предоставилъ мистеру Джерндайсу уплатить эту сумму.
   Погода была чудная. Зеленѣющіе хлѣба волновались, жаворонки заливались звонкими пѣснями, живыя изгороди были сплошь покрыты цвѣтами, густая листва одѣвала деревья; съ полей, засаженныхъ бобами, доносилось восхитительное благоуханіе. Подъ вечеръ мы добрались до городка, гдѣ должны были высадиться изъ дилижанса, до тихаго глухого городка съ высокимъ церковнымъ шпицемъ, съ крестомъ на базарной площади, съ единственной улицей, залитой солнечнымъ свѣтомъ, съ прудомъ, въ которомъ бродила старая лошадь. Кое-гдѣ въ тѣнистыхъ уголкахъ виднѣлись представители мѣстнаго населенія, предававшіеся сладкой дремотѣ, лежа на травкѣ. Послѣ шелеста листьевъ и колосьевъ, который сопровождалъ васъ всю дорогу, этотъ городокъ казался такимъ неподвижнымъ, жаркимъ, безмолвнымъ, какимъ бываетъ маленькій городокъ только въ Англіи.
   У гостинницы насъ поджидалъ мистеръ Бойторнъ верхомъ на лошади; открытая коляска была готова, чтобъ доставить насъ въ его владѣнія, лежавшія въ нѣсколькихъ миляхъ отъ городка. Мистеръ Бойторнъ очень обрадовался намъ, проворно соскочилъ съ коня и отвѣсилъ намъ самый привѣтливый поклонъ.
   -- Что за отвратительный дилижансъ! Клянусь небомъ, это самая ужасная колымага, какая когда либо тащилась по землѣ! Опоздала на цѣлыхъ двадцать пять минутъ. Кучера надо повѣсить! Съ этими словами онъ по ошибкѣ накинулся на мистера Скимполя.
   -- Неужели опоздалъ? Я вѣдь въ этомъ мало смыслю! отвѣтилъ ему м-ръ Скимполь.
   -- На цѣлыхъ двадцать пять минутъ, какое! на двадцать шесть минутъ! сказалъ Бойторнъ, доставая часы.-- Въ экипажѣ ѣдутъ двѣ дамы, а этотъ бездѣльникъ умышленно опаздываетъ на двадцать шесть минуть. Разумѣется умышленно, тутъ нельзя предположить случайной задержки: и отецъ его, и дядя были величайшіе негодяи, какіе когда либо сидѣли на козлахъ.
   Выпаливая эти негодующія слова, онъ въ то же время съ самой изысканной любезностью подсаживалъ насъ въ коляску и весь сіялъ восторгомъ. Устроивъ насъ, онъ остановился съ непокрытой головою у дверцы и сказалъ:
   -- Милостивыя государыни, я въ отчаяніи, что вамъ придется проѣхать двѣ лишнихъ мили, но прямая дорога проходитъ черезъ паркъ сэра Дэдлока, а я поклялся, что при нашихъ настоящихъ отношеніяхъ ни моя нога, ни нога моей лошади не ступятъ на землю этого господина до послѣдняго моего издыханія!
   И встрѣтивъ взглядъ мистера Джерндайса, онъ залился своимъ оглушительнымъ хохотомъ, отъ котораго кажется задрожалъ даже этотъ оцѣпенѣлый городишка.
   -- Лаврентій, всѣ Дэдлоки теперь здѣсь? спросилъ опекунъ, когда мы катили по дорогѣ, а мистеръ Бойторнъ скакалъ подлѣ экипажа по зеленому дерну.
   -- Деревянный идолъ здѣсь, ха-ха-ха! и къ величайшему моему удовольствію лежитъ безъ ногъ, а миледи (тутъ мистеръ Бойторнъ по обыкновенію далъ понять почтительнымъ жестомъ, что совершенно исключаетъ ее изъ числа своихъ враговъ) ожидаютъ на дняхъ. Я нисколько не удивляюсь, что она оттягиваетъ свой пріѣздъ елико возможно. Какъ могло случиться, что это неземное существо вышло замужъ за такого крѣпколобаго истукана, какъ этотъ баронетъ? Неразрѣшимая, непостижимая тайна! Ха-ха-ха!
   -- А наши ноги могутъ ступать на землю Дэдлоковъ, пока мы будемъ жить у тебя, или ты и намъ запретишь? спросилъ опекунъ.
   -- Я запрещаю своимъ гостямъ только одну вещь: упоминать объ ихъ отъѣздѣ, -- отвѣчалъ мистеръ Бойторнъ, любезно склоняя голову передъ нами и улыбаясь своей милой улыбкой.-- Къ величайшему огорченію, я лишенъ счастья сопровождать ихъ въ Чизни-Вудъ, гдѣ мѣсто очень красивое. Но, клянусь свѣтомъ этого дня, Джерндайсъ, если вы, мои гости, явитесь съ визитомъ къ владѣльцу замка, можно сказать навѣрняка, что пріемъ будетъ не изъ горячихъ. Онъ и всегда облеченъ въ броню своего величія, вродѣ тѣхъ старинныхъ часовъ въ великолѣпныхъ футлярахъ, которые никогда не заводятся и никогда не ходятъ. Ха-ха-ха! Но, помяните мое слово, что принимая друзей своего сосѣда и друга Бойторна, онъ напуститъ на себя всю неприступность, какая только у него имѣется въ запасѣ.
   -- Я не поставлю его въ необходимость доказать это на дѣлѣ. Полагаю, что онъ такъ же равнодушенъ къ чести познакомиться со мной, какъ и я съ нимъ. Я удовольствуюсь прогулкой по его владѣніямъ, можетъ быть осмотрю замокъ, какъ это дѣлаютъ и другіе туристы.
   -- Отлично, очень радъ. Это будетъ болѣе соотвѣтствовать моему положенію въ здѣшнемъ обществѣ. Здѣсь на меня смотрятъ, какъ на второго Аякса, осмѣлившагося оскорбить Громовержца. Ха-ха-ха! Когда по воскресеньямъ я вхожу въ нашу маленькую церковь, почти всѣ прихожане пялятъ на меня глаза съ такимъ видомъ, какъ будто ожидаютъ, что я паду на землю, сраженный гнѣвомъ Дэдлока, и прахъ мой развѣетъ вѣтеръ. Ха-ха-ха! Я увѣренъ, что и самъ онъ удивляется, какъ я остаюсь цѣлъ, потому что, клянусь небомъ, онъ самый тупой, самодовольный, нахальный, безмозглый изъ ословъ.
   Тутъ вниманіе мистера Бойторна было отвлечено отъ владѣльца Чизни-Вуда, ибо мы выѣхали на вершину холма и нашъ другъ указалъ на самое помѣстье.
   Живописный старинный домъ стоялъ посреди роскошнаго парка: за деревьями, неподалеку отъ замка, виднѣлся шпицъ церкви, о которой упоминалъ мистеръ Бойторнъ. Прекрасны были величественныя деревья, съ быстро смѣняющимися на ихъ листвѣ трепетными, то свѣтлыми, то темными тѣнями, какъ будто отъ крыльевъ небожителей, парящихъ въ воздушной высотѣ; прекрасны были мягкіе, зеленые склоны, сверкающіе серебромъ воды; садъ, гдѣ пестрѣли правильно разбитыя, эффектныя клумбы самыхъ роскошныхъ цвѣтовъ. Несмотря на огромные размѣры, замокъ со своими щипцами, трубами, башнями, башенками, мрачнымъ подъѣздомъ, широкой террасой съ перилами и вазами, залитыми цѣлыми каскадами розъ, рисовался въ такихъ легкихъ очертаніяхъ, такое мирное, безмятежное спокойствіе царило вокругъ, что все вмѣстѣ казалось фантастическимъ видѣніемъ. Домъ, садъ, террасы, зеленѣющіе склоны, древніе дубы, свѣтлыя воды, мхи и папоротники, деревья, виднѣвшіяся повсюду, куда проникалъ глазъ, даль, широко раскинувшаяся передъ нами и утопающая въ пурпурномъ сіяніи, -- все производило впечатлѣніе ненарушимаго покоя, по крайней мѣрѣ такъ казалось мнѣ и Адѣ.
   Мы въѣхали въ маленькую деревню съ трактиромъ, надъ которымъ качался гербъ Дэдлоковъ; мистеръ Бойторнъ обмѣнялся поклономъ съ молодымъ человѣкомъ, сидѣвшимъ у дверей трактира; на скамьѣ, возлѣ него, лежали рыболовныя снасти.
   -- Это внукъ ключницы, мистеръ Роунсвель; онъ влюбленъ въ одну хорошенькую дѣвушку изъ замка. Леди Дэдлокъ приблизила эту дѣвушку къ своей особѣ, -- честь, которую мой юный другъ вовсе не цѣнитъ. Теперь онъ не могъ бы жениться, еслибъ даже Розочка была согласна, и вынужденъ пока утѣшаться, чѣмъ можетъ,-- вотъ онъ отъ времени до времени и является сюДа на день, либо на два... ловить рыбу. Ха-ха-ха!
   -- Они уже обручены, мистеръ Бойторнъ?-- спросила Ада.
   -- Не знаю, но кажется отлично понимаютъ другъ друга, дорогая миссъ Клеръ; впрочемъ, вы вѣроятно сами ихъ увидите, не вамъ меня спрашивать: вы компетентнѣе меня въ этомъ дѣлѣ.
   Ада покраснѣла.
   Мистеръ Бойторнъ на своемъ прекрасномъ сѣромъ конѣ легко опередилъ насъ, и когда мы подъѣхали къ дому, стоялъ въ дверяхъ съ непокрытой головой, гостепріимно протягивая руки намъ навстрѣчу. Мистеръ Бойторнъ жилъ въ хорошенькомъ домикѣ, который прежде принадлежалъ приходу; къ дому примыкалъ красивый цвѣтникъ, передъ домомъ была гладкая лужайка, а за домомъ огородъ и фруктовый садъ. Кругомъ было изобиліе плодовъ земныхъ; все здѣсь зрѣло, наливалось... даже почтенная кирпичная стѣна, окружавшая садъ, и та, казалось, краснѣла и спѣла на солнцѣ. Роскошно развилась здѣсь всякая растительность: липовыя аллеи превратились въ зеленые коридоры, яблони и вишни были усыпаны плодами, вѣтви крыжовника гнулись подъ тяжестью ягодъ чуть не до земли, такое же обиліе было малины и клубники, а персики покрывали шпалеры цѣлыми сотнями. Подъ натянутыми сѣтками и подъ ослѣпительно сверкавшими на солнцѣ стеклянными рамами произростало цѣлое богатство стручковъ, гороху, огурцовъ и прочихъ овощей; на каждомъ шагу встрѣчались новыя сокровища растительнаго царства. Съ сосѣднихъ луговъ, гдѣ убирали сѣно, доносился запахъ скошенной травы; къ аромату цвѣтовъ примѣшивался пряный запахъ огородныхъ растеній, и воздухъ былъ напоенъ такимъ благоуханіемъ, что казалось, возлѣ дома раскинутъ гигантскій букетъ.
   Въ пространствѣ, ограниченномъ кирпичной стѣной, царила такая безмятежная тишина, что развѣшенные, въ качествѣ птичьихъ пугалъ, пучки перьевъ едва шевелились.
   Въ сравненіи съ садомъ домъ содержался въ меньшемъ порядкѣ; это былъ одинъ изъ тѣхъ домовъ, гдѣ еще сохранились старинныя печи въ кухнѣ, вымощенной краснымъ кирпичомъ, и толстые брусья на потолкахъ. Съ одной стороны къ дому прилегалъ спорный кусокъ земли, на которомъ днемъ и ночью дежурилъ поставленный мистеромъ Бойторномъ часовой; въ случаѣ нападенія этотъ стражъ былъ обязанъ затрезвонить въ нарочито повѣшенный набатный колоколъ, спустить съ цѣпи огромнаго бульдога, конура котораго была поставлена возлѣ сторожевого поста, и вообще привести въ разстройство непріятельскія силы. Не довольствуясь этими предосторожностями, мистеръ Бойторнъ разставилъ доски, на которыхъ огромными цвѣтными буквами были изображены предостереженія его собственнаго сочиненія:
   "Остерегайтесь бульдога, онъ очень золъ. Лаврентій Бойторнъ".
   "Мушкеты заряжены крупной дробью. Лаврентій Бойторнъ".
   "Волчьи западни и ружья со взведенными курками стоятъ здѣсь днемъ и ночью. Лаврентій Бойторнъ".
   "Обратите вниманіе: всякій, кто осмѣлится безъ дозволенія ступить на эту землю, будетъ наказанъ самымъ жестокимъ образомъ всѣми средствами, какія могутъ имѣться въ распоряженіи частнаго лица, а затѣмъ подвергнется преслѣдованію по всей строгости законовъ. Лаврентій Бойторнъ".
   Когда нашъ хозяинъ показывалъ намъ эти зловѣщія надписи изъ окна гостиной, канарейка весело прыгала у него на головѣ, а самъ онъ заливался такимъ оглушительнымъ хохоt томъ, что я серьезно боялась, какъ бы онъ не повредилъ себѣ чего-нибудь.
   -- Отчего вы такъ безпокоитесь о томъ, чему не придаете серьезнаго значенія?-- легкомысленно сболтнулъ мистеръ Скимполь.
   -- Не придаю серьезнаго значенія!-- съ несказанной горячностью воскликнулъ мистеръ Бойторнъ.-- Я не придаю серьезнаго значенія? Да я бы купилъ льва, вмѣсто собаки, еслибы умѣлъ съ нимъ обращаться, и выпустилъ бы на перваго разбойника, который осмѣлится нарушить мои права. Пусть сэръ Лейстеръ согласится рѣшить этотъ вопросъ поединкомъ, я готовъ выйти и сразиться съ нимъ на какомъ угодно оружіи. Вотъ какъ серьезно отношусь я къ этому вопросу. Какъ нельзя болѣе серьезно!
   Мы пріѣхали къ мистеру Бойторну въ субботу и на другой день утромъ отправились въ маленькую церковь, находившуюся въ паркѣ; насъ привела туда тропинка, прилегавшая къ спорной землѣ и красиво извивавшаяся между деревьями и зелеными лужайками. Въ церкви собралось немного прихожанъ, почти исключительно крестьянъ; были также слуги изъ замка; нѣкоторыхъ мы уже застали, другіе пришли послѣ; въ числѣ ихъ было много величественныхъ лакеевъ и типичный старый кучеръ, смотрѣвшій такъ торжественно-важно, какъ будто былъ оффиціальнымъ представителемъ того великолѣпія, которое возилъ въ каретахъ. Было много. молодыхъ и хорошенькихъ служанокъ; между ними рѣзко выдѣлялось старое, во все еще красивое лицо ключницы и ея полная, представительная фигура; красивая дѣвушка, о которой разсказывалъ Бойторнъ, сидѣла возлѣ ключницы; она была такъ хороша собою, что еслибы даже я не замѣтила, какъ краснѣла она, встрѣчаясь глазами съ юнымъ рыболовомъ, я узнала бы ее по красотѣ. Рыболова я тоже узнала,-- онъ сидѣлъ очень близко отъ красавицы; за ними наблюдала, и весьма недоброжелательно, какъ мнѣ показалось, красивая, но непріятная дѣвушка, француженка; она, впрочемъ, не выпускала изъ виду никого изъ присутствующихъ.
   Колоколъ все звонилъ, такъ какъ важныя особы еще не прибыли, и у меня было время разсмотрѣть церковь. Это была старинная, темная, внушающая почтеніе церковь, съ какимъ-то землистымъ, могильнымъ запахомъ; густо затѣненныя древесными вѣтками окна пропускали скудный свѣтъ, при которомъ всѣ лица казались блѣдными, а мѣдныя плиты на полу и надгробные памятники, пострадавшіе отъ времени и сырости,-- совсѣмъ темными.
   Послѣ сумрака, наполнявшаго церковь, солнечный свѣтъ, заливавшій маленькую паперть, откуда продолжалъ доноситься монотонный звонъ колокола, казался ослѣпительно яркимъ. Но вотъ со стороны паперти слышится какое-то движеніе, на лицахъ крестьянъ появляется выраженіе подобострастной почтительности, съ мистеромъ Бойторномъ происходитъ мгновенное превращеніе: онъ напускаетъ на себя самую мрачную свирѣпость и рѣшительно не хочетъ знать о существованіи кого-то,-- по всѣмъ этимъ признакамъ я догадываюсь, что высокія особы прибыли, и что служба сейчасъ начнется.
   -- Господи! не вниди въ судъ съ рабомъ Твоимъ, яко да не оправдится предъ Тобою всякъ живый!
   Забуду-ли я когда-нибудь, какъ забилось мое сердце отъ взгляда, который я встрѣтила, когда вставала съ мѣста! Забуду-ли я, какъ оживились прекрасные гордые глаза, встрѣтясь съ моими! Это было только мгновеніе,-- я опустила свои глаза на молитвенникъ (какъ будто могла тамъ что-нибудь прочесть!), но прекрасное лицо навѣки запечатлѣлось въ моей памяти.
   Удивительно странно, что лицо этой дамы (хотя прежде я никогда его не видѣла, въ этомъ я была вполнѣ увѣрена) пробудило во мнѣ какое-то воспоминаніе, относящееся къ той эпохѣ, когда я жила у своей крестной; мнѣ вспомнились тѣ дни, когда я, одѣвъ свою куклу, начинала наряжаться сама и становилась на цыпочки передъ своимъ маленькимъ зеркаломъ.
   Не трудно было догадаться, что сѣдовласый джентльменъ со слабыми ногами, державшійся по всѣмъ правиламъ этикета и занимавшій вдвоемъ съ дамой всю огромную скамью, былъ сэръ Ленстеръ Дэдлокъ, а дама -- леди Дэдлокъ; но я не могла понять, почему лицо ея явилось для меня какъ бы осколкомъ зеркала, въ которомъ отражались отрывки моихъ дѣтскихъ воспоминаній, почему, встрѣтивъ ея взглядъ, я такъ смутилась и встревожилась.
   Я рѣшилась преодолѣть эту непонятную слабость и попробовала какъ можно внимательнѣе вслушиваться въ слова проповѣди, но странно: мнѣ чудилось, что въ моихъ ушахъ раздается не голосъ проповѣдника, а голосъ крестной матери, который я хорошо, помнила. Это навело меня на мысли, нѣтъ ли случайнаго сходства между моей крестной и леди Дэдлокъ,-- и я украдкой взглянула на нее.
   Пожалуй, нѣкоторое сходство было, но выраженіе совсѣмъ другое,-- въ лицѣ, которое я видѣла теперь передъ собою, совершенно отсутствовала та непреклонная суровость, которая была такъ же неразлучна съ лицомъ моей крестной, какъ морскія бури съ скалами. Нѣтъ, сходство было не такъ велико, чтобъ могло поразить, но я встрѣчала другихъ лицъ, которыя походили бы на величественное и надменное лицо лэди Дэдлокъ, и, тѣмъ, не менѣе, образъ этой аристократки, которую я никакъ не могла видѣть раньше и знала навѣрное, что вижу въ первый разъ, какой-то непонятной силой вызвалъ изъ прошедшаго мой собственный образъ, воскрешалъ передо мною маленькую Эсфирь Соммерсонъ, которая жила такимъ одинокимъ, заброшеннымъ ребенкомъ и день рожденія которой никому не приносилъ радости.
   Мое безотчетное волненіе было такъ сильно, что я вся дрожала; меня смущалъ даже устремленный на меня наблюдательный взглядъ француженки, хотя эта особа одинаково бдительно слѣдила за всѣми съ минуты своего появленія въ церкви. Мало-по-малу однако я побѣдила свое странное волненіе. Когда передъ проповѣдью готовились пѣть, я опять взглянула на миледи, но она не обращала на меня вниманія, и біеніе моего сердца стихло.
   Служба кончилась; сэръ Лейстеръ величественно, но съ чрезвычайной любезностью предложилъ руку супругѣ (хотя самъ могъ двигаться только при помощи толстой трости) и довелъ ее до маленькой запряженной пони коляски, въ которой они пріѣхали. Слуги разошлись, разошлись и прочіе прихожане, на которыхъ сэръ Лейстеръ впродолженіе службы взиралъ съ такимъ покровительственнымъ видомъ, какъ будто владѣлъ помѣстьями и въ небесныхъ обителяхъ,-- какъ замѣтилъ мистеръ Скимполь къ полному восторгу мистера Бойторна.
   -- Онъ вѣритъ въ это, твердо вѣритъ, сказалъ мистеръ Бойторнъ:-- въ это вѣрили и отецъ его, и дѣдъ и прадѣдъ.
   Тутъ м-ръ Скимполь совершенно неожиданно замѣтилъ:
   -- А все-таки, чрезвычайно пріятно видѣть такого человѣка.
   -- Не можетъ быть! воскликнулъ Бойторнъ.
   -- Отчего-же? Онъ хочетъ относиться ко мнѣ покровительственно? Отлично! Я подчиняюсь
   -- А я нѣтъ!
   -- Но вѣдь это влечетъ за собой многія неудобства, возразилъ мистеръ Скимполь своимъ легкомысленнымъ тономъ.-- Зачѣмъ же причинять себѣ неудобства? Вотъ я, напримѣръ: я принимаю вещи, не мудрствуя лукаво, по дѣтски, и никогда не навлеку на себя хлопотъ. Являюсь я, положимъ, сюда и встрѣчаю могущественнаго магната; магнатъ требуетъ, чтобы ему воздавали почести; я говорю: "могучій владыка! ты хочешь почестей? вотъ онѣ! Для меня удобнѣе оказать ихъ, чѣмъ отказать въ нихъ,-- вотъ онѣ! Соблаговолишь ты показать мнѣ что нибудь хорошенькое, я съ удовольствіемъ взгляну, соизволишь дать мнѣ что нибудь,-- я съ удовольствіемъ приму". И могучій владыка безъ сомнѣнія отвѣтитъ: "Вотъ умный малый,-- онъ ничѣмъ не нарушитъ моего пищеваренія и не причинитъ мнѣ разлитія желчи; онъ избавляетъ меня отъ необходимости выставлять, подобно ежу, колючія иглы". И вамъ обоимъ пріятно. Вотъ мой взглядъ на вещи, выраженный по-просту, безъ затѣй.
   -- Но предположимъ, что на другой день вы являетесь въ другое мѣсто и попадаете къ человѣку противнаго лагеря. Какъ вы тогда поступите?
   Мистеръ Скимполь отвѣтилъ съ величайшимъ чистосердечіемъ:
   -- Тогда я поступлю совершенно такъ-же: я скажу: "многоуважаемый Бойторнъ,-- предположимъ, что вы этотъ воображаемый человѣкъ,-- многоуважаемый Бойторнъ, вы противитесь могучему магнату? Превосходно, я также. Я считаю, что мое назначеніе въ человѣческомъ обществѣ -- быть пріятнымъ; по моему мнѣнію, таково назначеніе каждаго члена соціальной системы. Короче говоря, отъ этого зависитъ всеобщая гармонія. Поэтому, если вы протестуете, и я протестую." А теперь, превосходнѣйшій Бойторнъ, не пойдемъ ли мы обѣдать?
   -- На это превосходнѣйшій Бойторнъ можетъ сказать, началъ нашъ хозяинъ и лицо его покраснѣло отъ гнѣва:-- Я бы...
   -- Понимаю, онъ съ удовольствіемъ соглашается.
   -- Пойти обѣдать! М-ръ Бойторнъ пріостановился: ударилъ палкой въ землю и разразился гнѣвнымъ крикомъ:-- Да, но онъ прибавилъ бы, вѣроятно: "а гдѣ же принципы, мистеръ Гарольдъ Скимполь? гдѣ же принципы?"
   -- На это Гарольдъ Скимполь держалъ бы такой отвѣтъ: "Какъ вамъ не безъизвѣстно, я не имѣю никакого представленія о томъ, что такое принципы, не понимаю, что подразумѣваютъ подъ этимъ словомъ, не знаю, гдѣ они, кто ихъ имѣетъ. Если У васъ они есть, и вы находите это для себя удобнымъ, я сердечно радъ, и отъ души васъ поздравляю. Но я ничего не знаю о принципахъ, увѣряю васъ; нисколько на нихъ не претендую и обхожусь безъ нихъ, потому что я простъ, какъ дитя".
   Все это м-ръ Скимполь высказалъ съ самой веселой и невинной улыбкой.
   -- Какъ видите, превосходнѣйшій Бойторнъ, я во всѣхъ случаяхъ останусь съ обѣдомъ.
   Таковъ былъ одинъ изъ безчисленныхъ споровъ между ними. Я всегда со страхомъ ждала конца этихъ споровъ и увѣрена, что при другихъ обстоятельствахъ они могли бы закончиться бурнымъ взрывомъ со стороны нашего хозяина. Но онъ былъ высокаго понятія о долгѣ гостепріимства, о своихъ обязанностяхъ, какъ хозяина, по отношенію къ намъ, гостямъ; къ тому же опекунъ обезоруживалъ его своимъ искреннимъ смѣхомъ, да и мистеръ Скимполь, какъ ребенокъ, надувающій мыльные пузыри, которые у него сейчасъ лопаются, никогда не доводилъ спора до крайнихъ предѣловъ. Мистеръ Скимполь, повидимому, совершенно не сознавалъ, на какой опасной почвѣ онъ стоитъ, и обыкновенно послѣ такихъ бурныхъ преній принимался преспокойно набрасывать одинъ изъ тѣхъ эскизовъ парка, которыхъ онъ началъ множество и ни одного не кончилъ, или наигрывать на фортепіано отрывки разныхъ пьесъ, или напѣвать какой-нибудь мотивъ, или просто ложился на спину подъ деревомъ и смотрѣлъ на небо; послѣднее занятіе, по его словамъ, было навѣрное предназначено ему отъ природы, потому что въ высшей степени соотвѣтствовало его склонностямъ.
   -- Меня приводятъ въ восторгъ предпріятія, требующія крайняго напряженія силъ, говорилъ онъ, растянувшись на травѣ.-- Въ этомъ отношеніи я истинный космополитъ, потому что отношусь съ глубокимъ сочувствіемъ ко всѣмъ великимъ предпріятіямъ, какой бы странѣ они ни принадлежали. Лежа въ тѣни, вотъ какъ теперь, я съ восхищеніемъ думаю о смѣльчакахъ, которые отправляются на поиски сѣвернаго полюса или проникаютъ въ глубь тропическихъ странъ. Люди корыстолюбивые спрашиваютъ: "Что пользы человѣку ѣхать къ сѣверному полюсу? какая ему отъ этого прибыль?" -- Не знаю, отвѣтить на это не берусь, по, можетъ быть, путешественникъ, самъ того не сознавая, отправился туда съ цѣлью занимать мои мысли, пока я лежу здѣсь. Возьмемъ самый крайній примѣръ: негра-невольника на американскихъ плантаціяхъ. Полагаю, что его работа очень тяжела, что онъ не любитъ ее, что его существованіе очень печально, но для меня онъ оживляетъ пейзажъ, придаетъ ему извѣстную долю поэзіи; можетъ быть, для того онъ и существуетъ на свѣтѣ? Отчего не допустить такую догадку для объясненія существованія невольниковъ? Меня по крайней мѣрѣ она очень трогаетъ, и я нисколько не удивился бы, если бъ она оказалась вѣрна.
   Въ такихъ случаяхъ я обыкновенно задавала себѣ вопросъ, думаетъ ли онъ когда нибудь о мистрисъ Скимполь и о своихъ дѣтяхъ? и съ какой точки зрѣнія представляются они уму этого космополита? По моему разумѣнію, эти лица, въ какомъ бы то ни было видѣ, вообще очень рѣдко представлялись его уму.
   Прошла недѣля съ того памятнаго дня, когда такъ сильно забилось мое сердце при видѣ совершенно чужой мнѣ женщины. Дни стояли теплые, ясные; мы съ наслажденіемъ бродили по лѣсамъ, любуясь солнечными лучами, которые, пробившись сквозь прозрачную листву, такъ красиво разсыпались по стволамъ, перемѣшиваясь съ тѣнью отъ вѣтвей. Птицы заливались веселыми пѣснями, воздухъ дремалъ, точно убаюканный жужжаньемъ насѣкомыхъ.
   У насъ былъ любимый уголокъ, устланный мохомъ и прошлогодними листьями; тутъ лежало нѣсколько упавшихъ деревьевъ, уже почти совсѣмъ обнаженныхъ; присѣвъ на нихъ, мы любили смотрѣть на зеленые своды, поддерживаемые безчисленнымъ множествомъ естественныхъ колоннъ., Стволы самыхъ дальныхъ деревьевъ, замыкавшихъ прогалины, были освѣщены такъ ярко, что казались блестящими въ сравненіи съ нашимъ тѣнистымъ уголкомъ; контрастъ былъ поразительный и видъ отсюда на зеленыя аллеи былъ такъ хорошъ, что, казалось, все это мѣсто перенесено на землю изъ лучшаго міра.
   Въ субботу, черезъ недѣлю послѣ нашего пріѣзда, мы сидѣли втроемъ, -- мистеръ Джерндайсъ, Ада и я, въ своемъ любимомъ уголкѣ; вдругъ послышались вдали раскаты грома и по листьямъ зашумѣли дождевыя капли. Всю недѣлю воздухъ былъ душенъ и тяжелъ, но гроза разразилась такъ внезапно, что застала насъ врасплохъ; прежде чѣмъ мы успѣли выбраться на окраину парка, громъ усилился, молнія сверкала безпрерывно и дождь стучалъ по листьямъ такъ сильно, какъ будто капли были свинцовыя. Оставаться подъ деревьями было опасно; добѣжавъ до ограды парка, мы перелѣзли черезъ нее по обросшимъ мохомъ уступамъ и бросились въ сторожку, стоявшую неподалеку. И прежде мы часто любовались мрачной красотой этой сторожки: вся увитая плющемъ, она пріютилась въ древесномъ сумракѣ надъ крутымъ оврагомъ, густо заросшимъ папоротниками; мы видѣли разъ, какъ собака сторожа нырнула въ эти папоротники, точно въ воду. Теперь, когда небо заволоклась тучами, въ домикѣ было такъ темно, что войдя мы даже не замѣтили сторожа, пока онъ не подошелъ къ намъ съ двумя стульями въ рукахъ, -- для меня и Ады.
   Мы рѣшили переждать грозу въ сторожкѣ; ея рѣшетчатыя двери были раскрыты настежь и мы сѣли у порога. Какое величественное зрѣлище было передъ нашими глазами! Вѣтеръ трепалъ и гнулъ деревья, гналъ по небу дождевыя тучи, точно клубы дыма; сверкала ослѣпительная молнія, громъ гремѣлъ почти безъ промежутковъ. Сердце сжималось благоговѣйнымъ страхомъ передъ этими таинственными силами, во власти которыхъ наша жизнь, и въ то же время невольно думалось, какъ благодѣтельны эти силы: самый крошечный цвѣтокъ, самая ничтожная былинка освѣжены этой грозной бурей: она обновила все живущее.
   -- Не опасно ли сидѣть на такомъ открытомъ мѣстѣ во время грозы?
   -- Нѣтъ, Эсфирь, отвѣтила Ада.
   Но не я задала этотъ вопросъ.
   Сердце мое забилось опять такъ же тревожно, какъ недѣлю назадъ. Я не слыхала раньше этого голоса, отчего же онъ такъ взволновалъ меня? отчего при звукахъ его, какъ и при видѣ лица этой женщины, передо мною вновь воскресала я сама въ безчисленныхъ образахъ?
   Леди Дэдлокъ укрылась въ сторожкѣ еще до нашего прихода и теперь вышла изъ темнаго угла. Она стояла за мною, положивъ руку на спинку моего стула. Когда я обернулась, то увидѣла надъ собой ея лицо, а ея руку возлѣ своего плеча.
   -- Я васъ испугала?
   -- Нѣтъ, нисколько. И отчего бы мнѣ пугаться?
   -- Я имѣю удовольствіе говорить съ мистеромъ Джерндайсомъ.
   Узнавъ меня, вы мнѣ оказываете больше чести, чѣмъ я могъ надѣяться, леди Дэдлокъ.
   -- Я узнала васъ въ воскресенье въ церкви. Крайне сожалѣю, что нѣкоторыя обстоятельства, въ которыхъ, впрочемъ, сэръ Лейстеръ отнюдь не виноватъ, дѣлаютъ для меня невозможными болѣе близкія отношенія съ вами, пока вы живете здѣсь.
   Опекунъ отвѣтилъ съ улыбкой:
   -- Я знаю, какія это обстоятельства. Очень благодаренъ вамъ за вниманіе.
   Она подала ему руку съ какой-то своеобразной, видимо привычной ей, небрежной граціей и равнодушно продолжала разговоръ. Голосъ у нея былъ очень пріятный; граціозная, красивая, она въ совершенствѣ владѣла собой; глядя на нее, я думала: "она можетъ привлечь къ себѣ всякаго, разъ найдетъ, что это стоитъ труда". Она сѣла рядомъ съ нами на стулъ, который поставилъ для нея сторожъ.
   -- Пристроился ли тотъ молодой человѣкъ, о которомъ вы писали сэру Лейстеру? Сэръ Лейстеръ очень сожалѣлъ, что не имѣлъ возможности содѣйствовать желаніямъ этого юноши, сказала она мистеру Джерндайсу, почти не поворачивая головы въ его сторону.
   -- Надѣюсь, что да.
   Повидимому она уважала мистера Джерндайса и хотѣла пріобрѣсти его расположеніе. Въ ея высокомѣрномъ обращеніи было что-то необыкновенно, привлекательное, и самое это обращеніе стало мало по малу проще, (я сказала бы свободнѣе, но едва ли можно было держаться болѣе не принужденно, чѣмъ держалась она).
   -- Подъ вашей опекой состоитъ, кажется, еще одна молодая особа, миссъ Клеръ; вѣроятно это она?
   Опекунъ представилъ ей Аду по всѣмъ правиламъ этикета.
   -- Вы лишитесь славы безкорыстнаго Донъ-Кихота, которою пользуетесь, если будете принимать подъ свое покровительство такихъ красавицъ, сказала ему леди Дэдлокъ черезъ плечо; потомъ, повернувшись ко мнѣ, прибавила:-- Представьте же мнѣ и эту молодую особу.
   -- Миссъ Соммерсонъ фактически тоже состоитъ подъ моей опекой, но за нее я не отвѣчаю ни передъ какимъ лордомъ канцлеромъ.
   -- Миссъ Соммерсонъ потеряла родителей?
   -- Да.
   -- Она очень счастлива, имѣя такого опекуна.-- И леди Дэдлокъ посмотрѣла на меня.
   Я подтвердила, что для меня это большое счастье, и тоже взглянула на нее. Вдругъ по лицу ея пробѣжала тѣнь, она рѣзко отвернулась съ неудовольствіемъ и опять заговорила съ опекуномъ.
   -- Вѣка прошли съ тѣхъ поръ, какъ мы встрѣчались, мистеръ Джерндайсъ.
   -- Да, много времени. По крайней мѣрѣ я такъ думалъ, пока не увидѣлъ васъ въ прошлую субботу.
   -- Какъ? и вы говорите комплименты, или вы считаете, что они необходимы при разговорѣ со мною? Вѣроятно я пріобрѣла ужъ такую репутацію.
   -- Вы пріобрѣли такъ много, что должны нести за это маленькое возмездіе. Но я сказалъ правду.
   -- Такъ много!-- повторила она и засмѣялась.-- Да!
   Ея обаяніе было такъ могущественно, она смотрѣла на меня и Аду съ видомъ такого превосходства, какъ будто мы были дѣтьми. Теперь, заглядѣвшись на дождь, она, казалось, совершенно забыла о нашемъ присутствіи и погрузилась въ свои мысли такъ свободно, точно была совершенно одна.
   -- Кажется, когда мы вмѣстѣ были за границей, вы были ближе знакомы съ моей сестрою, чѣмъ со мною,-- сказала наконецъ леди Дэдлокъ, взглянувъ на м-ра Джерндайса.
   -- Да, намъ съ нею приходилось чаще встрѣчаться, отвѣтилъ онъ.
   -- Наши дороги съ нею разошлись. Да и прежде между нами было мало общаго, наши характеры ни въ чемъ не сходились. Объ этомъ можно было жалѣть, но помочь, я думаю, было нельзя.
   Леди Дэдлокъ опять заглядѣлась на дождь. Буря начала понемножку стихать. Ливень прекратился, не стало видно молній, громъ грохоталъ уже въ дальнихъ холмахъ, солнце засверкало на влажныхъ листьяхъ и въ дождевыхъ капляхъ. Мы сидѣли молча. Вдругъ на дорогѣ показался маленькій фаэтонъ, который рѣзвыя пони везли прямо къ намъ.
   -- Возвращается посланный миледи съ экипажемъ, сказалъ сторожъ.
   Когда фаэтонъ остановился, мы увидѣли, что тамъ сидѣло двое; первая вышла француженка, которую я видѣла въ церкви, а за нею та хорошенькая дѣвушка, о которой говорилъ мистеръ Бойторнъ; обѣ были нагружены шалями и мантильями; француженка подошла смѣло и самоувѣренно, другая -- робко и нерѣшительно.
   -- Я ваша камеристка, миледи. Порученіе относилось къ вашей служанкѣ,-- сказала француженка.
   -- Мнѣ показалось, миледи, что оно относится ко мнѣ, сказала молоденькая дѣвушка.
   -- Я послала за вами, дитя, спокойно отвѣтила леди Дэдлокъ.-- Накиньте на меня эту шаль.
   Молодая дѣвушка ловко набросила шаль ей на плечи; француженка, на которую не обращали ни малѣйшаго вниманія, смотрѣла на это, крѣпко стиснувъ зубы.
   -- Мнѣ очень жаль, что теперь неудобно возобновить наше прежнее знакомство, сказала леди Дэдлокъ мистеру Джерндайсу.-- Позвольте мнѣ прислать фаэтонъ назадъ для вашихъ дѣвицъ, онъ можетъ вернуться сюда очень скоро.
   Когда это предложеніе было отклонено, она ласково простилась съ Адой, мнѣ же не сказала никакого привѣтствія и, опираясь на руку Джерндайса, сѣла въ экипажъ, легкій дачный фаэтонъ съ верхомъ.
   -- Сядьте со мною, дитя, вы понадобитесь мнѣ. Ступай.
   Экипажъ покатился; француженка съ привезенными мантильями въ рукахъ осталась на томъ мѣстѣ, гдѣ вышла изъ фаэтона.
   Я думаю, что гордому человѣку всего труднѣе выносить гордость другихъ. Месть француженки выразилась самымъ неожиданнымъ образомъ; она стояла неподвижно, пока фаэтонъ не скрылся изъ вида, потомъ, съ совершенно спокойнымъ лицомъ, сняла свои башмаки, бросила, ихъ на землю и пошла босикомъ по мокрой травѣ въ ту сторону, гдѣ скрылся экипажъ.
   -- Эта дѣвушка помѣшанная? спросилъ сторожа опекунъ.
   -- О нѣтъ, сэръ. Гортензія умомъ еще почище другихъ, отвѣчалъ тотъ, (онъ вмѣстѣ со своей женой провожалъ глазами уходившую).-- Но она страшно горда и вспыльчива, горда и вспыльчива какъ чортъ! Она злится, потому что видитъ, что ей даютъ отставку, а возвышаютъ надъ нею другую.
   -- Но зачѣмъ же она пошла босикомъ по мокрой землѣ? спросилъ опекунъ.
   -- Не знаю ужъ,-- вѣрно затѣмъ, чтобъ прохладиться.
   -- А можетъ быть она приняла воду за кровь, прибавила жена сторожа:-- когда ея кровь разгорится, она способна идти по лужамъ крови такъ же, какъ теперь по водѣ.
   Нѣсколько минуть спустя, мы шли мимо замка. Такъ же, какъ и тогда мы увидѣли его въ первый разъ, онъ производилъ впечатлѣніе безмятежнаго мира; дождевыя капли сверкали вокругъ, какъ алмазы, дулъ легкій вѣтерокъ, птицы звонко щебетали, все ожило послѣ дождя; маленькій экипажъ, стоявшій у подъѣзда, блисталъ на солнцѣ, точно сказочная серебряная колесница. Къ замку подвигалась медленно, но твердымъ, увѣреннымъ шагомъ фигура, такая же спокойная, какъ и окружающій ландшафтъ,-- это шла мадемуазель Гортензія босикомъ но мокрой травѣ.
   

ГЛАВА XIX.
Проходи!

