Диккенс Чарльз
Холодный дом

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Bleak House).
    Переводъ "Современника", подъ редакціей М. А. Орлова (1909).


   

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ
ЧАРЛЬЗА ДИККЕНСА.

КНИГА 14.

БЕЗПЛАТНОЕ ПРИЛОЖЕНІЕ къ журналу "ПРИРОДА И ЛЮДИ" 1909 г.

   

ХОЛОДНЫЙ ДОМЪ.

Переводъ "Современника", подъ редакціей
М. А. Орлова.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Книгоиздательство. П. П. Сойкина

Стремянная, собств. д. No. 12.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   Глава I. Верховный Судъ
   Глава II. Модный міръ
   Глава III. Успѣхъ
   Глава IV. Телескопическая филатропія
   Глава V. Утреннее приключеніе
   Глава VI. Совершенно дома
   Глава VII. Площадка замогильнаго призрака
   Глава VIII. Прикрытіе множества прегрѣшеній
   Ілава IX. Признаки и предзнаменованія
   Глава X. Адвокатскій писецъ
   Глава XI. Нашъ любезный собратъ
   Глава XII. На стражѣ
   Глава XIII. Разсказъ Эсѳири
   Глава XIV. Гордая осанка и изящныя манеры
   Глава XV. Пелъ-ярдъ
   Глава XVI. Улица одинокаго Тома
   Глава XVII. Разсказъ Эсѳири
   Глава XVIII. Леди Дэдлокъ
   Глава XIX. Изгнаніе
   Глава ХX. Новый постоялецъ
   Глава XXI. Семейство Смолвидовъ
   Глава XXII. Мистеръ Бонкетъ
   Глава XXIII. Разсказъ Эсѳири
   Глава XXIV. Аппеляція
   Глава XXV. Мистриссъ Снатзби все видитъ
   Глава XXVI. Стрѣлки
   Глава XXVII. Еще старые служивые
   Глава XXVIII. Желѣзный заводчикъ
   Глава XXIX. Молодой человѣкъ
   Глава XXX. Разсказъ Эсѳири
   Глава XXXI. Больная и сидѣлка
   Глава ХХXIІ. Назначенное время
   Глава XXXIII. Незваные гости
   Глава XXXIV. Тиски
   Глава XXXV. Разсказъ Эсѳири
   Глава XXXVI. Чесни-Воулдъ
   Глава XXXVII. Джорндисъ и Джорндисъ
   Глава XXXVIII. Борьба
   Глава XXXIX. Повѣренный и кліентъ
   Глава XL. Отечественные и домашніе интересы
   Глава XLI. Въ комнатѣ мистера Толкинхорна
   Глава XLII. Въ квартирѣ мистера Толкинхорна
   Глава XLIII. Разсказъ Эсѳири
   Глава XLIV. Письмо и отвѣть
   Глава XLV. Довѣріе
   Глава XLVL Держи его!
   Глава XLVII. Завѣщаніе Джо
   Глава XLVIII. Рѣшеніе участи
   Глава XLIX. Дружба но службѣ
   Глава L. Разсказъ Эсѳири
   Глава LI. Открытіе
   Глава LII. Упорство
   Глава LIII. Слѣдъ
   Глава LIV. Взрывъ мины
   Глава LV. Побѣгъ
   Глава LVI. Преслѣдованіе
   Глава LVII. Разсказъ Эсѳири
   Глава LVIII. Зимній день и зимняя ночь
   Глава LIX. Разсказъ Эсѳири
   Глава LX. Перспектива
   Глава LXI. Открытіе
   Глава LXII. Еще открытіе
   Глава LXI1I. Сталь и желѣзо
   Глава LXIV. Разсказъ Эсѳири
   Глава LXV. Вступленіе въ свѣтъ
   Глава LXVI. Въ Линкольншэйрѣ
   Глава LXVII. Окончаніе разсказа Эсѳири
   

I. Верховный Судъ *).

   *) Chancery, или Court of Chancery -- Верховный Судъ въ Англіи,-- послѣ парламента высшее судебное мѣсто. Лордъ-канцлеръ (онъ же называется и великимъ канцлеромъ) имѣетъ право непосредственно рѣшать дѣла всякаго рода и утверждается въ этомъ достоинствѣ, когда его храненію вручится королевская печать. Судъ этотъ имѣетъ два отдѣленія: одно называется обыкновеннымъ судомъ, въ которомъ рѣшаются дѣла, подлежащія разбирательству низшихъ судебныхъ инстанцій (въ него рѣдко обращаются), а другое -- судомъ необыкновеннымъ, судомъ справедливости, въ которомъ разсматриваются и рѣшаются тяжбы по различнымъ обязательствамъ, разсматриваются и рѣшаются опорные раздѣлы имѣній, спорныя духовныя завѣщанія, отдаются приказанія шерифамъ объ исполненіи судебныхъ приговоровъ. Отсюда пз даются всѣ королевскіе указы: указы для выборовъ въ члены парламента, указы на назначеніе шерифовъ, на учрежденіе комиссій по дѣламъ несостоятельныхъ должниковъ, комиссій для учрежденія благотворительныхъ заведеній, для разбирательства возмущеній, случаевъ умалишенія, самоубійствъ и тому подобное. По приказанію Верховнаго Суда останавливается дальнѣйшее производство нѣкоторыхъ дѣлъ въ нижнихъ инстанціяхъ и пополняются или исправляются законныя постановленія, оказавшіяся, по существу и условіямъ времени, неудовлетворительными. Всѣ аппеляціопныя дѣла рѣшаются въ Верховномъ Судѣ, который въ этихъ случаяхъ, пополняя недостатки, не уничтожаетъ рѣшенія низшаго суда. Дѣла семейныя, дѣла несовершеннолѣтнихъ, всякаго рода обманъ, подлогъ и злоупотребленія, для обнаруженія которыхъ и должнаго наказанія недостаточно общаго закона,-- всѣ условія, въ которыя лица вовлечены были обманомъ или хитростью, или постуипли въ нихъ по опрометчивости, рѣшаются въ Верховномъ Судѣ.
   Великій канцлеръ можетъ быть смѣненъ во всякое время; но обыкновенно перемѣна эта случается при перемѣнѣ всего состава государственнаго совѣта. Во время парламентскихъ засѣданій (которыя бынаютъ четыре раза въ году: зимнее -- съ 1 и по 31 января, весеннее -- съ 15 апрѣля и по 8 мая, лѣтнее -- съ 22 мая и по 12 іюня