   Въ окрестностяхъ Ченсери-Лэна настали каникулы.
   Два прекрасныхъ корабля, Законъ и Правосудіе, выстроенные изъ тиковаго дерева, обшитые мѣдью, скрѣпленные желѣзомъ, облицованные бронзой, по которые, по какому-то необъяснимому случаю, никакъ не могутъ поднять парусовъ -- разоружились, а Летучій Голландецъ съ толпой страшныхъ призраковъ, въ образѣ истцовъ, умоляющихъ всякаго встрѣчнаго разобрать ихъ документы, унесся неизвѣстно куда.
   Судебныя палаты заперты, конторы стряпчихъ погружены въ крѣпкій сонъ, а въ Вестмпистеръ-Голлѣ такъ пустынно, что могли бы безпрепятственно распѣвать соловьи и прогуливаться влюбленные,-- которые тоже принадлежатъ къ классу просителей, но просителей нѣжныхъ, не похожихъ на тѣхъ, какіе встрѣчаются въ Вестминстеръ-Голлѣ въ обыкновенное время.
   Темпль, Ченсери-Йэнъ, Серджентъ-Иннъ, Линкольнъ-Иннъ со своими скверами похожи теперь на приморскія гавани во время отлива: судопроизводство, канцелярская волокита бросили якорь и сидятъ на меня; праздные клерки отъ нечего дѣлать катаются на своихъ табуретахъ, которымъ суждено принять перпендикулярное положеніе только тогда, когда, съ наотупленіемъ сессіи, нахлынетъ приливъ и унесетъ съ собою всю тину, что накопилась за этотъ промежутокъ. Наружныя двери судебныхъ палатъ на запорѣ; въ каморкѣ привратника прошенія и пакеты скопились цѣлыми четвериками. Можно бы получить хорошій урожай травы, выросшей по щелямъ каменной мостовой передъ Линкольнъ-Иннской палатой, еслибъ не разсыльные, которые, за неимѣніемъ другого занятія, посиживаютъ въ тѣнистыхъ уголкахъ, накинувъ на голову свои бѣлые передники въ защиту отъ мухъ, и выщипывая ее, пожевываютъ съ меланхолическимъ видомъ.
   На весь Лондонъ остался только одинъ судья, да и тотъ навѣдывается въ свою камеру не болѣе двухъ разъ въ недѣлю. Еслибъ его могли видѣть теперь обитатели провинціальныхъ городовъ и мѣстечекъ его округа!
   Ни пышнаго парика, ни красной мантіи, ни мѣховъ, ни жезлоносцевъ, ни копьеносцовъ,-- въ камерѣ засѣдаетъ коротко обстриженный, скромный джентльменъ самаго обыкновеннаго вида, въ бѣлыхъ панталонахъ и свѣтлой шляпѣ. Физіономія у судьи теперь такая же загорѣлая, какъ у моряка, а съ судейскаго носа подъ палящими лучами лѣтняго солнца облупилась кожа; возвращаясь домой, онъ обязательно заходить въ устричную лавку освѣжиться стаканомъ замороженнаго инбирнаго пива.
   Представители англійской адвокатуры разсѣялись по лицу земли. Какъ можетъ Англія обходиться впродолженіе четырехъ долгихъ лѣтнихъ мѣсяцевъ безъ адвокатскаго сословія,-- своего испытаннаго прибѣжища въ несчастій, своей законной славы и гордости въ красные дни? Какъ она безъ нихъ обходится,-- это вопросъ особый, но достовѣрно, что въ настоящее каникулярное время Великобританія лишена своего щита.
   Ученый джентльменъ, который негодовалъ на неслыханное оскорбленіе, нанесенное противною стороною самымъ нѣжнымъ чувствомъ его кліента,-- негодовалъ такъ страшно, что, казалось, никогда не могъ успокоиться; теперь, проживая въ Швейцаріи, чувствуетъ себя гораздо лучше, чѣмъ можно было ожидать.
   Ученый джентльменъ, который безпощадно разилъ своихъ противниковъ мрачными сарказмами, теперь во Франціи на Минеральныхъ водахъ и чувствуетъ себя такъ хорошо, какъ рыба въ водѣ.
   Ученый джентльменъ, проливающій потоки слезъ надъ угнетенной невинностью по самому ничтожному поводу, за послѣднія шесть недѣль не выронилъ ни одной слезинки.
   Сугубо ученый джентльменъ, холерическаго темперамента, пылкій по натурѣ, но охладившій свой природный жаръ, купаясь въ водоемахъ и прудахъ юриспруденціи, и изощрившійся въ самыхъ хитрыхъ аргументахъ до такой степени, что "закорючки", которыя онъ преподноситъ во время сессій судьямъ, ошеломляютъ не только всѣхъ непосвященныхъ, но и большинство посвященныхъ въ тайны юридическихъ изворотовъ; теперь этотъ ученый мужъ съ особеннымъ наслажденіемъ странствуетъ по жаркимъ и пыльнымъ окрестностямъ Константинополя.
   Остальныхъ членовъ этого великаго національнаго палладіума вы найдете и на Венеціанскихъ лагунахъ, и на Нильскихъ водопадахъ, и на Германскихъ купаньяхъ; разсыпаны они и по всему песчанному берегу Англіи, но въ опустѣлыхъ окрестностяхъ Ченсери-Лэна наврядъ-ли встрѣтите хоть одного изъ нихъ. Если же и мелькнетъ въ этой пустынѣ одинокій представитель адвокатскаго сословія и наскочитъ на какого-нибудь истца, который бродитъ здѣсь по привычкѣ, будучи не въ силахъ разстаться съ мѣстомъ своей пытки,-- то оба такъ пугаются другъ друга, что, какъ сумасшедшіе, разбѣгаются въ разныя стороны.
   Такихъ жаркихъ каникулъ давно ужъ не запомнятъ.
   Молодые клерки влюблены до безумія и утопаютъ въ блаженствѣ возлѣ предмета своей страсти, кто въ Маргстѣ, кто въ Рамсгетѣ, кто въ Гревзендѣ, сообразно съ тѣмъ, кто какую ступень занимаетъ въ служебной іерархіи.
   Всѣ клерки среднихъ лѣтъ начинаютъ думать о томъ, что по настоящему пора бы ихъ семьямъ перестать рости.
   Бродячія собаки скитаются въ аллеяхъ Линкольнъ-Ипна и вокругъ сада, задыхаясь отъ жары, и въ тщетныхъ поискахъ за водой забираются подъ лѣстницы и жалобно воютъ.
   Собаки,-- вожатые слѣпцовъ, тащатъ своихъ хозяевъ къ водопроводнымъ кранамъ или къ ушатамъ съ водой. Жалкая лавчонка, гдѣ на окнѣ красуется ваза съ золотыми рыбками, и гдѣ у дверей полито водой и привѣшенъ навѣсъ отъ солнца, кажется раемъ.
   Темпль-Баръ такъ раскалился, что всю ночь подогрѣваетъ смежныя улицы Страндъ и Флитстритъ, вродѣ того какъ внутренняя труба въ самоварѣ.
   Можно бы укрыться въ прохладныхъ конторахъ стряпчихъ, которыя раскинуты но близости Суда, но даже прохлада не стоитъ, чтобъ ее покупали такой дорогой цѣной,-- цѣной мертвящей скуки, хотя въ прилегающихъ къ этимъ убѣжищамъ узкихъ переулкахъ такъ жарко, какъ въ печи. Въ околоткѣ мистера Крука обыватели, задыхаясь въ комнатахъ, выносятъ стулья на улицу и располагаются у дверей; мистеръ Крукъ, покончивъ съ занятіями, тоже выходитъ на свѣжій воздухъ, въ сопровожденіи кошки, которой никогда не бываетъ жарко. Въ "Солнечномъ Гербѣ" на время лѣтняго сезона прекращены музыкальныя собранія, и маленькій Свайльсъ ангажированъ въ "Пастораль-Гарденъ", что на Темзѣ, онъ распѣваетъ тамъ подъ музыку самые невинные комическіе куплеты, совершенно идиллическаго содержанія, которые, какъ гласитъ афиша, ничѣмъ не оскорбятъ самаго изысканнаго вкуса.
   На время каникулъ надъ всей мѣстностью, гдѣ гнѣздятся юристы, праздность и меланхолія нависли, подобно громадному заплеснѣвѣлому покрывалу или гигантской паутинѣ. Мистеръ Снегсби, поставщикъ писчебумажныхъ принадлежностей въ Куксъ-Кортѣ, чувствуетъ на себѣ это вліяніе, не только душою, въ качествѣ человѣка съ созерцательной и чувствительной натурой, но и карманомъ, въ качествѣ вышеупомянутаго поставщика. Во время судебныхъ каникулъ у мистера Снегсби гораздо больше досуга для размышленій въ Степль-Иннѣ и во дворѣ Архивовъ; онъ говоритъ своимъ приказчикамъ, что стоитъ пораздумать надъ тѣмъ, какъ это у васъ стоитъ такая жаркая погода, когда море катить свои волны вокругъ нашего острова.
   Сегодня Оса съ утра хлопочетъ надъ уборкой маленькой гости иной, потому что мистеръ и мистрисъ Снегсби ждутъ гостей; общество соберется немногочисленное, но за то самое избранное: мистеръ и мистрисъ Чедбендъ, и никого больше. Люди, мало знакомые съ мистеромъ Чедбендомъ, принимаютъ его обыкновенно за бывшаго моряка, ибо онъ имѣетъ привычку и на словахъ и въ письмахъ сравнивать себя съ кораблемъ; но они ошибаются: мистеръ Чедбендъ, по его собственному признанію, принадлежитъ "къ церкви". Мистеръ Чедбендъ, не носитъ никакого духовнаго сана, и его гонители утверждаютъ, что онъ не имѣетъ сказать ничего такого, что бы оправдывало его добровольное зачисленіе себя въ ряды проповѣдниковъ, но у него есть свои послѣдователи, и мистрисъ Снегсби въ числѣ ихъ. Она прицѣпилась къ этому кораблю только недавно, когда жаркая погода разогрѣла ее религіозный пылъ.
   -- Моя женушка взялась за религію немножко круто, говоритъ мистеръ Снегсби воробьямъ Степль-Инна.
   Итакъ Оса, на которую производитъ сильное впечатлѣніе то, что ей суждено прислуживать хоть временно такому человѣку, какъ мистеръ Чедбендъ, обладающему, какъ ей извѣстно, даромъ говорить впродолженіе четырехъ часовъ безъ перерыва, убираемъ маленькую гостиную и накрываетъ столъ для чая.
   Мебель обтерта и выколочена, портреты мистера и мистрисъ Снегсби тронуты мокрой тряпкой, вынутъ лучшій чайный сервизъ и приготовлено великолѣпное угощеніе: аппетитный мягкій хлѣбъ, румяныя булочки, свѣжее масло, окорокъ, языкъ, нѣмецкія колбасы, нарѣзанныя тонкими ломтиками, анчоусы, изящно уложенные рядами и убранные петрушкой; будутъ еще и свѣжія яйца, которыя подадутся въ салфеткѣ, и горячія гренки, поджаренные въ маслѣ.
   Мистеръ Снегсби въ своемъ лучшемъ сюртукѣ; окинувъ взглядомъ всѣ приготовленія и многозначительно кашлянувъ въ руку, спрашиваетъ мистрисъ Снегсби:
   -- Въ которомъ часу, душенька, ты ожидаешь гостей?
   -- Въ шесть, отвѣчаетъ жена.
   Мистеръ Снегсби замѣчаетъ вскользь самымъ кроткимъ голосомъ, что уже пробило шесть.
   -- Можетъ быть вамъ угодно сѣсть за столъ не дожидаясь ихъ? слѣдуетъ негодующій отвѣтъ мистрисъ Снегсби.
   Кажется мистеръ Снегсби очень не прочь отъ этого, но онъ кашляетъ самымъ умиротворяющимъ образомъ и отвѣчаетъ:
   -- Нѣтъ, душенька, я просто сказалъ, что назначенное время...
   -- Что значитъ время въ сравненіи съ вѣчностью!
   -- Совершенная правда, моя милая, но когда ожидаютъ гостей къ чаю и дѣлаютъ всѣ приготовленія... можетъ быть... позже чѣмъ... И когда часъ назначенъ, не лучше-ли явиться во время.
   -- Явиться во время! Назначенный часъ! Вы говорите такъ, какъ будто мистера Чедбенда вызвали на дуэль и онъ просрочилъ явиться.
   -- Совсѣмъ нѣтъ, совсѣмъ пѣть, душенька, бормочетъ мистеръ Снегсби.
   Тутъ Оса, которая все это время стояла на стражѣ у окна спальни, съ шумомъ и громомъ, точно домовой, слетаетъ съ лѣстницы, врывается въ гостиную и объявляетъ, что мистеръ и мистрисъ Чедбендъ показались на горизонтѣ.
   Вслѣдъ затѣмъ раздается звонокъ у наружной двери, и Осѣ, подъ страхомъ немедленнаго возвращенія въ нѣдра благотворительнаго учрежденія, гдѣ она воспитывалась, внушается, какъ должно доложить о гостяхъ. Страшная угроза совершенно разстраиваетъ Осу, она съ испугу теряется и докладываетъ: "мистеръ и мистрисъ Чизмингъ, которая... который... церковникъ... или какъ это..." и поспѣшно удаляется, терзаемая укорами совѣсти.
   Мистеръ Чедбендъ -- тучный господинъ съ масляной улыбкой, съ жирнымъ желтымъ лицомъ, производящій такое впечатлѣніе, какъ будто онъ весь пропитанъ ворванью; мистрисъ Чедбендъ -- сумрачная, молчаливая женщина, суровая на видъ. Мистеръ Чедбендъ движется медленно и неуклюже, точно ученый медвѣдь; онъ не знаетъ, куда дѣть свои большія руки: онѣ какъ будто мѣшаютъ ему, и кажется, не будь у него рукъ, онъ сталъ бы на четвереньки. Его голова всегда покрыта обильнымъ потомъ; когда онъ говоритъ, онъ простираетъ впередъ свою огромную лапищу, какъ бы предваряя слушателей, что будетъ назидать ихъ.
   -- Друзья мои! возглашаетъ мистеръ Чедбендъ:-- Миръ дому сему! Хозяину его, хозяйкѣ его, юной дѣвѣ, отрокамъ,-- миръ всѣмъ! А почему преподаю миръ вамъ, друзья мои? Что такое миръ, въ чемъ онъ: во враждѣ-ли? Нѣтъ. Въ распряхъ-ли? Нѣтъ. Есть-ли миръ любовь и милость? Есть-ли миръ прекрасенъ и пріятенъ, ясенъ и радостенъ? О, да! Вотъ почему, Друзья мои, я желаю мира вамъ и домочадцамъ вашимъ.
   Мистрисъ Снегсби глубоко растрогана, поэтому мистеръ Снегсби полагаетъ, что отвѣтить "аминь" будетъ вполнѣ умѣстно. Его "аминь" принятъ хорошо.
   Мистеръ Чедбендъ продолжаетъ:
   -- Теперь, друзья мои, такъ какъ эта тема предо мною...
   Въ дверяхъ показывается Оса. Мистрисъ Снегсби, не сводя глазъ съ мистера Чедбенда, шепчетъ зловѣщимъ, гробовымъ голосомъ:-- Убирайся!
   -- Теперь, друзья мои, такъ какъ эта тема предо мною, на моей смиренной стезѣ, то я воспользуюсь ею...
   Слышно, какъ Оса шепчетъ:-- Тысяча семьсотъ восемьдесятъ второй... Гробовой голосъ повторяетъ зловѣщимъ шепотомъ:-- Убирайся!
   -- Теперь, друзья мои, спросимъ себя въ духѣ любви...
   Оса все твердитъ про себя:-- Тысяча семьсотъ восемьдесятъ второй...
   Мистеръ Чедбендъ умолкаетъ съ видомъ человѣка, привыкшаго къ гоненіямъ и покоряющагося судьбѣ, складываетъ свои жирныя уста въ томную улыбку и изрекаетъ:
   -- Выслушаемъ дѣву. Говорите, юная дѣва!
   -- Тысяча семьсотъ восемьдесять второй, сэръ, желаетъ знать, когда же шиллингъ. За проѣздъ, задыхаясь выпаливаетъ Оса.
   -- За... за проѣздъ? переспрашиваетъ мистрисъ Чедбендъ, Оса повторяетъ:-- Онъ требуетъ шиллингъ и восемь пенсовъ, или будетъ жаловаться въ судъ.
   Дамы испускаютъ вопль негодованія, но мистеръ Чедбендъ, приподнявъ руку вверхъ, успокаиваетъ ихъ смятеніе.
   -- Друзья мои! Я вспомнилъ объ одномъ долгѣ, который вчера забылъ вымолвить. Справедливость требуетъ, чтобъ я понесъ какое нибудь возмездіе, посему я не ронщу. Рахиль, дай ему восемь пенсовъ.
   Мистрисъ Снегсби глубоко вздыхаетъ и упорно смотритъ на мужа, какъ бы говоря: "слышишь этого апостола?" Ликъ мистера Чедбенда, лоснящійся отъ жира, сіяеть кротостью. Мистрисъ Чедбендъ отсчитываетъ деньги.
   Его привычка, основное правило его дѣйствій -- сводить такимъ образомъ свои счеты съ небомъ по самому ничтожному поводу и выставлять ихъ на показъ при всякомъ удобномъ случаѣ.
   -- Друзья мои, восемь пенсовъ -- небольшая сумма. Могло быть шиллингъ и четыре пенса, могло быть полкроны. Возрадуемся же и возвеселимся!
   Съ этимъ замѣчаніемъ, которое онъ возглашаетъ точно стихъ изъ псалма, мистеръ Чедбендъ направляется къ столу, но, прежде чѣмъ сѣсть, воздымаетъ руку и обращается къ публикѣ съ такимъ назиданіемъ:
   -- Друзья мои! Что разставлено здѣсь передъ нами? Подкрѣпительная пища. Нуждаемся-ли мы въ ней, друзья мои? Да, нуждаемся. А почему мы нуждаемся въ подкрѣпленіи? Потому что мы смертны, потому что мы заражены грѣхомъ, потому что мы живемъ на землѣ, а не въ воздухѣ. Можемъ-ли мы летать, друзья мои? Нѣтъ, не можемъ. А почему мы не можемъ летать?
   Тутъ мистеръ Снегсби, ободренный успѣхомъ своего "аминя", осмѣливается отвѣтить болѣе увѣреннымъ и твердымъ голосомъ, чѣмъ въ первый разъ:
   -- Потому что у васъ нѣтъ крыльевъ.
   Мистрисъ Снегсби грозно хмурится.
   Мистеръ Чедбендъ игнорируетъ замѣчаніе мистера Снегсби и разбиваеть въ прахъ его скромную догадку.
   -- Я говорю, друзья мои, почему мы не можемъ летать? Потому-ли, что намъ назначено ходить? Да, потому. Можемъ ли мы ходить, не имѣя силъ? Нѣтъ, не можемъ. А что бываетъ съ нами, когда мы лишаемся силъ? Ноги отказываются носить наше тѣло, колѣни подгибаются, лодыжки Подворачиваются, и мы падаемъ. Откуда же. друзья мои, извлекаемъ мы силу, потребную нашимъ членамъ? Можетъ быть изъ хлѣба въ разныхъ его формахъ, продолжаетъ онъ, обводя взглядомъ столъ,-- можетъ быть изъ масла, которое сбивается изъ молока, продукта, доставляемаго коровой? Можетъ быть изъ яицъ, которыя несутъ куры? Можетъ быть изъ ветчины, языка, колбасъ и тому подобнаго? Да, друзья мои. Приступимъ же къ земнымъ благамъ, которыя видимъ перецъ собою!
   Гонители мистера Чедбенда не хотятъ признать особенный даръ краснорѣчія въ его, способности нанизывать слова одно на другое. Ужъ одно это можетъ служить доказательствомъ ихъ пристрастнаго отношенія къ нему, ибо каждый знаетъ по опыту, что ораторскій стиль мистера Чедбенда имѣетъ широкое распространеніе и массу почитателей.
   Однако жъ на этотъ разъ мистеръ Чедбендъ умолкаетъ, усаживается за столъ и усердно налегаетъ на земныя блага, этотъ образцовый корабль построенъ такимъ образомъ, что кажется ему присуща способность превращать всякаго рода пищу въ тотъ составъ, которымъ пропитана вся его массивная фигура; когда онъ ѣстъ, его можно сравнить съ маслобойней, гдѣ фабрикація масла производится въ обширныхъ размѣрахъ. Въ описываемый лѣтній вечеръ эта способность широко примѣняется къ дѣлу.
   Въ это время, то есть въ самомъ разгарѣ вечера, Оса, которая все еще не пришла въ себя и нѣсколько разъ приводила въ разстройство и себя, и пирующихъ разными неожиданными выходками; разъ, напримѣръ, она исполнила воинственную музыку на головѣ мистера Чедбенда, брякнувъ объ нее тарелки и увѣнчавъ этого джентльмена булочками,-- итакъ, въ самомъ разгарѣ вечера, Оса шепчетъ мистеру Снегсби, что его зовутъ.
   -- Меня зовутъ, будемъ говорить прямо: меня зовутъ въ лавку, говоритъ мистеръ. Снегсби вставая.-- Прошу почтенное общество извинить меня; я отлучусь на минуту.
   Сойдя внизъ, мистеръ Снегсби находитъ, что его приказчики погружены въ созерцаніе констэбля, который держитъ за руку маленькаго оборвыша.
   -- Боже мой! Въ чемъ дѣло? воскликнулъ Снегсби.
   Констэбль отвѣчаетъ:
   -- Этотъ малый не слушаетъ приказаній и не уходитъ съ мѣста, хоть ему и говорено много разъ.
   -- Я никогда не остаюсь на одномъ мѣстѣ, сэръ, отвѣчаетъ мальчикъ, размазывая рукой слезы по грязному лицу.-- Я хожу, все хожу, съ тѣхъ поръ, какъ себя помню. Развѣ можно ходить больше моего?
   -- Онъ не хочетъ уходить, флегматично повторяетъ констэбль, ворочая головой, чтобъ придать шеѣ болѣе удобное положеніе въ жесткомъ форменномъ воротникѣ,-- онъ не хочетъ уходить, несмотря на многократныя предупрежденія, поэтому я былъ принужденъ арестовать его. Это самый упрямый бродяга, какого я знаю. Онъ не хочетъ уходить.
   -- Лопни мои глаза, мнѣ некуда уйти! и мальчикъ въ полномъ отчаяніи вцѣпляется руками въ волосы и топаетъ босою ногою объ полъ.
   -- Чтобъ не было ничего подобнаго! Слышалъ? У меня расправа коротка, говоритъ констэбль, встряхнувъ оборвыша съ самымъ равнодушнымъ видомъ.-- Въ моихъ инструкціяхъ сказано, чтобъ ты уходилъ, и я твердилъ тебѣ это пятьсотъ разъ.
   -- Куда-же? восклицаетъ малый.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, констэбль, вѣдь это вопросъ: куда? скажите пожалуйста, задумчиво вопрошаетъ мистеръ Снегсби, покашливая въ руку самымъ тревожнымъ и нерѣшительнымъ своимъ кашлемъ.-- Куда-же?
   -- Мои инструкціи не касаются этого. Въ моихъ инструкціяхъ сказано, чтобъ малый шелъ прочь. Слышишь, Джо? Что-жъ такого, что самыя крупныя свѣтила парламентскаго неба, несмотря на массу неотложной работы, втеченіе многихъ лѣтъ пребываютъ неподвижными, -- ты и тебѣ подобные не должны ссылаться на ихъ примѣръ, для васъ начертано одно полное глубокаго философскаго значенія правило, въ которомъ весь смыслъ вашего страннаго существованія на землѣ,-- проходи! Скрыться со свѣта ты не можешь, Джо, ибо этого не допустятъ парламентскія свѣтила, по -- проходи!
   Мистеръ Снегсби ничего не можетъ возразить на это и ничего не возражаетъ, а только покашливаетъ самымъ безнадежнымъ образомъ, желая этимъ выразить, что не находить выхода изъ положенія Джо. Тѣмъ временемъ на лѣстницѣ показываются мистеръ и мистрисъ Чедбендъ и мистрисъ Снегсби, привлеченные шумомъ голосовъ; Оса какъ привела мистера Снегсби, не трогалась съ мѣста, такъ что теперь въ сборѣ все населеніе дома.
   -- Вопросъ въ томъ, сэръ, знаете ли вы этого малаго. Увѣряетъ, что вы его знаете, говоритъ констэбль мистеру Снегсби.
   -- Онъ вовсе его не знаетъ, рѣшительно отвѣчаетъ мистрисъ Снегсби съ своего возвышенія.
   -- Милая женушка! и мистеръ Снегсби возводитъ глаза на мистрисъ Снегсби.-- Душенька, позвольте, потерпите минуточку. Я немного знаю этого юношу, и, на сколько знаю, не могу сказать о немъ ничего дурного, даже скорѣе напротивъ, и обратившись къ констэблю, онъ разсказываетъ грустную исторію своего знакомства съ Джо, умолчавъ, однако, о поваренной тому полукронѣ
   -- Ну, кажется до сихъ поръ все, что онъ разсказывалъ, правда. Когда я его арестовалъ на Гольборнѣ, онъ сказалъ, что вы его знаете. Тогда одинъ молодой человѣкъ, находившійся у.ъ толпѣ, заявилъ, что онъ васъ знаетъ, что вы почтенный коммерсантъ и что онъ явится самъ, въ случаѣ если я сдѣлаю у васъ дознаніе. Впрочемъ, повидимому молодой человѣкъ не намѣренъ сдержать свое слово. Ахъ, вотъ и онъ!
   Входитъ мистеръ Гуппи, киваетъ мистеру Снегсби, а передъ леди, стоящими на лѣстницѣ, снимаетъ шляпу со всей подобающей вѣжливостью.
   -- Я шелъ изъ конторы, когда попалъ на эту уличную сцену, и, услышавъ ваше имя, подумалъ, что не мѣшаетъ изслѣдовать это дѣло.
   -- Это очень любезно съ вашей стороны, сэръ. Я вамъ очень обязанъ, говоритъ Снегсби и пересказываетъ во второй разъ все, что знаетъ о Джо, опять-таки умалчивая о случаѣ съ полукроной.
   -- Теперь я знаю, гдѣ ты живешь, говоритъ констэбль Джо.-- Ты живешь въ Томѣ-Отшельникѣ. Невинное и пріятное мѣсто для жизни, неправда-ли?
   -- Я не могу уйти оттуда и жить въ лучшемъ мѣстѣ, сэръ, отвѣчаетъ Джо.-- Если бы я пошелъ нанимать квартиру въ хорошихъ домахъ, хозяева со мною и говорить бы не стали. Кто согласился бы пустить въ хорошую квартиру такого нищаго, какъ я?
   -- Такъ ты очень бѣденъ? спрашиваетъ констэбль.
   -- Очень... всегда.
   -- Прошу васъ судите сами: обшаривъ его карманы, я нашелъ эти двѣ. полукроны, говоритъ констэбль и показываетъ деньги всему обществу.
   -- Мистеръ Снегсби! Это все, что осталось у меня отъ соверена, который мнѣ дала дама подъ вуалью; она говорила, что она служанка. Приходитъ она разъ вечеромъ ко мнѣ на перекрестокъ и проситъ, чтобъ я показалъ ей этотъ домъ, и домъ того, кому вы давали писать, который вотъ умеръ, и кладбище, гдѣ его похоронили. Она говоритъ: ты тотъ мальчикъ, что былъ на разслѣдованіи? Я говорю: да, я она говоритъ: можешь ты показать всѣ эти мѣста? Я говорю -- могу. Она говорить: покажи. Я показалъ; она дала мнѣ соверенъ, и Джо утираетъ грязныя слезы,-- пять шиллинговъ я заплатилъ въ Томѣ-Отшельникѣ, за размѣнъ тоже пришлось дать, да одинъ парень укралъ у меня еще пять, пока я спалъ, а еще мальчикъ укралъ девять пенсовъ, да хозяинъ слизнулъ еще больше.
   -- Неужели ты думаешь, что кто нибудь повѣритъ тому, что ты наплелъ про соверенъ и про даму? Неужели ты на это надѣешься? спрашиваетъ констэбль, скосивъ на мальчика глаза съ неизрѣченнымъ презрѣніемъ.
   -- Ничего я не думаю и ни на что не надѣюсь, сэръ, все это сущая правда.
   -- Каковъ! замѣчаетъ констэбль, обращаясь къ собранію.-- Если я выпущу его теперь, поручитесь-ли вы, мистеръ Снегсби, что онъ не будетъ стоять на мѣстѣ?
   -- Нѣтъ, не поручится! кричитъ, съ лѣстницы мистрисъ Снегсби.
   -- Женушка, милая! взываетъ супругъ.-- Констэбль, я увѣренъ, что онъ не будетъ стоять на мѣстѣ. Понимаешь, Джо, это необходимо.
   -- Я буду стараться, сэръ, говоритъ несчастный Джо.
   -- То-то же! Ты знаешь, какъ тебѣ надо поступать, такъ и дѣлай, говоритъ констэбль,-- и помни, что въ слѣдующій разъ такъ легко не отдѣлаешься. Возьми свои деньги. Теперь, чѣмъ скорѣе ты очутишься за пять миль отсюда, тѣмъ лучше для всѣхъ.
   Сдѣлавъ это послѣднее предостереженіе и указавъ рукою на западъ, какъ на сторону, куда Джо можетъ безпрепятственно удалиться, констэбль желаетъ всей компаніи добраго вечера и вскорѣ Куксъ-Кортъ оглашается звуками его мѣрныхъ шаговъ; онъ идетъ по тѣнистой сторонѣ улицы, снявъ свою форменную шляпу съ жолтымъ обручемъ, чтобъ хоть немного прохладиться.
   Невѣроятная исторія, разсказанная Джо о дамѣ и соверенѣ, пробудила любопытство во всѣхъ присутствующихъ. Пытливый духъ мистера Гуппи имѣетъ особенную склонность къ свидѣтельскимъ показаніямъ, къ тому же мистеръ Гуппи жестоко соскучился отъ каникулярнаго бездѣйствія, поэтому онъ заинтересовывается этимъ случаемъ до такой степени, что производить прекрасный допросъ свидѣтелю по всей формѣ. Молодой юристъ такъ заинтересовываетъ дамъ, что мистрисъ Снегсби любезно приглашаетъ его наверхъ, въ гостинную, выпить чашку чая, если онъ извинитъ за безпорядокъ на чайномъ столѣ, такъ какъ они уже отпили чай.
   Мистеръ Гуппи изъявляетъ согласіе. Джо отдается приказаніе слѣдовать за всѣми, и мистеръ Гуппи принимается за него со всѣмъ усердіемъ молодого юриста, вертитъ имъ на всѣ лады, точно это кусокъ масла, который можно скомкать и придать ему какую угодно форму; Джо терзаютъ по всѣмъ правиламъ юридической науки; допросъ выходитъ вполнѣ образцовый какъ по ничтожности добытыхъ результатовъ, такъ и по своей продолжитсньпости. Мистеръ Гуппи упивается своимъ талантомъ; мистрисъ Снегсби чувствуетъ, что не только удовлетворена за любознательность, но и поднято достоинство торговаго заведенія ея мужа. Во все время, пока длится жаркая схватка мистера Гуппи съ безтолковымъ свидѣтелемъ, корабль мистера Чедбенда запасается матеріалами для производства жира и сидитъ на мели, ожидая удобнаго времени, чтобъ спуститься на воду.
   -- Ну, говоритъ наконецъ мистеръ Гупии:-- или этотъ малый цѣпляется за свой разсказъ изъ упрямства, или тутъ есть что-то особенное, непохожее на все, что я до сихъ поръ встрѣчалъ въ моей практикѣ у Кенджа и Карбоя!
   Мистрисъ Чедбендъ шепчетъ что-то на ухо мистрисъ Снегсби; мистрисъ Снегсби восклицаетъ:-- Не можетъ быть!
   -- Ужъ много лѣтъ! говоритъ на это мистрисъ Чедбендъ. Мистрисъ Снегсби поясняетъ клерку:-- Мистрисъ Чедбендъ много лѣтъ знаетъ контору Кенджа и Карбоя. Мистрисъ Чедбендъ -- супруга этого джентльмена -- достопочтеннаго мистера Чедбенда.
   -- Неужели! восклицаетъ мистеръ Гуппи.
   -- Я знала контору Кенджа до моего брака, прибавляетъ мистрисъ Чедбендъ.
   Мистеръ Гуппи переноситъ допросъ на нее.
   -- Вы участвовали въ какой-нибудь тяжбѣ, сударыня?
   -- Нѣтъ.
   -- Такъ вѣрно были прикосновенны къ какой нибудь, тяжбѣ.
   Мистрисъ Чедбендъ отрицательно качаетъ головой.
   -- Можетъ быть вы имѣли сношенія съ кѣмъ нибудь изъ тяжущихся, сударыня? продолжаетъ мистеръ Гуппи, который любитъ въ постройкѣ своей рѣчи руководствоваться принципами, выработанными юридической практикой.
   -- Не совсѣмъ, отвѣчаетъ мистрисъ Чедбендъ, принимая его вопросъ за шутку и угловато улыбаясь.
   -- Не совсѣмъ, повторяетъ мистеръ Гуппи.-- Превосходно. По имѣла ли какая-нибудь изъ знакомыхъ вамъ дамъ сношеній съ конторой Кенджа и Карбоя? Пока мы оставимъ въ сторонѣ вопросъ о томъ, какого рода были сношенія. Или это былъ кто-нибудь изъ знакомыхъ вамъ мужчинъ? Не спѣшите, сударыня... Такъ скажите, мужчина или дама?
   -- Ни то, ни другое, отвѣчаетъ съ прежней улыбкой мистрисъ Чедбендъ.
   -- А! Такъ ребенокъ! восклицаетъ мистеръ Гуппи и бросаетъ на изумленную мистрисъ Снегсби проницательный взглядъ, какими судьи мѣряютъ присяжныхъ.-- Теперь, сударыня, не будете-ли такъ добры сказать, кто былъ этотъ ребенокъ.
   -- Наконецъ-то вы угадали, сэръ, отвѣчаетъ мистрисъ Чедбендъ съ новой улыбкой:-- Ну такъ, сэръ, судя по вашей наружности, это было навѣрное до вашего поступленія въ контору. Мнѣ была поручена дѣвочка по имени Эсфирь Соммерсонъ, о которой должна была позаботиться контора Кенджа и Карбоя.
   -- Миссъ Соммерсонъ! восклицаетъ мистеръ Гуппи въ сильномъ волненіи.
   -- Я говорю -- Эсфирь Соммерсонъ, сурово отвѣчаетъ мистрисъ Чедбендъ.-- Въ то время и помину не было о томъ, Чтобъ ее величать миссъ. Она была просто Эсфирь.-- Эсфирь, поди туда, Эсфирь, сдѣлай то! И она должна была слушаться.
   -- Милостивая государыня! и мистеръ Гуппи направляется къ ней черезъ всю комнату: -- Вашъ покорный слуга встрѣчалъ эту молодую дѣвицу въ Лондонѣ, когда она впервые появилась въ немъ по выходѣ изъ учебнаго заведенія. Дозвольте мнѣ имѣть удовольствіе пожать вашу руку.
   Мистеръ Чедбендъ усматриваетъ въ этомъ обстоятельствѣ удобный случай, чтобъ пойти полнымъ ходомъ, встаетъ, дѣлаетъ обычный знакъ и отираетъ носовымъ платкомъ свою голову, съ которой струится потъ. Мистрисъ Снегсби шепчетъ:-- Тс!
   -- Друзья мои! Всѣми благами, которыя были здѣсь пріуготованы для насъ, мы воспользовались съ надлежащей умѣренностью (конечно, говоря объ умѣренности, мистеръ Чедбендъ исключаетъ свою особу). Да наполнится этотъ домъ плодами земными! Да умножатся въ немъ хлѣбъ и вино! Преуспѣянія изобилія, благоденствія дому сему! Благопоспѣшенія, совершенствованія и благополучія дому сему! Но, друзья мои, не воспользовались ли мы здѣсь и другимъ чѣмъ нибудь кромѣ земныхъ даровъ? Да, воспользовались. Чѣмъ же? Духовными благами? Да. Откуда же извлекли мы духовную пищу? Мой юный другъ, приблизься!
   Джо, къ которому относится это обращеніе, топчется на мѣстѣ, оглядывается по сторонамъ и подступаетъ къ краснорѣчивому проповѣднику, очевидно не вполнѣ довѣряя его намѣреніямъ.
   -- Мой юный другъ, ты для насъ перлъ, ты для насъ алмазъ, ты для насъ драгоцѣнный камень, ты для насъ сокровище. И знаешь ли почему мой юный другъ?
   -- Не знаю, ничего я не знаю.
   -- Именно потому, что ты ничего не знаешь, ты для насъ неоцѣненное сокровище! Кто ты такой, мой юный другъ? Звѣрь лѣсной? Нѣтъ. Птица небесная? Нѣтъ. Морская или рѣчная рыба? Опять-таки нѣтъ: ты отрокъ, ты человѣческое существо, мой юный другъ. О, какая славная участь быть человѣческимъ существомъ! А почему это славная участь, мой другъ? Потому что ты способенъ воспринимать уроки мудрости, потому что ты способенъ извлечь пользу изъ этого поученія, которое я для твоего блага преподаю тебѣ, потому что не столбъ, не бревно, не жердь, не чурбанъ, не палка, не камень.
   
   О неизсякаемый источникъ живительной радости --
   Обладать человѣческой душой, парящей къ небесамъ!
   
   Купаешься ли ты нынѣ въ этомъ источникѣ, мой юный другъ? Нѣтъ, не купаешься. А почему? Потому что ты пребываешь во тьмѣ, потому что ты пребываешь во мракѣ, потому что ты въ грѣхѣ, потому что ты въ рабствѣ. А что такое рабство, мой юный другъ? Спросимъ себя объ этомъ въ духѣ любви!
   При этой громоносной тирадѣ, Джо, который постепенно одурѣвалъ, подноситъ правую руку къ лицу и зѣваетъ на всю комнату.
   Мистрисъ Снегсби въ полномъ негодованіи и выражаетъ увѣренность, что этотъ мальчикъ одинъ изъ приспѣшниковъ дьявола.
   -- Друзья мои! и мистеръ Чедбендъ оглядывается вокругъ съ масляной улыбкой, отъ которой его жирный подбородокъ собирается въ складки:-- Я долженъ перенести посрамленіе, я долженъ перенести испытаніе, по всей справедливости я заслужилъ униженіе, я заслужилъ наказаніе, ибо прошлое воскресенье погрѣшилъ: я думалъ съ гордостью о томъ поученіи, которое впродолженіе трехъ часовъ преподавалъ слушателямъ. Къ моему счастью, счеты теперь сведены, мой кредиторъ удовлетворенъ этимъ вознагражденіемъ. Возрадуемся же и возвеселимся!
   Мистрисъ Снегсби совершенно потрясена.
   -- Друзья мои! говоритъ въ заключеніе мистеръ Чедбендъ, оглядывая свою аудиторію.-- Довольно на сей день для нашего юнаго друга. Придешь ли ты завтра, мой юный другъ, узнать у этой доброй дамы, гдѣ можешь найти меня, всегда готоваго поучать, и явишься ли ты ко мнѣ, подобно жаждущей ласточкѣ, на другой день, на третій и въ послѣдующій, и будешь ли ты являться втеченіе многихъ дней слушать мои поученія?
   Послѣдняя фраза сказана съ игривостью, напоминающей грацію коровы.
   Джо, у котораго на умѣ одно: какъ можно скорѣе ускользнуть, киваетъ уклончиво головой. Мистеръ Гуппи бросаетъ ему пенни, мистрисъ Снегсби кличетъ Осу и поручаетъ ей выпроводить его по-добру по-здорову; но на лѣстницѣ его настигаетъ мистеръ Снегсби и нагружаетъ разными остатками отъ закуски. Джо удаляется, прижимая добычу къ груди обѣими руками.
   Удаляется и мистеръ Чедбендъ (какъ утверждаютъ его гонители, надо удивляться не тому, что онъ неопредѣленно долгое время можетъ извергать самую ужасную чепуху, а тому, какъ онъ, разъ начавши, когда-нибудь замолкаетъ) и скрывается въ нѣдра своего семейнаго очага, до той минуты, пока не представится новый удобный случай помѣстить легкій ужинъ въ его маслобойню для перегонки на масло.
   Джо идетъ по улицамъ, пустыннымъ въ эту пору года, доходитъ до Блакфрайерскаго моста и присаживается на раскаленные солнцемъ камни, чтобы поѣсть.
   Онъ сидитъ, пережевывая свой ужинъ, и смотритъ на большой крестъ надъ соборомъ Св. Павла, сіяющій въ красновато-фіолетовыхъ облакахъ дыма.
   По лицу мальчика можно предположить, что священная эмблема такъ же смутно представляется его уму, какъ и громадный непонятный городъ, который она увѣнчиваетъ; эта золотая эмблема сіяетъ въ такой недоступной для него вышинѣ! И онъ сидитъ такъ до солнечнаго заката; рѣка быстро катитъ свои волны, двойной потокъ человѣческой толпы несется мимо него, все движется съ извѣстной цѣлью и въ извѣстномъ направленіи,-- а онъ сидитъ, пока его не прогонятъ и не скажутъ ему: проходи!
   

ГЛАВА XX.
Новый жилецъ.

   Судебныя вакаціи тянутся и съ убійственной медленностью приближаются къ концу, точно тихая рѣка, лѣниво пробирающаяся къ морю но плоской равнинѣ. Мистеръ Гуппи совсѣмъ изнылъ за это время; онъ иступилъ свой перочинный ножикъ и даже сломалъ его кончикъ, втыкая этотъ инструментъ во всѣхъ направленіяхъ въ свой пюпитръ; дѣлалъ онъ это не потому, чтобъ хотѣлъ зла своему пюпитру; а потому, что надо же что нибудь дѣлать. Притомъ надо придумать занятіе не слишкомъ возбуждающаго свойства, дабы не нарушать покоя физическихъ и умственныхъ силъ, и мистеръ Гуппи находитъ, что самыя подходящія для этого занятія -- раскачивать табуретъ на одной ножкѣ, ковырять ножомъ пюпитръ и зѣвать.
   Кенджъ и Карбой въ отлучкѣ, главный клеркъ взялъ продолжительный отпускъ и гоститъ у отца, вольнонаемные писцы отпущены и вся контора покоится на мистерѣ Гуппи и мистерѣ Карстонѣ. Мистеръ Карстонъ по цѣлымъ днямъ запирается въ кабинетѣ мистера Кенджа, что выводитъ изъ себя мистера Гуппи. Въ откровенныя минуты, когда онъ ужинаетъ салатомъ изъ омара у своей матушки въ Ольдъ-Стритъ-Родѣ, онъ высказываетъ ей съ горькимъ сарказмомъ свои опасенія, что контора слишкомъ невзрачное мѣсто для такихъ франтовъ, и знай онъ, что тамъ будетъ засѣдать такая персона, онъ приказалъ бы выкрасить за-ново полы и стѣны.
   Каждаго, поступающаго въ контору Кенджа и Карбоя, мистеръ Гуппи подозрѣваетъ въ томъ, что тотъ питаетъ коварные замыслы противъ него, мистера Гуппи. Ясно, что каждый изъ этихъ новичковъ только о томъ и думаетъ, чтобъ выжить его, мистера Гуппи; если бъ его спросили: какъ, когда и почему,-- онъ только бы прищурилъ бы глаза и покачалъ головой съ многозначительнымъ видомъ. Въ силу такихъ глубокомысленныхъ соображеній онъ самымъ искреннимъ образомъ хлопочетъ о томъ, чтобы разрушить заговоръ, котораго никогда не существовало, и обдумываетъ ходы въ игрѣ, въ которой у него нѣтъ противника.
   Новичекъ погруженъ въ разсматриваніе документовъ по дѣлу Джерндайса съ Джерндайсомъ, и это доставляетъ неизреченное удовольствіе мистеру Гуппи, ибо онъ знаетъ напередъ, что изъ такого занятія не можетъ выйти ничего кромѣ неудачи и огорченій; его удовольствіе раздѣляетъ третій его товарищъ по службѣ, вмѣстѣ съ нимъ коротающій скучное каникулярное время въ конторѣ Кенджа и Карбоя, молодой Смольвидъ, подающій большія надежды.
   Линкольнъ-Иннъ сильно сомнѣвается, былъ ли когда нибудь ребенкомъ молодой Смольвидъ, хотя его обыкновенно зовутъ Смолемъ или Птенцомъ, потому что онъ совсѣмъ еще юноша. Ему немногимъ больше шестнадцати лѣтъ, но онъ большой дока въ юриспруденціи, съ успѣхомъ ухаживаетъ за продавщицей въ табачной лавочкѣ по близости Ченсери-Лэна и ради этой леди порвалъ узы, которыя втеченіе многихъ лѣтъ связывали его съ другой. Смольвидъ -- истинное порожденіе города,-- хилое созданіе, съ слабыми членами, крошечнаго роста, но замѣтенъ издали по своей высочайшей шляпѣ. Предметъ его честолюбивыхъ мечтаній -- быть похожимъ на мистера Гуппи, который относится къ нему нѣсколько свысока; онъ одѣвается, какъ мистеръ Гуппи, подражаетъ его походкѣ и голосу, копируетъ его во всемъ. Онъ имѣетъ честь пользоваться особымъ довѣріемъ мистера Гуппи и при разныхъ затруднительныхъ случаяхъ частной жизни этого джентльмена даетъ ему полезные совѣты, почерпнутые изъ глубины собственной житейской опытности.
   Сегодня мистеръ Гуппи все утро виситъ на подоконникѣ, высунувшись изъ окна; онъ перепробовалъ всѣ стулья и не нашелъ себѣ нигдѣ удобнаго мѣста; онъ даже прикладывалъ голову къ желѣзной кассѣ, чтобы прохладиться. Два раза мистеръ Смольвидъ былъ командируемъ за прохладительными напитками и разводилъ ихъ въ конторскихъ кружкахъ, размѣшивая линейкой. Мистеръ Гуппи предлагаетъ на разсмотрѣніе молодого Смольвида такой парадоксъ: "Чѣмъ больше пьешь, тѣмъ больше хочется пить", и безнадежно опускаетъ истомленную голову на подоконникъ.
   Взглядъ мистера Гуппи скользитъ разсѣянно по тѣнистымъ аллеямъ Линкольнъ-Ивискаго сквера, по грудамъ кирпичей и бочкамъ съ известковымъ растворомъ; вдругъ онъ усматриваетъ внизу, въ уединенной аллеѣ, пару роскошныхъ бакенбардъ, которыя направляются прямо къ нему; вслѣдъ за тѣмъ раздается тихій свистъ, и голосъ, который, очевидно, стараются сдержать, кричитъ:
   -- Эй, Гуппи!
   -- Смоль! Что бы вы думали,-- вѣдь это Джоблингъ! говоритъ Гуппи, выведенный изъ дремоты.
   Смоль тоже высовываетъ голову въ окошко и киваетъ Джоблингу.
   -- Откуда вы вынырнули? вопрошаетъ мистеръ Гуппи.
   -- Съ огородовъ, что подъ Дептфордомъ. Но дольше я тамъ не останусь. Я поступаю въ солдаты, это рѣшено. Ссудите мнѣ полъ-кроны, я чертовски голоденъ!
   Своимъ отощалымъ видомъ Джоблингъ и самъ напоминаетъ запущенное на сѣмена огородное растеніе на грядкахъ подъ Дептфордомъ.
   -- Рѣшено -- я солдатъ! Если есть полукрона, бросьте мнѣ. Я пойду пообѣдаю.
   -- Хотите, пойдемъ вмѣстѣ? предлагаетъ мистеръ Гуппи, бросая монету, которую Джоблингъ ловко подхватываетъ.
   А долго придется васъ ждать?
   -- Не больше получаса. Я жду отступленія врага, отвѣчаетъ Гуппи, кивая головой на внутреннія комнаты.
   -- Какого врага?
   -- Новичка. Недавно поступилъ. Такъ подождете?
   -- Не можете ли дать мнѣ чего-нибудь почитать тѣмъ временемъ? спрашиваетъ Джоблингъ.
   Смольвидъ предлагаетъ "Юридическій Листокъ", по Джоблингъ рѣзко отвергаетъ предложеніе, потому что "не выноситъ этой канители".
   -- Я дамъ вамъ газету, говоритъ мистеръ Гуппи,-- Смоль снесетъ вамъ, но лучше, еслибъ вы не показывались здѣсь. Сядьте на лѣстницѣ и читайте. Мѣсто спокойное.
   Джоблингъ знакомъ изъявляетъ согласіе. Расторопный Смольвидъ снабжаетъ его газетами и отъ времени до времени выходитъ провѣдать его на площадку, изъ опасенія, что тому надоѣстъ ждать и онъ улизнетъ раньше времени.
   Наконецъ, врагъ удалился, и Смольвидъ приглашаетъ Джоблинга наверхъ.
   -- Ну, какъ же вы поживаете? спрашиваетъ мистеръ Гуппи, пожимая ему руку.
   -- Такъ себѣ. А вы?
   Мистеръ Гуппи отвѣчаетъ, что похвастать нечѣмъ, и мистеръ Джоблингъ отваживается спросить:
   -- А что подѣлываетъ она?
   Мистеръ Гуппи принимаетъ это за непозволительную вольность и укоризненно замѣчаетъ:
   -- Джоблингъ, въ человѣческомъ сердцѣ есть струны...
   Мистеръ Джоблингъ извиняется.
   -- Только не объ этомъ, говоритъ мистеръ Гуппи, и видно, что онъ находитъ мрачное наслажденіе въ своихъ терзаніяхъ,-- потому, что есть струны, Джоблингъ...
   Джоблингъ опять извиняется.
   Во время этого краткаго діалога дѣятельный Смольвидъ, который также приметъ участіе въ обѣдѣ, написалъ на лоскуткѣ бумаги канцелярскимъ почеркомъ: "Не замедлятъ вернуться". Онъ привѣшиваетъ это заявленіе на ящикъ для писемъ, надѣваетъ свою высокую шляпу нѣсколько на бокъ, какъ носитъ свою мистеръ Гуппи, и объявляетъ патрону, что теперь ихъ больше ничто не удерживаетъ.
   Съ общаго согласія отправляются обѣдать въ сосѣднюю харчевню, извѣстную между посѣтителями подъ именемъ "Молніи-; тамъ прислуживаетъ толстуха лѣтъ сорока, которая, какъ утверждаютъ, произвела нѣкоторое впечатлѣніе на пылкаго Смольвида. Про него говорятъ, что онъ чародѣй, для котораго годы не имѣютъ никакого значенія; онъ развитъ не по лѣтамъ и обладаетъ мудростью столѣтней совы; если онъ лежалъ когда-нибудь въ колыбели, то надо думать, что и тогда былъ уже во фракѣ. У молодого Смольвида тонкій, опытный глазъ, онъ пьетъ и куритъ, съ видомъ ученой обезьяны, и носитъ такіе твердые воротнички, что не ворочаетъ шеей; его не проведешь, онъ -- старый воробей. Короче, отъ младыхъ ногтей онъ вскормленъ Закономъ и Правосудіемъ и превратился во что-то вродѣ чертенка въ человѣческомъ образѣ; чтобъ объяснить его земное происхожденіе, про него сложено въ конторахъ, будто его отецъ былъ Джонъ До, а мать -- единственная женская отрасль фамиліи Po {Сокращенія въ дѣловыхъ бумагахъ очень употребительны въ Англіи; напримѣръ, вмѣсто повторенія именъ истца и отвѣтчика, въ адвокатской практикѣ принято иногда обозначать ихъ терминами До и Ро. Прим. перев.}, такъ что его первое дѣтское платьице было сшито изъ синяго мѣшка {Юридическіе документы прячутся обыкновенно въ синіе мѣшки. Прим. перев.}.
   Въ харчевнѣ мистеръ Смольвидъ направляется прямо къ своему мѣсту, не удостоивъ ни малѣйшаго вниманія артистически разложенныхъ на окнѣ бѣлоснѣжныхъ птицъ, цвѣтную капусту, корзинъ съ зеленымъ горошкомъ, свѣжіе, блестящіе огурцы и мясныя туши, ожидающія вертела. Мистера Смольвида здѣсь знаютъ и цѣнятъ; у него есть свой излюбленный столикъ, онъ требуетъ себѣ всѣ газеты, и если ихъ удержатъ дольше десяти минутъ послѣ того, какъ онъ потребовалъ, то крѣпко достается отъ него старымъ, лысымъ завсегдатаямъ. Здѣсь ему не осмѣлятся подать начатый хлѣбъ и не подадутъ жаркого отъ плохого куска, а относительно подливки онъ неумолимъ. Зная объ его чародѣйственной силѣ и полагаясь на его испытанную опытность, мистеръ Гуппи держитъ съ нимъ совѣщаніе, составляя меню сегодняшняго пиршества; послѣ того, какъ служанка перечла имъ все, что имѣется въ буфетѣ по части мясныхъ блюдъ, мистеръ Гуппи обращаетъ на него вопросительный взглядъ и говоритъ:
   -- Что вы выберете, Птенецъ?
   Полный сознанія своего значенія, Птенецъ отдаетъ предпочтеніе телятинѣ съ ветчиной и французскими бобами.
   -- Не забудьте фарша, Полли,-- прибавляетъ онъ, выразительно прищуривъ свой опытный глазъ.
   Гуппи и Джоблингъ требуютъ себѣ то же; къ этому прибавлено три пинты пива пополамъ съ портеромъ.
   Служанка возвращается, неся въ рукахъ что-то вродѣ Вавилонской башни; по при ближайшемъ изслѣдованіи оказывается, что это гора тарелокъ и блюдъ съ оловянными крышками, которая ставится передъ мистеромъ Смольвидомъ; онъ одобряетъ благосклоннымъ взглядомъ и подмигиваетъ служанкѣ.
   Затѣмъ почтенный тріумвиратъ удовлетворяетъ свой аппетитъ среди постоянной суеты, хлопанья дверей, звона посуды, грохота машины, которая подаетъ блюда изъ кухни, среди громкихъ выкрикивапій въ рупоръ новыхъ порцій и разсчетовъ за поданныя, въ жаркой атмосферѣ, пропитанной запахомъ дымящихся кушаньевъ, въ которой ножи и скатерти точно какимъ-то волшебствомъ покрываются саломъ и обливаются потоками пива и грязи.
   Мистеръ Джоблингъ застегнутъ гораздо плотнѣе, чѣмъ это обыкновенно принято, поля его шляпы лоснятся такъ, какъ будто по нимъ ползалъ слизнякъ, такое же явленіе наблюдается на разныхъ частяхъ его одежды, особенно на швахъ; вообще вся его наружность имѣетъ нѣсколько поблекшій видъ джентльмена въ затруднительныхъ обстоятельствахъ, даже его пышныя бакенбарды повисли какъ-то уныло. Его аппетитъ таковъ, что повидимому онъ довольно долгое время воздерживался отъ употребленія пищи; онъ такъ скоро расправляется со своей порціей телятины, что уничтожаетъ ее безъ остатка, тогда какъ его компаньоны только что принялись за своп. Мистеръ Гуппи предлагаетъ ему потребовать вторую.
   -- Благодарствуйте, Гуппи, право не знаю, пожалуй я не прочь.
   И когда ему подаютъ вторую порцію, онъ нападаетъ на нее съ прежнимъ усердіемъ. Мистеръ Гуппи молча наблюдаетъ, какъ онъ, справившись наполовину со второй порціей телятины, потягиваетъ изъ кружки вторую порцію пива съ портеромъ, потомъ вытягиваетъ ноги и потираетъ руки. Мистеръ Гуппи смотритъ на него съ видимымъ удовольствіемъ и говоритъ:
   -- Вотъ вы опять сдѣлались человѣкомъ, Тони!
   -- Не совсѣмъ еще! Я чувствую себя такъ, точно вновь родился на свѣтъ.
   -- Не хотите-ли спросить себѣ какой-нибудь зелени? Латука, горошку, капусты?
   -- Благодарствуйте, Гуппи, право не знаю... пожалуй я не прочь отъ капусты.
   Приказаніе отдано при саркастическомъ поясненіи мистера Смольвида: "Только, пожалуйста, безъ улитокъ, Полли!" Капуста появляется.
   -- Я чувствую, какъ росту, Гуппи, говоритъ Джоблингъ, аппетитно работая ножомъ и вилкой.
   -- Очень радъ это слышать.
   -- Право! Я чувствую, будто мнѣ шестнадцать лѣтъ.
   Онъ не произноситъ больше ни слова, пока не очищаетъ всей тарелки, и работаетъ съ такимъ похвальнымъ усердіемъ, что кончаетъ въ одно время со своими пріятелями, обогнавъ ихъ такимъ образомъ на порцію телятины съ ветчиной и на порцію капусты.
   -- Ну, Смоль, что вы намъ присовѣтуете на сладкое?
   -- Мозговой пуддингъ, не задумываясь отвѣчаетъ мистеръ Смольвидъ.
   -- Гм, недурно! восклицаетъ Джоблингъ, приподнявъ брови:-- Благодарствуйте, Гуппи, право не знаю, кажется я не прочь отъ мозгового пуддинга.
   Поданы три порціи пуддинга, и Джоблингъ шутливо замѣчаетъ, что онъ уже достигъ цвѣтущаго возраста. За симъ слѣдуютъ по командѣ Смольвида три порціи честеру, три порціи рому и банкетъ достигаетъ своего зенита.
   Мистеръ Джоблингъ кладетъ ноги на обитую ковромъ скамейку, на которой сидитъ, прислонившись сппной къ стѣнѣ, и удобно разваливается.
   -- Я уже выросъ, Гуппи, и достигъ зрѣлыхъ лѣтъ.
   -- Скажите, что вы теперь думаете о... васъ не стѣсняетъ присутствіе Смольвида? спрашиваетъ Гуппи.
   -- Нисколько. Съ удовольствіемъ пью за его здоровье!
   -- И за ваше! отвѣчаетъ Смольвидъ.
   -- Я хотѣлъ спросить, что вы теперь думаете насчетъ поступленія въ солдаты?
   -- Что я могу сказать объ этомъ послѣ обѣда, милѣйшій Гуппи? Что думаешь до обѣда -- одно, а думаешь послѣ обѣда -- другое! Но всё-же и послѣ обѣда я задаю себѣ вопросъ: что мнѣ дѣлать, какъ я проживу? Знаете: Иль фо манже, какъ говорятъ французы, а для меня ѣда необходима; какъ для француза, или даже болѣе.
   Мистеръ Смольвидъ совершенно того-же мнѣнія.
   -- Еслибъ кто-нибудь сказалъ мнѣ даже въ то время, когда я скакалъ съ вами, Гуппи, въ Линкольнширъ осматривать замокъ Кестъ-Вудъ...
   -- Чизни-Вудъ, поправляетъ Смольвидъ.
   -- Чизни-Вудъ,-- благодарю уважаемаго друга за эту поправку,-- еслибы кто-нибудь сказалъ мнѣ тогда, что мнѣ придется такъ круто, я бы подрался съ нимъ, право, говоритъ Джоблингъ, съ видомъ отчаянія и покорности судьбѣ прихлебывая ромъ, разбавленный водой,-- я пустилъ бы ему пулю въ голову.
   -- Но, Тони, вы вѣдь и тогда были въ отчаянномъ положеніи, возражаетъ Гуппи, вы только о томъ и говорили, когда мы ѣхали.
   -- Гуппи, я этого и не отрицаю, я былъ въ ужасныхъ обстоятельствахъ, но я думалъ, что они поправятся.
   Какъ обыкновенна такая надежда: не на то разсчитываютъ люди, что поправятъ свои обстоятельства, а именно на то, что обстоятельства сами поправятся.
   -- Я твердо надѣялся на то, что обстоятельства поправятся и все устроится, продолжаетъ мистеръ Джоблингъ въ нѣсколько неопредѣленныхъ выраженіяхъ, вѣроятно, имѣя и самъ весьма смутное представленіе о томъ, какъ это могло бы случиться,-- однако мнѣ пришлось разочароваться, вышло не такъ. Но когда кредиторы стали осаждать контору и приносить на меня жалобы по всякимъ пустяковымъ, мерзкимъ счетамъ, мнѣ отказали отъ мѣста; то же было и во всѣхъ мѣстахъ, куда я обращался: наводили обо мнѣ справки, мое положеніе обнаруживалось, и меня выпроваживали. Что-же мнѣ оставалось дѣлать?-- Скрываться и стараться жить какъ можно дешевле на Дептфордскихъ огородахъ. Но легко сказать: жить какъ можно дешевле. Извольте экономничать, когда вовсе нѣтъ денегъ! Эта такая же задача, какъ мотать деньги, когда ихъ нѣтъ.
   Послѣднее легче, какъ полагаетъ мистеръ Смольвидъ.
   -- Разумѣется! Послѣднее принято въ самомъ фешенебельномъ обществѣ, а у меня, сознаюсь, были всегда двѣ слабости: фешенебельность и бакенбарды. Но это благородныя слабости, чортъ возьми! прибавляетъ мистеръ Джоблингъ вызывающимъ тономъ послѣ того, какъ навѣдался въ свой стаканъ съ ромомъ.-- Что-же остается дѣлать молодому человѣку при такихъ обстоятельствахъ, какъ не обратиться къ вербовщику?
   Теперь наступаетъ чередъ мистера Гуппи высказать свое мнѣніе по вопросу о томъ, что остается дѣлать молодому человѣку.
   Мистеръ Гуппи исполненъ величественной серьезности и имѣетъ видъ человѣка, который всю свою жизнь былъ жертвою глубокаго сердечнаго горя.
   -- Джоблингъ! Я и нашъ общій другъ Смольвидъ... (Мистеръ Смольвидъ скромно добавляетъ: "оба джентльмены",-- и отпиваетъ изъ стакана), много разъ имѣли разговоръ объ этомъ предметѣ съ тѣхъ поръ, какъ васъ...
   -- Выгнали,-- говорите прямо, Гуппи! вѣдь вы это хотѣли сказать! съ горечью восклицаетъ мистеръ Джоблингъ.
   -- Нѣтъ,-- какъ вы оставили Иннъ, деликатно подсказываетъ мистеръ Смольвидъ.
   -- Съ тѣхъ поръ, какъ вы оставили Иннъ, Джоблингъ. И я сообщилъ нашему общему другу планъ, который думаю вамъ предложить. Знаете вы Снегсби, поставщика канцелярскихъ принадлежностей?
   -- Знаю, что есть такой, но онъ не былъ нашимъ поставщикомъ, поэтому я не знакомъ съ нимъ.
   -- Онъ нашъ и я знакомъ съ нимъ, возражаетъ мистеръ Гуппи.-- Недавно я ближе познакомился съ нимъ вслѣдствіе нѣкоторыхъ случайныхъ обстоятельствъ и былъ у него частнымъ образомъ, въ гостяхъ. Объ этихъ обстоятельствахъ нѣтъ надобности распространяться: они могутъ имѣть нѣкоторое отношеніе къ предмету, который омрачилъ мое существованіе, впрочемъ могутъ и не имѣть.
   Мистеръ Смольвидъ и мистеръ Джоблингъ знаютъ коварную привычку мистера Гуппи возбуждать любопытство намеками на свои сердечныя невзгоды и затѣмъ остановить всякіе разспросы, деликатно, но строго напомнивъ объ извѣстныхъ струнахъ въ человѣческомъ сердцѣ: поэтому ни тотъ, ни другой не попадаются въ ловушку и хранятъ молчаніе.
   -- Это можетъ быть, а можетъ и не быть, -- повторяетъ мистеръ Гуппи.-- Но это не идетъ къ дѣлу. Достаточно упомянуть, что оба они, и мистеръ, и мистрисъ Снегсби съ удовольствіемъ окажутъ мнѣ услугу, и что у Снегсби въ горячее время бываетъ много работы по перепискѣ бумагъ. Онъ исполняетъ всѣ заказы Телькингорна и имѣетъ кромѣ того превосходную практику. Нашъ общій другъ Смольвидъ можетъ подтвердить это, если захочетъ.
   Мистеръ Смольвидъ киваетъ утвердительно и повидимому готовъ присягнуть.
   -- Господа судьи и господа присяжные,-- я подразумѣваю васъ, Джоблингъ,-- на мое предложеніе вы можете возразить, что это печальная перспестива для жизни. Согласенъ. Но лучше что-нибудь, чѣмъ ничего;.во всякомъ случаѣ это лучше, чѣмъ рекрутчина. Вамъ нужно выждать, нужно, чтобъ время изгладило воспоминаніе о вашихъ послѣднихъ приключеніяхъ. Вы можете кончить чѣмъ-нибудь худшимъ, чѣмъ переписка бумагъ для Снегсби.
   Джоблингъ готовъ возразить, но предусмотрительный Смольвидъ останавливаетъ его, строго кашлянувъ, и сказавъ: -- Вспомните Шекспира!
   -- Это одна сторона вопроса, но есть и другая, перейдемъ къ ней. Знаете вы Крука, извѣстнаго по всему Лэну подъ именемъ лорда-канцлера? Ну же, Джоблингъ, вѣдь вы знаете Крука?-- прибавляетъ мистеръ Гуппи тѣмъ самымъ тономъ, какимъ онъ ободряетъ свидѣтелей при допросахъ.
   -- Знаю въ лицо.
   -- Знаете въ лицо?-- чудесно. А знаете старушку Флайтъ?
   -- Кто-же не знаетъ?
   -- Кто-жъ ее не знаетъ,-- превосходно. Ну, слушайте. За послѣднее время въ мои обязанности входитъ передавать еженедѣльно этой Флайтъ извѣстную сумму за вычетомъ платы за квартиру, которую, согласно полученнымъ инструкціямъ, я вручаю аккуратно самому Круку въ ея присутствіи. Это повело къ тому, что у меня завязались сношенія съ Крукомъ и я познакомился съ его домомъ и съ его привычками. Я знаю, что у него отдается внаймы комната; вы можете нанять ее за самую ничтожную плату, поселиться тамъ подъ какимъ-нибудь чужимъ именемъ и жить такъ спокойно, какъ будто вы за сто миль отсюда. Онъ васъ ни о чемъ не будетъ раопрашивать и приметъ хоть сейчасъ по одному моему слову. Скажу вамъ, Джоблингъ, еще вотъ что (тутъ голосъ мистера Гуппи сразу понизился и сталъ дружески фамильярнымъ) -- старикъ необыкновенный чудакъ, вѣчно роется въ старыхъ бумагахъ и старается самоучкой выучиться читать и писать, но по моему ни на волосъ не подвигается впередъ. Это необыкновенный чудакъ, и мнѣ кажется, что можетъ быть стоитъ обратить на него вниманіе.
   -- Вы хотите сказать... начинаетъ Джоблингъ.
   Мистеръ Гуппи пожимаетъ плечами и становится по прежнему сдержаннымъ.
   -- Я хочу сказать, что не могу понять. Обращаюсь къ нашему общему другу Смольвиду, пусть онъ подтвердитъ, слышалъ ли отъ меня, и но разъ, что я по могу понять этого старика.
   Мистеръ Смольвидъ лаконически подтверждаетъ:
   -- Еще бы!
   -- Я многое видѣлъ въ своей дѣловой практикѣ и въ жизни; для меня большая рѣдкость встрѣтить человѣка, котораго я не разгадалъ бы болѣе или менѣе, но мнѣ никогда не попадался старый плутъ до такой степени хитрый и скрытный, несмотря на то, что почти никогда не бываетъ трезвъ; понимаете, это замѣчательный субъектъ. Около него нѣтъ ни души, а говорятъ, что онъ страшно богатъ; можетъ быть онъ занимается контрабандой, или утайкой краденаго, или потихоньку промышляетъ закладами и ростовщичествомъ,-- всѣ эти предположенія уже явились у меня,-- во всякомъ случаѣ, стоитъ узнать его поближе, и я не вижу, почему бы вамъ не заняться этимъ, если всѣ остальныя условія вамъ подходилъ.
   Мистеръ Джоблингъ, мистеръ Группи и мистеръ Смольвидъ сидятъ облокотившись подбородкомъ на руки и уставивъ глаза въ потолокъ. По прошествіи нѣкотораго времени они прихлебываютъ изъ стакановъ, откидываются назадъ, закладываютъ руки въ карманы и смотрятъ другъ на друга.
   Будь у меня та энергія, какой я обладалъ прежде, Топи, начинаетъ со вздохомъ мистеръ Гуппи, -- но есть струны въ человѣческомъ сердцѣ...
   Мистеръ Гуппи топитъ свои разстроенныя чувства въ ромѣ съ водой и заключаетъ рѣчь тѣмъ, что онъ уступаетъ этотъ интересный случай Джоблингу, предувѣдомляя его, что впродолженіе вакацій и вообще до тѣхъ поръ, пока дѣла его не пойдутъ на ладъ, кошелекъ мистера Гуппи, "въ размѣрѣ трехъ, четырехъ и даже пяти фунтовъ", къ его услугамъ. "Ибо никто не скажетъ, что Вильямъ Гуппи отвернулся отъ друга въ несчастій", заключаетъ онъ высокопарно. Послѣдняя часть предложенія приходится до такой степени кстати, что Джоблингъ говоритъ растроганнымъ голосомъ.
   Гуппи! вы славный малый; вашу руку!
   -- Вотъ она, Джоблингъ!
   Гуппи, мы теперь друзья навѣки!
   -- Да, Джоблингъ!
   Они пожимаюгь другъ другу руки и Джоблингъ прибавляетъ съ большимъ чувствомъ:
   -- Благодарю васъ, Гуппи. Пожалуй я не прочь выпить еще стаканчикъ за нашу дружбу.
   Послѣдній жилецъ Крука умеръ въ этой комнатѣ, замѣчаетъ вскользь мистеръ Гуппи.
   -- Умеръ! Однако!
   -- Было слѣдствіе: рѣшили, что смерть случайная. Вы не придаете этому значенія?
   -- Я не цридаю значенія, но онъ могъ бы выбрать другое мѣсто. Чортъ знаетъ, какъ странно, что онъ взялъ да и умеръ въ моей комнатѣ!
   Мистеръ Джоблингъ принимаетъ близко къ сердцу такое неслыханное самовольство, и нѣсколько разъ возвращается къ этому предмету, восклицая:-- "развѣ нѣтъ другихъ мѣстъ! или: "вѣдь ему было бы непріятно, если-бъ я умеръ въ его комнатѣ?"
   Тѣмъ не менѣе, такъ какъ само собой разумѣется, что договоръ заключенъ, мистеръ Гуппи предлагаетъ отправить вѣрнаго Смольвида развѣдать, дома ли Крукъ, и если да, то покончить дѣло немедля. Джоблингъ одобряетъ, Смольвидъ скрывается подъ высочайшей шляпой и выходитъ изъ комнаты походкой мистера Гуппи. Вскорѣ онъ возвращается съ извѣстіемъ, что Крукъ дома: онъ видѣлъ въ дверь, какъ тотъ сидѣлъ въ комнатѣ за лавкой и должно быть спалъ, какъ убитый.
   -- Въ такомъ случаѣ я расплачусь, и пойдемъ. Смоль, сочтите, сколько за все?
   Мистеръ Смольвидъ подзываетъ служанку и, моргнувъ ей глазомъ, начинаетъ:
   -- Четыре порціи телятины съ ветчиной -- это три; четыре порціи картофеля -- три и четыре {Пенса.}; порція капусты -- три и шесть, три пуддинга -- четыре и шесть, шесть хлѣбовъ -- пять, три порціи сыра -- пять и три, четыре пинты пива съ портеромъ -- шесть и три, четыре порціи рому -- восемь и три, да три Полли, итого восемь и шесть. Изъ этого полсоверена Полли получить восемь и шесть, и сдачи восемнадцать пенсовъ.
   Это изумительное вычисленіе нисколько не утомило молодого Смольвида; онъ отпускаетъ друзей, хладнокровно кивнувъ имъ головою, а самъ остается, чтобъ отдать дань восхищенію Полли, если позволятъ обстоятельства, и прочесть сегодняшнія газеты.
   Газетные листы такъ велики въ сравненіи съ его фигурой безъ шляпы, что когда онъ развернулъ Таймсъ, чтобъ пробѣжать городскую хронику, кажется, будто онъ собрался спать и завернулся въ простыню.
   Мистеръ Гуппи и мистеръ Джоблингъ направляются къ лавкѣ тряпья и старыхъ бутылокъ, гдѣ находятъ Крука все еще спящимъ.
   Онъ громко храпитъ, опустивъ голову на грудь, и не только не слышитъ, когда его окликаютъ, но даже не чувствуетъ, когда начинаютъ тормошить; около него, на столѣ, среди всякаго хлама стоитъ пустая бутылка отъ джипа и стаканъ. Воздухъ комнаты до такой степени пропитанъ спиртными парами, что даже зеленые глаза кошки, которая сидитъ на полкѣ и смотритъ на посѣтителей, щурятся и закрываются точно у пьяной.
   -- Вставайте! Мистеръ Крукъ! Эй, сэръ! кричитъ мистеръ Гуппи, встряхивая безчувственное тѣло старика.
   Но съ такой же легкостью можно бы разбудить узелъ пропитаннаго спиртомъ стараго тряпья.
   -- Видали ли вы когда-нибудь, чтобъ пьяные, засыпая, впадали въ такое оцѣпенѣніе? спрашиваетъ мистеръ Гуппи.
   Если онъ всегда такъ спитъ, то я думаю, скоро этакъ заснетъ навѣки.
   -- Это скорѣе припадокъ, чѣмъ обыкновенный сонъ, говоритъ мистеръ Гуппи и опять толкаетъ старика: -- Эй, ваше лордство.
   -- Его можно пятьдесятъ разъ обокрасть!
   -- Проснитесь!
   Послѣ долгихъ хлопотъ старикъ открываетъ глаза, но кажется не видитъ ни посѣтителей и ничего вокругъ. Хотя онъ переложилъ одну ногу на другую, скрестилъ руки и нѣсколько разъ раскрылъ и закрылъ свои пересохшія губы, но по прежнему не способенъ ничего понять.
   -- Во всякомъ случаѣ онъ живъ, говоритъ мистеръ Гуппи.-- Какъ поживаете, лордъ-канцлеръ? Я привелъ къ вамъ своего отца по маленькому дѣлу.
   Старикъ все еще сидитъ безъ сознанія, нѣсколько разъ чмокаетъ сухими губами и наконецъ дѣлаетъ попытку встать; они помогаютъ ему, онъ прислоняется къ стѣнѣ и смотритъ на нихъ во всѣ глаза.
   -- Какъ поживаете, мистеръ Крукъ? говоритъ мистеръ Гуппи, который нѣсколько опѣшилъ.-- Какъ поживаете, сэръ? Вы смотрите молодцомъ, поэтому надѣюсь, что вы въ полномъ здравіи.
   Вмѣсто отвѣта старикъ замахнулся рукою; неизвѣстно, на мистера Гуппи или безъ всякой цѣли -- и покачнулся на мѣстѣ; отвернувшись лицомъ къ стѣнѣ и опершись о нее лбомъ, онъ стоитъ нѣсколько минутъ неподвижно, потомъ шатаясь идетъ ко входной двери. Отъ воздуха-ли, отъ движенія-ли на улицѣ, отъ времени ли, которое прошло, или отъ всѣхъ этихъ причинъ, только онъ приходитъ въ себя и возвращается назадъ довольно твердымъ шагомъ; поправивъ на головѣ свою мѣховую шапку, онъ устремляетъ проницательный взглядъ на пришедшихъ.
   -- Вашъ слуга, джентльмены. Я вздремнулъ немножко. Иногда меня трудно бываетъ разбудить.
   -- Да, трудновато, сэръ, отвѣчаетъ мистеръ Гуппи.
   -- А вы пробовали, а? подозрительно спрашиваетъ Крукъ.
   -- Да, немножко, объясняетъ Гуппи.
   Взглядъ старика останавливается на бутылкѣ; онъ беретъ се, разсматриваетъ, медленно наклоняетъ и опрокидываетъ кверху дномъ.
   -- Ну, да; кто-то ее опорожнилъ! воскликнулъ онъ.
   -- Увѣряю васъ, что мы ее нашли въ такомъ видѣ. Не позволите ли мнѣ наполнить ее для васъ?
   -- Конечно, позволю, восклицаетъ въ восторгѣ Крукъ.-- Еще бы, объ этомъ не стоитъ и спрашивать. Вы ее можете наполнить вонъ тамъ, напротивъ, въ "Солнечномъ Гербѣ", спросите четырнадцатипенсовый Канцлерскій, тамъ ужъ знаютъ!
   Онъ суетъ пустую бутылку мистеру Гуппи и такъ торопитъ его, что тотъ, кивнувъ своему другу, бросается бѣгомъ исполнять порученіе и очень скоро возвращается съ полной бутылкой; старикъ бережно беретъ ее въ руки, точно любимаго внука и нѣжно похлопываетъ. Отвѣдавъ изъ нея, онъ прищуриваетъ глаза и шепчетъ:
   -- А это не четырнадцатипенсовый Канцлерскій, нѣтъ! Это восемнадцатипенсовый!
   -- Я думалъ, что этотъ вамъ больше понравится, говорить мистеръ Гуппи.
   -- Вы, истинный джентльменъ, сэръ, отвѣчаетъ Крукъ и опять прихлебываетъ изъ бутылки, при чемъ его дыханіе обдастъ ихъ точно пламенемъ.
   -- Вы высокоблагородный баронъ!
   Пользуясь этимъ благопріятнымъ моментомъ, мистеръ Гупик представляетъ своего друга, придумавъ ему экспромтомъ фамилію Уивль, и излагаетъ причину посѣщенія. Мистеръ Крукъ, по выпуская бутылку изъ рукъ, дѣлаетъ, не торопясь, осмотръ гостю, и повидимому, остается доволенъ.
   -- Угодно посмотрѣть комнату, молодой человѣкъ? Прекрасная комната. Выбѣлена заново, вымыта мыломъ и содой. Гм! За нее надо бы взять вдвое дороже, чѣмъ я назначаю, она стоитъ того, не считая моего общества, когда вы пожелаете имъ воспользоваться, и удивительной кошки, которая уничтожитъ вамъ всѣхъ мышей.
   Отрекомендовавъ такимъ образомъ свою комнату, старикъ ведетъ ихъ наверхъ; въ самомъ дѣлѣ комната гораздо чище прежняго и въ ней разставлена кое-какая старая мебель, которую старикъ вытащилъ изъ своихъ неисчерпаемыхъ складовъ.
   Дѣло скоро улаживается, потому что мистеръ Крукъ радъ одолжить мистера Гуппи, который связанъ съ Кенджемъ и Карбоемъ, съ процессомъ Джерндайсовъ и съ другими извѣстными тяжбами, пользующимися его расположеніемъ; рѣшено, что мистеръ Уивль водворится въ квартирѣ съ завтрашняго дня. Затѣмъ мистеръ Уивль съ мистеромъ Гуппи отправляются въ Курзиторъ-Стритъ, въ Куксъ-Кортѣ, гдѣ совершается представленіе перваго джентльмена мистеру Снегсби и, что всего важнѣе, обезпечивается голосъ и расположеніе мистрисъ Снегсби. Затѣмъ подробный отчетъ обо всемъ происшедшемъ сообщаете? знаменитому Смольвиду, который ожидаетъ ихъ въ конторѣ, облеченный для такого случая въ свою огромную шляпу.
   Мистеръ Гуппи замѣчаетъ, что хорошо бы закончить этой день театромъ, но есть такія струны въ человѣческомъ сердцѣ, которыя превратили бы это удовольствіе въ горькую насмѣшку.
   На другой день въ сумерки мистеръ Уивль скромно является къ Круку; его багажъ не таковъ, чтобъ причинить кому-либо хлопоты или затрудненія, -- мистеръ Уивль приноси гь его самъ въ новую квартиру; когда онъ засыпаетъ, узкіе глаза ставенъ смотрятъ на него съ удивленіемъ. Мистеръ Уивль весьма искусный человѣкъ на малыя дѣла, и на слѣдующій день, попросивъ иголку у миссъ Флайтъ и молотокъ у хозяина, устраиваетъ приспособленіе, замѣняющее драпри, а вмѣсто полокъ вбиваетъ нѣсколько крючковъ, на которые вѣшаетъ свои двѣ чайныхъ чашки, кувшинъ, и всякую-всячппу, точно морякъ, потерпѣвшій крушеніе и умѣющій извлечь пользу изъ всего.
   Изъ всѣхъ немногочисленныхъ вещей, составляющихъ собственность мистера Уивля, онъ цѣнитъ болѣе всего,-- конечно послѣ своихъ роскошныхъ бакенбардъ, къ которымъ онъ питаетъ всю ту любовь, какую только могутъ бакенбарды пробудить въ мужскомъ сердцѣ, -- послѣ бакенбардъ онъ цѣнитъ выше всего коллекцію избранныхъ гравюръ, извлеченную изъ истинно національнаго сочиненія: "Богини Альбіона или великолѣпная галлерея британскихъ красавицъ", На этихъ гравюрахъ всѣ титулованныя леди и модныя львицы изображены съ самыми разнообразными улыбками, какія только можетъ произвести искусство въ соединеніи съ деньгами.
   Онъ украшаетъ свою квартиру этими чудными портретами, которые, во время его пребыванія на Дептфордскихъ огородахъ, хранились въ картонкѣ, помѣщеніи далеко ихъ не достойномъ. Теперь же, такъ какъ великолѣпныя британскія красавицы разодѣты во всѣ туалеты, какіе только можетъ выдумать человѣческое воображеніе, -- такъ какъ онѣ играютъ на всевозможныхъ музыкальныхъ инструментахъ, ласкаютъ собакъ всякихъ породъ, созерцаютъ ландшафты самаго разнообразнаго характера, окружены самыми фантастическими вазами и баллюстрадами, то впечатлѣніе получается поразительное.
   У мистера Уивля такая же слабость къ модному свѣту, какая была у Тони Джоблинга; онъ достаетъ по вечерамъ газеты въ "Солнечномъ Гербѣ" и, читая-о блестящихъ метеорахъ, которые въ разныхъ направленіяхъ носятся по великосвѣтскому небу, получаетъ невыразимое удовлетвореніе. Онъ таетъ отъ удовольствія, узнавъ, что такой-то членъ блестящаго избраннаго общества вчера имѣлъ честь собрать это общество у себя, или что другой такой же блестящій членъ этого общества завтра будетъ имѣть честь его покинуть.
   Знать, что дѣлаютъ и будутъ дѣлать британскія красавцы, какіе предполагаются браки въ средѣ британскихъ красавицъ, какіе въ обращеніи слухи на счетъ ихъ, знать объ этомъ -- значитъ знать судьбы человѣчества; прочитавъ великосвѣтскія новости, мистеръ Уивль переносить свой взоръ на портреты и ему кажется, что онъ знакомъ съ оригиналами и хорошо ихъ знаетъ.
   Говоря вообще, мистеръ Уивль жилецъ очень покойный, ловкій на всѣ руки и хитрый на выдумки, какъ уже было упомянуто; онъ умѣетъ стряпать и стирать, недурной плотникъ, а когда лягутъ вечернія тѣни, онъ пускаетъ въ ходъ свою наклонность къ общительности. Въ эту пору дня, если только онъ не принимаетъ у себя мистера Гуппи или его маленькаго двойника въ большой шляпѣ, онъ выходитъ изъ своей мрачной комнаты и разговариваетъ съ Крукомъ или болтаетъ "очень свободно", какъ выражаются Куксъ-Кортцы, желая его похвалить) со всякимъ, кто расположенъ къ бесѣдѣ. Вслѣдствіе этого мистрисъ Пиперъ, которая признается въ околоткѣ" законодательницей общественнаго мнѣнія, высказываетъ мистрисъ Перкинсъ два замѣчанія: Первое, что если ея Джонни будетъ носить когда-нибудь бакенбарды, она желаетъ, чтобъ они были точно такія, какъ у этого молодого человѣка; второе,-- помяните мое слово, мистрисъ Перкинсъ,-- этотъ молодой человѣкъ заполучитъ когда-нибудь всѣ деньжищи стараго Крука!
   

ГЛАВА XXI.
Семейство Смольвидъ.

   Въ зловонной мѣстности, во всѣхъ отношеніяхъ обиженной природой, не смотря на то, что одинъ изъ возвышенныхъ ея пунктовъ носитъ названіе Веселой горы, молодой Смольвидъ, нареченный при крещеніи Варфоломеемъ, а въ домашнемъ кругу извѣстный подъ именемъ Барта, проводитъ то недолгое время, которое у него остается свободнымъ отъ конторскихъ занятіи. Онъ живетъ въ глухой улицѣ, узкой, темной, всегда пустынной и печальной, похожей на склепъ; какимъ-то чудомъ уцѣлѣлъ на этой улицѣ толстый пень стараго дерева, въ которомъ столько же жизненныхъ соковъ, сколько въ молодомъ Смольвидѣ юношеской свѣжести.
   Втеченіе многихъ поколѣній только одно дитя было въ фамиліи Смольвидъ,-- были маленькіе старички и старушки, но
   дѣтей не было, пока бабка молодого Смольвида, живущая еще понынѣ, не впала въ состояніе дѣтства, лишившись разсудка; она ничего не замѣчаетъ, ничѣмъ не интересуется, потеряла память и соображеніе, и постоянно надо слѣдить, чтобъ она, сонная, не свалилась въ каминъ; ея дѣтскія выходки, вѣроятно, нѣсколько оживляютъ семейную жизнь Смольвидовъ.
   Дѣдъ Варфоломея Смольвида тоже живъ, по лишился употребленія ногъ и почти не владѣетъ руками, хотя разсудокъ его здравъ и невредимъ, и въ его памяти держатся такъ же хорошо, какъ и прежде, четыре правила арифметики и небольшой запасъ свѣдѣніи, который онъ считаетъ пригоднымъ для жизни. Въ другихъ отношеніяхъ въ немъ незамѣтно никакой перемѣны; идеализмъ, восторженность, пониманіе прекраснаго и другія душевныя свойства, которыя считаются принадлежностью человѣческаго существа, какъ были въ зародышѣ въ его душѣ, такъ и остались въ видѣ личинокъ, никогда не развившись въ бабочекъ.
   Отецъ этого милаго старичка изъ окрестностей Веселой горы принадлежалъ къ классу тѣхъ толстокожихъ двуногихъ пауковъ съ тугонабитой мошной, которые, растянувъ паутину, стерегутъ въ своихъ норахъ, когда попадутся неосторожныя мухи. Богъ, которому поклонялся этотъ старый язычникъ, назывался сложнымъ процентомъ; для него онъ жилъ, ради него женился, отъ него умеръ, когда въ одномъ маленькомъ, но честномъ дѣльцѣ, -- разсчитанномъ впрочемъ такъ, что весь убытокъ долженъ былъ пасть на долю другихъ,-- онъ понесъ тяжелую потерю, въ немъ порвалось что-то, какой-то нервъ, необходимый для существованія, -- ибо ни въ какомъ случаѣ это не могло быть сердце,-- и его карьера кончилась!
   Такъ какъ онъ не пользовался хорошей репутаціей, то его часто приводили въ примѣръ несостоятельности воспитанія, ибо учась въ Безплатной школѣ, онъ прошелъ въ вопросахъ и отвѣтахъ полный курсъ исторіи такихъ древнихъ народовъ, какъ Аммореи и Хеттеяне. Его нравственныя свойства унаслѣдовалъ сынъ, которому съ раннихъ лѣтъ внушалось, какъ надо преуспѣвать въ жизни и котораго по двѣнадцатому году отецъ опредѣлилъ клеркомъ къ одному нотаріусу, ловкому дѣльцу, гдѣ юноша жадный отъ природы, развилъ свои наслѣдственные таланты и оказалъ быстрые успѣхи въ наукѣ учета векселей. Рано вступивъ въ жизнь и поздно женившись, по примѣру отца, онъ произвелъ въ свою очередь себѣ подобнаго сына, съ душой алчной и ненасытной, который тоже рано началъ свою дѣловую карьеру, поздно женился и сдѣлался отцомъ двухъ близнецовъ: сына Варфоломея и дочери Юдифи.
   Все время, пока медленно росло фамильное древо Смольвидовъ, всѣ они очень рано начинали заниматься дѣлами и очень поздно женились, развивали въ себѣ дѣловыя способности, удалялись отъ развлеченій и изгоняли изъ своего обихода романы, волшебныя сказки, басни и вымыслы, -- все, что носитъ на себѣ отпечатокъ легкомыслія. Отсюда воспослѣдовало то, что въ этой фамиміи не бывало дѣтей, а тѣ маленькія созданьица, которыя появлялись, маленькіе старички и старушонки, походили на старыхъ обезьянъ, только съ душевными способностями болѣе низкаго качества.
   Въ настоящую минуту вышеупомянутые дѣдъ и бабка Смольвидъ сидятъ въ двухъ черныхъ волосяныхъ креслахъ на колесахъ, по обѣимъ сторонамъ камина, въ темной маленькой гостиной, которая на нѣсколько футовъ ниже поверхности улицы. Тутъ они проводятъ долгіе блаженные часы; мрачна, неуютна и негостепріимна эта комната: единственныя ея украшенія -- грубыя банковыя скатерти на столахъ и чайный подносъ изъ желѣзнаго листа; по отсутствію всякихъ украшеній она служитъ недурнымъ аллегорическимъ изображеніемъ души старика Смольвида.
   На каминномъ очагѣ два треножника для горшковъ и кастрюль,-- присмотръ за ними лежитъ на дѣдушкѣ Смольвидъ; мѣдный выступъ между треножниками исполняетъ роль подставки для жаренья мяса,-- за этимъ тоже наблюдаетъ старикъ. Въ креслѣ почтеннаго старца, подъ сидѣньемъ, устроенъ ящикъ, и въ немъ, подъ защитой его скрюченныхъ ногъ, помѣщено все его состояніе, достигающее, какъ говорятъ баснословной цифры. За спиной Смольвида старая подушка: она у него всегда подъ рукой, чтобы было чѣмъ бросить въ подругу дней, когда та сдѣлаетъ неделикатный намекъ на деньги самый щекотливый предметъ для старика.
   -- Гдѣ Бартъ? спрашиваетъ дѣдушка Смольвидъ Юдифь, сестру молодого Смольвида.
   -- Онъ еще не возвращался.
   -- Что, пора уже пить чай или нѣтъ?
   -- Нѣтъ еще.
   -- А много ли еще осталось времени?
   -- Десять минутъ.
   -- А?
   -- Десять минутъ! повторяетъ Юдифь громче.
   -- Э, десять минутъ! говоритъ дѣдушка Смольвидъ. Бабушка, которая что-то бормочетъ, кивая треножникамъ головой, слышитъ слово "десять" и, вообразивъ, что дѣло идетъ о деньгахъ, начинаетъ выкрикивать точно старый вылинявшій попугай:
   -- Десять билетовъ! Десять десяти фунтовыхъ билетовъ!
   -- Замолчи, глупая башка, кричитъ почтенный старецъ и запускаетъ въ нее подушкой.
   Результататъ этого метательнаго упражненія двоякій: голова старухи въ большемъ чепцѣ пригвождается къ спинкѣ кресла, такъ что, когда внучка извлекла ее на свѣтъ Божій, чепчикъ принялъ самый удивительный фасонъ, а усиліе, которое потребовалось отъ старика, отозвалось и на немъ самомъ; онъ опрокинулся назадъ, точно сломанная маріонетка. Въ такомъ видѣ почтенный джентльменъ кажется какой-то горой платья съ чернымъ колпакомъ наверху, и совсѣмъ не похожъ на одушевленное существо, пока руками внучки не производятся надъ нимъ двѣ операціи: сперва встряхиваютъ его, точно большую бутыль, потомъ взбиваютъ, какъ подушку. Послѣ примѣненія этихъ средствъ, подъ колпакомъ появляется какой-то намекъ на шею, и вотъ старикъ и спутница заката его жизни опять сидятъ другъ противъ друга, точно два часовыхъ, которыхъ забылъ смѣнить черный сержантъ -- смерть.
   Юдифь -- особа, вполнѣ подходящая къ этой четѣ; невозможно усомниться въ томъ, что она сестра мистера Смольвида-младшаго, такъ они похожи; если сложить обоихъ, то едва ли выйдетъ одинъ человѣкъ среднихъ размѣровъ. Въ Юдифи такъ рѣзко обозначилось вышеупомянутое сходство фамиліи Смольвидъ съ объезьянами, что, одѣтая въ шапочку и юбочку съ блестками, она могла бы плясать вмѣсто мартышки на крышкѣ шарманки, не возбудивъ ни малѣйшаго подозрѣнія. Впрочемъ, теперь на ней самое обыкновенное, довольно неопрятное платье изъ какой-то темной матеріи.
   У Юдифи никогда не было куколъ, она никогда не слыхала о Сандрильонѣ, не знала никакихъ игръ. Разъ или два, когда ей было лѣтъ десять, ей случилось попасть въ дѣтское общество, но дѣти не умѣли играть съ Юдифью, и она не умѣла играть съ ними; она казалась существомъ иной породы, и съ обѣихъ сторонъ возникло инстинктивное отвращеніе.
   Сомнительно, смѣется ли когда нибудь Юдифь; ей такъ рѣдко случалось видѣть смѣющихся людей, что по всей вѣроятности она и сама не умѣетъ смѣяться; безъ сомнѣнія она не имѣетъ никакого понятія о томъ, что такое веселый юношескій хохотъ; ея лицо имѣетъ такой старческій видъ, такъ застыло въ одномъ выраженіи, что совершенно не поддается другимъ.
   Такова Юдифь
   А братъ ея никогда въ жизни не гонялъ кубарей и знаетъ о Мальчикѣ-съ-пальчикъ и о Синдбадѣ-мореходѣ столько же, сколько о жителяхъ луны; ему также трудно было бы играть въ зайчика или въ крикетъ, какъ самому превратиться въ зайца или въ мячъ. Но все же онъ выше сестры; въ его узкомъ мірѣ фактовъ есть маленькій просвѣтъ въ болѣе широкую область понятій мистера Гуппи, чѣмъ и объясняется его благоговѣніе передъ этимъ свѣтиломъ.
   Юдифь ставитъ на столъ желѣзный подносъ и разставляетъ чашки и блюдечки съ такимъ звономъ, точно бьетъ въ гонгъ; она кладетъ хлѣбъ въ желѣзную корзину, а масло, въ очень умѣренномъ количествѣ, на оловянное блюдце. Дѣдушка Смольвидъ жадно смотритъ на приготовленія къ чаю и спрашиваетъ, гдѣ дѣвушка.
   -- Вы говорите о Чарли?
   -- А?
   -- Вы говорите о Чарли?
   Послѣднее слово задѣваетъ въ бабушкѣ какую-то пружину, она заливается хохотомъ и, кивая треножникамъ, начинаетъ нѣтъ: "Чарли на водѣ, Чарли по водѣ, Чарли на водѣ, Чарли по водѣ"! Старуха поетъ все съ большимъ и большимъ одушевленіемъ, дѣдушка бросаетъ взглядъ на подушку, но онъ не достаточно еще оправился отъ послѣдняго упражненія; наконецъ тишина возстановляется и онъ говоритъ:
   -- А! Такъ это ее зовутъ Чарли! она много ѣстъ: лучше бы нанимать ее на своихъ харчахъ.
   Юдифь прищуривается совершенно такъ, какъ братъ, качаетъ головой и складываетъ губы, чтобъ сказать нѣтъ, но не произноситъ этого вслухъ.
   -- Нѣтъ? Почему?
   -- Придется давать шесть пенсовъ въ день, а она обходится дешевле.
   -- Правда?
   Юдифь киваетъ съ глубокимъ пониманіемъ дѣла и принимается рѣзать хлѣбъ тоненькими ломтиками и скупо намазывать его масломъ. "Чарли, гдѣ ты?" кричитъ она. На этотъ зовъ робко появляется дѣвочка въ грубомъ передникѣ, въ огромномъ чепчикѣ и со щеткой въ рукахъ, которыя носятъ слѣды мыльной пѣны.
   -- Что ты тамъ дѣлаешь? набрасывается на нее Юдифь съ видомъ старой вѣдьмы.
   -- Я прибирала заднюю комнату наверху, миссъ.
   -- Работай хорошенько и не болтай зря. У меня нельзя зѣвать. Ступай, кончай поскорѣй! кричитъ Юдифь, топая ногой.-- Съ вами, дѣвчонками, больше возни, чѣмъ вы сами стоите!
   Суровая матрона возвращается къ намазыванію тартинокъ; тѣнь ея брата, заглянувшаго въ окно, падаетъ на нее, и она съ ножомъ и хлѣбомъ въ рукахъ идетъ отворять дверь.
   -- Это ты, Барть? спрашиваетъ дѣвушка.
   -- Я, отвѣчаетъ Бартъ.
   -- Ты проводилъ время со своимъ другомъ, а?
   Бартъ утвердительно киваетъ головой.
   -- Обѣдалъ на его счетъ?
   Бартъ опять киваетъ.
   -- Это хорошо. По возможности старайся жить на его счетъ, по остерегайся слѣдовать такому глупому примѣру. Это единственная польза, какую можно извлечь изъ этого друга! говоритъ мудрый старецъ.
   Нельзя сказать, чтобы внукъ безусловно раздѣлялъ это мнѣніе, однако онъ удостоиваетъ его одобренія, слегка кивнувъ головой и прищуривъ глазъ; взявъ стулъ, онъ садится къ чайному столу. Надъ чашками наклоняются четыре старческихъ лица, похожихъ на зловѣщіе призраки; мистрисъ Смольвидъ отъ времени до времени приходитъ въ такое состояніе, что его надо встряхивать, точно черную стклянку аптекарской микстуры.
   Почтенный старикъ продолжаетъ преподавать внуку уроки житейской мудрости:
   Да, да! этотъ совѣтъ далъ бы тебѣ и твой отецъ, еслибъ былъ живъ. Ты не помнишь своего отца, жаль, что не помнишь, онъ былъ весь въ меня, (изъ чего отнюдь не слѣдуетъ, чтобы у покойнаго джентльмена была особенно пріятная наружность).
   Положивъ тартинку на колѣно, старикъ продолжаетъ:
   -- Да, онъ былъ истинный сынъ мой. А ужъ какъ считалъ! Пятнадцать лѣтъ, какъ онъ умеръ.
   При этихъ словахъ мистрисъ Смольвидъ разражается по своему обыкновенію:
   Пятнадцать сотенъ фунтовъ! Пятнадцать сотенъ фунтовъ въ черномъ ящикѣ! Пятнадцать сотенъ фунтовъ заперто! Пятнадцать сотенъ фунтовъ припрятано!
   Достойный супругъ, отложивъ въ сторону хлѣбъ съ масломъ, запускаетъ въ нее подушкой, голова старухи придавливается къ стѣнкѣ кресла, а самъ старикъ въ изнеможеніи опрокидывается назадъ. Зрѣлище, которое онъ представляетъ послѣ такихъ увѣщаній, оригинально, но далеко не пріятнаго свойства; во первыхъ, потому, что отъ толчка черный колпакъ сползаетъ и закрываетъ ему одинъ глазъ, что придаетъ ему видъ подкутившаго чорта; во вторыхъ, потому, что при этомъ онъ осыпаетъ самой ужасной бранью свою супругу; въ третьихъ, потому, что контрастъ между такими энергичными дѣйствіями и безпомощной фигурой невольно наводитъ на мысль, какое это должно быть гадкое, злое существо и сколько вреда онъ принесъ бы, если бы могъ. Впрочемъ въ семьѣ Смольвидъ подобныя сцены такъ часты, что проходятъ незамѣтно. Старика встряхиваютъ, подушка водворяется на свое обычное мѣсто, старую леди сажаютъ прямо, причемъ поправляютъ ей чепчикъ, если не забудутъ, и она сидитъ, готовая опять свалиться, какъ кегля
   На этотъ разъ проходитъ довольно много времени, прежде чѣмъ старый джентльменъ оправляется на столько, что можетъ возобновить свою рѣчь, но и тогда онъ обильно уснащаетъ ее ласкательными эпитетами по адресу своей подруги жизни, равнодушной ко всему на свѣтѣ, кромѣ двухъ треножниковъ.
   -- Будь живъ твой отецъ, Бартъ, онъ нажилъ бы много денегъ,-- ахъ болтливая старая корга! но только что онъ началъ возводить зданіе, на основаніе котораго., потратилъ столько лѣтъ,-- замолчи старая сорока, ощипанная ворона, безмозглый попугай!-- какъ заболѣлъ изнурительной лихорадкой и умеръ, не переставая до послѣдней минуты заботиться о дѣлахъ, потому что былъ разсчетливый и бережливый человѣкъ. Старая хрычовка! Запустить бы въ тебя дохлой кошкой, вмѣсто подушки, да и запущу, если не перестанешь корчить дуру! Твоя мать была тоже экономная и умѣла беречь свое добро; какъ родила она тебя и Юдифь, такъ и сгорѣла, точно березовый трутъ. Ахъ поросячья голова, свиное рыло, старая чертовка!
   Юдифь не интересуется разсказомъ старика, ибо слышитъ его уже не въ первый разъ. Она сливаетъ въ полоскательницу остатки чаю изъ чашекъ и блюдцевъ и выливаетъ туда же то, что осталось въ чайникѣ,-- это готовится вечерняя трапеза для поденщицы. Для нея же собраны въ желѣзную корзинку тѣ немногочисленные огрызки хлѣба, которые все-таки остались, не смотря на строгую экономію, царствующую въ домѣ:
   -- Твой отецъ, Бартъ, былъ компаньономъ въ моихъ дѣлахъ, и когда я умру, ты и Юдифь получите все. Рѣдкое счастье, что вы оба съ малолѣтства привыкли къ дѣлу: Юдифь умѣетъ дѣлать цвѣты, а ты изучилъ законы. Вамъ не надо будетъ тратить своихъ денегъ, и безъ нихъ проживете, а капиталъ вашъ будетъ рости. Когда я умру, Юдифь опять примется за цвѣты, а ты будешь продолжать занятія къ конторѣ.
   По виду Юдифи скорѣе можно предположить, что ея спеціальность приготовлять шипы, а по цвѣты, но на самомъ дѣлѣ она изучила въ совершенствѣ всѣ тайны цвѣточнаго мастерства. Когда старикъ заговорилъ о своей смерти, внимательный наблюдатель могъ бы подмѣтить въ глазахъ брата и сестры нѣкоторое нетерпѣніе узнать, -- когда же настанетъ наконецъ это желанное событіе, и довольно опредѣленную увѣренность въ томъ, что ему давно пора совершиться.
   Окончивъ свои приготовленія, Юдифь говоритъ:
   -- Я позову дѣвушку пить чай сюда. Если ей дать въ кухнѣ, она никогда не кончитъ.
   Вслѣдствіе этого рѣшенія въ комнатѣ появляется Чарли и подъ перекрестнымъ огнемъ четырехъ паръ глазъ принимается за полоскательницу съ чаемъ и за бренные останки хлѣба съ масломъ. Юдифь рядомъ съ этой свѣжей дѣвочкой, за которой она бдительно надзираетъ, кажется существомъ, принадлежащимъ къ одной изъ отдаленнѣйшихъ геологическихъ эпохъ и прожившимъ несмѣтное число лѣтъ. Изумительно, съ какою внимательностью накидывается она на дѣвочку и придирается къ ней по всякому ничтожному иди и безъ всякаго повода; она выказываетъ такое совершенство въ искусствѣ муштровать прислугу, какого рѣдко достигаютъ даже старыя практичныя хозяйки. Когда ей показалось, что Чарли бросила вопросительный взглядъ на полоскательницу съ чаемъ, она топаетъ ногами, трясетъ головой и кричитъ:
   -- Ну, еще будешь зѣвать по сторонамъ цѣлый часъ! Ѣшь поскорѣе и принимайся за работу.
   -- Слушаю, миссъ.
   -- Не болтай попусту, знаю я васъ. Дѣлай свое дѣло молча, тогда повѣрю.
   Чарли послушно отхлебываетъ большой глотокъ помоевъ и такъ спѣшитъ покончить съ обгрызками хлѣба, что миссъ Смольвидъ начинаетъ обвинять ее въ обжорствѣ, которое "въ васъ, дѣвушкахъ, отвратительно".
   Чарли трудно что-нибудь возразить противъ этого. Слышится стукъ въ дверь, Юдифь кричитъ:
   -- Посмотри, кто тамъ, да не жуй, какъ станешь отворять дверь.
   Когда предметъ ея неусыпныхъ попеченій отправляется по этому приказу, Юдифь пользуется случаемъ, чтобъ сгрести остатки хлѣба и поставить въ полоскательницу грязныя чашки въ знакъ того, что считаетъ чаепитіе оконченнымъ.
   -- Ну, кто тамъ! что надо? рычитъ Юдифь.
   Пришелъ какой-то мистеръ Джоржъ. Онъ входитъ въ комнату безъ доклада и безъ всякихъ лишнихъ церемоній.
   -- Ухъ, какъ у васъ жарко. Всегда у огонька, а? Впрочемъ, пожалуй, вы поступаете благоразумно, что привыкаете жариться.
   Послѣднее замѣчаніе мистеръ Джоржъ дѣлаетъ à parte, кланяясь старику Смольвиду.
   -- А, это вы... Какъ поживаете? привѣтствуетъ его старикъ.
   -- Такъ себѣ, отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ и берется за стулъ.-- Съ вашей внучкой я имѣлъ уже честь познакомиться. Мое почтеніе миссъ!
   -- А это мой внукъ, его вы еще не видали, онъ занимается въ конторѣ и рѣдко бываетъ дома.
   -- Честь имѣю кланяться. Очень похожъ на сестру, чертовски похожъ на сестру! говоритъ мистеръ Джоржъ, дѣлая сильное, но нельзя сказать чтобы лестное удареніе на словѣ "чертовски".
   -- Какъ ваши дѣла, мистеръ Джоржъ?
   -- Какъ по маслу.
   Мистеръ Джоржъ смуглый человѣкъ лѣтъ пятидесяти, хорошо сложенный, съ добрымъ лицомъ, вьющимися черными волосами, ясными глазами и широкой грудью. Его сильныя, мускулистыя руки загорѣли такъ же, какъ и лицо, и повидимому привыкли къ тяжелой работѣ. Любопытна"его манера садиться: садясь онъ оставляетъ между своей спиною и спинкой стула промежутокъ, какъ будто для ранца или походной шинели; шагаетъ онъ тоже тяжелымъ размѣреннымъ шагомъ, къ которому очень шелъ бы звонъ шпоръ и бряцаніе сабли; теперь онъ гладко выбритъ, по по складу его рта можно заключить, что онъ много лѣтъ украшался длинными усами,-- это предположеніе подтверждается и его привычкой подносить по временамъ смуглую руку къ верхней губѣ. Словомъ, по всему можно догадаться, что мистеръ Джоржъ былъ нѣкогда въ военной службѣ.
   Удивительный контрастъ представляетъ мистеръ Джоржъ съ семействомъ Смольвидовъ! Навѣрное никогда солдату но случалось стоять постоемъ у хозяевъ, которые бы меньше подходили къ нему, чѣмъ эта семья къ мистеру Джоржу. Между ними столько же сходства, какъ между широкимъ палашомъ и ножемъ, которымъ открываютъ устрицы: такое же глубокое, поразительное различіе между его размашистыми манерами и ихъ скаредными привычками, между его звучнымъ басомъ и ихъ пронзительными жидкими голосами. Когда онъ сидитъ въ этой невзрачной гостиной, всегда нагнувшись впередъ, уперевъ руки въ колѣни и разставивъ локти, то кажется, что онъ могъ бы проглотить все семейство вмѣстѣ съ четырьмя комнатами и кухней. Помолчавъ и оглянувъ комнату, мистеръ Джоржъ спрашиваетъ дѣдушку Смольвида:
   -- Зачѣмъ вы трете себѣ ноги? Чтобъ возбудить въ нихъ жизнь?
   -- Частью по привычкѣ, мистеръ Джоржъ, а частью, правда, помогаетъ кровообращенію.
   -- Кро-во-обра-ще-нію... я не думаю, чтобъ изъ этого выходило много толку, говоритъ мистеръ Джоржъ, складывая руки на груди, отъ чего она кажется еще шире.
   -- Конечно, мистеръ Джоржъ, я старъ, но я еще бодръ, а посмотрите на нее,-- говоритъ старикъ, кивая на жену,-- а вѣдь я старше! Ахъ ты, старая чертовка! бормочетъ онъ, внезапно загораясь прежней злобой противъ старухи.
   -- Несчастная! говоритъ мистеръ Джоржъ, оборачиваясь къ ней.-- Не браните ее, взгляните какая она жалкая. И чепчикъ съѣхалъ на бокъ! Приподымитесь, сударыня, вотъ такъ, такъ вамъ будетъ удобнѣе.
   Мистеръ Джоржъ поправляетъ чепчикъ, усаживаетъ старуху и, возвращаясь на свое мѣсто, говоритъ мистеру Смольвиду:
   -- Вспомните о своей матери, если не уважаете ее какъ, жену.
   -- Вы должно быть были превосходнымъ сыномъ, мистеръ Джоржъ! говоритъ старикъ, взглянувъ на него искоса.
   -- Лицо мистера Джоржа темнѣетъ, когда отвѣчаетъ:-- Ну, нѣтъ!
   -- Меня это очень удивляетъ!
   -- Однакожъ это правда. Я долженъ бы быть хорошимъ сыномъ, и думалъ, что буду, но вышло не такъ. Я былъ очень дурнымъ сыномъ, мистеръ Смольвидъ; сказать короче:, никогда никому не принесъ радости.
   -- Быть не можетъ! восклицаетъ старикъ.
   -- Впрочемъ, чѣмъ меньше объ этомъ говорить, тѣмъ лучше. Къ дѣлу! Вы помните условія договора: трубка табаку за двухмѣсячные проценты. Ну-съ, все въ исправности. Вы можете, не опасаясь, приказать подать мнѣ трубку;, вотъ новый вексель, а вотъ проценты за два мѣсяца. Чортъ побери, трудненько было ихъ наскрести!
   Говоря это атлетическій мистеръ Джоржъ сидитъ по прежнему со скрещенными руками, какъ будто готовясь проглотить все семейство, вмѣстѣ съ квартирой. Тѣмъ временемъ дѣдушка Смольвидъ при помощи Юдифи достаетъ изъ запертаго бюро два черныхъ кожаныхъ портфеля, укладываетъ въ первый портфель только что полученный документъ, достаетъ изъ второго другой такой-же документъ и вручаетъ его мистеру Джоржу, который комкаетъ и скручиваетъ его такъ, чтобъ удобно было закурить трубку. Такъ какъ, прежде чѣмъ выпустить одинъ вексель изъ кожаной темницы, старикъ разглядываетъ въ очки и сличаетъ каждую букву обоихъ, -- такъ какъ онъ трижды пересчитываетъ деньги и два раза требуетъ, чтобы Юдифь пересчитала ихъ вслухъ,-- такъ какъ онъ весь дрожитъ, а потому двигается и говоритъ до невозможности медленно, то на совершеніе всей процедуры требуется не мало времени. Только тогда, когда все это покончено, онъ отрываетъ свои алчные глаза и пальцы отъ бумагъ, и отвѣчаетъ на замѣчаніе мистера Джоржа:
   -- Опасаюсь подать вамъ трубку? Мы не скареды, сэръ. Юдифь, распорядись подать трубку и стаканъ водки съ водой мистеру Джоржу.
   Близнецы, до смѣшного похожіе другъ на друга, одинаково презрительно относятся къ гостю, упорно отводятъ глаза въ сторону, за исключеніемъ того времени, когда ихъ вниманіе было привлечено кожаными бумажниками, и теперь оба разомъ удаляются, предоставивъ гостя старику, точно два медвѣжонка, уступающіе путника медвѣдицѣ.
   -- Вѣроятно вы цѣлый день проводите въ этой комнатѣ? спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, продолжая сидѣть со скрещенными руками.
   -- Да, да.
   -- И ровно ничѣмъ не занимаетесь?
   -- Присматриваю за огнемъ, за варевомъ и за жаркимъ...
   -- Когда оно есть, выразительно добавляетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Ну да, разумѣется, когда есть жаркое.
   -- Читаете вы что нибудь, или можетъ быть заставляете читать себѣ вслухъ?
   Старикъ торжественно качаетъ головой.
   -- О нѣтъ! въ нашей семьѣ никогда не было охотниковъ до чтенія. Дорогая забава! Глупость, праздная трата времени, безуміе! Нѣтъ, нѣтъ!
   Переводя взглядъ съ жены на мужа, посѣтитель говоритъ голосомъ, слишкомъ тихимъ, для тугого на ухо старика: "Васъ пара пятокъ, какъ я вижу!" и добавляетъ громче:
   -- Я говорю...
   -- Слышу!
   -- Я говорю, что опоздай я на одинъ день, вѣдь вы бы продали мое имущество съ молотка?
   -- Что вы, другъ мой, никогда! восклицаетъ дѣдушка Смольвидъ, простирая къ нему руки, какъ бы съ тѣмъ, чтобъ его обнять.-- Никогда я не поступилъ бы такъ, другъ мой! На мой пріятель изъ Сити, который далъ вамъ въ долгъ по моей просьбѣ, тотъ, пожалуй, могъ бы...
   -- А! Такъ за него вы не поручитесь? продолжаетъ допрашивать мистеръ Джорджъ, прибавивъ потихоньку:-- Ахъ ты старая лиса!
   -- На него нельзя положиться, другъ мой, за него я не могу ручаться, онъ будетъ требовать соблюденія договора въ точности.
   -- Чортъ бы его побралъ! говорить мистеръ Джоржъ.
   Появляется Чарли съ подносомъ; на которомъ лежатъ трубка и маленькій свертокъ табаку и стоитъ стаканъ съ водкой; мистеръ Джоржъ обращается къ ней:
   -- Какъ ты здѣсь очутилась, дѣвочка? У тебя нѣтъ фамильнаго сходства съ ними?
   -- Я работаю у нихъ, сэръ.
   Кавалеристъ, если только мистеръ Джоржъ кавалеристъ или былъ имъ, снимаетъ большой чепчикъ съ ея головы прикосновеніемъ удивительно легкимъ для такой сильной руки и гладитъ ее по волосамъ:
   -- Ты немножко оживляешь этотъ печальный домъ: здѣсь такой же недостатокъ молодости, какъ и свѣжаго воздуху.
   Отпустивъ ее, онъ закуриваетъ трубку и пьетъ за здоровье пріятеля изъ Сити, -- единственнаго продукта фантазіи мистера Смольвида-старшаго.
   -- Такъ вы думаете, что онъ былъ бы неумолимъ а?
   -- Пологаго, что такъ; опасаюсь, что онъ принялъ бы рѣшительныя мѣры. Я знаю, онъ приступалъ къ продажѣ съ молотка имущества уже разъ двадцать, неосторожно прибавляетъ дѣдушка Смольвидъ. Неосторожно, потому, что его прекрасная половина, которая успѣла было задремать, внезапно просыпается отъ слова двадцать и начинаетъ бормотать:
   -- Двадцать тысячъ фунтовъ, двадцать тысяча-фунтовыхъ билетовъ въ ящикѣ, двадцать гиней, двадцать милльоновъ, по двадцати процентовъ...
   Подушка летитъ и прерываетъ ея бормотанье. Посѣтитель, который видитъ этотъ странный экспериментъ въ первый разъ, спѣшитъ снять подушку, освободить и поправить голову старухи.
   -- Старая хрычовка, идіотка, скорпіонъ, дохлая жаба! Вѣдьма на памелѣ, болтливая колдунья! Сжечь бы тебя на кострѣ! рычитъ распростертый въ креслѣ старикъ.-- Охъ, встряхните меня немножко, другъ мой!
   Ошеломленный этой сценой, мистеръ Джоржъ смотритъ то на одного, то на другую, но согласно полученной инструкціи, беретъ почтеннаго старца за шиворотъ и приподнявъ его какъ куклу, кажется раздумываетъ, не встряхнуть ли его такъ, чтобъ на будущее время онъ лишился возможности бросаться подушками и отдалъ бы Богу душу. Однако онъ побѣждаетъ это искушеніе; встряхнувъ старика такъ сильно, что его голова подскакиваетъ, какъ у арлекина, онъ ловко сажаетъ его въ кресло и такъ энергично третъ, что тотъ не можетъ прійти въ себя цѣлую минуту, и только глазами моргаетъ.
   -- О Боже! взываетъ онъ наконецъ:-- Довольно, довольно, другъ мой. О ради Бога! Я задыхаюсь, Боже мой!
   Правду сказать, мистеръ Смольвидъ имѣетъ нѣкоторое подозрѣніе противъ своего дорогого друга, который кажется ему теперь еще громаднѣе, чѣмъ прежде. Но страшилище спокойно усаживается на свое мѣсто и окружаетъ себя густыми клубами дыму, утѣшаясь про себя слѣдующимъ философскимъ разсужденіемъ:-- Имя твоего пріятеля изъ Сити начинается съ буквы Ч и ты, любезный, совершенно правъ, придавая такую важность договору съ нимъ.
   -- Вы что-то говорите, мистеръ Джоржъ?
   Кавалеристъ отрицательно качаетъ головой, продолжаетъ курить, опершись руками въ колѣни и разставивъ локти съ воинственнымъ видомъ, и съ большимъ вниманіемъ разглядываетъ мистера Смольвида, отмахивая по временамъ рукою клубы дыма, чтобъ лучше видѣть. Не измѣняя своей позы, онъ подноситъ къ губамъ стаканъ и говоритъ:
   -- Бьюсь объ закладъ, что я единственный человѣкъ между живыми и мертвыми, который попользовался отъ васъ трубкой табаку?
   -- Да, правда, мистеръ Джоржъ, я никого не принимаю у себя и не угощаю: я не имѣю на это средствъ. Но такъ какъ вы, по своей привычкѣ шутить, поставили трубку въ число условій...
   -- Конечно, трубка табаку стоитъ сущіе пустяки, но мнѣ пришла фантазія потребовать ее, чтобъ урвать у васъ хоть что нибудь взамѣнъ своихъ денегъ.
   -- О, вы человѣкъ весьма благоразумный, сэръ, весьма благоразумный, говоритъ дѣдушка Смольвидъ, потирая себѣ ноги.
   Мистеръ Джоржъ, спокойно покуривая, отвѣчаетъ:
   -- О, я всегда былъ благоразумнымъ.-- Пуфъ!-- Прекрасное тому доказательство, что я попалъ сюда,-- Пуфъ! И что я сталъ, тѣмъ, что есть.-- Пуфъ!-- Мое благоразуміе всѣмъ извѣстно.-- Пуфъ!-- Благодаря ему, я и имѣлъ такой успѣхъ въ жизни.
   -- Не унывайте, сэръ, вы можете еще понравиться.
   Мистеръ Джоржъ смѣется и отпиваетъ изъ стакана.
   -- Развѣ у васъ нѣтъ родственниковъ, которые могли бы уплатить эту маленькую сумму? спрашиваетъ мистеръ Смольвидъ и глаза его загораются.-- Или поручились бы за васъ, чтобъ я могъ уговорить своего пріятеля изъ Сити дать вамъ еще? Двухъ надежныхъ поручителей было бы достаточно для моего пріятеля. Нѣтъ ли у васъ такихъ, мистеръ Джоржъ?
   Мистеръ Джоржъ хладнокровно продолжаетъ курить и отвѣчаетъ:,
   -- Если бъ и были, я не сталъ бы ихъ безпокоить. У нихъ и безъ того было довольно хлопотъ изъ за меня. Конечно, для бродяги, который растратилъ попусту лучшіе годы, было бы очень удобно явиться съ повинною къ тѣмъ почтеннымъ людямъ, которые никогда не видѣли отъ него радости, и жить на ихъ. счетъ. Но, по моему, это не годится: ужъ разъ ушелъ, такъ живи за свой счетъ и страхъ. Вотъ мое мнѣніе.
   Дѣдушка Смольвидъ пытается намекнуть;
   -- Но, мистеръ Джоржъ, весьма естественная родственная привязанность...
   -- Къ двумъ надежнымъ поручителямъ? подсказываетъ мистеръ Джоржъ, продолжая спокойно покуривать свою трубочку, и качаетъ отрицательно головой.-- Нѣтъ. Это не по мнѣ.
   Съ тѣхъ поръ какъ мистеръ Джоржъ усадилъ старика, тотъ понемножку все сползалъ съ кресла и теперь опять представляетъ изъ себя безформенную кучу тряпья. На этотъ разъ призывается Юдифь, и послѣ того какъ операція встряхиванья совершена, старый джентльменъ проситъ эту гурію остаться подлѣ него; повидимому онъ остерегается затруднять мистера Джоржа вторичнымъ требованіемъ его услугъ.
   Послѣ того, какъ все приведено въ порядокъ, старикъ говоритъ:
   -- Ахъ, мистеръ Джоржъ, какъ хорошо было бы для васъ, если бъ вы открыли слѣдъ капитана. Когда вы въ первый разъ явились сюда, прочитавъ въ газетахъ наше объявленіе,-- говоря "наше", я разумѣю своего пріятеля изъ Сити и еще двухъ, трехъ друзей, которые помѣщаютъ свои капиталы въ подобныя предпріятія и на столько привязаны ко мнѣ, что часто оказываютъ мнѣ вспомоществованіе въ моихъ стѣсненныхъ обстоятельствахъ, -- еслибъ тогда вы помогли намъ въ розыскахъ, это припасло бы вамъ немалую выгоду.
   -- Хоть я и хотѣлъ бы разбогатѣть, но на сей разъ радуюсь, что этого не случилось, отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ, который куритъ теперь далеко не съ прежней безмятеяспостью: съ тѣхъ поръ какъ вошла Юдифь, онъ, точно заколдованный, не можетъ оторвать отъ нея глазъ, хотя восхищенія въ нихъ незамѣтно.
   -- Почему же, мистеръ Джоржъ? спрашиваетъ раздраженно старикъ.-- Почему же во имя... ахъ, ракалія! (Послѣднее относится, очевидно, къ дремлющей мистрисъ Смольвидъ).
   -- По двумъ причинамъ, товарищъ.
   -- А какія эти причины, мистеръ Джоржъ, во имя...
   -- Во имя вашего пріятеля изъ Сити?
   -- Да хоть его, если хотите! Такъ какія же это причины, мистеръ Джоржъ?
   Отвѣчая ему, мистеръ Джоржъ не спускаетъ глазъ съ Юдифи: ея старообразное лицо такъ похоже на лицо дѣда, что онъ какъ будто не замѣчаетъ, къ кому изъ нихъ обращается.
   -- Во первыхъ, вы, господа, меня надули. Въ объявленіи было напечатано, что если явится мистеръ Гаудонъ, или капитанъ Гаудопъ, какъ вамъ больше нравится, то услышитъ нѣчто пріятное для себя.
   -- Ну? пронзительнымъ голосомъ поощряетъ его старикъ.
   -- Ну, не очень-то было бы ему пріятно, ему очутиться въ тюрьмѣ.
   -- Почемъ знать? Кто нибудь изъ его богатыхъ родственниковъ могъ уплатить его долги или прійти къ соглашенію съ кредиторами. Кромѣ того, вѣдь и онъ насъ обманулъ: онъ остался долженъ огромную сумму. Знай я это раньше, я задушилъ бы его своими руками. Когда я думаю о немъ, шипитъ старикъ, растопыривая безсильные пальцы,-- я кажется и теперь задушилъ бы его, если бъ могъ!-- И съ внезапнымъ порывомъ ярости онъ бросаетъ подушкой въ неповинную мистрисъ Смольвидъ, но на этотъ разъ подушка пролетаетъ мимо, безъ всякаго вреда для старухи.
   Кавалеристъ, прослѣдивъ, куда упала подушка, обращаетъ свой взоръ на потухающую трубку, которую вынулъ изо рта, и говорить:
   -- Не вамъ толковать мнѣ о томъ, какъ онъ прожигалъ жизнь и разорялся. Я былъ его правой рукой въ болѣзни и въ счастіи, въ богатствѣ и бѣдности, и тогда, когда онъ былъ на пути къ полному разоренію. Я отвелъ его руку, когда для него все было потеряно и онъ хотѣлъ застрѣлиться.
   -- Жаль, что онъ не успѣлъ спустить курокъ,-- говоритъ добрый старичекъ,-- и не разбилъ себѣ головы на столько кусковъ, сколько долженъ фунтовъ.
   -- Въ такомъ случаѣ она должна бы разлетѣться въ мелкіе дребезги,-- хладнокровно замѣчаетъ кавалеристъ.-- Все-таки въ былые дни онъ былъ молодъ, красивъ, полонъ надеждъ, и я радъ, что не зналъ, гдѣ его найти, и не указалъ ему на ту пріятную перспективу, которую ему готовили. Вотъ причина нумеръ первый.
   -- А нумеръ второй еще лучше?-- шипитъ старикашка?
   -- Пожалуй. Я изъ эгоистическихъ видовъ не хотѣлъ бы встрѣчаться съ нимъ, потому что за этимъ мнѣ пришлось бы отправляться на тотъ свѣтъ.
   -- Почему же на тотъ свѣтъ?
   -- Потому что его нѣтъ на этомъ.
   -- Отчего вы такъ думаете?
   -- Не теряйте спокойствія духа, какъ вы потеряли свои деньги,-- невозмутимо замѣчаетъ мистеръ Джоржъ, вытряхивая пепелъ изъ трубки.-- Онъ давно утонулъ, я въ этомъ убѣжденъ. Онъ упалъ за бортъ корабля, случайно или нарочно -- ужъ не знаю, можетъ быть вашъ пріятель изъ Сити знаетъ... Знакомъ ли вамъ этотъ мотивъ, мистеръ Смольвидъ?-- прибавляетъ онъ, принимаясь насвистывать и акомпанируя себѣ ударами пустой трубки по столу.
   -- Нѣтъ, не знакомь. Мы не занимаемся подобными вещами.
   -- Это похоронный мартъ, который играютъ, когда хоронятъ военныхъ, самый подходящій конецъ къ этой исторіи. Теперь, если ваша прелестная внучка,-- надѣюсь, вы меня извините, миссъ,-- соблаговолитъ позаботиться объ этой трубкѣ втеченіе двухъ мѣсяцевъ, вы избѣжите лишнихъ расходовъ по покупкѣ покой къ слѣдующему разу. Добрый вечеръ, мистеръ Смольвидъ!
   -- Дорогой другъ мой! и старикъ протягиваетъ ему обѣ руки.
   -- Итакъ, вы думаете, что вашъ пріятель изъ Сити будетъ неумолимъ, если я не внесу денегъ въ надлежащій срокъ?-- спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, глядя на него съ высоты своего огромнаго роста, точно великанъ на пигмея.
   -- Боюсь, что такъ, милый другъ мой.
   Мистеръ Джоржъ смѣется.
   Посмотрѣвъ еще разъ на мистера Смольвида и отвѣсивъ поклонъ Юдифи, которая презрительно отвертывается, онъ выходитъ изъ комнаты, гремя воображаемой саблей и другими металлическими атрибутами военной формы. Когда дверь за нимъ затворилась, старикъ дѣлаетъ отвратительную гримасу и посылаетъ ему вслѣдъ слѣдующее милое напутствіе:
   -- Проклятый мошенникъ! Изловлю-жъ я тебя, попадешься ты мнѣ въ лапы, песъ!
   Затѣмъ онъ переносится мысленно въ тѣ восхитительныя области, которыя воспитаніе и жизнь открыли его уму; и дѣдушка съ бабушкой опять блаженствуютъ у камина, какъ два часовыхъ, которыхъ забылъ смѣнить вышеназванный черный сержантъ.
   А пока эта чета вѣрно на своемъ посту, мистеръ Джоржъ идетъ по улицамъ своей тяжелой походкой, съ развязнымъ видомъ, но съ серьезнымъ лицомъ. Восемь часовъ. Уже совсѣмъ смерклось. У Ватерлооскаго моста онъ останавливается пробѣжать афиши и рѣшаетъ идти въ Астлейскій театръ. Тамъ онъ восхищается лошадьми и гимнастическими штуками, критически относится къ оружію, неодобрительно къ битвамъ, въ которыхъ съ поразительною ясностью обнаружилось невѣжество актеровъ въ фехтованіи. Въ чувствительныхъ мѣстахъ пьесы онъ совершенно растроганъ, а въ послѣдней сценѣ, когда влюбленные наконецъ соединяются и императоръ Татаріи благословляетъ ихъ со своей колесницы, развертывая надъ ними англійскій флагъ, глаза мистера Джоржа увлажняются слезой.
   Выйдя изъ театра, онъ опять переходитъ мостъ и держитъ къ Гей-Маркету и Лейчестеръ-Скверу, въ ту любопытную мѣстность, гдѣ сгруппированы разныя приманки для привлеченія иностранцевъ: залы для игры въ мячъ, боксеры, учителя фехтованія, магазины стараго фарфора, игорные дома, выставки, и ютится пестрая смѣсь всякой голи.
   Очутившись въ самомъ центрѣ этой мѣстности и пройдя черезъ дворъ и чисто выбѣленныя сводчатыя ворота, мистеръ Джоржъ подходитъ къ большому кирпичному зданію, состоящему изъ голыхъ стѣнъ, пола и крыши на стропилахъ, въ которой продѣланы окна; на переднемъ фасадѣ этого зданія, если тутъ есть фасадъ, написано: "Галлерея для стрѣльбы въ цѣль и проч. Джоржа". Онъ входитъ въ галлерею для стрѣльбы въ цѣль и проч., освѣщенную газовыми рожками, теперь частью уже потушенными: кромѣ двухъ бѣлыхъ мишеней тутъ находятся приспособленія для стрѣльбы изъ лука и разныя принадлежности для фехтованія и для національнаго искусства -- бокса. Такъ какъ ночью никто не занимается подобными упражненіями, то въ. галлереѣ нѣтъ посѣтителей, и она находится въ распоряженіи маленькаго уродца съ огромной головой, который спитъ на полу. Этотъ человѣкъ одѣтъ такъ, какъ одѣваются оружейники: въ зеленый банковый передникъ и колпакъ; его руки и лицо почернѣли отъ пороха; онъ лежитъ подъ ярко освѣщенной газовымъ рожкомъ бѣлой мишенью и рядомъ съ ней кажется еще чернѣе. Недалеко отъ него стоитъ столъ самой первобытной работы съ клещами и другими инструментами, которыми онъ работаетъ. Лицо его въ шрамахъ и рубцахъ, одна щека вся въ синеватыхъ пятнахъ, должно быть онъ не разъ былъ опаленъ порохомъ при исправленіи своихъ обязанностей.
   -- Филь! тихо окликаетъ мистеръ Джоржъ.
   Филь мгновенно вскакиваетъ и отвѣчаетъ:-- Есть!
   -- Что сдѣлано?
   -- Плохо. Пять дюжинъ изъ винтовки и дюжина изъ пистолета. И всѣ въ цѣль! говоритъ со вздохомъ Филь.
   Когда Филь отправляется исполнять приказаніе, оказывается, что онъ сильно хромаетъ, хотя, не смотря на это, движется очень быстро. У него нѣтъ одной брови съ той стороны лица, гдѣ щека опалена порохомъ, за то съ другой густая черная бровь,-- это придаетъ ему какой-то странный зловѣщій видъ; кажется, съ его руками случались всевозможныя несчастія, судя по многочисленнымъ знакамъ, которые они по себѣ оставили; его пальцы искалѣчены на всѣ лады, скрючены, согнуты, покрыты шрамами. Повидимому, онъ очень силенъ, ибо ворочаетъ тяжелыя скамьи, какъ перышко; у него странная привычка: вмѣсто того, чтобъ прямо подойти къ вещи, которую нужно взять, онъ направляется къ ней обходомъ вокругъ галлереи, прихрамывая и шмыгая плечомъ по стѣнамъ, отъ чего на нихъ остался слѣдъ, который извѣстенъ въ галлереѣ подъ названіемъ "полосы Филя".
   Заперевъ большую входную дверь и завернувъ газовые рожки, кромѣ одного, охранитель галлереи мистера Джоржа завершаетъ свои дневные обязанности, притащивъ изъ деревяннаго чулана, пристроеннаго къ углу зданія, два матраца со всѣми остальными спальными принадлежностями. Онъ кладетъ ихъ въ противоположныхъ концахъ галлеріи, послѣ чего мистеръ Джоржъ устраиваетъ свою постель, а Филь свою.
   Теперь, когда хозяинъ галлереи снялъ съ себя сюртукъ и жилетъ, въ немъ еще замѣтнѣе солдатская выправка.
   -- Филь! говоритъ онъ, подходя къ уродцу:-- вѣдь тебя, кажется, нашли на порогѣ?
   -- Въ канавѣ. Сторожъ споткнулся на меня.
   -- Значитъ, съ самаго ранняго дѣтства тебѣ суждено быть бродягой?
   -- Стало быть такъ.
   -- Спокойной ночи, Филь!
   -- Спокойной ночи, старшина.
   И въ постель Филь не можетъ отправиться прямымъ путемъ, а находитъ нужнымъ шмыгнуть плечомъ по двумъ стѣнамъ и только тогда укладывается спать. Кавалеристъ, пройдясь раза три по пространству, отдѣляющему мишень отъ прицѣла, и насмотрѣвшись на луну, которая свѣтитъ сквозь потолочныя окна, направляется къ своему ложу болѣе короткой дорогой и тоже ложится.
   

ГЛАВА XXII.
Мистеръ Беккетъ.

   Вечеръ жаркій, но Аллегорія Линкольнъ-Иннъ-Фильдса зябнетъ отъ холода, такъ какъ оба окна въ кабинетѣ мистера Телькингорна растворены настежь, а комната высока, темна и въ ней всегда откуда нибудь дуетъ; эти качества не особенно желательны, когда наступаетъ ноябрь съ туманами и дождями, или январь со льдомъ и снѣгомъ, но имѣютъ свои достоинства въ знойную лѣтнюю пору. Потому-то въ сегодняшній вечеръ Аллегорія, несмотря на свои персикообразныя щеки, несмотря на колѣни, представляющія подобіе цвѣточныхъ букетовъ, несмотря на розовыя опухоли вмѣсто мускуловъ на икрахъ и на рукахъ, имѣетъ такой видъ, будто дрожитъ отъ холода.
   Тучи пыли влетаютъ въ окна мистера Телькингорна, цѣлые запасы пыли скопились между бумагами и въ мебели. На всемъ лежитъ толстый слой пыли. Когда свѣжій вѣтерокъ полей по ошибкѣ залетитъ сюда и испуганный спѣшитъ поскорѣе выбраться въ глаза Аллегоріи попадаетъ столько-же пыли, сколько сословіе господъ юристовъ, или одинъ изъ его истинныхъ представителей, м-ръ Телькингорнъ, пускаетъ при случаѣ въ глаза простыхъ смертныхъ.
   Въ дѣловомъ кабинетѣ мистера Телькингорна, наполненномъ пылью,-- матеріаломъ, въ который когда-нибудь превратятся и его бумаги, и самъ онъ, и его кліенты, въ который суждено превратиться всѣмъ земнымъ предметамъ, одушевленнымъ и неодушевленнымъ, сидитъ въ, настоящую минуту у открытаго окна м-ръ Телькингорнъ собственной персоной и благодушествуетъ за бутылкой стараго портвейна.
   При всей своей черствости, замкнутости и молчаливости, м-ръ Телькингорнъ знаетъ толкъ въ старомъ винѣ. Въ таинственномъ подвалѣ, составляющемъ одинъ изъ многочисленныхъ его секретовъ, храпитъ онъ свой портвейнъ, которому нѣтъ цѣны. Въ такіе дни, какъ напримѣръ сегодня, когда онъ обѣдаетъ въ своей квартирѣ однимъ кускомъ рыбы, говядины или цыпленкомъ изъ сосѣдняго ресторана, послѣ обѣда онъ спускается со свѣчой въ рукѣ въ пустынныя области, которыя находятся подъ уединеннымъ чертогомъ; возвращеніе его возвѣщается отдаленнымъ громыханьемъ запирающихся замковъ;, съ драгоцѣнной бутылкой въ рукахъ, принося съ собою землистый запахъ погреба, онъ торжественно входитъ въ кабинетъ. Пятьдесятъ лѣтъ насчитывается лучезарному нектару, который льется изъ бутылки, онъ краснѣетъ въ стаканѣ отъ скромнаго сознанія своего высокаго достоинства и наполняетъ комнату восхитительнымъ благоуханіемъ южныхъ гроздій.
   Сидя при свѣтѣ сумерекъ у открытаго окна, м-ръ Телькингорнъ смакуетъ свое винцо; этотъ нектаръ какъ будто нашептываетъ ему о своемъ пятидесятилѣтнемъ молчаніи и дѣлаетъ его еще сдержаннѣе. Болѣе непроницаемый, чѣмъ когда либо, сидитъ м-ръ Телькингорнъ, попивая винцо; случается ли ему при этомъ быть навеселѣ,-- покрыто мракомъ неизвѣстности. Въ эти часы сумерекъ онъ передумываетъ о всѣхъ извѣстныхъ ему тайнахъ, связанныхъ съ темными лѣсами и парками, съ пустынными запертыми чертогами, можетъ быть одну-двѣ мысли онъ удѣляетъ и самому себѣ: своей фамильной исторіи, своимъ капиталамъ, своему завѣщанію, которое остается для всѣхъ тайной. Быть можетъ въ эти часы вспоминаетъ онъ одного изъ своихъ друзей, стараго холостяка, тоже юриста, человѣка такого же закала, какъ онъ самъ, который до семидесяти пяти лѣтъ велъ такой же образъ жизни, но вдругъ, въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ, вѣроятно найдя такую жизнь слишкомъ монотонной, подарилъ свои золотые часы парикмахеру, не спѣша отправился домой, въ Темпль, и повѣсился.
   Но сегодня вечеромъ мистеръ Телькингорнъ не одинъ и не предается своимъ обычнымъ мыслямъ: за тѣмъ же столомъ, но скромно отодвинувшись отъ него и неудобно примостившись на своемъ стулѣ, сидитъ робкій человѣчекъ съ блестящей лысиной, почтительно покашливающій въ руку, когда, стряпчій угощаетъ его виномъ.
   -- Ну, Снегсби, разскажите-ка еще разъ эту странную исторію.
   -- Извольте, сэръ.
   -- Вы сказали мнѣ, когда были такъ добры, зашли сюда вчера вечеромъ...
   -- За эту смѣлость я долженъ просить у васъ извиненія, сэръ; но вспомнивъ, что вы, повидимому, заинтересовались этимъ лицомъ, я подумалъ, что можетъ быть вы... именно... пожелаете...
   Не таковскій человѣкъ мистеръ Телькингорнъ, чтобъ помочь мистеру Снегсби справиться съ его фразой или выяснить, какое могло быть у него желаніе, поэтому мистеръ Снегсби кончаетъ свою рѣчь смущеннымъ кашлемъ, повторивъ:-- Я знаю, сэръ, что долженъ просить у васъ извиненія за эту смѣлость.
   -- Нисколько! Вы говорили, Снегсби, что отправились ко мнѣ, не сообщивъ о своемъ намѣреніи вашей супругѣ. По моему мнѣнію, вы поступили очень благоразумно, такъ какъ дѣло не такого рода, чтобъ можно было о немъ болтать.
   -- Видите ли, сэръ, моя женушка, -- будемъ говорить прямо, -- немного любопытна. Да, сэръ, она любопытна. Бѣдняжка подвержена спазмамъ и для нея полезно, чтобъ ея умъ былъ чѣмъ нибудь занятъ, вслѣдствіе этого ее занимаетъ рѣшительно все, касающееся и не касающееся ея, особенно послѣднее. У моей жены очень дѣятельный характеръ, сэръ.
   Мистеръ Снегсби отпиваетъ изъ стакана и, кашлянувъ въ знакъ изумленія, бормочетъ:
   -- Боже мой, какое прекрасное вино!
   -- Поэтому вы промолчали о вчерашнемъ визитѣ, и о сегодняшнемъ тоже?
   -- Да, сэръ. Въ настоящее время моя женушка,-- будемъ говорить прямо,-- въ набожномъ настроеніи, или по крайней мѣрѣ такъ ей кажется; она посѣщаетъ вечернія размышленія, какъ это у нихъ называется, одного благочестиваго мужа, по фамиліи Чедбенда. Везъ сомнѣнія, его проповѣди очень краснорѣчивы,-- хотя я не вполнѣ одобряю его стиль, впрочемъ, это не идетъ къ дѣлу. Такимъ образомъ моя женушка занята, и потому теперь для меня легче уходить, не возбуждая подозрѣній.
   Мистеръ Телькингорнъ одобрительно киваетъ.
   -- Снегсби, налейте себѣ вина.
   -- Благодарю васъ, сэръ. Необыкновенное вино, сэръ.
   -- Нынче рѣдкость такое вино. Ему болѣе пятидесяти лѣтъ.
   -- Неужели? Впрочемъ меня это не удивляетъ,-- ему можно дать сколько угодно лѣтъ.
   Воздавъ такимъ образомъ должную дань портвейну, мистеръ Снегсби скромно кашляетъ въ руку, какъ будто въ знакъ извиненія за то, что пьетъ это драгоцѣнное вино.
   -- Не потрудитесь ли вы еще разъ повторить то, что разсказалъ мальчикъ, говоритъ мистеръ Телькингорнъ, заложивъ руки въ карманы панталонъ и опрокидываясь на спинку стула.
   -- Съ величайшимъ удовольствіемъ, сэръ.
   Съ большою точностью, хотя и очень многословно, мистеръ Снегсби повторяетъ то, что слышали отъ Джо гости, собравшіеся въ его домѣ; когда разсказчикъ уже у конца своего повѣствованія, онъ вдругъ испуганно вздрагиваетъ и восклицаетъ:
   -- Господи помилуй! Я и не зналъ, что здѣсь есть еще одинъ джентльменъ!
   Мистеръ Снегсби испугался, потому что увидѣлъ между собою и мистеромъ Телькингорномъ какого-то господина въ шляпѣ и съ палкой въ рукахъ, который стоитъ у стола и внимательно слушаетъ; этого господина раньше не было въ комнатѣ, онъ не входилъ въ дверь и не могъ войти въ окно. Въ комнатѣ есть шкапъ, по петли его не скрипѣли, да и шаговъ не было слышно; тѣмъ не менѣе въ комнатѣ очутился третій человѣкъ и спокойно стоитъ здѣсь, заложивъ руки за спину, со шляпой на головѣ и съ палкой въ рукахъ, въ позѣ внимательнаго. Это человѣкъ среднихъ лѣтъ, крѣпкаго сложенія, съ проницательнымъ взглядомъ, одѣтый въ черное, на видъ рѣшительный и спокойный. Онъ съ такимъ вниманіемъ разглядываетъ мистера Снегсби, точно хочетъ снять съ него портретъ; за исключеніемъ этого, да таинственности его появленія, въ немъ нѣтъ ничего замѣчательнаго, по крайней мѣрѣ на первый взглядъ.
   -- Не обращайте вниманія на этого джентльмена,-- говоритъ мистеръ Телькингорнъ самымъ невозмутимымъ тономъ:-- это мистеръ Беккетъ.
   -- Неужели, сэръ?-- отзывается мистеръ Снегсби, пробуя выразить кашлемъ, что онъ находится въ полномъ невѣдѣніи, кто такой мистеръ Беккетъ.
   -- Мнѣ нужно было, чтобъ онъ слышалъ вашъ разсказъ; по нѣкоторымъ причинамъ я желалъ бы больше разузнать объ этомъ дѣлѣ, а онъ очень ловокъ въ такихъ вещахъ. Ваше мнѣніе, мистеръ Беккетъ?
   -- Дѣло просто, сэръ. Наши люди запретили молодцу стоять на мѣстѣ, и на прежнемъ мѣстѣ его нѣтъ, поэтому если мистеръ Снегсби согласится пойти со мной въ улицу Тома-Отшельника и указать мнѣ парня, мы приведемъ его сюда часа черезъ два, даже скорѣе. Конечно, я могъ бы сдѣлать это и безъ мистера Снегсби, но этотъ путь кратчайшій.
   -- Мистеръ Беккетъ -- одинъ изъ высшихъ агентовъ сыскной полиціи,-- поясняетъ своему гостю мистеръ Телькингорнъ.
   -- Неужели, сэръ?
   И жалкій клочокъ волосъ на головѣ мистера Снегсби имѣетъ поползновеніе стать дыбомъ.
   -- Если вы ничего не имѣете возразить противъ того, чтобъ отправиться вмѣстѣ съ мистеромъ Беккетомъ въ вышеупомянутое мѣсто, и потрудитесь сдѣлать это, я буду очень вамъ обязанъ.
   Мистеръ Снегсби съ минуту колеблется; мистеръ Беккетъ проникаетъ въ самую суть его помысловъ.
   -- Не бойтесь повредить мальчику, будьте увѣрены, что вы не сдѣлаете ему ничего худого: мы только приведемъ его сюда, зададимъ ему нѣсколько нужныхъ вопросовъ и, заплативъ за безпокойство, отпустимъ во-свояси. Это будетъ для него очень выгодное дѣльце. Обѣщаю вамъ, какъ честный человѣкъ, что вы увидите, какъ мальчикъ уйдетъ отсюда вполнѣ довольный. Не бойтесь же, вы не можете ему повредить.
   Вполнѣ успокоенный мистеръ Снегсби говоритъ веселымъ голосомъ:
   -- Отлично, въ такомъ случаѣ, мистеръ Телькингорнъ...
   -- Идите-ка сюда, мистеръ Снегсби.
   И м-ръ Беккетъ беретъ мистера Снегсби за руку и отводитъ въ сторону; потомъ, ткнувъ его по пріятельски пальцемъ въ грудь, говоритъ конфиденціальнымъ тономъ:
   -- Вы, разумѣется, знаете свѣтъ, какъ человѣкъ дѣловой -и умный...
   Кашлянувъ изъ скромности, коммисіонеръ отвѣчаетъ:
   -- Благодарствуйте, очень обязанъ за лестное мнѣніе, но...
   -- Вы человѣкъ дѣловой и умный, -- повторяетъ Беккоть,-- и такому человѣку, да еще занятому такимъ дѣломъ, какъ ваше, которое основывается на довѣріи къ честному слову, для котораго необходимъ человѣкъ съ головой на плечахъ, человѣкъ сметливый и проницательный, -- у меня былъ дядя поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей,-- нѣтъ надобности говорить, какого образа дѣйствія слѣдуетъ держаться въ данномъ случаѣ. Вы сами лучше всякаго другого понимаете, что самое благоразумное хранить тайну такъ вѣдь,-- хранить тайну?
   -- Конечно, еще бы!
   -- Вамъ, я не опасаясь могу сказать, -- продолжаетъ Беккетъ невольно располагающимъ къ себѣ тономъ дружеской откровенности,-- что дѣло идетъ, на сколько я понимаю, о небольшомъ состояніи, на которое имѣлъ право покойникъ, а женщина эта пустилась въ разные поиски относительно этой собственности, понимаете?
   -- А!-- восклицаетъ мистеръ Снегсби, хотя понимаетъ повидимому довольно смутно.
   -- А вы желаете, конечно, чтобъ каждое лицо пользовалось тѣмъ, что ему принадлежитъ по закону, вы вѣдь желаете этого?-- продолжаетъ мистеръ Беккетъ и любезно тыкаетъ его легонько пальцемъ въ грудь.
   -- Конечно!
   И мистеръ Снегсби киваетъ головой. е
   -- Чтобы содѣйствовать этому и вмѣстѣ съ тѣмъ сдѣлать одолженіе, -- какъ вы называете на своемъ дѣловомъ языкѣ: кліентъ или заказчикъ, я забылъ какое выраженіе употреблялъ обыкновенно мой дядя?
   -- Я обыкновенно говорю: заказчикъ,-- отвѣчаетъ мистеръ Снегсби.
   -- Именно такъ!
   И мистеръ Беккетъ съ большимъ чувствомъ пожимаетъ ему руку.
   -- Чтобы содѣйствовать этому и вмѣстѣ съ тѣмъ сдѣлать одолженіе выгодному заказчику, вы хотите отправиться со мною къ Тому-Отшельнику и затѣмъ держать это путешествіе въ строгомъ секретѣ, и даже послѣ никому никогда не обмолвиться ни словомъ. Сколько я понялъ, таково ваше намѣреніе?
   -- Именно, сэръ, вы меня поняли, -- отвѣчаетъ мистеръ Снегсби.
   -- Такъ вотъ ваша шляпа.
   Мистеръ Беккетъ распоряжается шляпой такъ, какъ будто это его собственная.
   -- Вы кажется готовы, я тоже.
   Они уходятъ. Мистеръ Телькингорнъ остается допивать старый портвейнъ: ни малѣйшаго волненія не замѣтно на поверхности непроницаемыхъ глубокихъ тайниковъ его души.
   -- Не знаете ли вы одного очень хорошаго человѣчка, по имени Гридли?-- дружески обращается мистеръ Беккетъ къ мистеру Снегсби, когда они спускаются съ лѣстницы.
   Мистеръ Снегсби подумавши отвѣчаетъ:
   -- Нѣтъ, не знаю никого съ такой фамиліей. Зачѣмъ вы объ этомъ спросили?
   -- Просто такъ. Этотъ человѣчекъ, поддавшись порыву раздраженія, позволилъ себѣ оскорбить нѣкоторыхъ почтенныхъ особъ, а послѣ того, какъ я получилъ приказъ арестовать его, скрылся. Очень жаль, когда умный человѣкъ поступаетъ необдуманно.
   По дорогѣ мистеръ Снегсби замѣчаетъ, что его спутникъ, не смотря на то, что идетъ скорымъ шагомъ и повидимому съ самымъ беззаботнымъ видомъ успѣваетъ высмотрѣть все, что дѣлается вокругъ, и манера ходить у него совсѣмъ особая: когда надо повернуть направо или налѣво, онъ притворяется, что намѣренъ идти прямо и только въ самый послѣдній моментъ сворачиваетъ, куда надо.
   Встрѣчается констэбль, обходящій дозоромъ улицы, оба: констэбль и вожатый мистера Снегсби принимаютъ разсѣянный видъ и, устремивъ взоры въ пространство, расходятся въ разныя стороны, совсѣмъ не замѣчая другъ друга. Идетъ впереди приличный молодой человѣкъ, небольшого роста въ блестящей шляпѣ, съ лоснящимися волосами, лежащими гладкими прядями по обѣимъ сторонамъ головы; мистеръ Беккетъ, не обращая на него повидимому никакого вниманія, мимоходомъ прикасается къ нему палкой, молодой человѣкъ оглядывается,-- и немедленно куда-то испаряется.
   Вообще мистеръ Беккетъ ничѣмъ не выдаетъ своихъ впечатлѣній, и лицо его измѣняется такъ же мало, какъ и траурное кольцо на его мизинцѣ или та булавка въ очень широкой оправѣ, съ очень маленькими брильянтиками, которая украшаетъ его рубашку.
   Наконецъ приходятъ къ Тому-Отшельнику. Мистеръ Беккетъ останавливается на углу и беретъ потайной фонарь у констэбля, стоящаго на этомъ посту; констэбль идетъ ихъ провожать, прикрѣпивъ себѣ къ поясу другой такой же фонарь. Шествуя между двумя проводниками, мистеръ Снегсби вступаетъ въ отвратительную улицу, которая никогда не просыхаетъ и не провѣтривается. Въ настоящее время въ другихъ мѣстахъ вездѣ сухо, здѣсь же глубокая черная грязь и лужи стоячей воды. Зловонныя испаренія и видъ этой улицы такъ поражаютъ мистера Снегсби, что хотя онъ и прожилъ всю жизнь въ Лондонѣ, онъ отказывается вѣрить своимъ чувствамъ. Къ этой улицѣ съ грудами развалинъ примыкаютъ такіе ужасные переулки, что мистеръ Снегсби страдаетъ тѣлесно и душевно, чувствуя себя такъ, какъ будто съ каждымъ шагомъ все глубже погружается въ какую-то адскую бездну.
   -- Посторонитесь, мистеръ Снегсби, говоритъ Беккетъ, когда имъ встрѣчаются жалкія носилки, за которыми слѣдуетъ шумная толпа,-- теперь здѣсь свирѣпствуетъ горячка.
   Толпа оставляетъ прежній предметъ своего любопытства и обступаетъ трехъ прохожихъ; ужасныя лица мелькаютъ передъ ними, точно рой зловѣщихъ сновидѣній, потомъ разсыпаются по переулкамъ, прячутся въ развалинахъ, укрываются за стѣнами и преслѣдуютъ путниковъ криками и пронзительными свистками все время, пока тѣ остаются въ этомъ мѣстѣ.
   -- И въ этихъ домахъ горячка, Дэрби? хладнокровно спрашиваетъ мистеръ Беккетъ, направляя свой фонарь на кучу смрадныхъ развалинъ.
   Дэрби отвѣчаетъ:-- Она здѣсь въ каждомъ домѣ, и прибавляетъ, что уже нѣсколько мѣсяцевъ, какъ горячка коситъ народъ цѣлыми десятками, едва успѣваютъ уносить: -- мрутъ какъ овцы отъ паршей.
   Продолжая путь, мистеръ Беккетъ дѣлаетъ замѣчаніе, что мистеръ Снегсби дурно выглядитъ; тотъ отвѣчаетъ, что задыхается въ этомъ ужасномъ воздухѣ.
   Наводятъ справки въ разныхъ домахъ о мальчикѣ по имени Джо, но въ Томѣ-Отшельникѣ рѣдко кто зовется христіанскимъ именемъ, даннымъ при крещеніи, и мистера Снегсби спрашиваютъ, можетъ быть ему нуженъ Морковка, Полковникъ, Висѣльникъ, Долото, Залай-завой, Верзила или Кирпичъ? Каждый разъ мистеръ Снегсби вновь повторяетъ описаніе наружности мальчика, котораго они ищутъ; мнѣніе раздѣляется относительно того, какая личность соотвѣтствуетъ этому портрету; одни утверждаютъ, что это Морковка, другіе полагаютъ, что рѣчь идетъ о Кирпичѣ. Приводятъ Полковника, но онъ ничуть не похожъ на того, кого они ищутъ.
   Всякій разъ, какъ мистеръ Снегсби со спутниками останавливаются, ихъ обступаютъ со всѣхъ сторонъ и изъ глубины грязной толпы раздаются любезные совѣты по адресу мистера Беккета, а какъ только они тронутся въ путь и опдть заблестятъ фонари, толпа разсыпается и слѣдуетъ заппми по прежнему, укрываясь въ переулкахъ и за стѣнами развалинъ.
   Наконецъ находятъ лачугу, куда, говорятъ, приходитъ каждую ночь на ночлегъ парень по имени Голышъ, по всей вѣроятности это и есть тотъ Джо, котораго отыскиваютъ,-- къ этому заключенію приходятъ послѣ того, какъ мистеръ Снегсби обмѣнивается нѣсколькими словами съ владѣлицей логовища, пьяной фигурой, укутанной въ какія-то черные лохмотья, которая поднялась навстрѣчу посѣтителямъ съ кучи тряпья, набросаннаго на полу собачьей конуры, -- собственнаго апартамента хозяйки. Голышъ пошелъ къ доктору за лекарствомъ для одной больной, но скоро вернется.
   -- А кто ночуетъ у васъ сегодня? спрашиваетъ мистеръ Беккетъ, открывая дверь въ другое помѣщеніе и освѣщая его фонаремъ.-- Двое пьяныхъ мужчинъ и двѣ женщины. Нарвите здоровые, говоритъ онъ, разглядывая пьяныхъ и отводя руки, которыми они во снѣ закрыли лица.-- Это ваши мужья, голубушки?
   -- Да, сэръ, наши мужья, отвѣчаетъ одна изъ женщинъ.
   -- Кирпичники?
   -- Да, сэръ.
   -- Что вы здѣсь дѣлаете? Вы не лондонскіе?
   -- Нѣтъ, сэръ. Мы изъ Гертфордшира.
   -- Откуда именно?
   -- Изъ Сентъ-Альбана.
   -- Вы пришли пѣшкомъ?
   -- Вчера, сэръ. Теперь въ нашихъ мѣстахъ нѣтъ работы, .да кажется и здѣсь нечего ждать хорошаго, врядъ ли мы добьемся здѣсь чего нибудь!
   -- Мудрено чего нибудь добиться такимъ способомъ, киваетъ мистеръ Беккетъ на фигуры, распростертыя на полу.
   Правда ваша: мы съ Джеппи хорошо это знаемъ, со вздоромъ отвѣчаетъ женщина.
   Хотя и нѣсколько выше, чѣмъ предыдущая, эта комната все таки настолько низка, что если бы самый высокій изъ вошедшихъ захотѣлъ выпрямиться, то задѣлъ бы головою закопченый потолокъ; она непріятно поражаетъ всѣ пять чувствъ; воздухъ тутъ такъ испорченъ, что толстая свѣча горитъ блѣднымъ, тусклымъ свѣтомъ. По стѣнамъ стоятъ двѣ скамьи, третья, повыше, замѣняетъ столъ; мужчины лежатъ тамъ, гдѣ свалились, женщины сидятъ у свѣчи; та, которая говорила съ мистеромъ Беккетомъ, держитъ на рукахъ грудного ребенка.
   -- Сколько времени малюткѣ? На видъ онъ такой, будто вчера родился, спрашиваетъ мистеръ Беккетъ далеко не грубымъ голосомъ; когда свѣтъ фонаря падаетъ на ребенка, мистеру Снегсби почему то вспоминается другой младенецъ, котораго рисуютъ на картинахъ окруженнаго свѣтлымъ сіяніемъ.
   -- Ему еще нѣтъ трехъ недѣль, сэръ.
   -- Это вашъ ребенокъ?
   -- Мой.
   Другая женщина, которая и раньше склонялась надъ ребенкомъ, теперь опять нагибается и цѣлуетъ его.
   -- Кажется, вы любите его не меньше матери, говоритъ мистеръ Беккетъ.
   -- У меня былъ такой же, да умеръ.
   -- Ахъ, Дженни, Дженни, это лучше! Гораздо лучше думать о мертвомъ, чѣмъ о живомъ, право лучше!
   -- Кажется вы не такая испорченная женщина, чтобъ желать смерти своему ребенку, строго говорить мистеръ Беккетъ.
   -- О Боже мой! ваша правда, сэръ, я не такая. Я могла бы жизнь за него отдать не хуже всякой благородной леди.
   -- Такъ не говорите же такихъ вещей. Зачѣмъ вы это. говорили? спрашиваетъ мистеръ Беккетъ мягче.
   Съ глазами, полными слезъ, женщина отвѣчаетъ:
   -- Мнѣ это невольно пришло въ голову; посмотрѣла я, какъ онъ лежитъ вотъ этакъ, сонный, и подумала: зачѣмъ ему жить? Если-бъ онъ никогда больше не проснулся, знаю, я такъ горевала бы, что вы подумали бы. я рехнулась съ горя, отлично это знаю! Я была съ Дженни, когда она потеряла своего ребенка,-- вѣдь я была съ тобою, Дженни, -- и видѣла, какъ она убивалась. Но посмотрите вокругъ, взгляните на нихъ! и она указала на спящихъ, -- посмотрите на мальчика, котораго ждете,-- онъ вызвался сходить мнѣ за лекарствомъ,-- вспомните всѣхъ тѣхъ дѣтей, съ которыми по вашей должности вамъ часто приходится сталкиваться: они и выростаютъ подъ вашимъ присмотромъ.
   -- Ну, вы воспитаете своего такъ, что онъ будетъ хорошимъ человѣкомъ; выростетъ, вамъ помогать станетъ, будетъ присматривать за вами, когда состарѣетесь.
   -- Постараюсь, отвѣчаетъ женщина, утирая глаза, -- прошлою ночью, когда я не могла заснуть отъ усталости и меня мучила лихорадка, я передумывала обо всемъ, что встрѣтится ему въ жизни. Мой хозяинъ, можетъ, станетъ перечить мнѣ, не захочетъ вести его по моему; выростетъ онъ подъ колотушками, увидитъ не разъ меня битой, опротивѣетъ ему дома, сдѣлается можетъ быть бродягой. Буду я изъ силъ выбиваться, и не буду въ состояніи ничѣмъ помочь, и, пожалуй, несмотря на всѣ мои заботы, онъ выростетъ дурнымъ человѣкомъ, и, можетъ, когда нибудь, сидя возлѣ него, спящаго ужъ не такимъ спокойнымъ сномъ, какъ теперь, и вспоминая, какъ онъ лежалъ у меня на груди, я пожалѣю, что онъ не умеръ въ дѣтствѣ, какъ ребенокъ Дженни.
   -- Полно, перестань Лиза! Ты устала и нездорова, дай-ка мнѣ его, сказала Дженни; принимая отъ нея ребенка, она распахнула было на ней платье, но сейчасъ же поправила, прикрывъ чахлую, высохшую грудь, около которой покоился малютка. Баюкая его, Дженни принялась ходить по комнатѣ, говоря:
   -- Изъ за моего добраго ребеночка я такъ люблю этого, изъ за него же и Лиза крѣпче его любитъ, хоть и приходятъ ей въ голову эти мысли. Когда она говоритъ о томъ, что лучше бы ему умереть, я думаю, что отдала бы какое угодно богатство, чтобъ вернуть своего милочку; но чувствуемъ мы одно и то же, сказать только вотъ не умѣемъ, а материнское сердце чувствуетъ одинаково.
   Мистеръ Снегсби сморкается и сочувственно кашляетъ; въ это время слышится шумъ шаговъ, Беккетъ направляетъ свѣтъ фонаря на дверь и спрашиваетъ мистера Снегсби: -- Ну, что скажете о Голышѣ,-- онъ?
   -- Да, это Джо, отвѣчаетъ Снегсби.
   Въ кругѣ свѣта, который падаетъ на двери, появилась, точно колеблющееся изображеніе волшебнаго фонаря, фигура Джо, дрожащаго отъ мысли, что должно быть онъ провинился противъ требованіи закона, уйдя не достаточно далеко.
   Однако послѣ того, какъ мистеръ Снегсби завѣряетъ его успокоительнымъ тономъ:-- Это по одному выгодному для тебя дѣльцу, тебѣ заплатятъ,-- Джо приходитъ въ себя, и когда м-ръ Беккетъ уводитъ его изъ комнаты, чтобъ перемолвить два-три слова съ нимъ наединѣ, онъ повторяетъ свой разсказъ хотя и задыхаяясь, но вполнѣ удовлетворительно.
   -- Мы съ парнемъ столковались, все отлично, говорить вернувшись мистеръ Беккетъ.-- А теперь, мистеръ Снегсби, можно и въ путь отправляться.
   Но, во первыхъ, Джо долженъ докончить то, что по добротѣ души взялся исполнить,-- онъ передаетъ принесенное лекарство съ лаконическимъ наставленіемъ:-- "примешь все, какъ есть"; во вторыхъ, мистеръ Снегсби долженъ положить на столъ полукрону, -- панацею, которою онъ обыкновенно думаетъ исцѣлить всѣ скорби; въ третьихъ, мистеръ Беккетъ долженъ взять Джо за руку повыше локтя и подталкивать передъ собою,-- профессіональный пріемъ, безъ котораго онъ не можетъ обойтись, когда ведетъ подобнаго субъекта.
   Когда все это выполнено, выходятъ, пожелавъ женщинамъ покойной ночи, и еще разъ погружаются въ мракъ и зловоніе Тома-Отшельника. Идутъ опять такъ же, какъ добрались до этой норы; опять темныя личности, укрывающіяся въ развалинахъ, преслѣдуютъ ихъ свистками до самыхъ границъ Тома-Отшельника, гдѣ фонари вручаются Дэрби, и преслѣдователи, точно черти, обреченные на заточеніе въ предѣлахъ этой мѣстности, съ воемъ возвращаются вспять и исчезаютъ изъ вида. Скорымъ шагомъ идутъ по другимъ улицамъ, болѣе свѣтлымъ и чистымъ (никогда не казались онѣ мистеру Снегсби такими свѣтлыми и чистыми, какъ теперь), и наконецъ добираются до квартиры мистера Телькингорна.
   Взойдя на темное крыльцо (квартира мистера Телькингорна въ первомъ этажѣ), мистеръ Беккетъ вспоминаетъ, что ключъ отъ двери у него въ карманѣ и потому нѣтъ надобности звонить, но съ замкомъ онъ возится очень долго для человѣка опытнаго въ такого рода дѣлахъ, и отворяетъ дверь съ большимъ шумомъ. Можетъ быть онъ стучитъ нарочно, чтобъ дать знать кому слѣдуетъ о своемъ возвращеніи.
   Какъ бы то ни было, дверь наконецъ отперта.
   Входятъ въ переднюю, тамъ горитъ лампа, мистера Телькингорна нѣтъ въ той комнатѣ, гдѣ онъ вечеромъ распивалъ свое винцо, гдѣ онъ обыкновенно сидитъ, но свѣчи въ старомодныхъ серебряныхъ подсвѣчникахъ зажжены и ярко освѣщаютъ комнату. Мистеръ Беккетъ по прежнему крѣпко держитъ Джо повыше локтя и такъ пристально слѣдитъ за нимъ, что Снегсби кажется, будто у этого человѣка несмѣтное количество глазъ. Какъ только они вошли въ кабинетъ, Джо вздрагиваетъ и останавливается.
   -- Что съ тобой? спрашиваетъ его шепотомъ Беккетъ.
   -- Она!
   -- Кто?
   -- Дама.
   -- Посреди комнаты на самомъ освѣщенномъ мѣстѣ стоитъ женская фигура, закутанная вуалемъ, стоитъ молча и не двигаясь; она обращена лицомъ къ двери, но какъ будто не замѣчаетъ входящихъ и неподвижна, какъ статуя.
   -- Почемъ ты узналъ, что это та самая дама? громко спрашиваетъ сыщикъ.
   Пристально разглядывая незнакомку, Джо отвѣчаетъ:
   -- Я узналъ вуаль, шляпу и платье.
   -- Увѣренъ ли ты въ томъ? Взгляни еще разъ, говоритъ Беккетъ, наблюдая за нимъ съ величайшимъ вниманіемъ.
   -- Я и такъ гляжу во всѣ глаза. Это ея вуаль, шляпа и платье, отвѣчаетъ Джо.
   -- Ты мнѣ толковалъ что-то про кольца?
   -- Тутъ у нея такъ и сверкало, говоритъ Джо, проводя пальцами лѣвой руки по суставамъ правой и не спуская глазъ съ закутанной фигуры.
   Она снимаетъ перчатку и показываетъ ему правую руку.
   -- Что скажешь? спрашиваетъ мистеръ Беккетъ.
   Джо качаетъ головой:-- Кольца другія, да и рука не та.
   -- Что ты толкуешь! говорить Беккетъ, хотя очевидно онъ доволенъ, даже очень доволенъ.
   -- У той рука была бѣлѣе, нѣжнѣе и меньше.
   -- Ты скоро пожелаешь меня увѣрить, что я самъ себѣ маменька, отвѣчаетъ мистеръ Беккетъ.-- Помнишь ли голосъ той дамы?
   -- Кажется помню.
   Закутанная фигура говоритъ: -- Похожъ онъ на этотъ? Я буду говорить, сколько угодно, если ты не увѣренъ, тотъ ли это голосъ; похожъ?
   -- Совсѣмъ не похожъ, съ ужасомъ говоритъ Беккету Джо.
   -- Какъ же ты сказалъ, что это та самая дама?
   Джо въ полномъ недоумѣніи, хотя продолжаетъ твердить съ прежней увѣренностію свои запутанныя объясненія:
   -- Потому что вуаль, шляпа и платье, это все ея, а сама не она; не ея рука, кольца, голосъ, а вуаль, шляпа и платье ея, и на ней все сидѣло точно также, и ростъ такой же, какъ у той, что дала мнѣ соверенъ и улизнула.
   -- Ну, не много же отъ тебя толку! пренебрежительно говоритъ мистеръ Беккетъ: -- Все таки вотъ тебѣ пять шиллинговъ; придумай, какъ бы получше ихъ истратить, а о прочемъ не безпокойся.
   И Беккетъ, почти не двигая пальцами, перебрасываетъ монеты изъ одноніруки въ другую, точно фокусникъ -- это искусство ему тоже знакомо, но онъ употребляетъ его только, когда желаетъ щегольнуть ловкостью; потомъ онъ кладетъ деньги столбикомъ на ладонь мальчика и выводитъ его за дверь. Мистеръ Снегсби, который среди этой таинственности чувствуетъ себя далеко не въ своей тарелкѣ, остается одинъ съ закутанной фигурой, но черезъ секунду въ комнату входитъ мистеръ Телькингорнъ, вуаль подымается и дама оказывается француженкой съ довольно красивымъ лицомъ, іхотя въ выраженіи его есть что-то непріятное.
   -- Благодарю васъ, mademoiselle Гортензія, съ своимъ обычнымъ хладнокровіемъ говоритъ мистеръ Телькингорнъ -- больше я не стану васъ безпокоить по случаю этого пари.
   -- Вы будете настолько добры, сэръ, чтобъ помнить, что я теперь безъ мѣста? спрашиваетъ mademoiselle Гортензія.
   -- Конечно, конечно!
   -- И удостоите меня чести вашей личной рекомендаціи?
   -- Все, что могу, mademoiselle Гортензія.
   -- Одно слово мистера Телькингорна имѣетъ такую силу!
   -- Къ вашимъ услугамъ, mademoiselle.
   -- Примите увѣреніе въ моей глубокой благодарности, сэръ.
   -- Спокойной ночи.
   Mademoiselle Гортензія кланяется и выходитъ со свойственной француженкамъ граціей; мистеръ Беккетъ принимаетъ на себя обязанности церемоніймейстера, причемъ обнаруживаетъ такую-же ловкость и знаніе дѣла, какъ и во всемъ, за что онъ берется, и не безъ галантности провожаетъ ее по лѣстницѣ.
   -- Ну, Беккетъ? спрашиваетъ мистеръ Телькингорнъ, когда тотъ возвращается.
   -- Все вышло именно такъ, сэръ, какъ я предполагалъ. Несомнѣнно, что другая была въ этомъ платьѣ,-- мальчикъ съ большой точностью запомнилъ цвѣтъ платья и все прочее. Мистеръ Снегсби! Я далъ вамъ честное слово, что мальчикъ будетъ отпущенъ по добру по здорову. Такъ ли вышло?
   -- Да, сэръ, вы сдержали свое слово. И если я больше не нуженъ мистеру Телькингорну, то я думаю... такъ какъ женушка станетъ безпокоиться...
   -- Благодарю васъ, Снегсби, вы больше не нужны. Очень обязанъ вамъ за ваши хлопоты.
   -- Не за что, сэръ. Позвольте пожелать вамъ покойной ночи.
   Мистеръ Беккетъ провожаетъ его до дверей, нѣсколько разъ пожимаетъ ему руку и говоритъ:
   -- Мистеръ Снегсби, мнѣ особенно въ васъ нравится то, что отъ васъ трудно что нибудь вывѣдать. Вы не такой человѣкъ, сэръ. Разъ вы сознали, что поступили правильно, что не сдѣлали ничего дурного, вы перестаете думать о совершившемся, какъ будто ничего и не было, и дѣлу конецъ. Вотъ какъ вы поступаете.-- То есть, конечно, я долженъ такъ поступить, сэръ.
   -- Ахъ, вы несправедливы къ себѣ! Вы именно такъ и поступаете, какъ слѣдуетъ, какъ должны поступить, говоритъ мистеръ Беккетъ и опять жметъ ему руку съ особенной нѣжностью.-- Вотъ это-то и цѣнятъ въ человѣкѣ вашей профессіи.
   Мистеръ Снегсби бормочетъ какой-то подходящій отвѣтъ и отправляется домой, до такой степени смущенный событіями этого вечера, что не можетъ рѣшить, во снѣ или на яву онъ все это видѣлъ, во снѣ или на яву видитъ онъ теперь эти улицы, по которымъ идетъ, и этотъ мѣсяцъ, освѣщающій ему путь. Но вскорѣ передъ нимъ доказательство того, что все это дѣйствительность,-- несомнѣнное доказательство въ образѣ мистрисъ Снегсби, бодрствующей въ папильоткахъ и ночномъ чепцѣ. Она посылала уже Осу въ полицейскій участокъ съ офиціальнымъ заявленіемъ объ исчезновеніи мужа и втеченіе послѣднихъ двухъ часовъ съ величайшимъ совершенствомъ прошла черезъ всѣ степени обморока.
   И,-- какъ говоритъ съ большимъ чувствомъ маленькая женщина,-- вотъ ваша благодарность!
   

ГЛАВА XXIII.
Разсказъ Эсфири.

   Шесть пріятныхъ недѣль провели мы у мистера Бойторна и тогда только вернулись домой. За это время намъ часто случалось бывать въ паркѣ, гулять по лѣсу, не разъ, если было по пути, заходили мы въ домикъ, гдѣ укрывались отъ грозы, поболтать съ женою сторожа, но нигдѣ не встрѣчали леди Дэдлокъ; лишь по воскресеньямъ видѣли ее въ церкви. Много гостей перебывало за это время въ Чизни-Вудѣ. по, несмотря на прекрасныя лица, окружавшія миледи, ея лицо всегда производило на меня то же впечатлѣніе, какъ и въ первый разъ. Даже теперь я не могу отдать себѣ отчета,-- было ли это впечатлѣніе пріятное или тягостное, влекло ли меня къ ней, или отталкивало отъ нея, кажется, къ моему восхищенію примѣшивалась боязнь,-- знаю только, что въ ея присутствіи мои мысли всегда переносились назадъ, къ ранней порѣ моей жизни.
   Не разъ мнѣ казалось, что и она также интересуется мною, что мое присутствіе, хотя можетъ быть нѣсколько иначе, но тоже волнуетъ ее; когда же я взглядывала нѣ нее и видѣла се такой невозмутимой и неприступной, такой далекой отъ пеня, я чувствовала, что мое предположеніе нелѣпо. Мнѣ казалось непростительной слабостью поддаваться странному впечатлѣнію, которое она на меня производила, и я изо всѣхъ силъ старалась не поддаваться.
   Кажется, здѣсь умѣстно будетъ упомянуть объ одномъ случаѣ. происшедшемъ незадолго до того, какъ мы оставили домъ мистера Бойторна.
   Мы съ Адой гуляли въ саду, когда намъ сказали, что кто-то желаетъ говорить со мною; войдя въ маленькую столовую, я увидѣла горничную миледи, ту самую француженку, которая въ тотъ день, когда насъ застигла гроза, сняла башмаки и отправились въ замокъ босикомъ по мокрой травѣ.
   -- Mademoiselle!-- начала она, пронизывая меня своимъ колючимъ взглядомъ: впрочемъ, видъ ея былъ самый любезный и въ манерѣ не было ни подобострастія, ни дерзости.-- Являясь сюда, я позволила себѣ слишкомъ большую смѣлость, но вы такъ добры, mademoiselle, что навѣрное извините меня.
   -- Вамъ не въ чемъ извиняться: мнѣ передали, что вы желаете говорить со мною?
   -- Да, mademoiselle. Тысячу разъ благодарю за согласіе. Вы позволите мнѣ говорить, не такъ-ли?
   Она говорила быстро, самымъ непринужденнымъ тономъ.
   -- Разумѣется, сдѣлайте милость,-- отвѣтила я.
   -- Вы такъ любезны, mademoiselle! Выслушайте же меня пожалуйста. Я оставила миледи, мы съ ней не могли поладить: миледи такъ горда, такъ высокомѣрна. Pardon! Вы совершенно правы, mademoiselle,-- быстро прибавила она, угадавъ, что я хочу сказать, лишь только я успѣла подумать,-- конечно, я не должна бы являться къ вамъ съ жалобами на миледи. Но больше я не скажу ни слова, кромѣ того, что миледи горда и высокомѣрна. Это всему свѣту извѣстно.
   -- Пожалуйста къ дѣлу.
   -- Сію минуту. Я такъ благодарна вамъ, mademoiselle, за вашу любезность. Mademoiselle, я невыразимо желаю поступить въ услуженіе къ молодой леди, такой же доброй, прекрасной, благовоспитанной, какъ вы. Вы настоящій ангелъ! Ахъ, если бъ я имѣла честь служить вамъ!
   -- Очень сожалѣю... начала было я.
   -- Не отказывайте мнѣ впередъ, mademoiselle! И ея тонкія черныя брови нахмурились.-- Не отнимайте у меня надежды. Я знаю, что мѣсто у васъ будетъ болѣе скромное, чѣмъ оставленное мною: придется жить въ деревнѣ, ничего не значитъ,-- именно этого я и желаю. Я знаю, что буду получать меньше жалованья, но я удовольствуюсь и малымъ.
   -- Увѣряю васъ, я не держу горничной, -- отвѣтила я, смутясь при одной мысли имѣть при себѣ такую служанку.
   -- Ахъ, mademoiselle, почему же? Вы имѣли бы вполнѣ преданную вамъ женщину, которая съ восторгомъ служила бы вамъ, честную, старательную, вѣрную. Mademoiselle, я всѣмъ сердцемъ желаю поступить къ вамъ; о деньгахъ не будемъ говорить, берите меня такъ, даромъ.
   Она говорила съ такимъ необыкновеннымъ пыломъ, что просто пугала меня; я невольно отступила назадъ, но она въ своемъ увлеченіи, казалось, этого не замѣчала и продолжала приставать ко мнѣ, говоря быстро, хотя и сдержаннымъ голосомъ, держась изящно и вполнѣ прилично.
   -- Mademoiselle! Я родомъ съ юга; мы народъ горячій, умѣемъ сильно любить и страстно ненавидѣть. Миледи была слишкомъ горда для меня, а я для нея, -- теперь это дѣло прошлое, конченное. Примите меня въ услуженіе, и я буду служить вамъ вѣрой и правдой. Я сдѣлаю для васъ больше, чѣмъ вы можете себѣ представить. Но все еще молчаніе! Mademoiselle, я сдѣлаю все, что только возможно. Если вы примете мои услуги, вы не раскаетесь, я буду служить вамъ хорошо. Вы даже не знаете, какъ я буду служить вамъ!
   Пока я объясняла, почему мнѣ невозможно взять ее,-- при чемъ я не сочла нужнымъ прибавить, какъ мало желала этого,-- она упорно смотрѣла на меня съ такимъ выраженіемъ, что мнѣ казалось, я вижу передъ собою одну изъ тѣхъ женщинъ, которыя встрѣчались на Парижскихъ улицахъ въ эпоху террора. Она выслушала меня, ни словомъ не прерывая, и потомъ сказала своимъ пріятнымъ акцентомъ и самымъ кроткимъ голосомъ:
   -- Кончено! Вы не дадите мнѣ иного отвѣта! Очень жаль; я должна отправиться въ другое мѣсто искать того, чего не нашла здѣсь. Позвольте мнѣ поцѣловать вашу руку.
   Коснувшись моей руки, она кажется успѣла въ одно мгновеніе разглядѣть на ней каждую жилку и посмотрѣла на меня еще внимательнѣе прежняго. Сдѣлавъ послѣдній реверансъ, она спросила:
   -- Кажется, я удивила васъ, mademoiselle, въ тотъ день, когда была гроза?|
   -- Признаюсь, всѣ мы были изумлены.
   -- Я дала себѣ тогда обѣтъ, отвѣтила она, улыбаясь,-- и хотѣла запечатлѣть въ своей памяти, что должна его сдержать. И я сдержу его. Adieu, mademoiselle!
   Такъ кончилось наше свиданіе, и какъ я была рада, что оно кончилось!
   Должно быть она вскорѣ удалилась изъ тѣхъ мѣстъ, потому что больше я ее не встрѣчала. Теперь ничто не нарушало спокойствія этихъ пріятныхъ лѣтнихъ дней; какъ я уже говорила, когда шесть недѣль прошли, мы вернулись въ Холодный домъ.
   Ричардъ пріѣзжалъ къ намъ аккуратно каждую недѣлю въ субботу или воскресенье и оставался до понедѣльника; кромѣ того, иногда совершенно неожиданно среди недѣли онъ пріѣзжалъ верхомъ и, проведя вечеръ съ нами, уѣзжалъ рано утромъ на слѣдующій день. Онъ былъ такой же оживленный, какъ всегда, говорилъ, что занимается усердно, но въ глубинѣ души я не совсѣмъ была довольна имъ: мнѣ казалось, что его рвеніе направлено не туда, куда слѣдуетъ; я была убѣждена, что ни къ чему, кромѣ призрачныхъ надеждъ, не приведутъ его занятія роковымъ процессомъ, причинившимъ уже столько горя и несчастій. Теперь, по словамъ Ричарда, онъ постигъ самую суть этой загадки,-- ничего нѣтъ проще, какъ устроить, чтобъ завѣщаніе, по которому ему и Адѣ достается не знаю ужъ сколько именно тысячъ фунтовъ, наконецъ было утверждено, если только въ Канцлерскомъ судѣ есть хоть капля здраваго смысла и справедливости (о, какъ страшно звучало въ моихъ ушахъ это слово "если"!), и счастливая развязка не замедлитъ послѣдовать въ самомъ непродолжительномъ времени. Въ доказательство онъ приводилъ всѣ аргументы, вычитанные имъ по этому вопросу, и каждый изъ нихъ укрѣплялъ его въ этомъ ослѣпленіи. Ричардъ сдѣлался завсегдатаемъ въ Канцлерскомъ судѣ, онъ говорилъ, что каждый день встрѣчаетъ тамъ миссъ Флайтъ и бесѣдуетъ съ ней,-- что ему удалось заслужить ея благосклонность, и хотя онъ посмѣивается надъ нею, по жалѣетъ ее всѣмъ сердцемъ. Но ни разу не подумалъ онъ, что роковая цѣпь соединяетъ его цвѣтущую молодость съ ея увядшей старостью,-- его надежды, свободныя, какъ вѣтеръ, съ ея птицами, запертыми въ клѣтки, съ ея холоднымъ и голоднымъ чердакомъ, съ ея разстроеннымъ умомъ.
   Ада любила Ричарда такъ сильно, что у нея не могло явиться никакихъ сомнѣній по поводу того, что онъ говорилъ или дѣлалъ; опекунъ хотя и часто жаловался на восточный вѣтеръ, хотя чаще обыкновеннаго бывалъ въ ворчальнѣ, но хранилъ строгое молчаніе по этому предмету; поэтому, когда по просьбѣ Кадди и Джеллиби я должна была отправиться въ Лондонъ, я написала Ричарду, чтобъ онъ встрѣтилъ меня въ конторѣ дилижансовъ, думая, что мы можемъ поговорить на свободѣ.
   Когда я пріѣхала, онъ ужъ ждалъ меня; мы вышли, взявшись подъ руку, и при первой возможности заговорить съ нимъ серьезно, я спрашивала:
   -- Ну, Ричардъ, какъ вамъ кажется, на этотъ разъ ваше рѣшеніе прочно?
   -- О да, голубушка, все идетъ прекрасно.
   -- Но рѣшеніе ваше прочно?
   -- Что вы подъ этимъ подразумѣваете? спросилъ Ричардъ, весело засмѣявшись.
   -- Я спрашиваю относительно юриспруденціи.
   -- О все идетъ отлично.
   -- Вѣдь и раньше вы говорили то же, милый Ричардъ.
   -- По вашему такой отвѣтъ не годится, а? Ну, пожалуй, это и правда. Вы хотите узнать, окончательно ли я остановился на юриспруденціи?
   Да -- Какъ же я могу окончательно остановиться на этомъ?-- И, желая показать трудность рѣшенія такого вопроса, Ричардъ сдѣлалъ выразительное удареніе на словѣ "окончательно".-- Можно ли что нибудь рѣшать окончательно, пока не рѣшено дѣло,-- подъ этимъ словомъ я подразумеваю запрещенный предметъ.
   -- А вы думаете, что оно когда нибудь рѣшится?
   -- По крайней мѣрѣ мнѣ такъ сдается.
   Нѣкоторое время мы шли молча, наконецъ Ричардъ заговорилъ съ той откровенностью, которая такъ къ нему располагала:
   -- Дорогая Есфирь, я понимаю васъ и отъ всего сердца желалъ бы быть болѣе постояннымъ,-- разумѣется не относикльно Ады, которую люблю съ каждымъ днемъ все больше и больше,-- но по отношенію къ самому себѣ; я не умѣю ясно выразить свою мысль, но вы понимаете, что я хочу сказать. Ужь я человѣкъ болѣе постоянный, я уцѣпился бы изо всѣхъ силъ за Беждера или за Кенджа и Карбоя, занимался бы ровно и систематически, не надѣлалъ бы долговъ...
   -- У васъ есть долги, Ричардъ?
   -- Да, небольшіе... Я сталъ немного играть на бильярдѣ, ну и многое тому подобное... теперь, когда вы узнали, вы презираете меня, Эсфпрь, не правда ли?
   -- Вы отлично знаете, что нѣтъ.
   -- Вы лучше относитесь ко мнѣ, чѣмъ я самъ. Меня страшно мучитъ, что у меня нѣтъ постоянства, но, дорогая Эсфирь, откуда же мнѣ его взять? Если бъ вы поселились въ недостроенномъ домѣ, вы не могли бы прочно располагать въ немъ; если бъ вы были осуждены оставлять неоконченнымъ все, за что ни возьметесь, вамъ было бы трудно взяться за что бы то ни было,--такъ и со мною. Я родился и выросъ среди превратностей этого безконечнаго процесса; вліяніе его на меня началось еще съ той поры, когда я не зналъ хорошенько, что значитъ слово судъ, и продолжается до сихъ поръ. Вотъ я и вышелъ такимъ, какъ есть,-- человѣкомъ, который по временамъ сознаетъ, что онъ вовсе недостоинъ любви та кого преданнаго существа, какъ кузина Ада.
   Мѣсто, гдѣ мы находились, было уединенное; закрывъ глаза руками, онъ зарыдалъ при послѣднихъ словахъ.
   -- О, Ричардъ, не горюйте! У васъ благородная натура, любовь Ады придастъ вамъ силъ на борьбу съ собою.
   -- Знаю, дорогая Эсфирь, знаю все это, проговорилъ онъ, сжимая мою руку.-- Не обращайте вниманія на мою слабость. Давно ужъ у меня это лежитъ на душѣ много разъ хотѣлъ я поговорить съ вами, но или случая не было или мужества не хватало. Я знаю, что мысль объ Адѣ должна поддерживать меня, а выходитъ не такъ,--даже и тутъ мнѣ не хватаетъ твердости. Я люблю Аду, готовъ за нее жизнь отдать, а дѣлаю зло и ей и себѣ каждый день, каждый часъ. Но такъ не можетъ продолжатся вѣчно: дѣло будетъ слушаться послѣдній разъ и рѣшится въ нашу пользу, тогда вы и Ада увидите, какимъ я могу быть!
   Мнѣ было мучительно слышать его рыданія и видѣть его слезы, но оживленіе, съ которымъ онъ произнесъ послѣднія слова, надежда, звучавшая въ нихъ, опечалили меня еще больше.
   -- Эсфирь, я хорошо разсмотрѣлъ всѣ бумаги, я рылся въ нихъ цѣлые мѣсяцы, продолжалъ онъ и обычная веселость опять вернулась къ нему,--можете быть увѣрены, что ми выйдемъ изъ процесса побѣдителями. Правда, процессъ тянулся долгіе годы, но тѣмъ больше вѣроятности, что мы вскорѣ дождемся его окончанія. Теперь наше дѣло опять стоитъ на очереди, скоро наконецъ послѣдуетъ благополучная развязка, и тогда увидите!
   Вспомнивъ, что, говоря о Кенджѣ и Карбоѣ, онъ включилъ ихъ въ одну категорію съ мистеромъ Беджеромъ, я спросила, когда онъ намѣренъ зачислиться въ Линкольнъ-Иннъ.
   -- Опять! Я совсѣмъ не думаю зачисляться въ эту корпорацію отвѣчалъ онъ съ видимымъ усиліемъ,-- довольно съ меня! Поработавши, какъ каторжный, надъ процессомъ Джерндайсовъ, я по горло насытился юриспруденціей и убѣдился, что не могу полюбить ее; кромѣ того я становлюсь еще болѣе нерѣшительнымъ оттого, что постоянно присутствую на мѣстѣ дѣйствія!.. и къ нему вернулся прежній, самоувѣренный тонъ.-- И такъ, весьма естественно, что теперь мои помыслы устремились... куда, какъ вы думаете?
   -- Не могу себѣ представить!
   -- Не смотрите такъ серьезно, дорогая Эсфирь. Я увѣренъ, что придумалъ самое лучшее, что могу сдѣлать. Такъ какъ я не нуждаюсь въ профессіи, которая давала бы средства къ жизни, потому что, когда процессъ кончится, я буду обезпеченъ, то и считаю эту карьеру, которая по характеру своему тоже болѣе или менѣе непостоянна, соотвѣтствующей тѣмъ условіямъ, въ какихъ я временно нахожусь, -- какъ нельзя болѣе соотвѣтствующей могу сказать. Такъ куда же всего естественнѣе было обратиться моимъ помысламъ?
   Я взглянула на него съ недоумѣніемъ и отрицательно покачала головой.
   -- Какъ, а военная служба! отвѣтилъ Ричардъ съ глубокимъ убѣжденіемъ.
   -- Военная служба? переспросила я.
   -- Разумѣется, военная служба! Для этого надо только выправить патентъ, вотъ и все.
   И онъ пустился въ объясненія, подтверждая ихъ вычисленіями, приготовленными заранѣе въ его записной книжкѣ; предположимъ, что онъ сдѣлаетъ въ шесть мѣсяцевъ, скажемъ, двѣсти фунтовъ долгу; въ такой же періодъ времени, служа въ арміи, онъ не задолжаетъ ни копейки, если твердо на это рѣшится; такимъ образомъ, поступивъ въ военную службу, онъ сберегаетъ четыреста фунтовъ въ годъ, т. е. въ пять лѣтъ двѣ тысячи фунтовъ,-- сумму значительную. Потомъ онъ заговорилъ о жертвѣ, которую приноситъ, разлучаясь на время съ Адой, о своей твердой рѣшимости вознаградить ея любовь, упрочить ея счастіе, побѣдить свои недостатки, пріобрѣсти устойчивость, которой ему не достаетъ; заговорилъ съ такой искренностью и простодушіемъ, что я почувствовала, какъ мучительно больно сжимается мое сердце. Я думала о томъ, чѣмъ это кончится, если такъ быстро, такъ безповоротно отразилась на лучшихъ свойствахъ его души роковая зараза, которая губила все, къ чему прикасалась.
   Со всей пылкостью, на которую была способна, съ послѣдней искрой надежды, которая у меня еще сохранилась, я заговорила съ Ричардомъ; ради Ады я умоляла его не возлагать никакихъ упованій на Канцлерскій судъ. Ричардъ охотно соглашался со всѣмъ, что я говорила, краснорѣчиво громилъ Палату и все съ ней связанное, рисовалъ въ блестящихъ краскахъ, какимъ онъ станетъ... увы! тогда, когда злополучный процессъ выпуститъ его изъ своихъ когтей. Нашъ разворь продолжался долго, но въ сущности мы все топтались на одномъ мѣстѣ.
   Нуконецъ мы пошли къ Сого-Скверу, гдѣ должна была ждать меня Каролина, назначившая это мѣсто потому, что тутъ мы могли поговорить спокойно, и потому еще, что оно неподалеку отъ Ньюменъ-Стрита. Кадди была въ томъ садикѣ, что въ центрѣ сквера,.и, увидавъ меня, поспѣшила къ намъ на встрѣчу. Перекинувшись съ нею нѣсколькими шутливыми фразами, Ричардъ оставилъ насъ вдвоемъ.
   -- У Принца есть ученикъ, черезъ котораго онъ досталъ ключъ отъ сада; если вы не прочь погулять тутъ со мною, мы запремъ калитку изнутри, и я могу на свободѣ разсказать вамъ то, для чего мнѣ понадобилось выписать сюда мою милую голубушку.
   -- И прекрасно, душечка, вы не могли сдѣлать ничего лучше.
   Кадди нѣжно поцѣловала меня, заперла калитку и, взявшись за руки мы стали расхаживать по саду; Кадди была въ полномъ восторгѣ отъ нашего таинственнаго свиданія.
   -- Видите-ли Эсфирь: послѣ того, какъ вы сказали, что я сдѣлаю дурно, выйдя замужъ безъ вѣдома мамы, и что нехорошо, тоже оставлять ее въ полномъ невѣдѣніи относительно нашей помолвки,-- хотя, должна признаться, я не вѣрю, чтобъ мамаша много думала обо мнѣ,-- я рѣшила, что слѣдуетъ сообщить ваше мнѣніе Принцу. Во первыхъ потому, что я стараюсь примѣнять къ дѣлу все, что вы мнѣ совѣтуете; во вторыхъ, потому, что у меня нѣтъ секретовъ отъ Принца.
   -- Ну, чтожъ Кадди, онъ одобрилъ?
   -- О, голубушка моя! Увѣряю васъ, онъ одобритъ все, что бы вы ни сказали. Вы не имѣете ни малѣйшаго представленія о томъ, какого онъ о васъ мнѣнія!
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   -- Право! Другая на моемъ мѣстѣ стала бы ревновать его къ вамъ, засмѣялась Кадди, лукаво покачавъ головой,-- но меня это только радуетъ, потому что вы -- первый другъ, который встрѣтился мнѣ въ жизни, и лучшій другъ, какой когда-нибудь у меня будетъ; по моему никто не можетъ уважать и любить васъ слишкомъ много.
   -- Честное слово, Кадди, это какой-то общій заговоръ противъ меня; вы всѣ поставили себѣ цѣлью захвалить меня! Но что же дальше?
   -- Сейчасъ скажу, и Кадди довѣрчиво скрестила свои руки на моей шеѣ.-- Ну, долго мы говорили объ этомъ, и я сказала: Принцъ, такъ какъ миссъ Соммерсонъ...
   -- Неужели вы такъ и назвали меня: миссъ Соммерсонъ.
   Нѣтъ, конечно! я сказала Эсфирь, вскричала Кадди съ просіявшимъ лицомъ.-- Я сказала Принцу: такъ какъ Эсфирь такого мнѣнія, Принцъ, и постоянно продолжаетъ намекать на то же въ тѣхъ милыхъ записочкахъ, которыя вы такъ любите слушать, когда я читаю ихъ вамъ, то я рѣшила открыть всю правду мамѣ, когда вы найдете удобнымъ. И мнѣ кажется, Принцъ, Эсфирь думаетъ, что лучше, честнѣе и благороднѣе будетъ сказать вамъ обо всемъ своему отцу.
   -- Да, душечка, конечно, Эсфирь такъ думаетъ.
   -- Вотъ видите ли, я была права! воскликнула Кадди.-- Ну, это очень встревожило Принца,-- не потому, чтобъ онъ сомнѣвался въ себѣ,-- а потому, что онъ питаетъ такое глубокое уваженіе къ старому мистеру Тервейдропу и боится, что при этой вѣсти у отца можетъ сдѣлаться разрывъ сердца, или онъ упадетъ безъ чувствъ и вообще будетъ страшно пораженъ. Принцъ боится, что отецъ сочтетъ это непочтительностью въ себѣ и испытаетъ сильное потрясеніе, потому что, понимаете-ли, по своей утонченной натурѣ старый мистеръ Тервейдропъ крайне чувствителенъ и впечатлителенъ.
   -- Будто?
   -- Ужасно впечатлителенъ!-- Принцъ мнѣ говорилъ. Такъ вотъ всѣ эти соображенія заставили мое милое дитя,-- я не хотѣла сказать этого при васъ, Эсфирь, я часто называю Принца мое милое дитя... оправдывалась Кадди, сильно покраснѣвъ.
   Я засмѣялась. Она тоже смѣялась и краснѣла, потомъ продолжала:
   -- Эти соображенія заставили его...
   -- Заставили кого?
   -- О, какая вы злая! упрекнула меня Кадди, и лицо ея запылало пуще прежняго,-- милое дитя, если ужъ вамъ такъ хочется! Эти соображенія заставили его мучиться цѣлыя недѣли и откладывать объясненіе со дня на день. Наконецъ онъ сказалъ мнѣ: "Кадди, мнѣ кажется, будетъ легче начать разговоръ, если миссъ Соммерсонъ, которая пользуется расположеніемъ моего отца, согласится при этомъ присутствовать", и я пообѣщала ему, что попрошу васъ..." И посмотрѣвъ на меня робкимъ, по полнымъ надежды взглядомъ, она прибавила:-- Кромѣ того, я положила себѣ,-- въ случаѣ, если вы согласитесь,-- просить васъ отправиться послѣ со мною къ мамѣ. Вотъ что я подразумѣвала въ своей запискѣ, когда писала, что собираюсь просить у васъ большого одолженія и помощи. Если вы, Эсфирь, согласитесь оказать мнѣ эту услугу, мы оба вамъ будемъ ужасно благодарны.
   -- Дайте подумать, Кадди, отвѣчала я, притворившись, что мнѣ надо обсудить этотъ вопросъ.-- Правду сказать, я думаю, что, еслибъ понадобилось, я согласилась бы сдѣлать для васъ и побольше этого. Я готова къ услугамъ вашимъ и вашего милаго дитяти всегда, когда вамъ угодно.
   Этотъ отвѣтъ привелъ Каролину въ совершенный восторгъ,-- я думаю, никто въ мірѣ не умѣлъ цѣнить такъ, какъ она, всякой незначительной услуги, самаго ничтожнаго одолженія. Мы прошлись раза два по саду, пока Кадди надѣвала новенькія перчатки и оправляла свой туалетъ, чтобы быть достойною "образца изящества" и не потерять въ его мнѣніи; затѣмъ мы отправились прямо въ Ньюменъ-Стритъ. Разумѣется, Принцъ былъ по обыкновенію занять урокомъ. Когда мы вошли, онъ занимался съ дѣвочкой, подающей очень мало надеждъ, неуклюжей какъ чурбанъ, съ надутымъ лицомъ и глухимъ голосомъ; при ней состояла чопорная мамаша, у которой былъ такой видъ, точно она чѣмъ-то недовольна. Смущеніе, въ которое нашъ приходъ повергъ учителя, конечно не содѣйствовало успѣшности преподаванія, и хотя урокъ продолжался, но толку выходило очень мало; наконецъ дѣвочка перемѣнила башмаки, накинула шаль, чтобъ закрыть бѣлое кисейное платье, и ушла вмѣстѣ со своей мамашей.
   Обмѣнявшись предварительно нѣсколькими словами, мы пошли разыскивать старика, и нашли въ единственной удобной комнатѣ во всемъ домѣ,-- его собственной. Онъ сидѣлъ на софѣ съ атрибутами своего изящества, шляпою и перчатками, и, подкрѣпляя себя легкой закуской, должно быть въ антрактахъ не торопясь совершалъ свой туалетъ, потому-что передъ нимъ стоялъ нессесеръ и лежали щетки и прочія туалетныя принадлежности,-- все самаго изящнаго разбора.
   -- Отецъ! Миссъ Соммерсонъ, миссъ Джеллиби.
   Польщенъ! Очарованъ! произнесъ мистеръ Тервейдропъ, вставая съ мѣста, и, приподнявъ плечи, отвѣсилъ намъ свой обычный поклонъ.-- Прошу! (онъ подвинулъ намъ стулья). Садитесь! (Онъ поцѣловалъ кончики пальцевъ лѣвой перчатки). Я въ полномъ восторгѣ. (И закативъ глаза, онъ сталъ ворочать бѣлками)!-- Мой скромный пріютъ превратился въ Эдемъ! (И онъ усѣлся на софу такъ, какъ кромѣ него не могъ бы сдѣлать ни одинъ джентльменъ во всей Европѣ).
   -- Опять застаете вы насъ, миссъ Соммерсонъ, среди тѣхъ же скромныхъ занятій: шлифуемъ, шлифуемъ! Опять прекрасный полъ поощряетъ и награждаетъ насъ, благосклонно удостоивая счастьемъ своего присутствія. Въ такія времена, какъ нынѣшнія, когда замѣчается страшный упадокъ въ отношеніи граціи со временъ Его Королевскаго Высочества принца Регента, моего патрона, смѣю сказать, особенно пріятно бываетъ узнать, что изящество еще не вполнѣ попрано ногами жалкихъ ремесленниковъ и есть нѣкоторая надежда, что оно можетъ ожить, согрѣтое улыбкой красоты.
   Я промолчала, не найдя ничего подходящаго для отвѣта; онъ граціозно взялъ щепотку табаку.
   -- Дорогой сынъ мой, послѣ полудня у тебя четыре урока. Совѣтую тебѣ закусить сандвичами и спѣшить.
   -- Благодарю васъ, папенька, я поспѣю. Милый папенька, могу ли просить васъ выслушать хладнокровно то, что я сейчасъ вамъ скажу?
   -- Праведное небо! воскликнулъ образецъ изящества, блѣднѣя отъ ужаса, потому что Принцъ и Кадди, взявшись за руки, опустились передъ нимъ на колѣни.
   -- Что такое? Въ здравомъ ли вы умѣ? Что это значитъ?
   -- Папенька! кротко отвѣтилъ Принцъ:-- я люблю ее, мы обручены.
   -- Обручены! пролепеталъ мистеръ Тервейдропъ и, прислонившись къ спинкѣ дивана, прикрылъ глаза рукою.-- Мое сердце пронзено стрѣлой, пущенной рукой родного сына!
   Принцъ продолжалъ, путаясь на каждомъ словѣ:
   -- Мы обручены уже давно... миссъ Соммерсонъ, узнавъ объ этомъ, посовѣтовала объявить обо всемъ вамъ, и была такъ добра, что согласилась присутствовать при этомъ. Папенька! Миссъ Джеллиби питаетъ къ вамъ глубокое уваженіе....
   Мистеръ Тервейдропъ застоналъ.
   -- О, умоляю васъ, умоляю васъ, успокойтесь, папенька! И Принцъ торопливо прибавилъ:-- Миссъ Джеллиби питаетъ къ вамъ глубочайшее уваженіе, забота о вашемъ спокойствіи будетъ всегда первой нашей обязанностью.
   Мистеръ Тервейдропъ зарыдалъ.
   -- Успокойтесь, папенька, умоляю васъ! восклицалъ Принцъ.
   -- Сынъ мой! счастлива твоя святая мать, что ей не пришлось испытать этого удара. Разите глубже, не щадите! Убивайте на-повалъ!
   -- О, не говорите такъ, папенька! умолялъ Принцъ, заливаясь слезами.-- Вы разбиваете мнѣ сердце. Увѣряю васъ, что первое, чего мы желаемъ и къ чему будемъ стремиться -- вашъ комфортъ. Каролина и я никогда не забудемъ своихъ обязанностей, она считаетъ своимъ долгомъ то, что я считаю своимъ,-- мы часто объ этомъ бесѣдовали. Съ вашего одобренія и согласія, папенька, мы дадимъ обѣтъ сдѣлать вашу жизнь пріятной и счастливой.
   -- Рази глубже, рази на-повалъ, продолжалъ бормотать мистеръ Тервейдропъ, но, мнѣ казалось, внимательно прислушивался къ словамъ сына.
   -- Милый, дорогой папенька, мы хорошо понимаемъ, что вы привыкли къ маленькимъ удобствамъ и имѣете на нихъ право; первой нашей заботой будетъ доставить вамъ эти удобства; мы поставимъ себѣ за честь, чтобы вы ни въ чемъ не нуждались. Если вы осчастливите насъ своимъ согласіемъ и дадите свое благословеніе, мы будемъ ждать со свадьбой, сколько вы назначите, и когда женимся, то, разумѣется, ваше благополучіе будетъ для насъ всегда на первомъ планѣ. Вы всегда будете главой дома и хозяиномъ здѣсь; мы хорошо сознаемъ, что съ нашей стороны было бы преступленіемъ, еслибъ мы, забывъ свои обязанности, не стали изо всѣхъ силъ стараться сдѣлать вашу жизнь пріятной.
   Мистеръ Тервейдропъ переживалъ жестокія внутреннія терзанія.
   Наконецъ, пыхтя и отдуваясь въ своемъ тѣсномъ галстухѣ, онъ выпрямился, принялъ подобающую позу на софѣ, предъ нами предстало безукоризненное воплощеніе благороднаго отца.
   -- Сынъ мой! Дѣти мои! Не могу противиться вашимъ просьбамъ, будьте счастливы! произнесъ онъ.
   Никогда не видѣла я ничего подобнаго той картинѣ, которую представлялъ этотъ старикъ, когда благосклонно помогалъ встать своей будущей невѣсткѣ и протягивалъ руку сыну, который почтительно и съ трогательной благодарностью поднесъ ее къ губамъ.
   -- Дѣти мои! началъ мистеръ Тервейдропъ, усадивъ Каролину подлѣ себя и отечески обнявъ ее лѣвой рукой, а правой упершись въ бокъ.-- Сынъ мой, дочь моя! ваше счастье будемъ моей главной заботой, я буду стоять на стражѣ его. Вы всегда будете жить у меня (вѣроятно онъ подразумѣвалъ: я всегда буду жить у васъ). Отнынѣ этотъ домъ вашъ столько же, сколько и мой, считайте его своимъ. Дай Богъ, чтобъ еще много лѣтъ вы раздѣляли его со мной!
   Дѣйствіе его изящныхъ пріемовъ было такъ могущественно, что Принцъ и Кадди были совершенно подавлены благодарностью, какъ будто онъ совершалъ въ ихъ пользу величайшее самопожертвованіе, а не пристраивался къ нимъ на хлѣба на всю жизнь.
   -- Что касается меня, дѣти, я въ той порѣ, когда листья блекнуть и желтѣютъ, и нельзя сказать, долго ли будутъ влачить жизнь эти послѣдніе останки истиннаго джентльменства въ нашъ вѣкъ ткачей и прядильщиковъ. Но пока продлятся дни мои, я долженъ отдавать свой долгъ обществу и буду по обыкновенію появляться въ городѣ. Мои потребности ограничены и просты: вотъ эта скромная комнатка, необходимые предметы для моего туалета, легкій завтракъ и скромный обѣдъ -- съ меня и достаточно. Разсчитывая на вашу привязанность въ соединеніи съ чувствомъ долга, я возлагаю на васъ удовлетвореніе этихъ потребностей, а объ остальномъ позабочусь самъ.
   Они были буквально подавлены такимъ необкновеннымъ великодушіемъ.
   -- Сыпь мой, въ отношеніи того, чего тебѣ не достаетъ,-- изящества, съ которымъ надо родиться, которое можно развить воспитаніемъ, но нельзя пріобрѣсти, разъ его нѣтъ,-- ты можешь положиться на меня. Я вѣренъ своему призванію со временъ блаженной памяти Его Королевскаго Высочества принца Регента, и не покину его! Нѣтъ мой сынъ! Если ты хоть-сколько нибудь гордишься скромнымъ положеніемъ, которое занимаетъ твой отецъ, будь увѣренъ, что оно никогда не затмится. У^тебя, Принцъ, качества совсѣмъ другія -- не можемъ же мы всѣ быть одинаковы, желать этого было бы неблагоразумно,-- работай будь, трудолюбивъ, добывай деньги и старайся расширить, на сколько возможно, кругъ своихъ учениковъ
   -- Расчитывайте на меня, милый папенька, я сдѣлаю все, что отъ меня будетъ зависѣть.
   -- Въ этомъ я не сомнѣваюсь: у тебя нѣтъ блестящихъ качествъ, сынъ мой, но ты трудолюбивъ и терпѣливъ. И такъ, дѣти мои, по примѣру святой женщины, на жизненномъ пути которой я имѣлъ счастье зажечь нѣсколько свѣтлыхъ лучей, заботьтесь о процвѣтаніи нашихъ классовъ, старайтесь удовлетворять мои скромныя потребности, и да благословитъ васъ Богъ!
   Въ честь необыкновеннаго событія, мистеръ Тервейдропъ сдѣлался до того любезенъ, что я спросила Каролину, не пора ли намъ отправляться въ Тевисъ-Иннъ, если мы собираемся туда сегодня. Мы наконецъ ушли, разумѣется послѣ того, какъ помолвленные нѣжно простились другъ съ другомъ; Каролина была на верху блаженства и всю дорогу разсыпалась въ такихъ горячихъ похвалахъ старому мистеру Тервейдропу, что я ни за что не рѣшилась бы сказать ей ни одного слова ему въ осужденіе.
   На окнахъ дома въ Тевисъ-Ипнѣ были наклеены билетики съ извѣщеніемъ, что онъ отдается внаймы; самъ домъ казался еще грязнѣе, мрачнѣе, еще непрезентабельнѣе прежняго. Дня за два передъ этимъ имя мистера Джеллиби появилось въ спискѣ банкротовъ. Онъ былъ въ столовой съ двумя какими-то джентльменами, которые съ помощью счетныхъ книгъ, синихъ мѣшковъ и бумагъ, наваленныхъ цѣлыми грудами, дѣлали отчаянныя усилія распутать его дѣла, самъ онъ, какъ мнѣ показалось, когда Кадди по ошибкѣ ввела меня въ эту комнату, совершенно отказывался понимать въ нихъ хоть что нибудь и сидѣлъ безмолвно и безучастно на углу большого обѣденнаго стола.
   Дѣти шумѣли въ кухнѣ совершенно однѣ; поднявшись наверхъ, въ комнату хозяйки дома, мы застали ее занятой обширной корреспонденціей: она распечатывала, прочитывала и сортировала письма, весь полъ вокругъ былъ усѣянъ лоскутками бумаги. Она была такъ погружена въ свои занятія, что хоть и посмотрѣла на меня тѣмъ страннымъ взглядомъ своихъ блестящихъ глазъ, который какъ будто виталъ гдѣ-то въ другомъ мірѣ, но не сразу узнала меня.
   -- А! миссъ Соммерсонъ! сказала она наконецъ.-- А я думала совсѣмъ о другомъ. Надѣюсь, вы здоровы? Очень рада васъ видѣть. Какъ поживаетъ мистеръ Джерндайсъ и миссъ Клеръ?
   Я съ своей стороны выразила надежду, что мистеръ Джеллиби хорошо себя чувствуетъ.
   -- Не совсѣмъ, отвѣтила мистриссъ Джеллиби самымъ спокойнымъ тономъ.-- Въ его дѣлахъ случилось разстройство, и онъ немножко не въ духѣ. По счастью для меня, мнѣ некогда думать объ этомъ, -- я такъ занята: въ настоящую минуту, миссъ Соммерсонъ, у насъ уже сто семьдесятъ семействъ, по пяти человѣкъ среднимъ числомъ въ каждомъ, частью уѣхали, частью уѣзжаютъ на лѣвый берегъ Нигера.
   Я подумала объ одномъ близкомъ ей семействѣ, которое не уѣхало и не уѣзжало на лѣвый берегъ Нигера, и удивилась, какъ можетъ она быть столь спокойной.
   -- Я вижу, вы привели Кадди домой, замѣтила мистрисъ Джеллиби, бросивъ взглядъ на дочь.-- Теперь для насъ большая рѣдкость видѣть ее дома; она почти совсѣмъ забросила свои прежнія занятія, такъ что я была принуждена нанять на ея мѣсто одного юношу.
   -- Я увѣрена, мамаша... начала Кадди.
   -- Ты вѣдь знаешь, Кадди, что я наняла себѣ въ помощники юношу,-- онъ теперь обѣдаетъ,-- зачѣмъ же ты противорѣчишь? возражала мистрисъ Джеллиби съ величайшей кротостью.
   -- Я не противорѣчу, мамаша, а только хотѣла сказать, что навѣрное вы не думали закабалить меня на всю жизнь въ черную работу.
   Мистрисъ Джеллиби все это время продолжала распечатывать и сортировать письма; теперь она обвела ихъ выразительнымъ взглядомъ и отвѣчала съ ясной улыбкой:
   -- Я полагаю, милая моя, что твоя мать подаетъ тебѣ примѣръ любви къ труду; кромѣ того, что значитъ "закабалить въ черную работу?" Если бы ты хоть сколько-нибудь сочувствовала судьбамъ человѣчества, ты была бы выше подобной идеи! Но у тебя, Кадди, нѣтъ ни малѣйшаго сочувствія,-- я часто тебѣ это говорила,-- ни малѣйшаго сочувствія.
   -- Къ Африкѣ, мама? Да, ни малѣйшаго.
   -- Разумѣется. Еслибъ по счастію я не была такъ занята, миссъ Соммерсонъ, -- продолжала мистрисъ Джеллиби, благосклонно переводя на меня взглядъ, пока обдумывала, куда положить только что распечатанное письмо, -- это бы огорчало и мучило меня. Но я должна думать о Барріубула-Га, мнѣ необходимо сосредоточиваться, и въ этомъ одномъ мое спасеніе.
   Каролина бросила на меня умоляющій взглядъ, и такъ какъ въ это время мистрисъ Джеллиби сидѣла обратившись ко мнѣ лицомъ и созерцая далекіе берега Африки поверхъ моей шляпки, то я воспользовалась этимъ случаемъ, чтобъ коснуться предмета моего посѣщенія и привлечь къ нему вниманіе мистрисъ Джеллиби.
   -- Можетъ быть васъ удивляетъ, что я явилась сюда и прервала ваши занятія?-- начала я.
   -- Я всегда рада васъ видѣть, -- отвѣчала она, продолжая заниматься своимъ дѣломъ.
   И прибавила съ кроткой улыбкой:
   -- Хоть и желала бы, чтобъ вы больше интересовались Барріубульскимъ проектомъ.
   -- Я пришла сюда съ Кадди, такъ какъ она думаетъ, что не должна имѣть секретовъ отъ своей матери, и находитъ, что мое присутствіе придастъ ей мужества и поможетъ сообщить вамъ одну ея тайну.
   Мистрисъ Джеллиби на секунду оторвалась отъ своего занятія, покачала головой и безмятежно принялась за работу, сказавъ:
   -- Кадди, ты навѣрное собираешься сказать какую-нибудь глупость.
   Кадди горько заплакала. Шляпка, у которой она развязала завязки, свалилась съ ея головы и тащилась за ней по полу.
   -- Мама! я помолвлена.
   -- Ахъ, Кадди, глупая дѣвочка, какая ты простушка,-- отвѣтила разсѣянно мистрисъ Джеллиби, глядя въ письмо, которое только что распечатала.
   -- Я помолвлена, мамаша, съ молодымъ мистеромъ Тервейдропомъ, который учитъ въ классахъ Ньюменъ-Стрита и мистеръ Тервейдропъ-старшій -- онъ, мама, настоящій джентльменъ -- далъ намъ свое согласіе, и я прошу вашего согласія, мамаша, потому что безъ него я не буду счастлива, никогда, никогда!-- рыдала Каролина, которая забыла свои обычныя жалобы и все, кромѣ своей привязанности къ матери.
   -- Видите, миссъ Соммерсонъ, какое счастье, что у меня столько занятій и что я принуждена постоянно сосредоточивать на нихъ свои мысли. Вотъ моя дочь помолвлена съ сыномъ танцмейстера, сама не симпатизируетъ судьбамъ человѣчества, хочетъ вступить въ среду, гдѣ онѣ не пользуются ни малѣйшимъ сочувствіемъ, тогда какъ одинъ изъ первыхъ филантроповъ нашего времени, мистеръ Кволь, говорилъ мнѣ, что интересуется ею!
   -- Мама, я всегда ненавидѣла мистера Кволя, онъ внушаетъ мнѣ отвращеніе!-- со слезами отвѣчала Кадди.
   -- Кадди, Кадди!-- съ величайшей снисходительностью вымолвила мистрисъ Джеллиби, распечатывая новый пакетъ.-- Я не сомнѣваюсь, что ты его ненавидишь, и какъ же можетъ быть иначе: ты совершенно лишена гуманныхъ симпатій, которыми онъ переполненъ! Еслибы общественныя обязанности не были моимъ любимѣйшимъ чадомъ, еслибъ я не была занята дѣятельностію въ обширныхъ размѣрахъ и на широкомъ поприщѣ, тогда, миссъ Соммерсонъ, эти ничтожныя мелочи огорчали бы меня. Но позволю ли я, чтобъ глупыя выходки моей дочери, со стороны которой я не ожидала ничего другого, стала преградой между мной и огромнымъ африканскимъ континентомъ? Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!-- повторила мистрисъ Джеллиби самымъ спокойнымъ голосомъ и съ ясной улыбкой, продолжая распечатывать новые пакеты.
   Я не знала, что сказать, потому что хотя и могла ожидать чего-нибудь подобнаго, но все-таки не была подготовлена къ полнѣйшему равнодушію, съ которымъ было принято извѣстіе; Кадди тоже, казалось, совершенно растерялась. Мистрисъ Джеллиби продолжала спокойно вскрывать и сортировать письма, повторяя по временамъ самымъ сладкимъ голосомъ:-- нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ!
   -- Мама, надѣюсь, вы не сердитесь на меня?-- вымолвила, наконецъ, Каролина.
   -- Но истинѣ, Кадди, ты неразумное дитя,-- задавать такіе вопросы послѣ всего, что я высказала о томъ, какіе интересы наполняютъ мою душу!
   -- И я могу надѣяться, мама, что вы дадите свое согласіе и пожелаете намъ счастья?-- спросила Кадди.
   -- Ты поступила, какъ глупая сумасбродная дѣвочка, вмѣсто того, чтобъ посвятить себя на высокое служеніе обществу... но шагъ сдѣланъ: я взяла себѣ помощника, и больше объ этомъ не стоитъ говорить. Пожалуйста не надо, Кадди!-- сказала она, когда дочь подошла поцѣловать ее, -- ты мѣшаешь мнѣ работать, а я должна покончить съ этой грудой писемъ до полученія вечерней почты.
   Я подумывала было уйти, по меня остановили слѣдующія слова Каролины:
   -- Мама, вы позволите мнѣ привести его къ вамъ?
   Мистрисъ Джеллиби, которая уже погрузилась въ созерцаніе дальнихъ странъ, воскликнула:
   -- Бога ради, Каролина! Ты опять начинаешь! Кого привести?
   -- Его, мама.
   -- Кадди, Кадди!-- укоризненно произнесла мистрисъ Джеллиби, недовольная тѣмъ, что ей надоѣдаютъ такими пустяками, и прибавила съ видомъ мученицы:-- Ты должна выбрать такой вечеръ, когда нѣтъ засѣданій Главнаго общества, собраній отдѣльныхъ секцій и вспомогательныхъ комиссій, ты должна сообразовать этотъ визитъ съ распредѣленіемъ моего времени. Вы очень добры, миссъ Соммерсонъ, что пришли сюда помочь этой дурочкѣ. До свиданія! Мнѣ не будетъ надобности извиняться передъ вами въ томъ, что у меня мало свободнаго времени, когда я скажу, что нынче утромъ я получила пятьдесятъ восемь писемъ отъ семействъ разныхъ фабричныхъ рабочихъ, желающихъ получить подробныя свѣдѣніи о природныхъ условіяхъ страны и о воздѣлываніи кофейныхъ плантацій.
   Меня нисколько не удивило, что Кадди была печальна, когда мы спускались внизъ, что она разрыдалась, обнявъ меня за шею и повторяя, что лучше бы мать накричала на нее, разбранила ее, только бы не отнеслась къ ней съ такимъ обиднымъ равнодушіемъ; не удивилась я и тогда, когда Кадди сообщила мнѣ, что ея гардеробъ такъ бѣденъ, что она не знаетъ даже, какъ ей прилично одѣться къ вѣнцу. Мало-помалу мнѣ удалось развеселить ее, распространившись о томъ, сколько можетъ она сдѣлать для своего несчастнаго отца и для Пеппи, когда у нея будетъ свой собственный домъ. Потомъ мы сошли внизъ, въ сырую темную кухню, гдѣ Пеппи и его младшіе братья и сестры барахтались на каменномъ полу. Мы затѣяли съ ними такую возню, что я испугалась, какъ бы мое платье не разлетѣлось въ клочки, и во избѣжаніе этого прибѣгла къ волшебнымъ сказкамъ.
   Время отъ времени изъ столовой слышались громкіе голоса, иногда раздавался стукъ упавшей мебели, и въ послѣднихъ случаяхъ мнѣ всякій разъ чудилось, что это бѣдный мистеръ Джеллиби, послѣ тщетныхъ попытокъ разобраться въ своихъ дѣлахъ, выскочилъ изъ-за обѣденнаго стола и бросился къ окну съ намѣреніемъ выпрыгнуть на мостовую.
   Возвращаясь поздно вечеромъ домой, послѣ этого хлопотливаго дня, я на досугѣ много передумала о замужествѣ Кадди и пришла къ тому заключенію, что, несмотря на старика Тервейдропа, ея положеніе улучшится, и она станетъ счастливѣе. Хотя, повидимому, мало было шансовъ на то, чтобъ оба они когда нибудь поняли, что такое въ дѣйствительности образецъ изящества, но для нихъ такъ было пожалуй и лучше, да и кто пожелалъ бы имъ большей мудрости въ этомъ отношеніи? Что касается меня, я не желала имъ этого и почти стыдилась, что сама не могу вѣрить въ него такъ, какъ они. Взглянувъ вверхъ на звѣзды, я вспомнила о тѣхъ, кто теперь плаваетъ въ далекихъ моряхъ, думала о томъ, какія-то звѣзды они теперь видятъ, и молилась, чтобъ мнѣ всегда было даровано счастье быть полезной, на сколько могу, хоть кому-нибудь;
   Когда я вернулась въ Холодный домъ, всѣ по обыкновенію такъ метъ обрадовались, что, еслибъ я не боялась ихъ огорчить, я бы заплакала отъ умиленія. Всѣ въ домѣ, отъ высшихъ до низшихъ, привѣтствовали меня съ такими веселыми лицами, такъ были счастливы услужить мнѣ хоть чѣмъ нибудь, что я почувствовала себя самымъ счастливымъ созданіемъ въ мірѣ.
   Мы очень заболтались въ этотъ вечеръ; опекунъ и Лда заставили меня разсказать имъ все о Кадди, и я говорила, говорила безъ умолку, такъ что, придя къ себѣ въ комнату, я чуть не покраснѣла, вспомнивъ, сколько наболтала. Вдругъ послышался легкій стукъ въ дверь, и послѣ того, какъ я сказала: "войдите!" въ комнатѣ появилась хорошенькая дѣвочка въ траурѣ и, сдѣлавъ мнѣ реверансъ сказала топкимъ голосомъ:
   -- Къ вашимъ услугамъ, миссъ. Я Чарли.
   -- Ты Чарли?-- съ удивленіемъ спросила я, наклоняясь къ ней, и, поцѣловавъ ее, прибавила: -- Очень рада видѣть тебя, Чарли.
   -- Къ вашимъ услугамъ, миссъ. Я ваша служанка,-- проговорила она своимъ нѣжнымъ голосомъ -- Что такое?
   -- Мистеръ Джерндайсъ сдѣлалъ вамъ сюрпризъ, -- я къ вашимъ услугамъ.
   Обнявъ Чарли, я сѣла и молча смотрѣла на нее.
   -- О, миссъ!
   Чарли захлопала рученками и по ея щекамъ съ ямочками покатились слезы.
   -- Представьте себѣ: Томъ въ школѣ, и учится такъ хорошо! А малютка Эмма у мистрисъ Блиндеръ, и та очень о ней заботится. Томъ бы и раньше поступилъ въ школу, Эмма и раньше бы перешла къ мистрисъ Блиндеръ, а я сюда, но мистеръ Джерндайсъ думалъ, что лучше намъ привыкнуть къ разлукѣ по немножку, потому что мы такіе маленькіе. Отчего же вы плачете, миссъ? Не плачьте пожалуйста!
   -- Я не могу удержаться, Чарли.
   -- И я не могу удержаться, миссъ. Я къ вашимъ услугамъ, миссъ. Мистеръ Джерндайсъ думаетъ, что вы иногда будете меня учить. А съ Томомъ и Эммой мы будемъ видѣться разъ въ мѣсяцъ. Я такъ счастлива, такъ благодарна, миссъ!
   И Чарли заплакала горючими слезами.
   -- Я такъ буду стараться быть вамъ хорошей служанкой!
   -- О, Чарли, не забывай никогда того, кто сдѣлалъ все это для васъ!
   -- Нѣтъ, миссъ, я никогда не забуду. И Томъ, и Эмма не забудутъ,-- это сдѣлали вы, миссъ.
   -- Я ничего и не знала объ этомъ. Это все сдѣлалъ мистеръ Джерндайсъ, Чарли.
   -- Да, миссъ. Но онъ сдѣлалъ это ради васъ, чтобъ вы могли взять меня къ себѣ. Я -- маленькій подарокъ вамъ отъ него, и все сдѣлано изъ любви къ вамъ. Будьте увѣрены, что и я, и Томъ всегда будемъ помнить это.
   И, отеревъ глаза, Чарли вступила въ отправленіе своихъ обязанностей, принялась съ серьезнымъ видомъ взрослой расхаживать по комнатѣ, прибирая все, что попадалось подъ руку, но вскорѣ подошла ко мнѣ неслышными шагами и опять стала просить:
   -- О, пожалуйста, не плачьте, миссъ!
   -- Не могу удержаться,-- опять отвѣтила я.
   -- И я, миссъ, тоже не могу удержаться, -- повторила Чарли.
   Впрочемъ я плакала отъ радости, да и она также.
   

ГЛАВА XXIV.
Апелляція
.

   Вскорѣ послѣ того разговора со мною, о которомъ я дала здѣсь подробный отчетъ, Ричардъ повѣдалъ свои колебанія мистеру Джерндайсу. Хотя вѣсть эта очень огорчила и разочаровала опекуна, но, какъ мнѣ показалось, не была для него полнѣйшей неожиданностію.
   Начались у нихъ долгія совѣщанія; часто они сидѣли вдвоемъ запершись до поздней ночи или все утро напролетъ, часто уѣзжали на цѣлые дни въ Лондонъ; шли безконечные переговоры съ мистеромъ Кенджемъ. Опекунъ имѣлъ множество непріятныхъ хлопотъ; все это время онъ сильно страдалъ отъ перемѣнъ вѣтра, безпрестанно ерошилъ свою гриву, такъ что кажется ни одного волоса не оставилъ на мѣстѣ, по со мною и Адой былъ такъ же милъ, какъ всегда, хотя упорно обходилъ молчаніемъ то, что насъ интересовало. Отъ Ричарда, несмотря на всѣ наши старанія, мы не могли выпытать ничего, кромѣ общихъ увѣреній, что все идетъ какъ нельзя лучше и кончится отлично, но это мало облегчало нашу тревогу.
   Впрочемъ, потомъ мы узнали, что къ лорду-канцлеру обратились съ новымъ ходатайствомъ, гдѣ въ защиту Ричарда указывалось на то, что онъ сирота и несовершеннолѣтній, и не знаю ужъ еще на что; въ судѣ было много преній по этому вопросу, лордъ-канцлеръ высказался публично въ томъ смыслѣ, что Ричардъ непостоянный и взбалмошный юноша. Дѣло нѣсколько разъ откладывалось, отсрочивалось, выслушивалось, проходило разныя инстанціи; подавались новыя прошенія, наконецъ Ричардъ сталъ говорить намъ, что, вѣроятно, ему удастся поступить на службу не иначе какъ въ качествѣ семидесяти или восьмидесяти-лѣтняго ветерана. Ричардъ былъ вторично приглашенъ въ собственный лордъ-канцлера кабинетъ, гдѣ его лордство весьма серьезно выговаривалъ ему за то, что онъ тратитъ по пусту время и не можетъ принять окончательнаго рѣшенія.
   -- Неправда ли, миленькая шутка эти упреки въ устахъ приказныхъ крючковъ? замѣтилъ намъ Рмчардъ, разсказывая объ этомъ.
   Наконецъ было объявлено, что просьба уважена, фамилія Ричарда была занесена въ списки гвардейской кавалеріи, какъ кандидата на вакансію прапорщика, агенту была внесена нужная сумма на патентъ. Ричардъ по своему обыкновенію съ жаромъ набросился на изученіе предметовъ, необходимыхъ въ военной службѣ, и началъ вставать въ пять часовъ утра, чтобъ упражняться въ фехтованіи. Въ этихъ событіяхъ прошла судебная сессія, прошли вакаціи; иногда до насъ доходили слухи, что дѣло Джерндайсовъ вновь назначено къ слушанію или вновь отложено, что о немъ упоминалось или что оно докладывалось, что оно выступало на сцену или опять исчезало. Ричардъ жилъ теперь въ Лондонѣ, у новаго учителя, и не могъ бывать у насъ такъ часто, какъ прежде; опекунъ по прежнему хранилъ строгое молчаніе; такъ прошло нѣсколько времени, пока Ричардъ получилъ чинъ прапорщика и предписаніе присоединиться къ своему полку, который стоялъ въ Ирландіи.
   Съ этой вѣстью онъ прискакалъ къ намъ вечеромъ на почтовыхъ; опекунъ имѣлъ съ нимъ долгій разговоръ, наконецъ, высунувъ голову въ дверь той комнаты, гдѣ сидѣли мы съ Адой, закричалъ:
   -- Дѣвочки, идите сюда!
   Когда мы вошли, Ричардъ, который послѣднее время всегда бывалъ въ прекрасномъ настроеніи духа, стоялъ у камина пасмурный и сердитый.
   -- Ада! Рикъ и я несогласны во мнѣніяхъ. Полно, полно, Рикъ, смотри повеселѣе.
   -- Вы очень жестоки ко мнѣ, сэръ, отвѣтилъ Ричардъ.-- Это для меня тѣмъ чувствительнѣе, что вы всегда были добры и внимательны ко мнѣ. Я никогда не съумѣю отблагодарить васъ за все, что вы для меня сдѣлали. Безъ васъ я никакъ не могъ бы устроить теперь свое поступленіе въ полкъ.
   -- Пусть такъ, но мнѣ хотѣлось бы сдѣлать для тебя нѣчто большее,-- примирить тебя съ самимъ собою.
   -- Надѣюсь, вы извините меня, сэръ, если я скажу вамъ, что, по моему мнѣнію, я лучшій судья во всемъ, что касается меня лично, отвѣтилъ Ричардъ надменно, хотя все еще сохраняя почтительный тонъ.
   Мистеръ Джерндайсъ нисколько не потерялъ хорошаго расположенія духа послѣ такого отвѣта и шутливо замѣтилъ:
   -- Надѣюсь, ты извинишь меня, дорогой Ричардъ, если я скажу, что хотя съ твоей стороны совершенно понятенъ такой образъ мыслей, но я думаю иначе. Я долженъ исполнить свой долгъ, въ противномъ случаѣ ты же самъ осудишь меня впослѣдствіи, когда будешь въ состояніи хладнокровно отнестись къ дѣлу, а я хочу сохранить твое уваженіе.
   Ада такъ поблѣднѣла, что опекунъ поспѣшилъ усадить ее въ свое большое кресло и самъ сѣлъ подлѣ.
   -- Это сущіе пустяки, дорогая моя, не волнуйся. Простая размолвка между друзьями, которую мы сочли нужнымъ сообщить тебѣ, потому что ты причиной ея. Пожалуйста же не пугайся.
   -- Разъ я знаю, что это исходитъ отъ васъ, кузенъ Джонъ, я не пугаюсь, отвѣтила Ада, улыбаясь ему.
   -- Благодарю, душенька. Удѣли мнѣ минуту вниманія, и старайся не смотрѣть на Рика; прошу и твоего вниманія, хозяюшка. И, взявъ въ свою руку ручку Ады, свѣсившуюся съ кресла, онъ продолжалъ:-- Помнишь ли ты, дорогая дѣвочка, нашъ разговоръ послѣ того, какъ маленькая старушка сообщила мнѣ о вашей любви?
   -- Возможно ли, кузенъ Джонъ, чтобъ мы съ Ричардомъ могли когда нибудь забыть, съ какой добротой вы отнеслись къ намъ въ тотъ памятный вечеръ!
   -- Я никогда не забуду, сказалъ Ричардъ.
   -- Я тоже, повторила Ада.
   -- Тѣмъ легче, мнѣ будетъ высказаться, тѣмъ легче намъ будетъ прійти къ соглашенію, сказалъ мистеръ Джерндайсъ съ просіявшимъ лицомъ.-- Ада, птичка моя, ты знаешь, что теперь Рикъ избралъ себѣ профессію въ послѣдній разъ; чтобъ устроить его поступленіе на службу и снабдить всемъ нужнымъ, понадобится все, что осталось отъ его состоянія: оно все истрачено, и отнынѣ онъ навѣки привязанъ къ тому пути, который избралъ.
   -- Совершенно вѣрно: истрачено все, что у меня было,-- я очень радъ, что узналъ объ этомъ,-- но это далеко не все, что мнѣ принадлежитъ, сэръ...
   -- Рикъ, Рикъ! въ ужасѣ крикнулъ мистеръ Джерндайсѣ измѣнившимся голосомъ, поднимая руки, какъ будто для того, чтобъ зажать себѣ уши,-- ради Господа Бога не ожидай ничего отъ судебнаго рѣшенія, не возлагай никакихъ упованій на это проклятіе, которое тяготѣетъ надъ нашей семьею! Что бы ни выпало тебѣ на долю въ этой жизни, никогда не обращай своихъ взоровъ къ ужасному призраку, который преслѣдуетъ насъ столько лѣтъ. Лучше жить въ долгъ, лучше просить милостыню, лучше умереть.
   Горячность, съ которой было произнесено это воззваніе, напугала насъ; Ричардъ закусилъ губы и взглянулъ на меня, чувствуя, что я также думаю о томъ, какъ необходимо ему теперь сдержаться и не сказать того, что готовилось слетѣть съ его языка.
   -- Ада, голубушка моя, я говорю рѣзко, по вѣдь я живу въ Холодномъ домѣ и видѣлъ здѣсь во-очію послѣдствія того, отъ чего васъ предостерегаю, заговорилъ мистеръ Джерндайсъ своимъ прежнимъ тономъ.-- Но довольно объ этомъ. Вступая теперь на новое поприще, Ричардъ рискуетъ всѣмъ, что имѣетъ. Послѣднее его имущество поставлено на карту. Поэтому я совѣтую и ему и тебѣ, ради васъ обоихъ, разстаться чужими, съ сознаніемъ, что васъ ничто не связываетъ. Я долженъ пойти даже дальше. Выскажусь откровенно,-- вы сами, по своей доброй волѣ, довѣрились мнѣ, и я также свободно довѣрюсь вамъ; я попрошу васъ съ этого дня отказаться другъ отъ друга и сохранить только родственныя отношенія.
   -- Лучше сразу сказать, что вы потеряли ко мнѣ всякое довѣріе, сэръ, и совѣтуете Адѣ сдѣлать то же.
   -- Лучше не говорить ничего подобнаго, Рикъ, потому что я этого не думалъ.
   -- Вы думаете, что я началъ дурно, сэръ, и это правда.
   -- Я высказалъ во время нашего послѣдняго разговора свое мнѣніе относительно тебя и свои надежды, отвѣтилъ мистеръ Джерндайсъ самымъ сердечнымъ и ободряющимъ тономъ:-- ты вовсе еще и не начиналъ; твое время еще не прошло; наступаетъ минута серьезно отнестись къ жизни, начни же хорошо. Вы оба еще очень молоды, милые мои, будьте только братомъ и сестрой и ничѣмъ больше,-- болѣе тѣсныя узы будутъ возможны, Рикъ, тогда, когда трудомъ ты пробьешь себѣ дорогу къ жизни, не раньше.
   -- Вы очень жестоки ко мнѣ, сэръ,-- я не могъ предположить, чтобъ вы были такъ жестоки.
   -- Мой дорогой мальчикъ, я жестокъ и къ самому себѣ, оттого что принужденъ огорчить васъ. Но отъ васъ самихъ зависитъ помочь горю. Ада! для него будетъ лучше, если онъ будетъ чувствовать себя свободнымъ, не связаннымъ юношеской клятвой. Рикъ! для нея это будетъ лучше, гораздо лучше, ты обязанъ сдѣлать это для нея. Ну, каждый изъ васъ и сдѣлаетъ то, что лучше для другого, и вамъ обоимъ будетъ лучше.
   -- Почему это будетъ лучше, сэръ? поспѣшно возразилъ Ричардъ.-- Не то было, когда мы открыли вамъ свои сердца. Вы тогда говорили не то.
   -- Съ тѣхъ поръ мое мнѣніе измѣнилось; я не виню тебя, Рикъ, но мое мнѣніе измѣнилось.
   -- Относительно меня, сэръ?
   -- Относительно васъ обоихъ. Вы еще слишкомъ молоды, чтобъ поручиться другъ за друга, этого не слѣдуетъ допускать, и я не могу на это согласиться. Полно, милые мои, начнемъ сначала! Что прошло, то быльемъ поросло, перевернемъ страницу и начнемъ писать на чистомъ листѣ.
   Ричардъ съ безпокойствомъ взглянулъ на Аду, но не скасказалъ ни слова.
   -- До сихъ поръ я избѣгалъ толковать объ этомъ съ вами и съ Эсфирью, чтобъ обсудить вопросъ всѣмъ вмѣстѣ и чтобъ каждый могъ отнестись къ нему безъ предвзятаго мнѣнія. Теперь же, высказавъ все это, искренне вамъ совѣтую, всѣмъ сердцемъ умоляю васъ отказаться другъ отъ друга. Предоставьте все времени, совѣсти, постоянству. Поступивъ иначе, вы раскаетесь и заставите меня каяться въ томъ, что я васъ сблизилъ.
   За этимъ послѣдовало долгое молчаніе.
   -- Кузенъ Ричардъ! начала наконецъ Ада, поднявъ на его лицо нѣжный взглядъ ясныхъ голубыхъ глазъ,-- по моему, послѣ всего, что намъ сказалъ кузенъ Джонъ, намъ не остается выбора. Относительно меня ты можешь быть совершенно спокоенъ, оставляя меня на попеченіи кузена Джона; будь увѣренъ, что мнѣ не останется ничего желать, если я во всемъ буду слѣдовать его совѣтамъ... Я не сомнѣваюсь въ тебѣ, кузенъ Ричардъ... (тутъ Ада немножко смутилась), я не думаю, чтобъ ты полюбилъ другую, но, что бы ни случилось, я никогда тебя не осужу и всегда буду желать тебѣ счастія. Мнѣ ты можешь вѣрить, кузенъ Ричардъ, я не измѣнчива, но и не безразсудна... Вѣдь и для брата и для сестры можетъ быть тяжелая разлука, и мнѣ очень тяжело, Ричардъ, но вѣдь это для твоего же счастія. Я всегда буду вспоминать о тебѣ съ Эсфирью и... и можетъ быть ты будешь думать иногда обо мнѣ, кузенъ Ричардъ. И такъ, теперь мы опять только братъ и сестра, Ричардъ; сказала она, вставая и протягивая ему дрожащую ручку,-- можетъ быть навсегда, но я буду вѣчно молиться за своего дорого брата, чтобъ Богъ благословилъ его, гдѣ бы онъ ни былъ.
   Мнѣ казалось, странно, что Ричардъ не можетъ простить опекуну высказаннаго имъ мнѣнія, хотя самъ Ричардъ говорилъ мнѣ то же и даже въ болѣе рѣзкихъ выраженіяхъ. Однако жъ дѣло было такъ. Съ грустью стала я замѣчать, что съ этой минуты Ричардъ никогда уже не былъ такъ откровененъ и простъ съ мистеромъ Джерндайсомъ, какъ прежде; тотъ же, хотя и имѣлъ уважительные поводы, нисколько но измѣнился по отношенію къ Ричарду, поэтому исключительно одинъ Ричардъ былъ причиной того отчужденія, которое возникло между ними.
   Приготовленія къ отъѣзду и хлопоты объ экипировкѣ скоро развлекли и даже утѣшили Ричарда въ разлукѣ съ Адой, которая оставалась въ Гертфордширѣ, пока онъ со мною и съ мистеромъ Джерндайсомъ уѣзжалъ на недѣлю въ Лондонъ. Онъ вспоминалъ о ней какъ-то порывами, и въ такія минуты проливалъ потоки слезъ и осыпалъ себя самыми тяжелыми упреками, но спустя нѣсколько минуть уже составлялъ несбыточные планы, толковалъ о томъ, какъ они оба вскорѣ разбогатѣютъ, будутъ счастливы на вѣки, и опять становился такимъ же веселымъ, какъ всегда. Это было очень хлопотливое время; мы съ Ричардомъ бѣгали цѣлые дни по магазинамъ, покупая самыя разнообразныя вещи, которыя, по его мнѣнію, были для него необходимы; не знаю ужъ, чего бы онъ не накупилъ, еслибъ его предоставить самому себѣ. Мнѣ Ричардъ довѣрялъ безусловно; часто очень трогательно и съ большимъ чувствомъ каялся мнѣ въ своихъ ошибкахъ и говорилъ о своемъ твердомъ намѣреніи исправиться; онъ столько твердилъ о томъ, какъ эти разговоры со мною ободряютъ его, что я не уставала съ нимъ бесѣдовать.
   Всю эту недѣлю къ намъ ежедневно являлся фехтовать съ Ричардомъ одинъ бывшій кавалерійскій солдатъ, красивый, высокій человѣкъ съ открытымъ лицомъ и смѣлымъ видомъ; уже нѣсколько мѣсяцевъ Ричардъ бралъ у него уроки фехтованія. Я столько слышала про него и отъ Ричарда, и отъ опекуна, что однажды пошла съ работой въ ту комнату, куда онъ долженъ прійти.
   -- Доброе утро, мистеръ Джоржъ! сказалъ ему опекунъ, съ которымъ мы только вдвоемъ были дома въ то утро.-- Мистеръ Карстонъ скоро вернется, а пока миссъ Соммерсонъ будетъ пріятно съ вами познакомиться. Садитесь.
   Онъ сѣлъ, не взглянувъ на меня, какъ мнѣ показалось, немного смущенный моимъ присутствіемъ, и нѣсколько разъ провелъ своей массивной загорѣлой рукой по верхней губѣ.
   -- Вы пунктуальны, какъ солнце, сказалъ ему опекунъ.
   -- Военная выправка, сэръ. Въ силу привычки, только въ силу привычки. Я отнюдь не дѣловой человѣкъ.
   -- Однако жъ, какъ мнѣ говорили, вы держите большое заведеніе?
   -- Я держу галлерею для стрѣльбы, только вовсе не большую.
   -- Каково стрѣляетъ и фехтуетъ мистеръ Карстонъ? спросилъ опекунъ.
   -- Недурно, отвѣчалъ мистеръ Джоржъ, скрестивъ руки на груди, отъ чего показался еще массивнѣе.-- Еслибъ мистеръ Карстонъ захотѣлъ, онъ могъ бы выучиться превосходно владѣть оружіемъ.
   -- Развѣ онъ не старается?
   -- На первыхъ порахъ, сэръ, онъ занимался очень усердно, но потомъ охладѣлъ. Вѣроятно его что-нибудь отвлекаетъ, можетъ быть мысль о какой-нибудь молодой леди? и въ первый разъ его ясные темные глаза обратились на меня.
   -- Увѣряю васъ, мистеръ Джоржъ, что отвлекаетъ его не мысль обо мнѣ, хотя вы кажется подозрѣваете меня, отвѣтила я, смѣясь.
   Его смуглое лицо покраснѣло; поклонившись мнѣ по военному, онъ отвѣтилъ:-- Надѣюсь, миссъ не обидѣлась. Я человѣкъ неотесанный.
   -- Напротивъ, я сочла это за комплиментъ.
   Прежде онъ совсѣмъ не глядѣлъ на меня, за то теперь нѣсколько разъ подъ-рядъ бросилъ быстрый взглядъ на мое лицо и спросилъ опекуна съ застѣнчивостью, странной въ такомъ мужественномъ человѣкѣ:
   -- Прошу прощенья, сэръ, но мы сдѣлали мнѣ честь назвать имя молодой дѣвицы...
   -- Миссъ Соммерсонъ.
   -- Миссъ Соммерсонъ, повторилъ онъ, взглянувъ на меня еще разъ.
   -- Вамъ знакома эта фамилія? спросила я.
   -- Нѣтъ, миссъ, я никогда ее не слыхивалъ. Я думаю, гдѣ я васъ видѣлъ.
   Такая искренность звучала въ его словахъ, что, поднявъ глава отъ работы, я съ любопытствомъ взглянула на него и сказала:
   -- Не думаю, чтобъ мы встрѣчались: я хорошо запоминаю лица.
   -- Я также, миссъ, отвѣтилъ онъ, смотря мнѣ прямо въ лицо своими темными глазами.-- Гм! съ чего мнѣ это пришло въ голову!
   Онъ опять густо покраснѣлъ и такъ былъ смущенъ своими попытками припомнить, какое воспоминаніе соединялось у него съ моимъ лицомъ, что опекунъ поспѣшилъ къ нему на выручку, спросивъ, много ли у него учениковъ.
   Число ихъ постоянно мѣняется, сэръ, по большей части бываетъ достаточно, но прожить на этотъ заработокъ все таки трудно.
   -- А какого сорта люди приходятъ въ вашу галлерею?
   -- Разнаго сорта: англичане и иностранцы, отъ джентльменовъ до подмастерьевъ включительно. Случалось приходили француженки и очень искусно стрѣляли изъ пистолета, разумѣется являлись и сумасшедшіе, но они проникаютъ всюду, куда свободенъ доступъ.
   -- А не приходятъ ли къ вамъ практиковаться съ злостнымъ намѣреніемъ закончить свою практику на живыхъ мишеняхъ? шутливо спросилъ опекунъ.
   -- Рѣдко, однако бываютъ и такіе; но по большей части приходятъ или съ цѣлью развить въ себѣ ловкость, или просто отъ нечего дѣлать.
   Мистеръ Джоржъ выпрямился, уперся руками въ колѣни и прибавилъ:
   -- Прошу прощенья за нескромный вопросъ,-- вы имѣете дѣло въ судѣ, если не ошибаюсь?
   -- Къ сожалѣнію, да.
   -- У меня бывалъ одинъ изъ вашихъ собратовъ.
   -- То есть изъ имѣющихъ дѣло съ судомъ? переспросилъ опекунъ.-- Зачѣмъ же онъ васъ посѣщалъ?
   -- Этого человѣка столько таскали по мытарствамъ, такъ раздражили, утомили и измучили, что онъ совсѣмъ сбѣсился. Не думаю, чтобъ онъ хотѣлъ цѣлить въ кого нибудь, но ко мнѣ онъ являлся раздраженный до послѣдней степени, уплачивалъ за пятьдесятъ выстрѣловъ впередъ и стрѣлялъ до тѣхъ поръ, пока становился весь красный. Какъ-то разъ, когда въ галлереѣ не было кромѣ него никакихъ посѣтителей, онъ разсказалъ мнѣ обо всѣхъ своихъ обидахъ. Товарищъ! отвѣтилъ я ему,-- значитъ, стрѣльба служитъ вамъ предохранительнымъ клапаномъ, черезъ который вы выпускаете накопившуюся злобу: это было бы хорошо, не будь вы въ такомъ состояніи; теперь же мнѣ совсѣмъ не нравится ваше увлеченіе стрѣльбой; на вашемъ мѣстѣ я выбралъ бы что нибудь другое. Высказывая свое мнѣніе, я ожидалъ какой нибудь вспышки съ его стороны, такъ какъ онъ былъ страшно раздраженъ, но онъ принялъ мои слова очень хорошо, бросилъ стрѣлять, мы пожали другъ другу руки и съ тѣхъ поръ сдѣлались друзьями.
   -- Что это былъ за человѣкъ? спросилъ опекунъ, очень заинтересованный разсказомъ.
   -- Прежде, когда онъ еще не превратился въ разъяреннаго быка, котораго травятъ собаками, онъ былъ скромнымъ фермеромъ въ Шропширѣ, отвѣтилъ мистеръ Джоржъ.
   -- Его фамилія Гридли?
   -- Да, сэръ.
   Пока я обмѣнивалась съ опекуномъ нѣсколькими словами, выражавшими удивленіе по поводу страннаго совпаденія, мистеръ Джоржъ опять нѣсколько разъ посмотрѣлъ на меня. Я объяснила ему, откуда мы знаемъ Гридли. Онъ принялъ объясненіе, какъ величайшую любезность съ моей стороны, и въ знакъ признательности опять поклонился мнѣ по военному.
   -- Не могу понять отчего, но при взглядѣ на ваше лицо мнѣ что-то припоминается, повторилъ онъ, вглядываясь въ меня, провелъ своей сильной рукой по темнымъ кудрямъ, какъ будто желая прогнать какую то неотвязную мысль, потомъ нагнулся немного впередъ, подбоченясь одной рукой, положивъ другую на колѣно, и въ печальномъ раздумьѣ уставился въ полъ.
   -- Мнѣ очень грустно было узнать, что вслѣдствіе своего раздраженнаго состоянія Гридли попалъ въ новыя непріятности и теперь скрывается, сказалъ опекунъ.
   -- Такъ и мнѣ говорили, сэръ, отвѣтилъ мистеръ Джоржъ, продолжая задумчиво смотрѣть на полъ, -- такъ и мнѣ говорили.
   -- Не знаете ли, куда онъ скрылся?
   -- Нѣтъ, сэръ, я ничего не могу сказать о немъ, отвѣтилъ мистеръ Джоржъ, подымая глаза и выходя изъ своей задумчивости.-- Я думаю, недолго ему маяться на свѣтѣ. Даже самое мужественное., сердце, которое можетъ терпѣть цѣлые годы, но выдерживаетъ наконецъ.
   Приходъ Ричарда прервалъ разговоръ. Мистеръ Джоржъ всталъ, опять раскланялся со мной по своему, распрощался съ опекуномъ и вышелъ изъ комнаты своей тяжелой походкой.
   Это было утро дня, назначеннаго для отъѣзда Ричарда; всѣ покупки были сдѣланы, укладку вещей я кончила послѣ, полудня, и наше время было свободно до поздняго вечера, когда Ричардъ долженъ былъ отправиться въ Ливерпуль, а оттуда дальше. Въ этотъ день дѣло Джерндайсовъ опять стояло на очереди, поэтому Ричардъ предложилъ мнѣ пойти въ судъ послушать, что тамъ дѣлается. Такъ какъ это былъ послѣдній день его пребыванія съ нами, и онъ очень просилъ меня, я согласилась: кстати я ни разу еще не была въ судѣ. Мы отправились въ Вестминстеръ, гдѣ въ то время происходили засѣданія Верховнаго суда; дорогою мы уговаривались о письмахъ, какія будемъ писать другъ другу, и строили радужные планы относительно будущаго. Мистеръ Джерндайсъ зналъ, куда мы идемъ, потому его, конечно, не было съ нами.
   Когда мы вошли, лордъ-канцлеръ, тотъ самый, котораго я видѣла въ его собственномъ кабинетѣ въ Линкольнъ-Иинѣ, засѣдалъ чрезвычайно торжественно на своемъ возвышеніи; пониже его, на покрытомъ краснымъ сукномъ столѣ, лежали печати, жезлъ и стоялъ безвкусный букетъ, величиною съ цѣлый цвѣтникъ, наполнявшій благоуханіемъ всю залу. Еще пониже засѣдалъ длинный рядъ стряпчихъ съ кипами бумагъ на половикѣ у ихъ ногъ, множество адвокатовъ въ парикахъ и маи тіяхъ; нѣкоторые изъ нихъ бесѣдовали, другіе спали, одинъ ораторствовалъ, но никто не удѣлялъ ему ни малѣйшаго вниманія. Лордъ-канцлеръ сидѣлъ прислонившись къ спинкѣ своего удобнаго кресла, облокотясь на мягкія ручки и опустивъ голову на руку. Одни изъ присутствовавшихъ дремали, другіе читали газеты или прохаживались въ глубинѣ залы, или, собравшись въ группы, о чемъ-то перешептывались; повидимому всѣ чувствовали себя прекрасно, никто никуда не спѣшилъ и каждый расположился, какъ ему было удобнѣе.
   При видѣ безмятежнаго спокойствія, царившаго здѣсь, при видѣ этихъ пышныхъ одѣяній и торжественной обстановки невольно приходило на мысль, какую жалкую жизнь влачатъ истцы, какой смертью они умираютъ; приходили на мысль лишенія и страданія горемыкъ, пущенныхъ по міру представителями этого великолѣпія. Столько разбитыхъ надеждъ, столько озлобленныхъ сердецъ, въ которыхъ бушуетъ раздраженіе,-- что до того! изо дня въ день, изъ года въ годъ здѣсь плавно, невозмутимо, въ строгомъ порядкѣ, съ тѣми же формальностями совершается все та же комедія. Величественно засѣдаютъ лордъ-канцлеръ и безчисленный сонмъ юристовъ, спокойно посматриваютъ они другъ на друга и на зрителей, какъ будто никто изъ нихъ и не слыхивалъ, что по всей Англіи считается горькой насмѣшкой слово "правосудіе", представителями котораго они состоятъ, ради котораго они собрались здѣсь,-- что общее мнѣніе признаетъ невозможнымъ чудомъ, чтобъ это гнусное, гадкое слово принесло кому-нибудь хоть крупицу добра.
   Мнѣ, неискушенной опытомъ, все это казалось какимъ-то страннымъ, невѣроятнымъ противорѣчіемъ, котораго я никакъ не могла постигнуть. Сидя тамъ, куда меня посадилъ Ричардъ, я старалась слушать и смотрѣть, но все, окружавшее меня, такъ мало походило на дѣйствительность, что казалось мнѣ сномъ,-- все, кромѣ бѣдной помѣшанной, миссъ Флайтъ, улыбавшейся судьямъ со своей скамьи.
   Какъ только миссъ Флайтъ увидѣла насъ, она направилась къ тому мѣсту, гдѣ мы сидѣли, граціозно выразила свою радость привѣтствовать меня въ своихъ владѣніяхъ и стала указывать ихъ главныя достопримѣчательности съ величайшей гордостью и удовольствіемъ. Мистеръ Кенджъ тоже подошелъ къ намъ и, точно хозяинъ, считающій долгъ гостепріимства необходимымъ для поддержанія чести своего дома, привѣтствовалъ насъ со всей благосклонностью и скромностью, приличествующей владѣльцу.
   -- Неудачный день для посѣщенія, сказалъ онъ мнѣ, -- лучше бы вамъ прійти въ день перваго засѣданія, при началѣ сессіи, впрочемъ, и теперь зрѣлище внушительное, очень внушительное.
   Спустя полчаса послѣ нашего прихода, дѣло, которымъ занимались,-- если можно, говоря о господахъ юристахъ, употребить такое выраженіе,-- повидимому угасло само собою, не приведя ни къ какому результату, что, конечно, всѣми и ожидалось. Лордъ-канцлеръ сбросилъ съ своего пюпитра связку бумагъ тѣмъ джентльменамъ, что сидѣли пониже, и кто-то провозгласилъ: Дѣло Джерндайса съ Джерндайсомъ! Поднялся шумъ и хохотъ, началось бѣгство изъ залы всѣхъ постороннихъ, стали появляться груды документовъ, толстыя связки бумагъ и туго набитые синіе мѣшки. Дѣло было поднято "для дальнѣйшаго хода и направленія" объ опредѣленіи судебныхъ издержекъ, на сколько я могла помять (правду сказать, я понимала довольно смутно), но я насчитала двадцать три облаченныхъ въ парики джентльмена, которые приняли участіе въ обсужденіи вопроса, хотя, повидимому, понимали въ немъ не больше моего. Джентльмены тараторили на перебой, давали объясненія лорду-канцлеру, противорѣчили другъ другу, одни говорили, что дѣло было такъ, другіе, что оно было вотъ этакъ, нѣкоторые для шутки предлагали прочесть толстые томы показаніи, чѣмъ много позабавили остальныхъ, послышался хохотъ, шумъ, всѣ причастные дѣлу пришли въ безотчетное веселое настроеніе и, видимо, окончательно перестали понимать другъ друга. Клерки продолжали приносить новыя кипы бумагъ, много рѣчей было начато и прервано, наконецъ черезъ часъ или около того пришли къ такому рѣшенію, какъ объяснилъ намъ мистеръ Кенджъ, чтобъ дѣло "пока отложить"; послѣ чего стали опять связывать и уносить бумаги, хотя далеко еще не всѣ были принесены.
   Услышавъ, чѣмъ все кончилось, я взглянула на Ричарда и была поражена страдальческимъ выраженіемъ его молодого лица.
   -- Не можетъ же такъ продолжаться вѣчно, милая Эйфирь! Въ слѣдующій разъ будетъ больше удачи. Вотъ все, что онъ сказалъ мнѣ.
   Я видѣла мистера Гуппи, который разбиралъ и приносилъ бумаги мистеру Кенджу; онъ поклонился мнѣ съ такой безнадежностью во взорѣ, что я почувствовала живѣйшее желаніе поскорѣе удалиться; Ричардъ предложилъ мнѣ руку, и мы направились было къ выходу, когда мистеръ Гуппи подошелъ къ намъ и сказалъ шепотомъ:
   -- Прошу прощенья у васъ, мистеръ Карстонъ, и у васъ, массъ Соммерсонъ, что задерживаю, но здѣсь есть одна знакомая мнѣ дама, которая знаетъ миссъ Соммерсонъ и желала бы пожать ей руку.
   При этихъ словахъ я увидѣла передъ собою мистрисъ Рахиль, которая жила при мнѣ у моей крестной матери; встрѣча эта была такъ неожиданна, что мнѣ почудилось, будто одно изъ моихъ воспоминаній облеклось въ тѣлесную оболочку.
   -- Какъ поживаете, Эсфирь? Узнали ли вы меня?
   Я подала ей руку, сказала, что узнала ее и что она очень мало измѣнилась.
   -- Удивительно, какъ вы помните еще прежнее. Времена перемѣнились, сказала она со своей обычной суровостью.-- Все-таки я рада, что вижу васъ, и что вы меня узнали. Стало быть не слишкомъ еще загордились. (Но, судя по ея виду, она не испытывала особенной радости, а скорѣе нѣкоторое разочарованіе оттого, что этого не случилось).
   -- Загордилась! Что вы, мистрисъ Рахиль! воскликнула я.
   -- Я вышла замужъ, Эсфирь, и называюсь теперь мистрисъ Чедбендъ, холодно поправила она.-- Прощайте, Эсфирь, будьте здоровы.
   Мистеръ Гуппи чрезвычайно внимательно выслушалъ нашъ краткій разговоръ, тяжело вздохнулъ надъ моимъ ухомъ и повелъ мистрисъ Рахиль, проталкивались сквозь толпу, потому что тамъ, гдѣ мы остановились, тѣснилось множество народу: одни уходили, другіе входили. Мы съ Ричардомъ продолжали пробираться къ выходу, я еще находилась подъ впечатлѣніемъ неожиданной встрѣчи съ Рахилью, когда въ числѣ входящихъ увидѣла вдругъ мистера Джоржа; раздвигая толпу, онъ шелъ прямо на насъ и черезъ головы окружающихъ смотрѣлъ во внутренность залы, не замѣчая насъ. Когда я обратила на него вниманіе Ричарда, тотъ окликнулъ его:-- Джоржъ!
   -- Какъ хорошо, что я встрѣтилъ васъ, сэръ, и васъ, миссъ! Не кожете ли вы указать мнѣ особу, которую я ищу; я совсѣмъ не знаю здѣшнихъ мѣстъ.
   И съ этими словами онъ свернулъ въ сторону и, расчистивъ намъ дорогу, вывелъ изъ толпы; мы остановились въ углу за большой красной занавѣсью, и онъ продолжалъ:
   -- Здѣсь есть маленькая помѣшанная старушка, которую... Гм!
   Я подняла палецъ въ знакъ молчанія, потому что миссъ Флайтъ стояла подлѣ; она все время не отходила отъ меня и, какъ я къ своему величайшему смущенію замѣтила, старалась привлечь на меня вниманіе всѣхъ юристовъ, которыхъ знала, шепча каждому на ухо: "Тс! Это Фицъ-Джсридайсъ налѣво отъ меня!"
   -- Гмъ! Помните, миссъ, сегодня утромъ мы говорили объ одномъ человѣкѣ? и м-ръ Джоржъ прибавилъ потихоньку, прикрывъ ротъ рукою:-- о Гридли.
   -- Помню.
   -- Онъ скрывается у меня. Я не могъ сказать объ этомъ, не имѣя его разрѣшенія. Онъ, миссъ, собрался въ послѣдній походъ и передъ этимъ забралъ себѣ въ голову капризъ повидаться вотъ съ нею. Говоритъ, что они могутъ понять другъ друга, что она была здѣсь для него другомъ. Я и пришелъ за нею, потому что, какъ посмотрѣлъ на Гридли, мнѣ почудилось, что я слышу бой барабановъ, затянутыхъ чернымъ сукномъ.
   -- Сказать ей объ этомъ? спросила я.
   -- Будьте такъ добры! отвѣтилъ онъ, взглянувъ съ нѣкоторымъ страхомъ на миссъ Флайтъ.-- Это Провидѣніе устроило мою встрѣчу съ вами, миссъ. Самъ я, навѣрное, не зналъ бы, какъ обойтись съ этой леди.
   И положивъ руку на грудь, онъ стоялъ въ воинственной позѣ, пока я объясняла миссъ Флайтъ на ухо цѣль его прихода.
   -- Шропширецъ! мой сердитый другъ! почти такой же знаменитый, какъ я сама! воскликнула она.-- Конечно, я съ величайшимъ удовольствіемъ буду ходить за нимъ.
   -- Тс! Онъ теперь скрывается и живетъ у мистера Джоржа. Это мистеръ Джоржъ.
   -- Не-у-же-ли? Горжусь тѣмъ, что имѣю честь! Военный, мой милочка, шепнула она мнѣ,-- военный, настоящій генералъ.
   Бѣдная миссъ Флайтъ сочла необходимымъ какъ можно любезнѣе привѣтствовать мистера Джоржа, чтобъ выразить свое уваженіе къ военному званію, и отпускала реверансъ за реверансомъ, такъ что уже я и не знаю, какъ мы выбрались изъ суда.
   Когда наконецъ это удалось, она, продолжая величать мистера Джоржа генераломъ, взяла его додъ руку, къ величайшему удовольствію зѣвакъ, которые съ любопытствомъ созерцали эту сцену. Онъ такъ растерялся, такъ убѣдительно просилъ меня "не дезертировать", что я никакъ не могла рѣшиться покинуть его, главнымъ образомъ потому, что знала, какъ слушается меня всегда миссъ Флайтъ, къ тому же и она сказала мнѣ: -- Разумѣется, моя милая Фицъ-Джерндайсъ, вы будете намъ сопутствовать.
   Ричардъ, очевидно, тоже желалъ идти съ ними, потому что безпокоился, благополучно ли они доберутся до цѣли своего странствія; и такъ рѣшено было, что мы отправимся всѣ вмѣстѣ. Но прежде я написала на скоро карандашомъ нѣсколько строкъ мистеру Джерндайсу, объясняя, куда и зачѣмъ мы идемъ, такъ какъ, по словамъ Джоржа, Гридли, узнавъ объ его утреннемъ разговорѣ съ моимъ опекуномъ, все время послѣ того вспоминалъ мистера Джерндайса. Записка, запечатанная мистеромъ Джоржемъ, который забѣжалъ для этого въ кофейню, была отправлена съ посыльнымъ.
   Мы наняли извозчичью карету и пріѣхали въ одну изъ улицъ, примыкающихъ къ Лейчестеръ-Скверу, затѣмъ пошли по узкому двору, находившемуся передъ входомъ въ галлерею; м-ръ Джоржъ все время извинялся, что ведетъ насъ такой дорогой. Когда онъ взялся за ручку колокольчика своей двери, къ нему подошелъ почтенный сѣдовласый джентльменъ въ очкахъ, въ черномъ пальто и такихъ же штиблетахъ и въ широкополой шляпѣ; въ рукахъ у него была толстая трость съ золотымъ набалдашникомъ.
   -- Извините меня, любезный другъ,-- скажите это ли галлерея для стрѣльбы Джоржа?
   -- Точно такъ, сэръ, отвѣтилъ Джоржъ, взглядывая на надпись крупными буквами на выбѣленной стѣнѣ галлереи.
   -- Ахъ, дѣйствительно! сказалъ пожилой джентльменъ, устремляя свой взглядъ но тому же направленію.-- Благодарю васъ. Вы позволили?
   -- Да, сэръ. Джоржъ -- это я.
   -- Неужели? Такъ вы мистеръ Джоржъ; какъ видите, я поспѣлъ сюда скорѣе васъ. Безъ сомнѣнія, это вы приходили за мной?
   -- Нѣтъ, сэръ.
   -- Неужели? Значить вашъ слуга приходилъ за мною. Я докторъ, и пять минутъ тому назадъ меня позвали навѣстить больного въ галлерею, для стрѣльбы Джоржа.
   Мистеръ Джоржъ, обернувшись ко мнѣ и Ричарду, проговорилъ:-- Барабаны затянуты чернымъ сукномъ... и торжественно покачалъ головой.
   Въ эту минуту дверь отворилъ человѣкъ страннаго вида въ зеленомъ колпакѣ и зеленомъ передникѣ; его платье, лицо и руки были выпачканы чернымъ. Пройдя по мрачному коридору, мы вступили въ галлерею,-- просторную залу съ голыми кирпичными стѣнами, наполненную мишенями, ружьями, шпагами и другими подобными вещами.
   Когда всѣ мы вошли, докторъ остановился, снялъ шляпу и какимъ-то чудомъ преобразился: на его мѣстѣ стоялъ совсѣмъ другой человѣкъ. Этотъ человѣкъ быстро обернулся къ Джоржу, дотронулся до его груди указательнымъ пальцемъ и сказалъ:
   -- Взгляните-ка сюда, Джоржъ. Вы знаете меня и я знаю васъ. Вы человѣкъ бывалый, я тоже. Мое имя Беккетъ; какъ вамъ извѣстно, я получилъ приказъ арестовать Гридли; вы прятали его долго и очень искусно, надо отдать вамъ справедливость.
   Мистеръ Джоржъ сурово посмотрѣлъ на него, закусилъ губы и покачалъ головой.
   Тотъ продолжалъ:
   -- Джоржъ, вы человѣкъ здравомыслящій и съ хорошимъ направленіемъ; я посомнѣваюсь, что вы именно таковы. Замѣтьте: я обращаюсь къ вамъ не такъ, какъ ко всякому простому человѣку, потому что вы служили государству и знаете, что надо повиноваться, когда велитъ долгъ, слѣдовательно, вы далеки отъ того, что бы мнѣ препятствовать; и, если я потребую вашей помощи, вы станете мнѣ помогать, вотъ что вы сдѣлаете. Филь Скводъ! Не крадитесь втихомолку вонъ изъ галлереи, я васъ знаю и запрещаю вамъ это.
   Человѣкъ, выпачканный чернымъ, дѣйствительно ковылялъ вдоль стѣны, опираясь на нее плечомъ, и съ угрожающимъ видомъ смотрѣлъ на ворвавшагося насильно посѣтителя.
   -- Филь! сказалъ мистеръ Джоржъ.
   -- Чего изволите, старшина?
   -- Смирно!
   Человѣкъ остановился съ тихимъ ворчаніемъ.
   -- Леди и джентльмены, извините, если что либо покажется вамъ непріятнымъ;, я Беккетъ, инспекторъ тайной полиціи. и долженъ исполнить здѣсь свою обязанность. Джоржъ, я знаю, гдѣ тотъ человѣкъ, который мнѣ нуженъ: прошлую ночь я взобрался къ вамъ на крышу и сквозь потолочное окно видѣлъ его и васъ съ нимъ. Онъ вотъ тамъ, продолжалъ Беккетъ, указывая рукою.-- Тамъ онъ лежитъ на кушеткѣ. Я долженъ видѣть его и сказать, что онъ арестованъ. Но вы меня знаете, значитъ знаете, что я не считаю нужнымъ прибѣгать къ строгимъ мѣрамъ. Дайте мнѣ только слово честнаго человѣка, слово солдата, что не будете мнѣ препятствовать, и этого достаточно,-- я постараюсь сдѣлать для васъ все, что отъ меня зависитъ.
   -- Я слово даю, во съ вашей стороны это не хорошо, мистеръ Беккетъ.
   -- Вздоръ, Джоржъ? Не хорошо? и ткнувъ его опять пальцемъ въ грудь, мистеръ Беккетъ пожалъ ему руку.-- А развѣ съ вашей стороны хорошо прятать мою добычу? Будьте же вы справедливы ко мнѣ, бравый ветеранъ, настоящій рыцарь, Вильгельмъ Телль! Да, леди и джентльмены, онъ представляетъ собою лучшій образчикъ британскаго война. Я отдалъ бы пятидесятифунтовый билетъ, чтобъ имѣть такую фигуру!
   Тутъ мистеръ Джоржъ, поразмысливъ немного, предложилъ, чтобъ сперва отправились къ "товарищу", такъ онъ назвалъ Гридли, онъ съ миссъ Флайтъ, и получивъ на это согласіе Беккета, пошелъ съ нею въ противоположный уголъ галлереи, оставивъ насъ у стола, на которомъ лежали ружья.
   Пока они отсутствовали, мистеръ Беккетъ воспользовался случаемъ поговорить со всѣми нами по очереди. Меня онъ спросилъ, не боюсь ли я, какъ большая часть молодыхъ леди, огнестрѣльнаго оружія; у Ричарда освѣдомился, хорошо ли онъ стрѣляетъ, а Филю задалъ нѣсколько вопросовъ относительно ружей: какое изъ нихъ по его мнѣнію лучше, сколько оно можетъ стоить, если купить его изъ первыхъ рукъ, и т. п. Потомъ онъ высказалъ свое сожалѣніе по поводу того, что Филь даетъ волю порывамъ раздраженія, тогда какъ отъ природы кротокъ и нѣженъ, какъ красная дѣвица.
   Потомъ онъ проводилъ насъ къ выходу. Мы съ Ричардомъ собрались уходить, по мистеръ Джоржъ вышелъ къ намъ и сказалъ, что если мы не прочь навѣстить "товарища", тотъ будетъ очень радъ насъ видѣть. Не успѣлъ онъ это сказать, какъ зазвонилъ колокольчикъ и явился опекунъ, "воспользовавшійся случаемъ",-- какъ онъ говорилъ,-- "сдѣлать что нибудь для человѣка, который терпитъ одинаковое съ нимъ несчастіе". Мы вчетверомъ вошли къ Гридли: онъ лежалъ въ чуланѣ, отдѣленномъ отъ галлереи досчатой некрашеной переборкой, футовъ въ десять вышиною, не достигавшей крыши, такъ что надъ головою были стропила галлереи и потолочное окно, черезъ которое мистеръ Беккетъ выслѣдилъ Гридли.
   Солнце близилось къ закату и низко стояло на небѣ, его пурпурные лучи падали сверху, оставляя полъ въ тѣни. На простой кушеткѣ, покрытой простыней, лежалъ Шропширецъ, одѣтый почти такъ же, какъ и при первой нашей встрѣчѣ, но до того измѣнившійся, что я съ трудомъ признала въ этомъ безкровномъ лицѣ то, которое осталось въ моей памяти.
   Скрываясь въ этомъ убѣжищѣ, онъ не переставалъ писать обличенія судьямъ, о чемъ свидѣтельствовали исписанныя бумаги, которыми были завалены столъ и нѣсколько полокъ, испорченныя перья и другія письменныя принадлежности. Маленькая помѣшанная сидѣла подлѣ больного и держала его за руку, они были совершенно поглощены другъ другомъ, для нихъ, какъ будто, не существовали другіе; трогательную картину представляли эти два существа, соединенныя роковой связью. Никто изъ насъ не рѣшился приблизиться къ нимъ и мы остановились въ отдаленіи.
   Передъ нами была блѣдная тѣнь прежняго Шропширца: куда дѣвался его голосъ, энергичное выраженіе лица, его пылкость и непоколебимое упорство, съ которымъ онъ боролся за свои права,-- неправда одолѣла его наконецъ.
   Гридли поклонился мнѣ и Ричарду, а опекуну сказалъ:
   -- Вы очень добры, мистеръ Джерндайсъ, что пришли ко мнѣ,-- скоро меня уже не будетъ. Мнѣ хочется пожать вамъ руку, сэръ,-- вы хорошій человѣкъ, врагъ неправды. Богу извѣстно, какъ я высоко васъ уважаю.
   И они горячо пожали другу другу руки; опекунъ сказалъ ему нѣсколько утѣшительныхъ словъ, Гридли отвѣтилъ:
   -- Можетъ быть вамъ покажется страннымъ, сэръ, но я не захотѣлъ бы васъ видѣть, если бы теперь мы встрѣчались въ первый разъ; но вы знаете, какъ я бросилъ имъ перчатку, какъ я боролся одинъ противъ всѣхъ, какъ я говорилъ имъ правду до конца, говорилъ, что они такое, что они сдѣлали со мною; вы знаете все это,-- смотрите же теперь на эту развалину, мнѣ все равно.
   -- Вы мужественно выдерживали эту неравную борьбу, сказалъ опекунъ.
   -- Да, сэръ, отвѣчалъ онъ со слабой улыбкой.-- Я говорилъ вамъ, что со мной станется, когда я перестану бороться,-- взгляните! Взгляните на обоихъ насъ, взгляните!-- И просунувъ свою руку подъ руку миссъ Флайтъ, онъ привлекъ ее ближе къ себѣ.-- Вотъ чѣмъ кончается моя повѣсть: пзо всѣхъ моихъ привязанностей, стремленій и надеждъ, изъ всѣхъ людей, мертвыхъ и живыхъ, мнѣ близка одна эта бѣдная душа, и я ей но чуждъ. Насъ связываютъ долгіе годы страданій. Изъ всѣхъ связей, какія у меня на землѣ, это единственная, которую не порвалъ судъ!
   -- Примите мое благословеніе, Гридли, примите мое благословеніе, твердила со слезами миссъ Флайтъ.
   -- Безумецъ! Я думалъ, имъ никогда не удастся сломить меня! Я рѣшилъ, мистеръ Джерндайсъ, что этого не будетъ, я вѣрилъ, что буду обличать ихъ до самой смерти за то, что они насмѣялись надо мною; но я изнемогъ! Не знаю, давно ли я началъ выбиваться изъ силъ,-- мнѣ кажется, я свалился въ какой нибудь часъ. Хотѣлъ бы, чтобъ до нихъ никогда не дошелъ слухъ о томъ, что у меня опустились руки; хотѣлъ бы, чтобъ каждый изъ здѣсь присутствующихъ заставилъ ихъ повѣрить, что я умеръ, не сдаваясь, и упорно продолжалъ вызывать ихъ на бой, какъ дѣлалъ это много, много лѣтъ.
   Здѣсь мистеръ Беккетъ, который усѣлся въ уголку у двери, сталъ съ величайшимъ добродушіемъ утѣшать его по своему.
   -- Полно, полно, не отчаивайтесь, мистеръ Гридли; вы только немножко ослабѣли, это бываетъ со всѣми и со мной тоже. Ободритесь, встряхнитесь! Сколько разъ вы еще будете злиться на нихъ и выходить изъ себя, двадцать разъ еще я буду ловить васъ и арестовывать, если удастся.
   Гридли сдѣлалъ отрицательный жестъ.
   -- Не качайте головой, лучше кивните въ знакъ согласія. Боже мой, сколько разъ я имѣлъ съ вами дѣло. Развѣ не видалъ я васъ во Флитѣ {Лондонская тюрьма.}, за оскорбленіе суда, несчетное число разъ? Развѣ не являлся я въ судебную залу разъ двадцать нарочно, чтобъ посмотрѣть, какъ вы будете кидаться на лорда-канцлера, точно бульдогъ? Развѣ вы забыли, какъ, при самомъ началѣ своего похода противъ стряпчихъ, вы по два и по три раза въ недѣлю возмущали своими угрозами спокойствіе всѣхъ блюстителей общественнаго порядка? Спросите присутствующую здѣсь старую леди, она всегда при этомъ бывала. Встряхнитесь же, мистеръ Гридли, встряхнитесь, сэръ.
   -- Что вы съ нимъ сдѣлаете? шепотомъ спросилъ у него Джоржъ.
   -- Еще не знаю, отвѣчалъ также шепотомъ Беккетъ и продолжалъ громко,-- вы говорите, что изнемогли, мистеръ Гридли: три недѣли вы водили меня за носъ, заставили карабкаться но крышамъ, точно кота-Ваську, и явиться сюда подъ видомъ доктора! Подите,-- развѣ это похоже на изнеможеніе? Я скажу вамъ, въ чемъ вы теперь нуждаетесь, -- въ возбужденіи. Да. Вамъ необходимо возбужденіе,-- вотъ все, что вамъ надо. Вы къ нему привыкли и не можете безъ него обойтись,-- я и самъ тоже привыкъ къ возбужденію. Ну, такъ вотъ предписаніе насчетъ васъ, вслѣдствіе жалобы мистера Телькингорна, -- того, что изъ Линкольнъ-Иннъ-Фильдса. Это предписаніе странствовало чуть не по всѣмъ графствамъ. Что вы скажете на предложеніе слѣдовать за мною? Вы выскажете судьямъ самые ядовитые аргументы, это будетъ вамъ полезно, освѣжитъ васъ, вы придумаете какую нибудь новую выходку противъ лорда-канцлера. Сдаваться. Меня удивляетъ, когда человѣкъ съ вашей энергіей говорятъ подобныя вещи. Вы не должны сдаваться. Не даромъ вы сдѣлались притчей во языцѣхъ въ Канцлерскомъ судѣ. Джоржъ, дайте руку мистеру Гридли, и мы посмотримъ, но лучше ли ему будетъ, когда онъ встанетъ.
   -- Онъ очень слабъ, сказалъ Джоржъ тихимъ голосомъ.
   -- Слабъ? со страхомъ повторилъ Беккетъ.-- Я желалъ только ободрить его,-- непріятно видѣть стараго знакомаго въ такомъ состояніи духа. Ничто бы его такъ не развеселило, какъ маленькая перебранка со мною. Онъ могъ бы разносить меня, сколько его душѣ угодно; я бы никогда не заявилъ на него претензіи.
   Своды галлереи огласились воплемъ миссъ Флайтъ, который и до сихъ поръ раздается въ моихъ ушахъ:
   -- О, нѣтъ, Гридли... безъ моего благословенія! Послѣ столькихъ лѣтъ! такъ закричала она, когда онъ, тяжело упавъ навзничь, остался недвижимъ.
   Солнце закатилось. Свѣтъ постепенно потухалъ, и тѣни ползли все выше. Но мнѣ казалось, что тѣнь отъ этой пары: одного умершаго, другой живой, больше ночной тьмы омрачала отъѣздъ Ричарда, и сквозь прощальный привѣтъ Ричарда мнѣ слышалось:
   -- Изъ всѣхъ моихъ привязанностей, стремленій и надеждъ, изъ всѣхъ людей, мертвыхъ и живыхъ, мнѣ близка одна эта бѣдная душа, и я ей не чуждъ. Насъ связываютъ долгіе годы страданій. Изъ всѣхъ связей, какія у меня были на землѣ, это единственная, которую не порвалъ судъ!
   

ГЛАВА XXV.
Мистрисъ Снегсби все видитъ.

   Въ Куксъ-Кортѣ на Канцелярской улицѣ не спокойно: черное подозрѣніе проникло въ эту мирную обитель. Правда, большинство обывателей Куксъ-Корта живетъ себѣ по прежнему безмятежно, но мистеръ Снегсби перемѣнился, и его женушка знаетъ это.
   Томъ-отшельникъ и Линкольнъ-Иннъ-Фильдсъ точно два неукротимыхъ скакуна прикованы къ колесницѣ воображенія мистера Снегсби: мистеръ Беккетъ погоняетъ, Джо и мистеръ Телькингорнъ сидятъ за пассажировъ, и вся эта компанія неотвязно преслѣдуетъ мистера Снегсби среди его мирныхъ занятій. Даже за семейной трапезой въ маленькой кухнѣ, среди горячаго пара, который подымается съ обѣденнаго стола, его воображеніе уносится невѣдомо куда, и, отрѣзавъ первый кусокъ отъ бараньей ноги, мистеръ Снегсби оставался недвижимъ, вперивъ взоры въ кухонную стѣну.
   Мистеръ Снегсби не можетъ понять, зачѣмъ онъ понадобился мистеру Телькингорну; что-то неладно, но что именно, для кого, гдѣ. когда, какія послѣдствія могутъ изъ этого произойти, откуда ихъ ожидать, -- все это ему неизвѣстно и составляетъ для него неразрѣшимую загадку. Внушительное впечатлѣніе отъ коронъ, мантій, звѣздъ и подвязокъ, которыя блещутъ изъ подъ слоя пыли въ кабинетѣ мистера Телькингорна, почтеніе передъ тайнами, извѣстными самому лучшему и самому неприступному изъ его заказчиковъ, этому юристу, передъ которымъ благоговѣетъ вся судейская братія и вся округа, воспоминаніе объ агентѣ тайной полиціи, съ его указательнымъ пальцемъ, съ его плѣнительно-довѣрчивой манерой порабощать человѣка,-- убѣждаютъ мистера Снегсби, что онъ участникъ какой-то страшной тайны. Но онъ не вѣдаетъ, въ чемъ состоитъ эта тайна,-- это-то и усугубляетъ опасность положенія: каждый день, каждую минуту, при всякомъ звонкѣ колокольчика, при каждомъ новомъ посѣтителѣ лавки, отъ каждаго полученнаго письма тайна можетъ обнаружиться, и, точно отъ подожженнаго фитиля, вспыхнетъ, задымится и взорветъ... кого?.. знаетъ только одинъ мистеръ Беккетъ.
   Поэтому всякій разъ, какъ незнакомой человѣкъ входитъ въ лавку,-- а сколько ихъ является въ теченіе дня! и спрашиваетъ, можно ли видѣть мистера Снегсби, сердце торговца писчебумажными принадлежностями тревожно колотится въ преступной груди. При такихъ вопросахъ онъ претерпѣваетъ ужасныя страданія, и если спрашивающій какой нибудь мальчишка, мистеръ Снегсби отводитъ свою душу, накидываясь на ни въ чемъ неповиннаго мальчишку и яростно допрашивая его, зачѣмъ онъ не говоритъ сразу, что ему нужно. Самые надоѣдливые покупатели, самые назойливые мальчишки преслѣдуютъ мистера Снегсби даже во снѣ, пугаютъ всякими неожиданными вопросами, и нерѣдко ночью, когда на маленькой фермѣ, что на Канцелярской улицѣ, пѣтухъ, по своей необъяснимой привычкѣ, прогорланить о близости утра, мистеръ Снегсби просыпается среди кошмара отъ того, что женушка расталкиваетъ его, спрашивая, что съ нимъ.
   Сама его женушка тоже не малое для него затрудненіе. Сознавая каждую минуту, что онъ долженъ скрывать отъ нея тайну и крѣпко на крѣпко беречься ея прозорливости, мистеръ Снегсби принимаетъ въ ея присутствіи видъ провинившейся собаки, всячески избѣгающей встрѣтить взглядъ своего хозяина. Эти опасные признаки замѣчены женушкой и не пропадаютъ для ноя безслѣдно, а приводятъ къ такому заключенію: у Снегсби есть что-то на душѣ!
   Такимъ-то образомъ въ Куксъ-Кортѣ на Канцелярской улицѣ закралось подозрѣніе; для мистрисъ Снегсби переходъ отъ подозрѣнія къ ревности такъ же естественъ и близокъ, какъ отъ Куксъ-Корта до Ченсери Лэна; такимъ-то образомъ въ Куксъ-Кортъ на Канцелярской улицѣ закралась и ревность. Разъ забравшись сюда, она попала на благодарную почву и разрослсь въ груди мистрисъ Снегсби пышнымъ цвѣтомъ: ревность подымаетъ ее по ночамъ съ постели и побуждаетъ осматривать карманы мужа, рыться въ его письмахъ, ревизовать грос-бухъ, счетныя книги, выручку, ящики и желѣзную кассу, подсматривать подъ окнами, подслушивать у дверей и перетолковывать вкось и вкривь результаты этихъ изслѣдованій.
   Мистрисъ Снегсби неутомима въ преслѣдованіи своей идеи, такъ что всѣмъ начинаетъ казаться, что въ домѣ завелось привидѣніе: ибо въ самые неуказанные часы слышится скрипъ половицъ и шелестъ платья; приказчики думаютъ, что когда-нибудь здѣсь было совершено убійство. Оса держится какого-то повѣрья, почерпнутаго въ Тутингѣ, гдѣ оно было очень распространено между сиротами, о сокровищѣ, зарытомъ въ погребѣ и охраняемомъ старикомъ съ длинной бѣлой бородой, который заключенъ тамъ уже семь тысячъ лѣтъ за то, что прочелъ на выворотъ Отче нашъ.
   Мистрисъ Снегсби неутомимо спрашиваетъ себя: "Кто былъ Немвродъ? Кто эта дама... эта тварь? Кто этотъ мальчикъ"?
   Немвродъ такъ же мертвъ въ настоящее время, какъ тотъ могучій звѣроловъ, чьгмъ именемъ окрестила его мистрисъ Снегсби; о дамѣ извѣстно слишкомъ мало; поэтому мысленное око мистрисъ Снегсби съ удвоенной бдительностію устремляется на мальчика. "Кто же этотъ мальчикъ"? Въ тысячу первый разъ спрашиваетъ себя мистрисъ Снегсби: "Кто этотъ"... И вдругъ ее осѣняетъ вдохновеніе.
   Ясно, что у этого оборвыша нѣтъ никакой почтительности къ мистеру Чедбенду. Да и откуда ей взяться, когда на глазахъ у него такіе вредные примѣры! Мистеръ Чедбендъ велѣлъ ему прійти опять,-- мистрисъ Снегсби слышала это собственными ушами,-- чтобъ ему дали адресъ дома, гдѣ будетъ происходить духовная бесѣда, по мальчишка не явился. Почему? Очевидно потому, что ему было сказано не приходить. Кто же запретилъ приходить, кто? А! теперь она понимаетъ все.
   Къ счастію -- и мистрисъ Снегсби топко улыбается и выразительно качаетъ головой -- вчера на улицѣ мистеръ Чедбендъ встрѣтилъ мальчишку, и такъ какъ онъ желаетъ воспользоваться этимъ подходящимъ субъектомъ для духовнаго назиданія избранной паствы, то остановилъ его и потребовалъ, подъ угрозой отдать его въ руки полиціи, чтобъ тотъ указалъ, гдѣ онъ живетъ, и поклялся прійти въ Куксъ-Кортъ завтра вечеромъ. "Зав-тра ве-че-ромъ"! повторяетъ мистрисъ Снегсби съ выразительнымъ удареніемъ; и опять тонко улыбается и качаетъ головой. Завтра вечеромъ мальчишка будетъ здѣсь, завтра вечеромъ мистрисъ Снегсби не спуститъ глазъ съ него и еще кое съ кого, и...
   -- О, можете скрытничать сколько угодно, но меня вамъ не провести! съ презрительнымъ высокомѣріемъ восклицаетъ мистрисъ Снегсби.
   Мистрисъ Снегсби никому не трубитъ въ уши своего открытія и сохранитъ свою тайну про себя.
   Наступаетъ завтрашній день съ аппетитными приготовленіями для маслодѣльни, наступаетъ и вечеръ. Является мистеръ Снегсби, облеченный суртукъ, являются Чедбенды, и когда корабль уже нагруженъ, являются ученики и Оса, готовые вкусить духовной пищи, является наконецъ тотъ, кого мистеръ Чедбендъ хочетъ обратить на путь истины, является Джо съ опущенной головой, волоча ноги, комкая въ грязныхъ рукахъ лохмотья мѣховой шапки, точно пойманную птицу, которую онъ хочетъ ощупать прежде чѣмъ съѣстъ сырьемъ.
   Когда Оса вводитъ Джо въ гостинную, мистрисъ Снегсби пронизываетъ быстрымъ взглядомъ его и своего мужа. Ага, они переглянулись! Зачѣмъ мистеру Снегсби смотрѣть на этого мальчишку? Мистрисъ Снегсби все поняла: ясно, какъ Божій день, что мистеръ Снегсби отецъ этого мальчика. Въ противномъ случаѣ зачѣмъ имъ обмѣниваться взглядомъ, зачѣмъ мистеру Снегсби смущаться и выразительно покашливать въ руку?
   -- Миръ вамъ, друзья мои! говоритъ Чедбендъ, подымаясь съ мѣста и вытирая обильныя выпотѣнія на своемъ маслянистомъ ликѣ.-- Миръ да будетъ съ нами! А почему такъ, друзья мои? вопрошаетъ съ маслянной улыбкой.-- Ибо миръ не можетъ быть противъ насъ, ибо миръ долженъ быть для насъ, ибо миръ не приноситъ съ собою вражды, подобно хищному ястребу, ибо миръ сходить на насъ, аки голубь. Посему, друзья мои, да будетъ съ нами миръ! Отрокъ выступи на середину!
   Мистеръ Чедбендъ простираетъ свою жирную длань и, опустивъ ее на руку Джо, обдумываетъ, куда бы лучше его поставить. Джо, пребывающій въ сильномъ сомнѣніи относительно намѣреній благочестиваго мужа, увѣренный, что ему угрожаетъ какая-то непріятность, бормочетъ:-- Пустите! Ничего я вамъ не говорилъ. Пустите!
   -- Нѣтъ, юный другъ мой, не пущу, кротко отвѣчаетъ мистеръ Чедбендъ.-- А почему? Ибо я дѣлатель жатвы, ибо я радѣтель, ибо я труженикъ на пивѣ, ибо ты посланъ мнѣ и сдѣлаешься драгоцѣннымъ орудіемъ въ рукѣ моей. Да послужитъ орудіе сіе на пользу вамъ, друзья мои, вамъ на утѣшеніе, вамъ на обогащеніе, вамъ на усовершенствованіе, вамъ на благо! Юный другъ мой, сядь на этотъ стулъ.
   Джо должно быть вообразилъ, что достопочтенный джентльменъ намѣренъ остричь ему волосы, потому что онъ защищаетъ обѣими руками свою голову, всевозможными способами выказываетъ свое нежеланіе подчиниться приглашенію, и большихъ трудовъ стоитъ водворить его на желаемомъ мѣстѣ.
   Когда наконецъ его, точно безжизненное чучело, усаживаютъ на стулъ, мистеръ Чедбендъ отступаетъ къ столу и, воздымая свою медвѣжью лапу, возглашаетъ: "Друзья мои!" подавая этимъ сигналъ къ тишинѣ и вниманію. Приказчики хихикаютъ исподтишка и подталкиваютъ другъ друга локтемъ; Оса, отъ смѣшанныхъ чувствъ: благоговѣйнаго восторга передъ мистеромъ Чедбендомъ и состраданія къ одинокому отверженцу, несчастію котораго она глубоко сочувствуетъ, впадаетъ въ состояніе, близкое къ столбняку.
   Мистрисъ Снегсби молчаливо заряжаетъ свои пороховыя мины, угрюмая мистрисъ Чедбендъ расположилась у огня и грѣетъ колѣна, находя, что ощущеніе тепла благопріятствуетъ воспріятію душеспасительныхъ увѣщаній.
   Обыкновенный ораторскій пріемъ мистера Чедбенда -- вперить взоръ въ кого нибудь одного изъ членовъ своей пастры и обращать всѣ свои разсужденія исключительно къ этому лицу. Отъ избраннаго, разумѣется, при этомъ ожидается, что онъ по временамъ будетъ выражать испытываемыя въ глубинѣ души ощущенія подобающимъ образомъ: вздохомъ, воплемъ, ворчаньемъ, или инымъ, приличнымъ случаю, знакомъ. Какая нибудь старушка начинаетъ вторить съ сосѣдней скамьи, затѣмъ подхватываетъ еще кто нибудь, и такимъ образомъ умиленіе сообщается всѣмъ присутствующимъ, передается, какъ фантъ въ игрѣ, отъ одного къ другому, до самыхъ закоренѣлыхъ грѣшниковъ, и, исполняя роль парламентскихъ рукоплесканій, пускаетъ корабль Чедбенда на всѣхъ парахъ. На этотъ разъ, возгласивъ свое обращеніе, мистеръ Чедбендъ, просто въ силу привычки, остановилъ взоръ свой на мистерѣ Снегсби и тѣмъ обрекъ несчастнаго коммиссіонера, уже и безъ того достаточно смущеннаго быть непосредственной жертвой его краснорѣчія.
   -- Здѣсь, среди насъ, друзья мои, нѣкій язычникъ и идолопоклонникъ, обитающій въ нѣдрахъ Тома-Отшельника и скитающійся по лицу земли, аки овца безъ пастыря.
   И мистеръ Чедбендъ подчеркиваетъ это мѣсто грязнымъ ногтемъ большого пальца, посылаетъ масляную улыбку мистеру Снегсби, долженствующую означать: если вы еще не побѣждены, то у оратора на готовѣ аргументъ, который сразитъ васъ окончательно.
   -- Здѣсь, среди насъ, друзья мои, нашъ братъ, отрокъ. Безъ родителей, безъ родственниковъ, не имѣющій ни стадъ, ни табуновъ, ни золота, ни серебра, ни драгоцѣнныхъ камней. Почему же, друзья мои, онъ лишенъ этихъ благъ? Почему онъ не владѣетъ ими?
   Мистеръ Чедбендъ задаетъ этотъ вопросъ такимъ тономъ, какъ будто предлагаетъ совершенно новую, очень трудную и замысловатую задачу на обсужденіе мистера Снегсби и умоляетъ того не отказываться рѣшить ее.
   Мистеръ Снегсби, сильно встревоженный таинственнымъ взглядомъ, которымъ его только что подарила супруга (когда мистеръ Чедбендъ произнесъ слово -- родители), отваживается на скромное заявленіе:
   -- Не знаю, сэръ.
   За такое неумѣстное вмѣшательство мистрисъ Чедбендъ окидываетъ его грознымъ взглядомъ, а мистрисъ Снегсби восклицаетъ: -- Стыдись!
   -- Я слышу голосъ, говоритъ Чедбендъ:-- робкій ли это голосъ, друзья мои? Боюсь, что нѣтъ, хотя искренно желалъ бы, чтобъ это было такъ.
   Протяжное "ахъ!" вырывается изъ устъ мистрисъ Снегсби.
   -- Я слышу голосъ, который произнесъ: "не знаю". Посему, друзья мои, я объясню вамъ причину. Я скажу вамъ, что этотъ братъ, присутствующій среди насъ, лишенъ родителей, родственниковъ, стадъ, табуновъ, золота, серебра и драгоцѣнныхъ камней потому, что онъ лишенъ свѣта, сіяющаго на нѣкоторыхъ изъ насъ. Что же это за свѣтъ? Я спрашиваю васъ, что это за свѣтъ?
   Мистеръ Чедбендъ откидываетъ главу назадъ и умолкаетъ, но мистеръ Снегсби не идетъ уже, себѣ на погибель, на эту удочку. Мистеръ Чедбендъ нагибается впередъ, склоняется надъ столомъ и кидаетъ въ упоръ мистеру Снегсби свой отвѣтъ, пуская въ ходъ вышеупомянутый ноготь для большей убѣдительности.
   -- Это свѣтъ изъ свѣтовъ, лучъ изъ лучей, солнце изъ солнцъ, звѣзда изъ звѣздъ. Это свѣтъ истины!
   Мистеръ Чедбендъ выпрямляется и бросаетъ торжествующій взглядъ на мистера Снегсби.-- Вы не можете сказать мнѣ, что она не есть свѣточъ изъ свѣточей, ибо я говорю вамъ и повторю мильонъ разъ, что истина -- это свѣточъ изъ свѣточей. Я скажу вамъ, что я буду твердить это, нравится оно вамъ, или нѣтъ, и чѣмъ меньше вамъ нравится, тѣмъ громче я буду твердить, буду кричать въ рупоръ! Я скажу вамъ: попробуйте не согласиться съ этимъ, и вы падете, будете повержены въ прахъ, истерты въ порошокъ, сокрушены, разбиты въ дребезги!
   Послѣдователи мистера Чедбенда давно замѣтили, что этотъ ораторскій пріемъ всегда оказываетъ изумительное дѣйствіе; въ данномъ случаѣ результатъ его двоякій: чело оратора покрывается обильнымъ потомъ, а невинный мистеръ Снегсби представленъ несомнѣнымъ врагомъ добродѣтели, человѣкомъ съ каменнымъ сердцемъ и мѣднымъ лбомъ. Несчастный коммиссіонеръ, выставленный въ такомъ свѣтѣ, еще больше смущается и окончательно принимаетъ видъ мокрой курицы, и тутъ-то мистеръ Чедбендъ наноситъ ему послѣдній ударъ.
   Впродолженіе нѣкотораго времени проповѣдникъ занятъ отираніемъ пота со своей добродѣтельной главы, отъ которой идетъ такой паръ, что, кажется, носовой платокъ сейчасъ загорится -- такъ онъ курится послѣ каждаго утиранія.
   -- Друзья мои! продолжая разсуждать о предметѣ, который мы, по мѣрѣ нашихъ слабыхъ силъ, пытаемся разъяснить, спросимъ себя, что такое истина, о которой я упомянулъ. Ибо, мои юные друзья (обращаясь внезапно къ приказчикамъ и Осѣ, чѣмъ приводитъ ихъ въ трепетъ), если врачъ рекомендуетъ мнѣ принять каломель или касторовое масло, весьма естественно, что я стану вопрошать: что такое каломель? что такое касторовое масло? Весьма естественно мое желаніе получить о нихъ нѣкоторыя свѣдѣнія, прежде чѣмъ принять одно или другое, или оба вмѣстѣ. И такъ, мои юные друзья, что же такое истина? Опросимъ себя, что такое истина, когда она является въ будничномъ платьѣ, въ неприкрашенномъ видѣ. Есть ли она обманъ?
   "А -- ахъ"! изъ устъ мистрисъ Снегсби.
   -- Есть ли она скрытность?
   Энергичная мимика мистрисъ Снегсби въ знакъ отрицанія.
   -- Есть ли она умолчаніе?
   Очень долгое и очень упорное качаніе головой со стороны мистрисъ Снегсби.
   -- Да, друзья мои, все это не есть истина, ни одно изъ этихъ названій не приличествуетъ ей. Когда сей юный язычникъ, присутствующій среди насъ,-- онъ теперь заснулъ, печатью равнодушія и погибели запечатаны его вѣжды, но не будите его, ибо таковъ мой удѣлъ: бороться, сражаться, изъ силъ выбиваться ради него,-- когда сеи закоснѣлый язычникъ насказалъ намъ небылицъ про леди и про соверенъ, было ли это истиной? Нѣтъ. Былъ ли тутъ слѣдъ, капля, крупица истины? Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ.
   Мистрисъ Снегсби впивается въ глаза мужа, стараясь проникнуть въ глубь его души, точно свидѣтельствуетъ черезъ окна какое нибудь подозрительное помѣщеніе; еслибъ мистеръ Снегсби могъ выдержать этотъ взглядъ,-- онъ былъ бы не мистеръ Снегсби, и онъ не выдержалъ: онъ опустилъ глаза долу и голова его поникла.
   -- Ибо, мои юные друзья,-- тутъ мистеръ Чедбендъ спускается до уровня пониманія своихъ юныхъ друзей, поясняя мысль нагляднымъ примѣромъ и смиренно улыбаясь отъ того, что дѣлаетъ такое снисхожденіе,-- если хозяинъ дома сего отправившись изъ жилища своего въ городъ, увидитъ угря и, вернувшись въ домъ свой, призоветъ жену свою и скажетъ ей: Радуйся со мною Сара, ибо я видѣлъ слона!-- будетъ ли это истина?
   Мистрисъ Снегсби заливается слезами.
   -- Или, положимъ, увидитъ слона и, вернувшись, скажетъ: вотъ былъ въ городѣ, но видѣлъ только угря,-- будетъ ли это истина?
   Мистрисъ Снегсби громко рыдаетъ.
   Мистеръ Чердбендъ, поощренный эффектомъ своего уподобленія, продолжаетъ:
   -- Или, юные друзья мои, положимъ, что безчеловѣчные родители задремавшаго язычника,-- ибо, нѣтъ сомнѣнія, у него были родители,-- бросивъ его волкамъ и ястребамъ, дикимъ собакамъ, сернамъ и змѣямъ, вернулись въ свои обиталища къ трубкамъ и кружкамъ, къ флейтамъ и пляскамъ, къ крѣпкимъ напиткамъ и обильнымъ явствамъ,-- будетъ ли это истина?
   Мистрисъ Снегсби дѣлается жертвой спазмъ, но сдается имъ не безъ боя, а съ такими криками и воплями, что они раздаются по всему Куксъ-Корту, наконецъ впадаетъ въ столбнякъ, и ее несутъ по узкой лѣстницѣ наверхъ, точно фортепіано.
   Послѣ неистовыхъ воплей, свидѣтельствующихъ о невыразимыхъ страданіяхъ, которыя наводятъ ужасъ на всѣхъ присутствующихъ, изъ спальни являются послы съ извѣстіемъ; мистрисъ Снегсби лучше, хотя она очень слаба. Тогда мистеръ Снегсби, совершенно уничтоженный и оробѣвшій, осмѣливается выйти изъ-за дверей гостиной, куда былъ загнанъ при переноскѣ безчувственнаго тѣла.
   Все это время Джо сидитъ все на томъ же стулѣ; теперь онъ проснулся и щиплетъ свою шапку, засовывая въ рогъ кусочки мѣха и выплевывая ихъ потомъ съ видомъ раскаянія, такъ какъ сознаетъ, что онъ неисправимый нечестивецъ, и что не стоило заставлять его не спать, потому что онъ все равно ничего не понимаетъ и никогда не пойметъ.
   Однако же есть трогательная исторія, полная глубокаго интереса даже для тѣхъ, кто такъ близокъ къ животному, какъ ты, Джо,-- исторія Того, Кто умеръ на землѣ за людей, и еслибы Чедбенды, не заслоняя тебѣ свѣта своей особой, ограничились простой передачей этой исторіи, на столько краснорѣчивой, что она не нуждается въ ихъ прикрасахъ и добавленіяхъ,-- ты не заснулъ бы, Джо, и многому бы научился, слушая ее.
   Но Джо никогда не слыхалъ о книгахъ, гдѣ разсказана эта исторія, для него нѣтъ разницы между тѣми, кто ихъ писалъ, и преподобнымъ Чедбендомъ; онъ знаетъ только послѣдняго, и готовъ скорѣе бѣжать цѣлый часъ не останавливаясь, чѣмъ въ теченіе пяти минутъ слушать его разглагольствованія
   "Дольше не стоитъ здѣсь оставаться" думаетъ про себя Джо, "сегодня мистеръ Снегсби мнѣ ничего но окажетъ",-- и пробирается къ лѣстницѣ.
   Но внизу его встрѣчаетъ сострадательная Оса; она оперлась на перила кухонной лѣстницы и старается побороть приступъ надвигающагося припадка, вызваннаго завываніями мистрисъ Снегсби; она держитъ въ рукахъ свой ужинъ,-- хлѣбъ съ сыромъ, чтобы вручить его Джо, съ которымъ въ первый разъ рѣшается обмѣняться нѣсколькими словами.
   -- Вотъ тебѣ поѣсть, бѣдный мальчикъ, говоритъ Оса.
   -- Благодарю, мэмъ.
   -- Ты голоденъ?
   -- Какъ волкъ.
   -- Гдѣ твой отецъ и твоя мать?
   Джо остается съ кускомъ во рту, вытаращивъ по нее изумленные глаза: эта выросшая безъ призора сирота положила руку ему на плечо; первый разъ въ его жизни случается, чтобы чья-нибудь рука ласково прикоснулась къ нему.
   -- Я ничего о нихъ не знаю.
   -- Я тоже ничего не знаю о своихъ, восклицаетъ Оса, стараясь подавить волненіе, при которомъ скорѣе можетъ наступить припадокъ, и быстро убѣгаетъ, точно чего-то испугавшись.
   -- Джо! шепчетъ мистеръ Снегсби, пока мальчикъ мѣшкотно спускается по ступенькамъ.
   -- Я здѣсь, мистеръ Снегсби.
   -- Я не зналъ, что ты уходишь. Вотъ тебѣ полъ-кроны. Это хорошо, что ты ничего не сказалъ о той дамѣ, которую мы съ тобой видѣли тогда вечеромъ. Могло бы выйти худо. Ты и всегда молчи.
   -- Я и то ухожу, сэръ.
   За мистеромъ Снегсби крадется, какъ тѣнь, какой-то призракъ въ ночномъ чепцѣ и пеньюарѣ, провожаетъ его до дверей той комнаты, откуда онъ вышелъ, и проскальзываетъ на верхъ. Отнынѣ эта тѣнь сопровождаетъ его, куда бы онъ ни шелъ, и, какъ его собственная тѣнь, не отстаетъ отъ него ни на шагъ, тиха и безмолвна.
   И въ какую бы таинственную атмосферу ни попалъ мистеръ Снегсби и его собственная тѣнь, онъ долженъ остерегаться всякихъ тайнъ, ибо тамъ присутствуетъ и бдительная мистрисъ Снегсби -- кость отъ костей его, плоть отъ плоти его, тѣнь его тѣни.
   

ГЛАВА XXVI.
Ловкіе стр
ѣлки.

   Въ окрестности Лейчестеръ-Сквера заглянуло своими тусклыми глазами зимнее блѣднѣющее утро, но нашло тамъ очень мало желающихъ вставать съ постели. Большинство здѣшнихъ обывателей даже и въ лучшую пору года встаютъ поздно, ибо принадлежа къ хищнымъ птицамъ, являются на ночлегъ тогда, когда солнце высоко, а просыпаются и выходятъ на добычу, когда заблестятъ звѣзды.
   Теперь на чердакахъ и въ верхнихъ этажахъ, за грязными занавѣсками и шторами, подъ защитой фальшивыхъ именъ, фальшивыхъ волосъ, фальшивыхъ драгоцѣнностей и титуловъ, фальшивыхъ исторій, вся мошенническая колонія спитъ первымъ крѣпкимъ сномъ: здѣсь и рыцари зеленаго поля, которые по личному опыту могутъ говорить о заграничныхъ галерахъ и отечественныхъ смирительныхъ домахъ, и трусливые шпіоны разныхъ національностей, вѣчно дрожащіе отъ страха за свою шкуру, и преслѣдуемые угрызеніями совѣсти предатели, негодяи и буяны, игроки, шулера и лжесвидѣтели, есть даже клейменые каленымъ желѣзомъ.
   Здѣсь собрано больше звѣрства, чѣмъ было у Нерона, больше преступленій,-чѣмъ въ Ньюгетѣ.
   Чортъ отвратителенъ и во фланелевой блузѣ (онъ бываетъ ужасенъ и въ такомъ одѣяніи), по когда, воткнувъ въ манишку булавку онъ титулуется джентльменомъ, играетъ на бильярдѣ и въ рулетку, понтируетъ, сводитъ близкое знакомство съ векселями долговыми росписками, тогда онъ является болѣе опаснымъ, лукавымъ и гадкимъ, чѣмъ во всякомъ другомъ видѣ; такимъ встрѣтитъ его мистеръ Беккетъ, когда ему заблагоразсудится обревизовать нѣдра Лейчестеръ-Сквера.
   По тусклое зимнее утро не нуждается въ подобныхъ джентльменахъ и не будитъ ихъ, за то будитъ мистера Джоржа и его наперсника; они подымаются съ постели, свертываютъ и убираютъ свои матрацы. Выбрившись передъ зеркальцемъ микроскопическихъ размѣровъ, мистеръ Джоржъ съ непокрытой головой и распахнутой грудью отправляется на маленькій дворикъ къ помпѣ. Когда онъ возвращался назадъ, лицо его лоснится отъ желтаго мыла, ледяной воды, тренія и обливаній; онъ вытирается огромнымъ накатнымъ полотенцемъ, отдуваясь точно водолазъ, только что вылѣзшій изъ рѣки.
   Чѣмъ больше онъ третъ себѣ голову, тѣмъ сильнѣе закручиваются завитки его кудрявыхъ волосъ, и кажется, нельзя будетъ ихъ расчесать иначе, какъ при помощи скребницы или желѣзныхъ грабель. Наклонившись немного впередъ, чтобъ вода не попала на ноги, онъ третъ себѣ лицо, фыркаетъ, отдувается, и, поворачивая голову направо и налѣво, полируетъ голову и шею такъ, что кажется слѣзетъ кожа.
   Все это время Филь, стоя на колѣняхъ и растапливая каминъ, такъ пристально смотритъ на своего принципала, какъ будто для него достаточно посмотрѣть на этотъ процессъ умыванья, чтобъ быть чистымъ, и какъ будто его подкрѣпитъ на весь день избытокъ здоровья, которымъ пышетъ отъ мистера Джоржа. Когда мистеръ Джоржъ вытерся, онъ начинаетъ чесать себѣ голову двумя жесткими щетками заразъ и такъ немилосердно, что Филь, который теперь, шмыгая плечомъ по стѣнамъ, подметаетъ галлерею, сочувственно моргаетъ.
   Когда фундаментальная часть туалета окончена, орнаментальная беретъ не много времени. За тѣмъ мистеръ Джоржъ набиваетъ и зажигаетъ трубку, и начинаетъ курить, расхаживая по галлереѣ по своему обыкновенію; онъ куритъ торжественно и прохаживается медленно: быть можетъ эта первая утренняя трубка посвящена памяти покойнаго Гридли. Послѣ нѣсколькихъ молчаливыхъ турокъ мистеръ Джоржъ говоритъ:
   -- Такъ тебѣ, Филь, сегодня снилась деревня?
   Филь, проснувшись, упомянулъ вскользь объ этомъ снѣ
   -- На что же она была похожа?
   Подумавъ немного, Филь отвѣчаетъ:
   -- Не знаю, старшина.
   -- Какъ же ты узналъ, что это деревня?
   -- Должно быть потому, что тамъ была трава. А на ней лебеди,-- прибавляетъ Филь послѣ нѣкотораго размышленія.
   -- Что же дѣлали лебеди?
   -- Кажется, ѣли траву.
   Хозяинъ продолжаетъ прогулку, а человѣчекъ принимается за приготовленія къ завтраку: они не слишкомъ сложны,-- нужно приготовить всѣ принадлежности скромнаго завтрака на двѣ персоны и поджарить на каминной рѣшеткѣ нѣсколько ломтиковъ ветчины, но такъ какъ за каждымъ предметомъ Филю необходимо обойти кругомъ всей галлереи, и онъ никогда не приноситъ двухъ вещей заразъ, то времени уходитъ много.
   Наконецъ Филь доказываетъ, что все готово, мистеръ Джоржъ выколачиваетъ трубку, кладетъ ее на каминъ и садится за столъ: подавъ ему, Филь принимается завтракать самъ, усѣвшись на концѣ стола и пристроивъ тарелку къ себѣ на колѣни: можетъ быть онъ выражаетъ этимъ свое смиреніе или хочетъ скрыть свои черныя руки, а можетъ быть это его обыкновенная манера кушать.
   -- Деревня! Я думаю, ты на яву никогда ее и по видывалъ, Филь? говоритъ мистеръ Джоржъ, работая ножомъ и вилкой.
   -- Я видалъ разъ болота, отвѣчаетъ Филь, съ аппетитомъ уничтожая свой завтракъ.
   -- Гдѣ же?
   -- Я не знаю, гдѣ это было, но я ихъ видѣлъ, командиръ. Они такія плоскія, и тамъ сыро.
   Старшина и командиръ -- титулы, которыми, въ знакъ особаго почтенія и уваженія, Филь величаетъ своего хозяина, считая его одного достойнымъ ихъ.
   -- Я родился въ деревнѣ, Филь.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   -- Да. И выросъ.
   Филь очень заинтересованъ и выражаетъ это тѣмъ, что, поднявъ свою единственную бровь, почтительно взглядываетъ на хозяина и не сводитъ съ него глазъ даже тогда, когда проглатываетъ большой глотокъ кофе.
   -- Въ цѣлой Англія нѣтъ ни одной птички, пѣсни которой я бы не слышалъ, нѣтъ ни куста или ягоды, которыхъ бы я не умѣлъ назвать, нѣтъ дерева, на которое я не влѣзъ бы. если бы понадобилось. Я былъ когда-то настоящимъ деревенскимъ мальчикомъ -- моя матушка жила въ деревнѣ.
   -- Чудесная, должно быть, старушка ваша, матушка, командиръ?
   -- И вовсе не была стара тридцать пять лѣтъ тому назадъ. Я готовъ биться объ закладъ, что и въ девяносто лѣтъ она будетъ такъ же широка въ плечахъ, какъ и я, и держаться будетъ такъ-же прямо.
   -- Она умерла девяноста лѣтъ, старшина?
   -- Нѣтъ! Впрочемъ Богъ съ ней. Что это мнѣ вздумалось вспомнить деревню, деревенскихъ мальчиковъ, бѣглецовъ и тому подобные пустяки?-- Все ты виноватъ. Значитъ, если несчитать болотъ, ты никогда не видалъ деревни, кромѣ, какъ во снѣ?
   Филь качаетъ головой.
   -- А хотѣлъ бы увидать?
   -- Н-нѣтъ, особеннаго желанія не имѣю.
   -- Съ тебя достаточно и города, а?
   -- Видите ли, командиръ, я не знаю ничего другого, къ тому же слишкомъ старъ, чтобы любить новинки.
   -- Сколько тебѣ лѣтъ, Филь? спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, поднося къ губамъ дымящееся блюдечко.
   -- Въ мои лѣта входитъ восемь. Мнѣ не можетъ быть восемьдесятъ, не можетъ быть и восемнадцать, значить что-то среднее между чѣмъ и другимъ.
   -- Какъ? Что за чертовщина?-- И мистеръ Джоржъ ставитъ на столъ блюдечко, не сдѣлавъ ни одного глотка, и начинаетъ смѣяться, но сейчасъ же умолкаетъ, замѣтивъ, что Филь что-то высчитываетъ на своихъ грязныхъ пальцахъ.
   -- Мнѣ было ровно восемь,-- такъ считали въ приходѣ,-- когда я ушелъ съ мѣдникомъ. Меня послали по дѣлу; вотъ пошелъ я, и вижу: сидячъ мѣдникъ у стараго строенія возлѣ яркаго огня. Онъ и говоритъ: "Не хочешь ли идти со мною, парень?" Пожалуй,-- говорю, и вотъ онъ вмѣстѣ со мной отправился въ Клеркенвиль, тогда было первое апрѣля. Я умѣлъ считать до десяти. Когда снова наступило первое апрѣля, я сказалъ себѣ: теперь тебѣ восемь лѣтъ и одинъ годъ, потомъ на слѣдующее первое апрѣля я сказалъ: вотъ тебѣ восемь лѣтъ и два года. Потомъ мнѣ стало уже десять лѣтъ и восемь, потомъ два раза десять и восемь. Тутъ мнѣ трудно ужъ стало считать и я бросилъ, но я знаю, что въ моихъ лѣтахъ есть восемь.
   -- А! И мистеръ Джоржъ принимается за прерванный завтракъ.-- Что же случилось съ мѣдникомъ?
   -- Пьянство довело его до больницы, а больница, какъ мнѣ передавали, спровадила его прямо въ могилу, отвѣчаетъ таинственно Филь.
   -- Такимъ образомъ тебѣ вышло повышеніе: ты сдѣлался его преемникомъ?
   -- Да, командиръ, практика, какая у него была, перешла ко мнѣ; не очень-то много было работы, потому что кругомъ Саффронъ-Гилль, Гаттонъ-Гарденъ, Клеркенвиль, Смифильдъ,-- мѣстность бѣдная, гдѣ котлы служатъ, пока въ нихъ нечего и чинить. Главный доходъ хозяину былъ отъ странствующихъ мѣдниковъ, которые проживали у насъ, но меня они бросили: я не былъ похожъ на хозяина. Тотъ пѣлъ имъ хорошія пѣсни, я не зналъ ни одной; тотъ выбивалъ на желѣзныхъ и оловянныхъ горшкахъ всякія пьесы, я же умѣлъ только ихъ чинить, я отъ роду не могъ взять ни одной музыкальной ноты. Я тутъ еще женамъ ихъ не нравилось, что я безобразенъ.
   -- Онѣ были слишкомъ разборчивы. Ты не хуже другихъ, Филь, говоритъ хозяинъ съ ласковой улыбкой.
   -- Нѣтъ, старшина, отвѣчаетъ Филь, качая головой, -- нѣтъ. Когда я ушелъ съ мѣдникомъ, я, хоть и не могъ похвалиться наружностью, но былъ какъ люди. А какъ съ младости сталъ раздувать огонь ртомъ, да глотать дымъ, да то и дѣло обжигался да опалялъ волосы, да -- видно ужъ на роду мнѣ было написано такое несчастье -- вѣчно попадалъ въ расплавленный металлъ, а какъ сталъ постарше, часто терпѣлъ увѣчья отъ мѣдника, когда тотъ напивался пьянъ -- рѣдкій день этого не было,-- такъ и вышло, что красоты во мнѣ большой не было, даже ужъ въ ту пору. А потомъ пробылъ двѣнадцать лѣтъ въ кузницѣ, гдѣ рабочіе постоянно устраивали мнѣ каверзы, да опалило меня случайно на газовомъ за водѣ, а какъ вылетѣлъ я изъ окна, когда набивалъ ракетныя гильзы для фейерверка, такъ и сталъ такимъ уродомъ, что хоть за деньги показывайся!
   Очевидно вполнѣ помирившійся съ такой участью, Филь проситъ налить ему вторую чашку кофе и, отпивая изъ нея, говоритъ:
   -- Вскорѣ послѣ того, какъ меня выбросило ракетой изъ окна, я и увидѣлъ васъ, командиръ, въ первый разъ, помните?
   -- Помню, Филь, ты прогуливался по солнышку..
   -- Ползъ, старшина, ползъ у стѣнки.
   -- Да, совершенно вѣрно, шелъ, опираясь о стѣнку.
   -- Въ больничномъ колпакѣ! восклицаетъ Филь съ воодушевленіемъ.
   -- Да, въ колпакѣ.
   -- И на костыляхъ!
   Филь еще больше воодушевляется.
   -- И на костыляхъ.
   -- Вы тогда остановились, помните? Филь поспѣшно отодвигаетъ чашку съ блюдцемъ и снимаетъ тарелку съ колѣнъ.-- И сказали: "товарищъ, ты былъ на войнѣ?" Я не отвѣчалъ, потому что очень удивился, какъ это такой сильный, высокій и здоровый человѣкъ не побрезгалъ заговорить съ хромымъ калѣкой, какимъ я былъ тогда. А вы говорите со мной отъ сердца, и такъ-то мнѣ пріятно, тепло на душѣ, точно стаканчикъ водки проглотилъ. "Что съ тобой случилось, товарищъ? Ты тяжело контуженъ, гдѣ у тебя болитъ, дружище? Ободрись и разскажи мнѣ..." Ободрись! да я и то ужъ ободрился. Я вамъ отвѣтилъ; слово за слово мы разговорились, и вотъ я здѣсь. И вотъ я здѣсь, командиръ! восклицаетъ Филь, и вскочивъ съ мѣста, начинаетъ ходить кругомъ, не отдавая себѣ, отчета, зачѣмъ онъ это дѣлаетъ.
   -- Когда не хватитъ мишени, или когда надо будетъ поправить дѣла, скажите посѣтителямъ, чтобъ цѣлили въ меня,-- моя красота отъ этого не пострадаетъ. Пускай! Если понадобится, я и для бокса могу приготовиться, пусть тузятъ меня по головѣ,-- я и не почувствую. Если потребуется имъ гимнастическій мячъ, могутъ зашвырнуть меня хоть въ Корнваллисъ, Девонширъ или Ланкаширъ,-- мнѣ вреда отъ этого не будетъ, меня въ жизни швыряли на всякія манеры.
   Выпаливъ этотъ импровизированный спичъ, сопровождаемый соотвѣтствующей выразительной жестикуляціей, Филь Скводъ обходитъ вокругъ стѣнъ галлереи, быстро устремляется къ командиру и стукаетъ его головой въ грудь, чтобъ выразить всю свою преданность; затѣмъ, какъ ни въ чемъ не бывало, принимается убирать завтракъ.
   Весело засмѣявшись и потрепавъ его по плечу, мистеръ Джоржъ помогаетъ ему прибрать со стола и привести галлерею въ надлежащій порядокъ. Потомъ, повозившись нѣсколько времени съ гимнастическими гирями, онъ взвѣшивается на вѣсахъ и, найдя, что "прибавилось жиру", берется за шпагу и самымъ серьезнымъ образомъ фехтуетъ въ одиночку. Тѣмъ временемъ Филь садится за работу у своего стола, привинчиваетъ, отвинчиваетъ, чиститъ, разбираетъ, продуваетъ всякія, самыя крошечныя дырочки, словомъ, дѣлаетъ все, что только можно сдѣлать при чисткѣ огнестрѣльнаго оружія, и съ каждой минутой становится чернѣе.
   Вдругъ до хозяина и слуги доносится шумъ шаговъ въ коридорѣ, какой-то странный шумъ, возвѣщающій прибытіе не совсѣмъ обыкновенныхъ посѣтителей. Шаги раздаются все ближе и ближе, наконецъ въ галлерею вваливается группа такая удивительная, что съ перваго взгляда ее можно принять за одну изъ тѣхъ, которыя появляются на лондонскихъ улицахъ разъ въ годъ -- пятаго ноября.
   Группа состоитъ изъ безобразной немощной фигуры, которую несутъ въ креслѣ два носильщика въ сопровожденіи худощавой особы женскаго пола съ такимъ лицомъ, что еслибы ея губы не были крѣпко сжаты, ее можно бы принять за комическую маску, которая сейчасъ прочтетъ куплеты въ честь того достопамятнаго дня {Англійскіе простолюдины празднуютъ 5 ноября, день, когда былъ открытъ Пороховой заговоръ (5 ноября 1605 г. католики намѣревались взорвать посредствомъ пороховой мины Парламентъ вмѣстѣ съ королемъ Іаковомъ). И донынѣ въ этотъ день дѣлаютъ чучело, изображающее главнаго заговорщика Гая Фокса, и издѣваются надъ нимъ. Примѣч. перев.}, когда собирались взорвать Англію на воздухъ.
   Носильщики опускаютъ кресло на полъ; сидящая въ немъ фигура восклицаетъ: "О, Господи помилуй, я совсѣмъ разбитъ! Какъ поживаете, милый другъ мой, какъ поживаете?" и мистеръ Джоржъ узнаетъ въ этой развалинѣ достопочтеннаго мистера Смольвида, который собрался на прогулку съ внучкой въ качествѣ тѣлохранительницы.
   -- Мистеръ Джоржъ, дорогой другъ мой, какъ поживаете? повторяетъ мистеръ Смольвидъ, выпуская изъ правой руки шею носильщика, котораго чуть не задушилъ.-- Вы удивлены, видя меня здѣсь?
   -- Я бы не больше удивился, увидя вашего пріятеля изъ Сити, отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Я рѣдко выхожу! вздыхаетъ мистеръ Смольвидъ.-- Много мѣсяцевъ уже прошло съ тѣхъ поръ, какъ я послѣдній разъ выходилъ изъ дому,-- неудобно и очень убыточно. Но мнѣ такъ хотѣлось повидать васъ, дорогой мистеръ Джоржъ. Какъ поживаете?
   -- Хорошо; надѣюсь, что и вы тоже.
   -- Дай Богъ вамъ всякаго благополучія, говоритъ мистеръ Смольвидъ, пожимая ему обѣ руки.-- Я взялъ съ собою внучку, Юдифь; нельзя было удержать ее дома, такъ горячо желала она васъ провѣдать.
   -- Гм! Однако жъ по ея виду этого не замѣтно! бормочетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Вотъ мы наняли кэбъ, поставили туда кресло, а когда доѣхали до васъ, меня вынули изъ экипажа, посадили въ кресло и принесли сюда, чтобъ я могъ видѣть дорогого моего друга и его заведеніе. Это вотъ кучеръ, говоритъ мистеръ Смольвидъ, указывая на того носильщика, который подвергался опасности быть задушеннымъ и теперь уходитъ, растирая себѣ шею.-- Ему не придется платить за то, что помогъ нести, это пойдетъ въ счетъ платы за проѣздъ.-- И, указывая на другого носильщика, мистеръ Смольвидъ, прибавляетъ:-- А вотъ этого мы наняли на углу за пинту двухпенсоваго пива. Юдифь, дай ему два пенса. Я не былъ увѣренъ, есть ли у васъ слуга; знай я это, я не нанималъ бы этого человѣка.
   Взглянувъ на Филя, дѣдушка Смольвидъ не можетъ скрыть своего испуга и восклицаетъ:-- Господи помилуй! И при настоящихъ обстоятельствахъ его страхъ довольно основателенъ, ибо Филь, никогда еще не видавшій чернаго колпака дѣдушки Смольвида, застылъ съ ружьемъ въ рукахъ въ такой позѣ, какъ будто собирался пристрѣлить старика, какъ какую-нибудь безобразную птицу вороньяго рода.
   -- Юдифь, дитя мое, отдай этому человѣку два пенса, и это слишкомъ большая плата за его услугу.
   Человѣкъ этотъ принадлежитъ къ тѣмъ страннымъ образчикамъ человѣческаго рода, которые внезапно, точно грибы, выростаютъ передъ вами на западныхъ улицахъ Лондона, предлагая подержать лошадь или кликнуть извозчика. Нельзя сказать, чтобы его привели въ восторгъ два пенса, полученные отъ Юдифи; онъ подбрасываетъ монету на воздухъ, небрежно ловитъ и удаляется.
   -- Дорогой м-ръ Джоржъ, будьте такъ добры, помогите придвинуть меня поближе къ огоньку. Я привыкъ грѣться у огня, я вѣдь старикъ и скоро зябну. О, Господи помилуй!
   Послѣднее восклицаніе вырывается у достопочтеннаго джентльмена отъ испуга: мистеръ Скводъ, какъ какой-то гномъ, схватываетъ его вмѣстѣ съ кресломъ и ставитъ чуть не въ самый жаръ.
   -- Господи! Силы небесныя! твердитъ задыхаясь старикъ.-- Дорогой другъ мой, вашъ слуга удивительно силенъ и проворенъ, удивительно проворенъ. Юдифь, отодвинь маня немножко. Мои ноги начинаютъ горѣть!
   И дѣйствительно, носы присутствующихъ убѣждаются въ справедливости послѣдняго заявленія, обоняя запахъ горѣлой шерсти, подымающійся отъ чулокъ почтеннаго джентльмена. Прелестная дѣва послушно исполняетъ просьбу старика, потомъ поправляетъ колпакъ, который надвинулся ему на глаза, точно черный гасильникъ на свѣчку.
   Получивъ возможность оглянуться, мистеръ Смольвидъ замѣчаетъ на себѣ взглядъ мистера Джоржа и еще разъ жметъ ему руки.
   -- Дорогой другъ, какъ я радъ васъ видѣть. А, это ваше заведеніе? Прелестно, точно картинка. А что, не случается, чтобъ какое-нибудь изъ этихъ ружей случайно выстрѣлило? спрашиваетъ онъ, чувствуя себя немножко не по себѣ.
   -- О нѣтъ, не бойтесь.
   -- А вашъ слуга, онъ... о, Господи помилуй... онъ не можетъ выстрѣлить, нечаянно, разумѣется?
   -- До сихъ поръ онъ еще никого не ранилъ, кромѣ себя, отвѣчаетъ улыбаясь мистеръ Джоржъ.
   -- И должно быть неоднократно! По, вѣдь, если онъ могъ ранить себя, значитъ можетъ ранить и другого, съ умысломъ... или безъ умысла... Мистеръ Джоржъ, прикажите ему положить это дьявольское ружье и убираться!
   Повинуясь хозяйскому знаку, Филь удаляется съ пустыми руками на противоположный конецъ галлереи; успокоенный мистеръ Смольвидъ потираетъ себѣ ноги.
   -- Такъ вы поживаете хорошо? говоритъ онъ мистеру Джоржу, который стоить около него со шпагой въ рукахъ:-- благодаря Бога благоденствуете?
   Мистеръ Джоржъ холодно киваетъ головою и говоритъ.-- Продолжайте. Вѣдь не затѣмъ же вы явились сюда, чтобъ сказать мнѣ это.
   -- Ахъ, какой же вы шутникъ, мистеръ Джоржъ! Я не знаю другого такого пріятнаго собесѣдника!
   -- Ха-ха-ха! Продолжайте.
   -- Дорогой другъ мой... но этотъ мечъ на видъ преострый и пренепріятно сверкаетъ... Онъ можетъ случайно задѣть кого-нибудь... Я весь дрожу.-- И пока кавалеристъ отходитъ въ сторону, чтобъ положить шпагу, старикъ говорятъ à parte Юдифи:-- Проклятый! что какъ ему взбредетъ въ голову покончить со мною счеты въ этомъ ужасномъ мѣстѣ! А жаль, что нѣтъ старой вѣдьмы: я бы хотѣлъ, чтобъ онъ отрубилъ ей голову!
   -- Мистеръ Джоржъ возвращается, складываетъ на груди руки и, глядя сверху на старика, который съ каждой минутой сползаетъ все ниже въ своемъ креслѣ, спокойно говоритъ:
   -- Теперь приступимъ!
   -- Но къ чему же, къ чему, мой дорогой другъ? кричитъ мистеръ Смольвидъ, потирая себѣ руки и лукаво засмѣявшись.
   -- Къ трубкѣ! отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ съ величайшимъ спокойствіемъ, затѣмъ ставитъ стулъ къ камину, достаетъ трубку, набиваетъ и закуриваетъ съ самымъ хладнокровнымъ видомъ.
   Это выводитъ изъ себя мистера Смольвида и, не зная, какъ приступить къ цѣли своего посѣщенія,-- въ чемъ бы она ни заключалась,-- онъ въ безсильной ярости царапаетъ ногтями воздухъ, горя желаніемъ вцѣпиться въ лицо мистера Джоржа и выцарапать ему глаза. Такъ какъ у стараго джентльмена длинные крючковатые ногти, высохшія жилистыя руки и водянистые зеленые глаза, то въ эту минуту онъ очень похожъ на злого духа, тѣмъ болѣе, что совершенно скатился съ кресла и представляетъ какую-то безформенную массу. Это зрѣлище дѣйствуетъ даже на Юдифь, хотя глаза ея привыкли къ подобнымъ картинамъ; она стремглавъ бросается къ старику -- нельзя сказать, чтобы руководимая исключительно нѣжной привязанностью къ дѣдушкѣ -- и такъ встряхиваетъ, толкаетъ и поколачиваетъ его по всему тѣлу, что раздаются звуки, напоминающіе удары трамбовки мостильщика.
   При помощи такихъ средствъ старикъ опять водворенъ въ креслѣ, и хотя у него побѣлѣло лицо и окоченѣлъ носъ, но онъ все еще продолжаетъ раздирать ногтями воздухъ. Юдифь подходитъ къ мистеру Джоржу и толкаетъ его въ спину своимъ костлявымъ пальцемъ, онъ подымаетъ голову; тогда она даетъ такой же толчокъ дѣду и, сведя ихъ такимъ образомъ вмѣстѣ, устремляетъ свой жесткій взглядъ въ огонь.
   -- Ай, ай, ой, ой, ухъ! бормочетъ дѣдушка Смольвидъ, съ трудомъ подавляя свою ярость.-- Дорогой другъ мой!
   -- Я уже сказалъ вамъ, чтобъ вы говорили сразу, что вамъ надо. Я человѣкъ прямой и не умѣю ходить вокругъ да около; у меня нѣтъ на это ни сноровки, ни умѣнья.-- И мистеръ Джоржъ засовываетъ трубку въ ротъ.-- Когда вы начинаете ткать свою паутину, я чувствую, что меня душитъ.-- II онъ широко вбираетъ въ себя воздухъ всею грудью, какъ будто желая удостовѣриться, не задохся ли.
   -- Если вы явились съ дружескимъ визитомъ, я очень радъ,-- милости просимъ! Если вы желали осмотрѣть мою движимость, -- добро пожаловать. Если вы хотите взять что нибудь,-- берите!
   Прелестная Юдифь, не спуская взора съ каминной рѣшотки, опять даетъ тумака своему дѣдушкѣ.
   -- Видите ли, и ваша внучка того же мнѣнія. Не понимаю, ради какого дьявола эта молодая леди не хочетъ сѣсть, какъ добрые люди! говоритъ въ задумчивости мистеръ Джоржъ, глядя на Юдифь.
   -- Она находится возлѣ меня, чтобъ помогать мнѣ, сэръ, отвѣчаетъ дѣдушка Смольвидъ.-- Я старый человѣкъ, сэръ, и нуждаюсь въ нѣкоторомъ вниманіи, я уже не такъ дряхлъ, какъ та ощипанная старая вѣдьма,-- тутъ онъ невольно бросаетъ взглядъ на подушку,-- но за мной нуженъ уходъ, мой дорогой другъ.
   -- Ну! и бывшій воинъ поворачиваетъ къ нему свой стулъ.-- Что же дальше?
   -- Мой пріятель изъ Сити имѣлъ небольшое дѣльце съ однимъ изъ вашихъ учениковъ.
   -- Да? Жалѣю своего ученика.
   Мистеръ Смольвидъ потираетъ себѣ ноги.
   -- Этотъ красивый юноша -- теперь уже офицеръ, по фамиліи Карстонъ. Явились его друзья и уплатили все до чиста, очень благородно.
   -- Такъ они заплатили? говоритъ мистеръ Джоржъ.-- Какъ вы думаете, не приметъ ли вашъ пріятель изъ Сити добраго совѣта отъ меня?
   -- Я полагаю, что приметъ, особенно отъ васъ.
   -- Въ такомъ случаѣ я посовѣтую ему не имѣть больше дѣлъ съ этимъ молодчикомъ: изъ него ничего ужъ нельзя высосать. Я знаю навѣрное, что онъ голъ, какъ соколъ.
   -- Нѣтъ, мой дорогой другъ; нѣтъ, мистеръ Джоржъ; нѣтъ, сэръ! возражаетъ ушка Смольвидъ, лукаво ухмыляясь и потирая свои тощія ноги.-- Не совсѣмъ такъ; у молодого человѣка есть добрые друзья; есть жалованье, есть патентъ, который стоитъ кое что, если его продать, есть доля въ процессѣ, наконецъ можно разсчитывать на приданое его будущей жены; кромѣ того, видите ли, мистеръ Джоржъ, мнѣ кажется, мой пріятель разсчитываетъ на молодого человѣка еще въ одномъ отношеніи, говоритъ дѣдушка Смольвидъ, сдвинувъ свою ермолку и почесываясь за ухомъ, точно обезьяна.
   Мистеръ Джоржъ отложилъ трубку и, облокотившись рукой на спинку стула, стучитъ правой ногой въ полъ, какъ будто не совсѣмъ довольный оборотомъ разговора.
   Мистеръ Смольвидъ продолжаетъ:
   -- Но перейдемъ отъ одного предмета къ другому, отъ прапорщика къ капитану,-- повысимъ нашу тему, какъ выразился бы какой нибудь шутникъ.
   -- О комъ вы теперь говорите? О какомъ капитанѣ? спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, нахмурившись и переставъ разглаживать воображаемые усы.
   -- О нашемъ капитанѣ, о томъ, котораго мы оба знаемъ, о капитанѣ Гаудонѣ.
   -- Такъ вотъ въ чемъ дѣло! говоритъ мистеръ Джоржъ и потихоньку свищетъ, замѣтивъ, что и дѣдъ знучка пристально смотрятъ на него.-- Вотъ вамъ что понадобилось! Ну, что же о немъ? Продолжайте, а то я скоро совсѣмъ задохнусь. Говорите же!
   -- Любезный другъ, ко мнѣ обратились вчера, -- Юдифь, встряхни меня немножко,-- ко мнѣ обратились по поводу капитана, и я до сихъ поръ остаюсь при томъ убѣжденіи, что онъ живъ.
   -- Чушь!
   -- Вы сдѣлали какое-то замѣчаніе, дорогой другъ? спрашиваетъ старикъ, приставивъ руку къ уху.
   -- Чушь!
   -- О! Судите сами по тѣмъ вопросамъ, которые были мнѣ предложены и по тѣмъ резонамъ, которыми при этомъ руководились. Какъ вы думаете, чего хочетъ адвокатъ, который задаетъ эти вопросы?
   -- Поживы! отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Ничего подобнаго!
   -- Въ такомъ случаѣ онъ не адвокатъ, говоритъ мистеръ Джоржъ, складывая руки съ видомъ непоколебимаго убѣжденія.
   -- Онъ юристъ, знаменитый юристъ, дорогой другъ мой. Онъ хочетъ видѣть образчикъ почерка капитана Гаудона для сравненія съ почеркомъ тѣхъ бумагъ, которыя находятся въ его распоряженіи. Онъ только взглянетъ и вернетъ обратно.
   -- Что же дальше?
   -- Вспомнивъ объявленіе, которымъ вызывались тѣ, кто можетъ дать какія нибудь свѣдѣнія о капитанѣ Гаудонѣ, этотъ юристъ пришелъ ко мнѣ, точно такъ же, какъ и вы, дорогой другъ. Позвольте пожать вашу руку. Какъ я радъ, что вы пришли тогда! Какой дружбы былъ бы я лишенъ, если бы вы не пришли!
   -- Что же далѣе, мистеръ Смольвидъ? спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, выполнивъ съ нѣкоторой сухостью церемонію рукопожатія.
   -- У меня кромѣ его подписи нѣтъ ни строки, написанной имъ. И яростно комкая въ рукахъ свой черный колпакъ, старикъ, которому пришло на память одно изъ немногихъ, извѣстныхъ ему молитвенныхъ прошеній, восклицаетъ: -- Труса, потопа, огня, меча, на его голову! У меня только его подписи, полмилліона его подписей! Но у васъ, дорогой мистеръ Джоржъ,-- и старикъ, задыхаясь, старается придать своей рѣчи прежній сладкій тонъ, пока Юдифь поправляетъ колпакъ на его головѣ, гладкой, какъ кегельный шаръ, -- но у васъ навѣрное найдется письмо, или какая нибудь бумага, писанная имъ? Довольно строчки, написанной его рукой.
   -- Нѣсколько строчекъ, писанныхъ его рукой, можетъ быть у меня и найдутся, говорить въ раздумьи бывшій кавалеристъ.
   -- Лучшій другъ мой.
   -- А можетъ быть и нѣтъ.
   -- О! уныло восклицаетъ мистеръ Смольвидъ.
   -- Еслибъ у меня были цѣлые мѣшки его писаній, я и тогда не показалъ бы вамъ даже такого маленькаго клочка, какой идетъ на забивку патрона, не узнавъ сперва, зачѣмъ вамъ это понадобилось.
   -- Сэръ, я сказалъ вамъ зачѣмъ; дорогой мистеръ Джоржъ, я объяснилъ вамъ зачѣмъ.
   -- Этого мало. Я хочу знать больше, прежде чѣмъ признаю причины уважительными.
   -- Въ такомъ случаѣ не хотите ли отправиться къ адвокату? Милый другъ мой, не хотите ли сами повидаться съ этимъ джентльменомъ? торопливо предлагаетъ мистеръ Смольвидъ, вытаскивая своими костлявыми руками старые невзрачные серебряные часы.-- Я говорилъ ему, что быть можетъ явлюсь къ нему сегодня между десятью и одиннадцатью, а теперь половина одиннадцатаго. Не хотите ли отправиться къ этому джентльмену, мистеръ Джоржъ?
   -- Гм! Мнѣ это не совсѣмъ нравится, говоритъ съ большой серьезностью мистеръ Джоржъ.-- Не знаю, почему вы такъ объ этомъ стараетесь.
   -- Я стараюсь обо всемъ, что можетъ пролить какой-нибудь свѣтъ на капитана Гаудона. Развѣ не провелъ онъ всѣхъ насъ? Развѣ не долженъ онъ намъ громадныхъ суммъ? Я стараюсь! Все относящееся къ нему кого можетъ касаться ближе, тѣмъ меня? Нѣтъ мой милый другъ, прибавляетъ старикъ понизивъ голосъ,-- не думайте, что я хочу васъ обмануть, я далекъ отъ этого. И такъ, готовы ли вы отправиться со мною, мой дорогой другъ.
   -- Э, я буду готовъ въ минуту, но помните: я ничего не обѣщаю.
   -- Да, да, дорогой мистеръ Джоржъ.
   -- А вы даромъ доставите меня туда, къ этому адвокату, и ничего не потребуете за провозъ? спрашиваетъ мистеръ Джоржъ, доставая шляпу и толстыя, много разъ мытыя замшевыя перчатки.
   Эта шутка такъ нравится мистеру Смольвиду, что онъ долго заливается дребезжащимъ смѣхомъ, но все-таки не перестаетъ черезъ плечо слѣдить за мистеромъ Джоржемъ и пожираетъ его глазами, пока тотъ, на противоположномъ концѣ галлереи, отпираетъ висячій замокъ у грубаго шкапчика съ посудой, заглядываетъ туда, шарить на верхнихъ полкахъ и вынимаетъ что-то. Слышится шелестъ бумаги, мистеръ Джоржъ прячетъ какую-то вещь у себя на груди, Юдифь толкаетъ мистера Смольвида, мистеръ Смольвидъ толкаетъ Юдифь.
   -- Я готовъ, говоритъ подходя мистеръ Джоржъ.-- Филь, снеси этого джентльмена въ экипажъ и не требуй съ него платы.
   -- Господи помилуй, Боже мой! Подождите минутку! вопитъ мистеръ Смольвидъ.-- Вашъ слуга слишкомъ проворенъ. Увѣрены ли вы, что снесете меня осторожно, добрый человѣкъ?
   Филь, не отвѣчая, схватываетъ кресло вмѣстѣ съ его содержимымъ; мистеръ Смольвидъ умолкаетъ и заключаетъ его шею въ тѣсныя объятія. Филь мчится бокомъ по корридору, какъ будто получилъ приказаніе бросить старика въ ближайшій кратеръ вулкана; однако же въ концѣ концовъ благополучно сваливаетъ старика въ экипажъ, Юдифь усаживается подлѣ, крыша кареты украшается кресломъ, мистеръ Джоржъ занимаетъ мѣсто на козлахъ.
   Когда по временамъ мистеръ Джоржъ заглядываетъ сквозь стекло внутрь кареты, зрѣлище, которое представляется его глазамъ, приводитъ его въ совершенное смущеніе; угрюмая Юдифь сидитъ недвижимо, а старикъ въ съѣхавшемъ на одинъ глазъ колпакѣ совсѣмъ сползъ съ сидѣнья на солому и безпомощно глядитъ своимъ свободнымъ глазомъ.
   

ГЛАВА XXVII.
Еще одинъ новый служака.

   Не долго приходится мистеру Джоржу возсѣдать на козлахъ, такъ какъ цѣль странствія Линкольнъ Иннъ-Фильдсъ. Когда кучеръ остановилъ коней, мистеръ Джоржъ сходитъ и спрашиваетъ въ окно кареты:
   -- Вашъ юристъ мистеръ Телькингорнъ?
   -- Да, мой дорогой другъ, а вы его знаете?
   -- Слышалъ, кажется даже видѣлъ, но не знаю, и онъ меня не знаетъ.
   За симъ слѣдуетъ переноска мистера Смольвида, что исполняется очень просто при помощи кавалериста, старика вносятъ въ кабинетъ стряпчаго и ставятъ передъ каминомъ на турецкомъ коврѣ. Мистера Телькингорна нѣтъ дома, но онъ скоро вернется, какъ сообщилъ имъ человѣкъ, сидѣвшій на скамьѣ въ передней; поправивъ огонь, человѣкъ этотъ удаляется во свояси и гости остаются одни.
   Мистеръ Джоржъ очень заинтересовался кабинетомъ стряпчаго; онъ осматриваетъ живопись на потолкѣ, старыя юридическія книги, портреты знатныхъ кліентовъ и читаетъ вслухъ имена на ящикахъ.
   -- Сэръ Лейстеръ Дэдлокъ, баронетъ, читаетъ мистеръ Джоржъ съ задумчивымъ видомъ.-- А! Замокъ Чизни-Вудъ. Гм! Долго созерцаетъ мистеръ Джоржъ эту надпись, какъ какую нибудь картину, и, отходя къ огню, повторяетъ;-- Сэръ Лейстеръ Дэдлокъ, баронетъ, замокъ Чизни-Вудъ, гм!
   -- Настоящій монетный дворъ, шепчетъ дѣдушка Смольвидъ, потирая ноги:-- страшный богачъ!
   -- Кто? Этотъ джентльменъ, Телькингорнъ, или баронетъ.
   -- Этотъ джентльменъ, этотъ джентльменъ!
   -- Такъ и я слышалъ: знаетъ такія вещи, что навѣрное богатъ, объ закладъ можно биться. Здѣсь у н§го недурно! говоритъ мистеръ Джоржъ, оглянувшись вокругъ:-- посмотрите-ка вонъ на тотъ денежный сундукъ.
   Приходъ хозяина прерываетъ разговоръ. Въ мистерѣ Телькингорнѣ, разумѣется, незамѣтно никакой перемѣны: одѣтъ старомодно, въ рукахъ очки въ потертомъ старомъ футлярѣ, манеры сдержаны и сухи, голосъ жесткій и глухой; зоркая бдительность скрывается подъ маской безстрастія; критическій и даже, можетъ быть, презрительный взоръ. Если бы пэры знали его, они отыскали бы себѣ болѣе горячихъ поклонниковъ, болѣе вѣрующихъ послѣдователей.
   -- Доброе утро, мистеръ Смольвидъ! говоритъ онъ входя.-- Какъ я вижу, вы привели съ собою сержанта. Садитесь, сержантъ.
   Снимая перчатки и укладывая ихъ въ шляпу, мистеръ Телькингорнъ смотритъ сквозь полузакрытыя вѣки на мистера Джоржа и, можетъ быть, говорить про себя: обработаемъ тебя, дружокъ!
   -- Садитесь, сержантъ! повторяетъ онъ подходя къ своему столу, который стоить у камина, и усаживаясь въ удобное кресло. Утро холодное и сырое!
   Мистеръ Телькингорнъ грѣетъ у рѣшетки поочередно ладони и пальцы, посматриваетъ -- сквозь маску, которая всегда на немъ -- на тріо, усѣвшееся передъ нимъ небольшимъ полукругомъ, и обращается къ мистеру Смольвиду, котораго только что встряхнули, дабы онъ былъ въ состояніи принять участіе въ разговорѣ.
   -- Я вижу, что вы, мистеръ Смольвидъ, привели съ собою нашего друга, сержанта.
   -- Да, сэръ! отвѣчаетъ тотъ, раболѣпствую передъ капиталами и вліяніемъ юриста.
   -- Что же говоритъ объ этомъ дѣлѣ сержантъ?
   -- Мистеръ Джоржъ, это тотъ джентльменъ! говоритъ старикъ, указывая на стряпчаго движеніемъ дрожащей морщинистой руки.
   Мистеръ Джоржъ кланяется джентльмену, но по прежнему сидитъ въ глубокомъ молчаніи на копчикѣ стула и вытянувшись въ струнку, какъ будто на немъ полная походная аммуниція.
   Мистеръ Телькингорнъ продолжаетъ:
   -- Ну, что же, Джоржъ? Кажется васъ зовутъ Джоржъ?
   -- Точно такъ, сэръ.
   -- Что же вы скажете, Джоржъ?
   -- Извините, сэръ, я желалъ бы знать, что вы скажете?
   -- Вы спрашиваете о наградѣ?
   -- Я спрашиваю обо всемъ, сэръ.
   Для мистера Смольвида это ужъ слишкомъ, онъ прорывается восклицаніемъ: "Чортова кукла!" но немедленно проситъ извиненія у мистера Телькингорна за неловкое выраженіе, говоря въ свое оправданіе Юдифи:-- Я вспомнилъ твою бабушку.
   Мистеръ Телькингорнъ разваливается въ креслѣ, кладетъ ногу на ногу и поясняетъ мистеру Джоржу:
   -- Я полагалъ, сержантъ, что мистеръ Смольвидъ достаточно выяснилъ вамъ суть дѣла. Оно очень несложно. Вы служили когда-то подъ начальствомъ капитана Гаудона, ходили за нимъ во время его болѣзни, оказали ему много мелкихъ услугъ, были, какъ я слышалъ, его довѣреннымъ лицомъ. Такъ это или нѣтъ?
   -- Точно такъ, сэръ! отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ съ военнымъ лаконизмомъ.
   -- Поэтому у васъ вѣроятно имѣется что нибудь, безразлично что,-- счетъ, инструкція, письмо, что нибудь, писанное рукой капитана. Я желалъ бы сравнить почеркъ тѣхъ бумагъ, какія, можетъ быть, имѣются у васъ, съ тѣмъ, какимъ написаны бумаги, находящіяся въ моемъ распоряженіи. Если вы доставите мнѣ эту возможность, вы получите приличное вознагражденіе за хлопоты: три, четыре, пять гиней.
   -- Благородно, мой дорогой другъ! кричитъ дѣдушка Смольвидъ, зажмуривъ глаза отъ восторга.
   -- Если этого мало, скажите прямо, по солдатски, сколько вы хотите. Вамъ нѣтъ необходимости разставаться съ принадлежащими вамъ бумагами, хотя я бы предпочелъ получить ихъ въ полную собственность.
   Мистеръ Джоржъ сидитъ въ прежней позѣ, смотритъ то въ полъ, то въ потолокъ и молчитъ. Вспыльчивый мистеръ Смольвидъ царапаетъ ногтями воздухъ.
   -- Вопросъ во первыхъ въ томъ, начинаетъ мистеръ Телькингорнъ методично, сдержанно, съ видомъ полнѣйшаго равнодушія:-- есть ли у васъ что нибудь, писанное рукой капитана Гаудона?
   -- Во первыхъ, есть ли у меня что нибудь писанное рукой капитана Гаудона? повторяетъ мистеръ Джоржъ?
   -- Во вторыхъ, сколько желаете за свои хлопоты?
   -- Во вторыхъ, сколько желаю за свои хлопоты? повторяетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Въ третьихъ, вы сами можете судить, похожъ ли его почеркъ на этотъ, и мистеръ Телькингорнъ неожиданно вручаетъ ему связку изъ нѣсколькихъ исписанныхъ листовъ.
   -- Похожъ ли его почеркъ на этотъ? опять повторяетъ мистеръ Джоржъ. Онъ повторяетъ слова Телькингорна совершенно машинально, смотря на него въ упоръ, и хотя держитъ въ рукѣ показанія по процессу Джерндайсовъ, которые даны ему на разсмотрѣніе, но не удостоиваетъ ихъ ни единымъ взглядомъ; судя по его виду, онъ погруженъ въ обдумываніе предложенныхъ вопросовъ и находится въ большомъ затрудненія.
   -- Ну, что же вы скажете? спрашиваетъ мистеръ Телькингорнъ.
   -- Извините меня, сэръ, я не хотѣлъ бы впутываться въ это дѣло, отвѣчаетъ мистеръ Джоржъ, вставая и выпрямляясь во весь свой гигантскій ростъ.
   Мистеръ Телькингорнъ по наружности совершенно спокоенъ, когда спрашиваетъ:-- Почему же?
   -- Я солдатъ, сэръ, а не дѣловой человѣкъ. Въ штатскихъ дѣлахъ я то, что называютъ -- простофиля. У меня, сэръ, голова устроена такъ, что я ничего не смыслю въ дѣлахъ. Я готовъ лучше выдержать перекрестный огонь, чѣмъ перекрестный допросъ. Часъ тому назадъ я говорилъ мистеру Смольвиду, что въ подобныхъ случаяхъ испытываю такое чувство, точно меня душатъ.-- И оглянувъ компанію, мистеръ Джоржъ добавляетъ:-- Вотъ и теперь я чувствую, что задыхаюсь.
   Съ этими словами онъ дѣлаетъ три шага впередъ, кладетъ бумаги на письменный столъ, отступаетъ и останавливается на прежнемъ мѣстѣ, вытянувшись какъ палка, переводя глаза съ пола на потолокъ и заложивъ руки за спину, какъ бы во избѣжаніе того, чтобъ ему не вручили вторично какихъ нибудь документовъ.
   Мистеръ Смольвидъ готовъ выйти изъ себя, онъ ужъ открываетъ ротъ, чтобъ обругаться, однако во-время сдерживается и, поперхнувшись однимъ изъ своихъ любимыхъ словечекъ, начинаетъ заикаясь и самымъ сладкимъ голосомъ убѣждать "своего дорогого друга" не поступать опрометчиво, не упрямиться, а сдѣлать то, чего проситъ высокопочтенный джентльменъ, ибо тутъ нѣтъ ничего предосудительнаго, а для мистера Джоржа выгода несомнѣнная. Мистеръ Телькингоръ ограничивается тѣмъ, что отъ времени до времени роняетъ фразы вродѣ: "Конечно; сержантъ, вы лучшій судья въ томъ, что касается вашихъ интересовъ", -- "Но увѣрены ли вы, что никому не повредите своимъ отказомъ?" -- "Какъ вамъ угодно, какъ вамъ угодно", "Разъ вы знаете, чего хотите, этого совершенно достаточно". Онъ оставляетъ свои замѣчанія съ полнѣйшимъ равнодушіемъ и, взглянувъ на бумаги, лежащія на столѣ, приготовляется писать.
   Мистеръ Джоржъ очень взволнованъ, онъ переминается съ ноги на ногу, переноситъ недовѣрчивый взглядъ съ расписаннаго потолка на полъ, на мистера Смольвида, на мистера Телькингорна и опять на потолокъ.
   -- Увѣряю васъ, сэръ, не въ обиду вамъ будь сказано,-- здѣсь между вами и мистеромъ Смольвидомъ я задыхаюсь ежеминутно. Честное слово! Я вамъ не ровня, джентльмены. Не можете ли сказать мнѣ, на случай, если у меня найдется образчикъ почерка, о которомъ вы спрашиваете, зачѣмъ онъ вамъ понадобился?
   Мистеръ Телькингорнъ холодно качаетъ головою.
   -- Нѣтъ, я не могу вамъ сказать. Если бъ вы были дѣловой человѣкъ, мнѣ не понадобилось бы объяснять вамъ, что, какъ бы ни были невинны побудительныя причины такихъ просьбъ, какъ моя, въ профессіи, къ которой я принадлежу, не принято ихъ сообщать. Но если вы боитесь причинить вредъ капитану Гаудону, можете быть спокойны.
   -- Еще бы, вѣдь онъ умеръ.
   -- Да? и мистеръ Телькингорнъ принимается писать.
   Мистеръ Джоржъ смотритъ въ замѣшательствѣ въ свою шляпу и говоритъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Мнѣ очень жаль, что я не могъ дать вамъ болѣе удовлетворительнаго отвѣта. Пожалуй я посовѣтуюсь съ однимъ своимъ другомъ, также бывшимъ солдатомъ, онъ дѣльная башка, не то, что я,-- и посмотрю, что онъ скажетъ. Я же... и мистеръ Джоржъ безнадежно проводитъ рукой по лбу, -- я же чувствую, что совсѣмъ задохся и ничего не понимаю.
   Мистеръ Смольвидъ, услышавъ, что авторитетъ, къ которому намѣрены прибѣгнуть за совѣтомъ,-- старый солдатъ, принимается такъ энергично настаивать, чтобъ мистеръ Джоржъ поскорѣе посовѣтовался съ нимъ, и главное не забылъ упомянуть о наградѣ въ пять гиней или болѣе, что мистеръ Джоржъ обѣщаетъ непремѣнно повидаться со своимъ другомъ. Мистеръ Телькингорнъ не говоритъ ни слова.
   -- Значитъ, я съ вашего позволенія, сэръ, посовѣтуюсь со своимъ другомъ и явлюсь къ вамъ сегодня же съ рѣшительнымъ отвѣтомъ. Мистеръ Смольвидъ, если вы желаете, чтобъ васъ снесли съ лѣстницы...
   -- Сію минуту, дорогой другъ мой, сію минуту, только позвольте мнѣ сказать два слова по секрету мистеру Телькингорну.
   -- Сколько угодно, сэръ. Не торопитесь.
   Мистеръ Джоржъ удаляется въ другой конецъ комнаты и опять погружается въ созерцаніе денежныхъ ящиковъ и другихъ предметовъ.
   -- Не будь я слабъ, какъ чортова кукла, я бы, сэръ, вырвалъ у него эту бумагу,-- она спрятана у него на груди подъ платьемъ, и потухшіе глаза старика вспыхиваютъ зеленымъ огонькомъ, когда онъ шепчетъ мистеру Телькингорну, притянувъ его къ себѣ за фалду сюртука.-- Я своими глазами видѣлъ, какъ онъ пряталъ бумагу, и Юдифь видѣла. Говори же, вѣдь ты видѣла деревянное чучело, повѣсить бы тебя вмѣсто вывѣски тамъ, гдѣ продаютъ палки.
   За этимъ пылкимъ увѣщаніемъ слѣдуетъ такой толчокъ внучкѣ, что обезсилѣвшій старикъ скатывается съ кресла, увлекая за собою мистера Телькингорна; внучка подхватываетъ его и встряхиваетъ пзо всей мочи.
   -- Любезный другъ, насиліе не въ моихъ правилахъ, замѣчаетъ ему холодно мистеръ Телькингорнъ.
   -- Знаю, сэръ, но вѣдь обидно. Это раздражаетъ еще больше, чѣмъ та болтливая сорока, твоя бабка, говоритъ старикъ, обращаясь къ невозмутимой Юдифи.-- Знать, что у него есть то, что тебѣ надо, и не имѣть возможности взять. Бродяга! Нужды нѣтъ, сэръ, нужды нѣтъ: не долго ему праздновать, онъ у меня въ тискахъ, и я его что дальше, то больше прижимаю. Я жъ его скручу! Я нажму впитъ, сэръ. Не хочетъ по доброй волѣ, заставимъ сдѣлать по неволѣ. Теперь, дорогой мистеръ Джоржъ, говоритъ старикъ, выпуская мистера Телькингорна и отвратительно ему подмигивая,-- теперь я готовъ принять вашу помощь, мой превосходнѣйшій другъ.
   Несмотря на все самообладаніе мистера Телькингорна, на его лицѣ появляется слабая тѣнь улыбки, когда онъ, стоя на каминномъ коврѣ спиною къ огню, наблюдаетъ за тѣмъ, какъ отправляется въ путь мистеръ Смольвидъ. На прощальный поклонъ сержанта мистеръ Телькингорнъ отвѣчаетъ легкимъ кивкомъ.
   Когда мистера Смольвида водворили въ кэбѣ, сержантъ приходитъ къ заключенію, что гораздо легче было снести его съ лѣстницы, чѣмъ отдѣлаться отъ него теперь, ибо старикъ, дружески удержавъ его за пуговицу и пылая втайнѣ страстнымъ желаніемъ разстегнуть ему сюртукъ и ограбить его, такъ распространился по поводу пяти гиней, что сержанту понадобилось употребить значительное усиліе, чтобъ вырваться отъ него. Наконецъ онъ освободился и отправляется на поиски своего совѣтника. Черезъ увѣнчанный башнями Темпль, черезъ Вайтфрайерсъ, Блакфрайерскій мостъ и Блакфрайерсъ-Родъ чинно шествуетъ мистеръ Джоржъ и вступаетъ въ улицу съ маленькими лавчонками, лежащую въ той мѣстности, гдѣ дороги на Кентъ и Серрей сплетаются съ лондонскими улицами. Въ одну изъ такихъ маленькихъ лавчонокъ чі направляетъ свои стопы мистеръ Джоржъ; судя по выставленнымъ въ окнѣ скрипкамъ, духовымъ инструментамъ, тамбуринамъ и треугольникамъ.-- это инструментальный магазинъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ лавки мистеръ Джоржъ останавливается, увидѣвъ, что изъ лавки вышла женщина въ подоткнутой верхней юбкѣ и съ маленькимъ деревяннымъ корытцемь въ рукахъ; женщина останавливается на краю мостовой и что-то полощетъ въ корытцѣ Мистеръ Джоржъ говоритъ про себя: "Овощи моетъ. Вѣчно-то она что нибудь моетъ; только тогда и не плескалась въ водѣ, какъ ѣхала на фурѣ въ обозѣ".
   Предметъ этихъ размышленій такъ занятъ своимъ дѣломъ, что замѣчаетъ появленіе мистера Джоржа только тогда, когда, покончивъ съ полосканьемъ и выливъ воду въ канаву, подымаетъ голову и находитъ его возлѣ себя.
   Встрѣча сержанту далеко не лестная:
   -- Ахъ это вы, Джоржъ! Какъ увижу васъ, такъ и подумаю всякій разъ: провались онъ, чтобъ ему пусто было!
   Но мистеръ Джоржъ не обращаетъ никакого вниманія на это привѣтствіе и идетъ за женщиной въ лавку, гдѣ она, поставивъ корыто на прилавокъ и опершись на него руками, уже болѣе любезно здоровается съ гостемъ.
   -- Джоржъ, я волнуюсь за Матвѣя Бегнета только въ тѣ минуты, когда вы возлѣ него. Вы такой непосѣда, такой неугомонный...
   -- Знаю, знаю мистрисъ Бегнетъ.
   -- Какая же польза отъ того, что вы знаете? Отчего же не перемѣнитесь?
   -- Должно быть ужъ такая натура! отвѣчаетъ добродушно сержантъ.
   -- Большая мнѣ будетъ радость, если вы изъ за своей натуры соблазните моего Мата бросить музыку и потянете куда нибудь въ новую Зеландію или въ Австралію? кричитъ мы стрисъ Бегнетъ довольно пронзительнымъ голосомъ.
   Мистрисъ Бегнетъ нельзя назвать некрасивой: хотя она широка костью, хотя отъ солнца и вѣтра кожа на лицѣ ея огрубѣла и покрылась веснушками, а волосы выцвѣли, но у нея блестящіе глаза и отъ нея пышетъ здоровьемъ и силой. Это добрая, дѣятельная женщина съ честнымъ и смѣлымъ лицомъ, лѣтъ сорока пяти или пятидесяти, одѣта она опрятно и просто, вся одежда на ней изъ самой прочной матеріи, единственное украшеніе въ ея костюмѣ -- обручальное кольцо; съ тѣхъ поръ, какъ оно было въ первый разъ надѣто, ея палецъ такъ растолстѣлъ, что оно уже не снимается и сойдетъ съ ней въ могилу.
   -- Мистрисъ Бегнетъ, даю вамъ слово, что Мату не будетъ отъ меня худа, можете на меня положиться.
   -- Надѣюсь, что могу. Но вы такой непосѣда!
   И мистрисъ Бегнетъ прибавляетъ:-- Ахъ, Джоржъ, Джоржъ, если бъ вы захотѣли угомониться и женились на вдовѣ Джоя Пуча, когда онъ умеръ въ Сѣверной Америкѣ,-- она бы взяла васъ въ руки.
   Сержантъ отвѣчаетъ полусерьезно, полушутя: -- Конечно, тогда былъ удобный случай, но теперь я никогда ужъ не устроюсь, какъ порядочные люди. Можетъ быть со вдовой Джоя Пуча мнѣ бы и хорошо жилось... въ ней было что-то такое и было что-то съ ея стороны... по я не могъ себя принудить. Вотъ если-бъ мнѣ выпало счастье найти такую жонку, какъ подцѣпилъ себѣ Матъ!
   Какъ женщина добродѣтельная, но въ то же время способная понимать шутки, мистрисъ Бегнетъ отвѣчаетъ на этотъ комплиментъ весьма своеобразно: въ лицо мистеру Джоржу летитъ пучокъ зелени, а мистрисъ Бегнетъ, захвативъ свое корыто, уходитъ въ комнату за лавкой.
   М-ръ Джоржъ слѣдуетъ за нею по ея приглашенію.
   -- А, Квебекъ, Мальта, куколки мои. Подойдите и поцѣлуйте вашего верзилу.
   Конечно нельзя предположить, чтобъ двумъ юнымъ дѣвицамъ, которыхъ привѣтствуетъ мистеръ Джоржъ, были даны такія имена при крещеніи, но ихъ зовутъ такъ въ семьѣ по мѣсту ихъ рожденія на походныхъ стоянкахъ; обѣ сидятъ на трехногихъ табуретахъ и обѣ за дѣломъ: младшая, пяти или шестилѣтняя дѣвочка, учитъ буквы по копѣечной азбукѣ; старшая, которой должно быть лѣтъ восемь или девять, учитъ сестру и шьетъ что-то чрезвычайно прилежно. Обѣ привѣтствуютъ мистера Джоржа радостными восклицаніями, какъ стараго друга, и послѣ нѣсколькихъ поцѣлуевъ и веселыхъ прыжковъ ставятъ подлѣ него свои табуреты.
   -- А какъ поживаетъ юный Вульвичъ? спрашиваетъ Джоржъ.
   -- Ахъ, повѣрите ли? получилъ ангажементъ въ театръ играть на флейтѣ и вмѣстѣ съ отцомъ участвуетъ въ военной пьесѣ! восклицаетъ вся разрумянившаяся мистрисъ Бегнетъ, поворачиваясь къ гостю отъ своихъ кастрюль, -- она занята стряпней.
   -- Браво, крестникъ! кричитъ Джоржъ, хлопнувъ себя по ляжкѣ.
   -- Увѣряю васъ! Да, мой Вульвичъ молодецъ -- настоящій британецъ!
   -- А Матъ дудитъ на своемъ фаготѣ! Да вы теперь совсѣмъ респектабельные люди: семья, дѣти подростки, въ Шотландіи старая мать Матвѣя, и гдѣ-то вашъ старикъ отецъ, вы съ ними переписываетесь, помогаете имъ понемножку... Ну, разумѣется, какъ не пожелать, чтобъ я провалился сквозь землю; конечно, я къ вамъ не подхожу.
   Мистеръ Джоржъ задумывается, сидя передъ огонькомъ въ этой чисто выбѣленной комнатѣ съ запахомъ казармы, съ поломъ, усыпаннымъ пескомъ, въ комнатъ, гдѣ нѣтъ ничего лишняго, но за то нѣтъ ни пятнышка, ни пылинки нигдѣ, начиная съ лицъ Квебека и Мальты и кончая блестящими оловянными горшками и сковородами на полкахъ.
   Мистеръ Дясоржъ сидитъ погруженный въ раздумье, а мистрисъ Бегнетъ хлопочетъ надъ стряпней, когда возвращаются домой мистеръ Бегнетъ и юный Вульвичъ. Мистеръ Бегнетъ бывшій артиллеристъ, онъ высокъ и держится прямо, у него косматыя брови и бакенбарды, похожія на волокна кокосоваго орѣха, на головѣ совсѣмъ нѣтъ волосъ, лицо сильно загорѣлое. У него отрывистый, сильный и звонкій голосъ, напоминающій отчасти звукъ инструмента, которому онъ себя посвятилъ, и даже въ наружности его много общаго съ фаготомъ: онъ такой же длинный, несгибающійся, точно окованный мѣдью. Юный Вульвичъ являетъ собою типичный образецъ маленькаго барабанщика.
   И отецъ, и сынъ радушно привѣтствуютъ гостя. Улучивъ удобную минуту, мистеръ Дясоржъ говоритъ, что пришелъ посовѣтываться о дѣлѣ, но мистеръ Бегнетъ гостепріимно объявляетъ, что ничего не хочетъ слышать о дѣлахъ до обѣда, и что его другъ получитъ отъ его совѣтъ не раньше, какъ получивъ порцію вареной свинины и зелени. Кавалеристъ соглашается и, чтобъ не мѣшать приготовленіямъ къ обѣду, оба выходятъ на улицу и принимаются расхаживать размѣреннымъ шагомъ, скрестивъ руки на груди, точно находятся на валу батареи.
   -- Ты меня знаешь, Джоржъ,-- я плохой совѣтчикъ, говоритъ м-ръ Бегнетъ.-- Тебѣ дастъ совѣтъ старуха, она у меня голова; но я при ней объ этомъ молчокъ: надо поддерживать дисциплину. Подожди, пока она угомонится со своей стряпней; тогда и посовѣтуемся. Что старуха скажетъ, то и дѣлай.
   -- То и сдѣлаю, Матъ. Мнѣ дороже совѣтъ отъ нея, чѣмъ отъ цѣлой коллегіи.
   -- Что коллегія! Оставьте-ка любую коллегію въ другой части свѣта одну какъ перстъ въ сѣренькой мантильѣ и съ зонтикомъ -- всего имущества. Умудрится ли она вернуться въ Европу? А моя старуха вернется, какъ пить дать, разъ вѣдь ужъ вернулась.
   -- Правда! говоритъ мистеръ Джоржъ.
   -- Пусть-ка коллегія ухитрится устроить цѣлый домъ, когда въ одномъ карманѣ пусто, а въ другомъ нѣтъ ничего,-- какъ было у моей старухи, когда она начала дѣло. А теперь посмотри, какъ шибко идетъ.
   -- Очень радъ слышать, Матъ, что дѣла твои хороши.
   Мистеръ Бегнетъ подтверждаетъ это:-- Старуха бережлива. У нея гдѣ-то запрятанъ чулокъ съ деньгами, я его не видалъ, но знаю, что есть; подожди, пока она отстряпаетъ, тогда она все тебѣ устроитъ.
   -- Сущій кладъ твоя старуха! восклицаетъ мистеръ Джоржъ.
   -- Лучше всякаго клада,-- но при ней я молчокъ: надо поддерживать дисциплину. Вѣдь это она угадала мое музыкальное призваніе; безъ нея я бъ до сихъ поръ тянулъ лямку артиллериста. Шесть лѣтъ я пилилъ на скрипкѣ, десять дулъ на флейтѣ; старуха сказала: толку не будетъ, старанія много, а гибкости нѣтъ; попробуй фаготъ. И выпросила взаймы фаготъ у капельмейстера Карабинернаго полка. Я сталъ учиться. Упражнялся въ траншеяхъ: что дальше, то лучше, и выучился,-- теперь этимъ живу.
   Джоржъ замѣчаетъ, что мистрисъ Вогнетъ свѣжа, какъ роза, и румяна, какъ яблоко.
   -- Старуха настоящая красавица. Она точно прекрасный день,-- что дальше, то лучше. Я никогда не видѣлъ ей равной, но при ней молчу: надо поддерживать дисциплину.
   Продолжая бесѣду, друзья маршируютъ по улицѣ, пока Квебекъ и Мальта не являются съ приглашеніемъ воздать должное свининѣ и зелени.
   Передъ обѣдомъ мистрисъ Бегнетъ читаетъ молитву, точно военный капелланъ; въ распредѣленіи кушаній, какъ и во всѣхъ хозяйственныхъ распоряженіяхъ, мистрисъ Бегнетъ обнаруживаетъ строго выработанную систему: на каждую тарелку она накладываетъ по своему усмотрѣнію свинины, подливки, зелени, картофеля и даже горчицы, передаетъ тарелку по принадлежности; потомъ наливаетъ всѣмъ пива изъ походной манерки, и только тогда, когда всѣ удовлетворены, принимается утолять свой голодъ и кушаетъ съ завиднымъ аппетитомъ. Сервировку стола составляетъ оловяная и роговая посуда, побывавшая на своемъ вѣку въ разныхъ частяхъ свѣта. Особенно замѣчателенъ ножъ молодого Вульвича, про который извѣстно, что въ разныхъ рукахъ онъ совершилъ полное кругосвѣтное путешествіе, теперь же онъ сталъ похожъ на устрицу, ибо имѣетъ сильную наклонность закрываться,-- свойство, которое часто отбиваетъ аппетитъ у молодого музыканта.
   По окончаніи обѣда, мистрисъ Бегнетъ съ помощью своихъ юныхъ отпрысковъ, которыя сами моютъ свои чашки, и тарелки, ножи и вилки, приводить обѣденную посуду въ прежній свѣтлый, блестящій видъ и убираетъ по мѣстамъ, но сперва подметаетъ каминъ, чтобы мистеръ Бегнетъ и гость могли немедленно закурить свои трубки. Эти хозяйственныя хлопоты сопровождаются безпрестанными путешествіями на дворъ за водой и частымъ употребленіемъ въ дѣло ведра, роль котораго заканчивается тѣмъ, что оно имѣетъ честь служить для омовеній самой хозяйки дома, послѣ чего она становится опять свѣжа, какъ роза, и усаживается за шитье.
   Тогда, и только тогда мистеръ Бегнетъ,-- предполагая, что стряпня выскочила у старухи изъ головы,-- предлагаетъ сержанту изложить дѣло; мистеръ Джоржъ приступаетъ къ этому съ большой осторожностью, дѣлая видъ, что обращается къ мистеру Бегнету, но ни на минуту -- такъ же, какъ и бывшій артиллеристъ -- не спуская глазъ со старухи; что же касается старухи, -- она -- сама скромность, вся поглощена своимъ шитьемъ.
   Когда дѣло изложено, мистеръ Бегнетъ пускаетъ въ ходъ свою обычную уловку для поддержанія дисциплины.
   -- Это все, Джоржъ? спрашиваетъ онъ.
   -- Все.
   -- Ты поступишь сообразно съ моимъ мнѣніемъ?
   -- Да.
   -- Старуха, выскажи ему свое мнѣніе. Скажи, какъ, по моему, ему слѣдуетъ поступить.
   Это мнѣніе заключается въ томъ, что слѣдуетъ стараться имѣть какъ можно меньше сношеній съ людьми, которые хитрѣе насъ, и не путаться въ дѣла, которыхъ не понимаешь; что самое лучшее правило,-- всегда избѣгать секретовъ, тайнъ, томныхъ дѣлъ, и не зная броду не соваться въ воду. Таково мнѣніе мистера Бегнета, выраженное устами его жены, и, какъ вполнѣ согласное съ собственнымъ мнѣніемъ мистера Джоржа, снимаетъ съ его души большую тяжесть, прогоняя всѣ сомнѣнія и колебанія.
   Ради такого случая слѣдуетъ выкурить вторую трубку и побесѣдовать о добромъ старомъ времени со всѣми членами семейства: у каждаго изъ нихъ имѣются свои воспоминанія, сообразно съ его возрастомъ.
   Такимъ образомъ время летитъ незамѣтно, и мистеръ Джоржъ только тогда подымается съ мѣста, чтобъ распрощаться съ хозяевами, когда фаготу и флейтѣ приходитъ пора отправляться въ театръ къ ожидающей ихъ публикѣ. Но передъ уходомъ мистеръ Джоржъ долженъ еще въ качествѣ друга дома проститься съ Мальтой и Квебекомъ, опустить незамѣтно шиллингъ въ карманъ своего крестника и поздравить его съ успѣхами; такъ что уже совсѣмъ стемнѣло, когда мистеръ Джоржъ пускается въ путь въ Линкольнъ-Иннъ-Фильдсу.
   Дорогою онъ думаетъ:-- Всякій семейный домъ заставляетъ такого человѣка, какъ я, сильнѣе чувствовать свое одиночество. Но хорошо я сдѣлалъ, что не промаршировалъ къ алтарю: я не созданъ для семейной жизни. Даже въ теперешнихъ лѣтахъ я все еще бродяга въ душѣ, и если бъ моя галлерея требовала отъ меня правильныхъ занятій, если бъ я не жилъ въ ней на бивуакахъ, по цыгански, я бы и ее бросилъ черезъ мѣсяцъ. Что-жъ! Давно ужъ никого я не позорю и не безпокою, спасибо и за то.
   И онъ насвистываетъ, чтобъ прогнать невеселыя мысли.
   Взойдя на лѣстницу мистера Телькингорна, онъ находитъ наружную дверь запертой, и такъ какъ на лѣстницѣ темно, онъ принимается шарить около двери, пробуя ее отворить и ощупью отыскивая ручку колокольчика, когда на лѣстницѣ появляется мистеръ Телькингорнъ,-- спокойный по обыкновенію, и спрашиваетъ сердитымъ голосомъ:
   -- Кто тутъ? Что вы дѣлаете?
   -- Извините, сэръ. Это я, сержантъ Джоржъ.
   -- Развѣ сержанта Джоржъ не видитъ, что моя дверь заперта?
   -- Я не могъ этого видѣть, и не видѣлъ, отвѣчаетъ немного уязвленный Джоржъ.
   -- Вы перемѣнили свое мнѣніе или остаетесь при прежнемъ? спрашиваетъ мистеръ Телькингорнъ, во знаетъ отвѣтъ уже напередъ.
   -- Я остаюсь при прежнемъ, сэръ.
   -- Такъ я и думалъ. Вы больше не нужны, можете идти.
   Открывая дверь своимъ ключемъ, мистеръ Телькингорнъ спрашиваетъ:
   -- Вы тотъ человѣкъ, у котораго нашли Гридли?
   -- Да, я тотъ человѣкъ. Что жъ изъ этого, сэръ? говоритъ мистеръ Джоржъ, остановись на ступенькахъ лѣстницы.
   -- Что изъ этого? Мнѣ не нравятся ваши знакомства. Если бъ я зналъ сегодня утромъ, что тотъ скрывался у васъ, вы не переступили бы порога моей двери. Гридли опасный человѣкъ, наглецъ, злодѣй!
   Произнося эти слова, мистеръ Телькингорнъ сверхъ обыкновенія возвышаетъ голосъ и, взойдя въ комнату, съ шумомъ захлопываетъ за собою дверь.
   Мистеръ Джоржъ страшно раздраженъ такимъ пріемомъ; больше всего его возмущаетъ то, что клеркъ, подымавшійся на лѣстницу, слышалъ изъ всего разговора только послѣднія слова и, очевидно отнесъ ихъ къ нему, мистеру Джоржу.
   -- Нечего сказать, въ хорошемъ свѣтѣ я выставленъ: опасный человѣкъ, наглецъ, злодѣй! ворчитъ старый служака, спускаясь съ лѣстницы, и энергично ругается.
   Взглянувъ вверхъ, онъ видитъ, что клеркъ слѣдить за нимъ и старается разглядѣть его лицо, когда онъ проходитъ подъ лампой; это усиливаетъ гнѣвъ мистера Джорджа и втеченіе пяти минутъ онъ въ отвратительномъ настроеніи духа. Чтобъ выгнать изъ головы непріятное происшествіе, онъ опять принимается насвистывать, и на этотъ разъ направляется къ своей галлереѣ.
   

ГЛАВА XXVIII.
Горнозаводчикъ.

   Сэръ Лейстеръ Дэдлокъ избавился на время отъ фамильной подагры и въ настоящую минуту на ногахъ въ буквальномъ и въ переносномъ смыслѣ. Онъ пребываетъ въ своемъ "Линкольнширскомъ уголкѣ". Опять разлились воды и затопили низины, и, какъ хорошо не защищенъ Чизни-Вудскій замокъ, холодъ и сырость прокрались въ него и пронизываютъ баронета до самыхъ костей. Этихъ враговъ не можетъ прогнать даже яркое пламя толстыхъ сучьевъ и каменнаго угля,-- продуктовъ современныхъ или допотопныхъ Дэдлокскихъ лѣсовъ, пылающее въ огромныхъ каминахъ, и въ сумеркахъ бросающее отблескъ на хмурый лѣсъ, который насупился, видя, какъ его деревья приносятся въ жертву огню. Трубы съ горячимъ паромъ проходятъ по всему дому, двери и окна тщательно обиты, повсюду спущены занавѣсы и разставлены экраны, но все это не можетъ восполнить недостатокъ тепла и не удовлетворяетъ сэра Лейстера. Поэтому въ одно прекрасное утро великосвѣтская молва доводитъ до всеобщаго свѣдѣнія, что вскорѣ ожидается прибытіе леди Дэдлокъ въ Лондонъ, гдѣ она проведетъ нѣсколько недѣль.
   Истина, печальная истина, что даже у великихъ людей бываютъ бѣдные родственники; на самомъ дѣлѣ ихъ бываетъ даже больше, чѣмъ слѣдовало бы по справедливости. Самая чистая красная кровь, если ее беззаконно прольютъ, будетъ точно такъ же, какъ и кровь низшаго качества, громко вопіять, чтобъ ее услышали. Кузены сэра Лейстера, самыхъ дальнихъ степеней родства, тѣ же жертвы убійства, ибо лишены того, что считаютъ принадлежащимъ себѣ по праву.
   Между ними есть такіе бѣдняки, для которыхъ было бы большимъ счастьемъ, если бы они не были прикованы къ золотой цѣпи Дэдлоковъ цѣпочками изъ накладного серебра, а были бы скроены изъ простого желѣза и трудились бы на какомъ-нибудь скромномъ поприщѣ. Но они имѣютъ честь принадлежать къ благородной фамиліи, и вслѣдствіе этого служба для нихъ закрыта: они могутъ занимать мѣста только почетныя, но отнюдь не доходныя.
   Поэтому бѣдные родственники гостятъ у богатыхъ кузеновъ, дѣлаютъ долги, когда есть возможность, живутъ перебиваясь со дня на день, мужчины не находятъ себѣ невѣстъ, женщины не составляютъ партіи, тѣ и другія катаются въ чужихъ каретахъ, сидятъ за обѣдами, которыхъ не готовили, и такъ-то проходитъ вся ихъ жизнь въ великосвѣтскомъ кругу.
   Каждый изъ людей одного образа мыслей съ сэромъ Дэдлокомъ, начиная съ лорда Будля и герцога Фудля до самого Нудля, приходится ему родственникомъ болѣе или менѣе близкимъ; сэръ Лейстеръ точно именитый паукъ: повсюду раскиданы сѣти его родства. Гордясь тѣмъ, что состоитъ въ родствѣ съ важными особами, сэръ Лейстеръ добръ и великодушенъ по отношенію къ мелкой сошкѣ, какъ настоящій джентльменъ, исполненный чувства собственнаго достоинства.
   И теперь, несмотря на сырость, сэръ Лейстеръ съ постоянствомъ мученика переноситъ нашествіе многочисленныхъ кузеновъ. Въ первомъ ряду и на первомъ мѣстѣ между этими родственниками стоитъ Волюмнія Дэдлокъ, дѣвица шестидесяти лѣтъ, связанная двойными узами высокаго родства, такъ какъ по матери она родня другой знатной фамиліи.
   Въ молодости миссъ Волюмнія славилась удивительнымъ талантомъ вырѣзывать изъ цвѣтной бумаги различныя украшенія, пѣла по испански, аккомпанируя себѣ на гитарѣ, и отличалась во французскихъ шарадахъ въ сельскихъ замкахъ своихъ богатыхъ родичей; такимъ образомъ дни ея жизни отъ двадцатаго до сорокового года текли очень пріятно. Къ тому времени она мало по малу начала замѣчать, что ея испанскіе романсы наводятъ на всѣхъ скуку, и удалилась въ Батъ, гдѣ и живетъ очень скудно на деньги, которыя ежегодно присылаетъ ей въ подарокъ сэръ Лейстеръ, и откуда дѣлаетъ по временамъ набѣги на замки своихъ родственниковъ.
   Въ Батѣ у нея громадный кругъ знакомства среди древнихъ пугалообразныхъ джентльменовъ на тоненькимъ ножкахъ, облеченныхъ въ нанковые панталоны; въ этомъ уныломъ городкѣ она занимаетъ высокое положеніе; во всѣхъ другихъ мѣстахъ она сама кажется пугачомъ, вслѣдствіе чрезмѣрнаго употребленія румянъ и пристрастія къ давно вышедшему изъ моды жемчужному ожерелью, похожему на четки изъ крошечныхъ яицъ.
   Во всякой странѣ, гдѣ правительство функціонируетъ нормально, Волюмнія непремѣнно получала бы пенсію; когда во главѣ управленія сталъ Вильямъ Буффи, всѣ ожидали, что эта почтенная дѣвица будетъ занесена въ списки пенсіонеровъ и надѣлена сотней, другой фунтовъ въ годъ, но, противъ всякихъ ожиданій, Вильямъ Буффи почему то изволилъ найти этотъ актъ справедливости несвоевременнымъ. Это былъ первый признакъ, который ясно указалъ сэру Лейстеру, что страна стремится къ погибели.
   Въ Чизни-Вудѣ гоститъ и достопочтенный Бобъ Стэбль, который умѣетъ приготовлять лошадиныя микстуры съ искусствомъ опытнаго ветеринара и стрѣляетъ лучше многихъ егерей. Онъ давно уже сгораетъ желаніемъ послужить отечеству въ какой-нибудь не слишкомъ утомительной должности, гдѣ дѣла поменьше, а жалованья побольше и нѣтъ никакой отвѣтственности. Во всякой благоустроенной странѣ это желаніе, столь естественное въ благовоспитанномъ молодомъ человѣкѣ хорошей фамиліи, было бы немедленно удовлетворено, но Вильямъ Буффи почему-то нашелъ несвоевременнымъ доставить мѣсто молодому человѣку;-- это было вторымъ признакомъ, указавшимъ сэру Лейстеру, что страна стремится къ погибели.
   Остальные родственники, собравшіеся въ замкѣ леди и джентльмены различныхъ возрастовъ съ разными дарованіями, по большей части люди благовоспитанные и неглупые, могли бы хорошо устроиться въ жизни, еслибъ могли заглушить въ себѣ сознаніе, что они принадлежатъ къ знатной фамиліи, но это сознаніе ихъ совершенно подавляетъ, и они ведутъ праздную безцѣльную жизнь, сами не знаютъ, что дѣлать съ собою, и другіе недоумѣваютъ, что дѣлать съ ними.
   Въ этомъ обществѣ, какъ и вездѣ, царить миледи Дэдлокъ. Прекрасная, изящная, одаренная всѣми совершенствами и могущественная въ своемъ маленькомъ міркѣ,-- маленькомъ, ибо фэшенебельный міръ не простирается отъ полюса до полюса,-- она имѣетъ огромное вліяніе въ домѣ сэра Дэдлока и, несмотря на все свое равнодушіе и надменность, совершенствуетъ и облагораживаетъ все вокругъ. Кузены, даже тѣ старшіе кузены, которые были скандализированы женитьбой сэра Лейстера на миледи, теперь поклоняются ей, точно феодальные вассалы, а достопочтенный Бобъ Стэбль ежедневно, послѣ перваго и второго завтрака, повторяетъ немногимъ избраннымъ свое оригинальное замѣчаніе -- что миледи самая выхоленная женщина во всемъ табунѣ.
   Таковы гости, собравшіеся въ большой Чизни-Вудской гостиной въ сегодняшній пасмурный вечеръ, когда громкіе, но не долетающіе сюда, шаги на "Дорожкѣ приведенія" можно принять за шаги какого нибудь покойнаго кузена, скитающагося по морозу. Поздній вечеръ; скоро ужъ пора ложиться спать. Во всѣхъ спальняхъ горятъ яркіе огни, отбрасывающіе зловѣщія тѣни отъ мебели на потолокъ и на стѣны. Въ дальнемъ углу, у двери, на столѣ приготовлено множество подсвѣчниковъ, ожидающихъ, когда гостямъ будетъ угодно разойтись по своимъ комнатамъ.
   Кузены зѣваютъ на отоманкахъ, кузены окружаютъ фортепіано, подносъ съ содовой водой, карточный столъ, кузены толпятся у огня; у другого огромнаго камина -- ихъ въ комнатѣ два -- сидитъ сэръ Лейстеръ съ одной стороны, а съ другой миледи. Волюмнія, какъ одна изъ самыхъ привилегированныхъ родственницъ, сидитъ между хозяевами въ роскошномъ креслѣ; сэръ Лейстеръ съ очевиднымъ неудовольствіемъ бросаетъ взгляды на ея румяны и жемчужное ожерелье.
   -- Я часто встрѣчаю на лѣстницѣ прехорошенькую дѣвушку, томно произноситъ миссъ Волюмнія, мысли которой, кажется, мало-по-малу засыпаютъ къ концу долгаго вечера съ плохо вяжущимся разговоромъ.-- Это самая хорошенькая дѣвушка, какую я когда-либо видѣла.
   -- Protégée миледи, замѣчаетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Я такъ и думала. Я была увѣрена, что только необыкновенный взглядъ могъ оцѣнить эту дѣвушку. Она -- чудо что такое; можетъ быть нѣсколько грубый типъ красоты (этой оговоркой миссъ Волюмнія намекаетъ на свой собственный типъ), но въ своемъ родѣ совершенство. Я никогда не видѣла такого цвѣтущаго лица.
   Недовольный взглядъ, который сэръ Лейстеръ бросаетъ на ея румяна, повидимому подтверждаетъ это. Миледи отвѣчаетъ утомленнымъ голосомъ:
   -- Если тутъ и былъ чей-нибудь необыкновенный взглядъ, такъ это мистрисъ Роунсвель, а вовсе не мой. Роза -- ея открытіе.
   -- Она ваша горничная?
   -- Нѣтъ; она состоитъ при мнѣ въ качествѣ... право не знаю чего: исполняетъ мои порученія, служитъ мнѣ вмѣсто секретаря, развлекаетъ меня.
   -- Вамъ нравится держать ее при себѣ, какъ хорошенькій цвѣтокъ, птичку, картину, болонку, нѣтъ, конечно, не какъ болонку, а какъ хорошенькую вещицу, говоритъ Волюмнія сочувственно.-- Да, она обворожительна! Какъ мило, что эта восхитительная старушка ее разыскала. Должно быть мистрисъ Роунсвель теперь невѣроятныхъ лѣтъ, а все еще дѣятельна и красива. Положительно, это лучшій мой другъ!
   Сэръ Лейстеръ сознаетъ, что эти похвалы заслуженны, и что ключницѣ Чизни-Вуда подобаетъ быть замѣчательной женщиной; кромѣ того, онъ въ самомъ дѣлѣ уважаетъ мистрисъ Роунсвель и любитъ слышать, когда ее хвалятъ, поэтому онъ говоритъ:
   -- Вы совершенно правы, Волюмнія! чѣмъ и приводитъ Волюмнію въ полный восторгъ.
   -- У нея, кажется, нѣтъ своей дочери?
   -- У мистрисъ Роунсвель? Нѣтъ; у нея сынъ, даже два сына.
   Сегодня вечеромъ хроническая болѣзнь миледи -- скука, особенно усилилась отъ присутствія Волюмніи; миледи подавляетъ зѣвоту и бросаетъ взглядъ въ сторону подсвѣчниковъ.
   Сэръ Лейстеръ продолжаетъ торжественно и мрачно:
   -- Вотъ замѣчательный примѣръ распущенности, въ которую впалъ нашъ вѣкъ въ своемъ стремленіи уничтожить всѣ границы, порвать всѣ оплоты, искоренить различія между сословіями,-- по словамъ мистера Телькингорна, сыну мистрисъ Роунсвель было предложено вступить въ парламентъ.
   Волюмнія пронзительно взвизгиваетъ.
   -- Да, въ парламентъ, повторяетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Слыхано ли что-нибудь подобное? Во имя неба, кто это такой? восклицаетъ Волюмнія.
   -- Кажется онъ... горнозаводчикъ, медленно выговариваетъ сэръ Лейстеръ, какъ бы не совсѣмъ увѣренный въ безошибочности употребленнаго термина.
   Волюмнія взвизгиваетъ еще пронзительнѣе.
   -- Это предложеніе было имъ отклонено, если только сообщеніе мистера Телькингорна вѣрно,-- въ чемъ я не сомнѣваюсь, зная, какой онъ точный и пунктуальный человѣкъ; но отказъ нисколько не уменьшаетъ чудовищной аномаліи самаго явленія, которое грозитъ самыми неожиданными и, какъ мнѣ кажется, страшными послѣдствіями.
   Волюмнія встаетъ и направляется къ подсвѣчникамъ, сэръ Лейстеръ съ любезной предупредительностью идетъ черезъ всю гостиную, приноситъ ей одинъ и зажигаетъ свѣчу.
   -- Я долженъ просить васъ, миледи, остаться на нѣсколько минутъ, ибо этотъ индивидуумъ, о которомъ сейчасъ говорили, незадолго до обѣда прибылъ въ замокъ и просилъ меня въ очень приличной запискѣ,-- сэръ Лейстеръ со своей обычной правдивостью считаетъ своимъ долгомъ указать на это, -- въ очень приличной и вѣжливой запискѣ просилъ удостоить его свиданіемъ съ вами и со мною по поводу этой молодой дѣвушки. Такъ какъ онъ уѣзжаетъ сегодня въ ночь, то я отвѣтилъ, что мы примемъ его сегодня же передъ отходомъ ко сну.
   Волюмнія въ третій разъ пронзительно взвизгиваетъ и выпархиваетъ изъ комнаты, пожелавъ хозяевамъ поскорѣе отдѣлаться отъ этого, какъ его... горнозаводчика!
   Остальные кузены тоже вскорѣ исчезаютъ, и по выходѣ послѣдняго сэръ Лейстеръ звонитъ.
   -- Засвидѣтельствуйте мое почтеніе мистеру Роунсвелю. который находится въ квартирѣ ключницы, и скажите, что теперь я могу его принять.
   Миледи, которая разсѣянно слушала все, что говорилось, внимательно взглядываетъ на мистера Роунсвеля, когда тотъ входить въ комнату. Ему, должно быть, лѣтъ пятьдесятъ съ небольшимъ; у него, какъ и у матери, пріятная наружность и звучный голосъ, темные волосы начинаютъ исчезать съ широкаго лба, лицо открытое и умное. По наружности онъ смотритъ зажиточнымъ джентльменомъ, одѣтъ въ черное, довольно полонъ, но очень подвиженъ и энергиченъ. Держитъ себя совершенно просто и непринужденно, и не испытываетъ ни малѣйшаго смущенія въ присутствія высокопоставленныхъ лицъ.
   -- Сэръ Лейстеръ и леди Дэдлокъ, я уже имѣлъ честь извиниться, что обезпокоилъ васъ. Постараюсь быть по возможности краткимъ. Благодарю васъ, сэръ Лейстеръ.
   Голова Дэдлока обращается къ софѣ, стоящей между нимъ и миледи; мистеръ Роунсвель спокойно садится на указанное мѣсто.
   -- Въ настоящее время великихъ предпріятій у подобныхъ мнѣ людей столько рабочихъ въ разныхъ мѣстахъ, что мы постоянно куда-нибудь спѣшимъ.
   Въ Чизни-Вудѣ никто никуда не спѣшитъ, и сэръ Лейстеръ доволенъ, что горнозаводчикъ можетъ воочію убѣдиться, какъ все спокойно въ этомъ древнемъ домѣ, обросшемъ мирнымъ паркомъ, гдѣ плющъ и мохъ безпрепятственно разростаются долгіе годы, гдѣ сучковатые, бугристые вязы и тѣнистые дубы вросли въ папоротники и листья, скопившіеся сотнями лѣтъ, гдѣ солнечные часы на террасѣ безмолвно указываютъ время впродолженіе многихъ вѣковъ, время, которое составляетъ полную собственность каждаго изъ Дэдлоковъ точно такъ же, какъ замокъ и земельныя владѣнія.
   И сэръ Лейстеръ, удобно расположившись въ креслѣ, противопоставляетъ неугомонной непосѣдливости горнозаводчиковъ величавое спокойствіе своей особы и своего замка.
   -- Леди Дэдлокъ была такъ добра, продолжаетъ мистеръ Роунсвель съ поклономъ и взглядомъ въ сторону миледи,-- что приблизила къ себѣ одну красивую молодую дѣвушку, по имени Розу. Мой сынъ влюбился въ эту дѣвушку и просилъ моего согласія на бракъ съ нею, если она будетъ согласна,-- впрочемъ, за этимъ, кажется, остановки не будетъ. До сегодняшняго дня я ни разу не видѣлъ этой дѣвушки, но, хотя мой сынъ и влюбленъ, я имѣю довѣріе къ его здравому смыслу. Я нашелъ, что дѣвушка вполнѣ соотвѣтствуетъ тому понятію, которое я составилъ о ней по описанію сына; моя мать отзывается о ней съ большой похвалой.
   -- И Роза во всѣхъ отношеніяхъ этого заслуживаетъ, говоритъ миледи.
   -- Я очень счастливъ слышать это отъ васъ, леди Дэдлокъ, и нѣтъ надобности говорить, какую цѣнность имѣетъ для меня ваше доброе о ней мнѣніе.
   -- Это совершенно безполезно, замѣчаетъ сэръ Лейстеръ съ невыразимымъ величіемъ, находя, что горнозаводчикъ черезъ чуръ ужъ развязенъ.
   -- Вы правы, сэръ Лейстеръ, совершенно безполезно. Мой сынъ очень молодъ и Роза также; я самъ пробилъ себѣ дорогу въ свѣтѣ, и сынъ долженъ сдѣлать тоже, поэтому не можетъ быть и вопроса о возможности ихъ женитьбы въ настоящее время. По предположимъ, что дѣвушка приметъ его предложеніе, и я соглашусь на ихъ обрученіе;-- я думаю лучше сразу высказаться откровенно, и увѣренъ, что вы, сэръ Лейстеръ, и вы, леди Дэдлокъ, поймете необходимость этого и извините меня: я ставлю условіемъ, чтобъ она не оставалась въ Чизни-Вудѣ. Поэтому, прежде чѣмъ вступить въ дальнѣйшіе переговоры съ сыномъ, я осмѣливаюсь сказать, что если удаленіе молодой дѣвушки изъ замка будетъ почему нибудь неудобно или встрѣтитъ какія либо возраженія съ вашей стороны, я оставлю дѣло въ прежнемъ положеніи и не дамъ ему дальнѣйшаго хода.
   Поставить условіемъ, чтобъ дѣвушка оставила Чизни-Вудъ! Въ головѣ баронета вихремъ проносятся всѣ его прежнія предчувствія относительно Уатта Тайлора и населенія горнозаводской Англіи, которое занято только тѣмъ, что при свѣтѣ факеловъ куетъ крамолу, и отъ негодованія его почтенные сѣдые волосы становятся дыбомъ.
   -- Должны ли мы: я и миледи, понять васъ, мистеръ Роунсвель, въ томъ смыслѣ, что по вашему мнѣнію, сэръ, Чизни-Вудъ не достаточно хорошъ для этой дѣвицы? спрашиваетъ сэръ Лейстеръ, присоединяя имя миледи отчасти изъ любезности, но больше потому, что питаетъ большое довѣріе къ ея здравому смыслу,-- или же вы подразумѣваете, что пребываніе въ Чизни-Вудѣ оскорбительно для нея?
   -- Конечно нѣтъ, сэръ Лейстеръ.
   -- Очень радъ это слышать, надменно замѣчаетъ сэръ Лейстеръ.
   -- Пожалуйста, мистеръ Роунсвель, объясните, что вы хотите сказать? говоритъ миледи, прерывая сэра Лейстера легкимъ жестомъ своей красивой ручки, точно отгоняетъ муху.
   -- Охотно, леди Дэдлокъ. Именно этого я и желаю.
   Спокойное лицо миледи обращается къ энергичной физіономіи гостя, на которой написаны чисто саксонская настойчивость и рѣшительность; миледи слушаетъ его съ большимъ вниманіемъ и по временамъ наклоняетъ голову въ знакъ согласія; на ея лицѣ сквозь заученное выраженіе безстрастія проскальзываетъ живой интересъ и участіе, которыхъ она, несмотря на привычку къ сдержанности, не можетъ скрыть.
   -- Я сынъ вашей ключницы, леди Дэдлокъ, и мое дѣтство прошло въ этомъ домѣ; моя мать прожила здѣсь полстолѣтія и умретъ, безъ сомнѣнія, здѣсь же. Она представляетъ собою, можетъ быть, одинъ изъ самыхъ лучшихъ образцовъ любящихъ, преданныхъ и вѣрныхъ слугъ, которыми можетъ гордиться Англія; эту черту не могутъ ставить въ заслугу исключительно себѣ ни представители высшаго, ни представители низшаго сословій, такъ какъ такіе примѣры доказываютъ прекрасныя качества обѣихъ сторонъ: какъ одной, такъ и другой.
   Такое трактованіе вопроса нѣсколько коробитъ сэра Лейстера, но по своей честности и правдивости онъ не возражаетъ и молча признаетъ справедливость объясненій горнозаводчика.
   -- Простите, что я говорю столь избитыя вещи, но мнѣ не хотѣлось бы дать поводъ къ заключенію, будто я стыжусь положенія, какое моя мать занимаетъ въ этомъ домѣ (говоря это, гость бросаетъ взглядъ на баронета), или къ обвиненію меня въ недостаткѣ уваженія къ Чизни-Вуду и фамиліи Дэдлоковъ. Разумѣется я желалъ бы,-- да, я желалъ бы, леди Дэдлокъ,-- чтобъ моя мать удалилась на покой послѣ столькихъ лѣтъ труда и провела остатокъ своихъ дней у меня. Но я понялъ, что разорвать крѣпкія узы, которыя связываютъ ее съ замкомъ, значитъ разбить ея сердце, поэтому давно уже оставилъ эту мечту.
   Услышавъ, что мистрисъ Роунсвель внушается мысль разстаться съ домомъ, который она должна считать роднымъ, сэръ Лейстеръ снова вооружается всѣмъ своимъ великолѣпіемъ.
   Горнозаводчикъ продолжаетъ просто и скромно:
   -- Я былъ подмастерьемъ и простымъ рабочимъ, жилъ долгіе годы на маленькомъ жалованьи, получилъ самое элементарное образованіе, самъ заботился пополнить его пробѣлы. Жена моя -- дочь надсмотрщика и воспитана очень просто. У насъ три дочери и сынъ, о которомъ я уже говорилъ; по счастью мы могли поставить ихъ въ лучшія условія, чѣмъ тѣ, въ которыхъ выросли сами, и дали имъ хорошее, очень хорошее воспитаніе,-- нашей главной заботой, нашимъ величайшимъ удовольствіемъ было сдѣлать ихъ достойными всякаго положенія въ обществѣ.
   Въ послѣднихъ словахъ горнозаводчика звучитъ гордость, какъ будто онъ прибавляетъ про себя: "достойными занять мѣсто даже въ средѣ владѣльцев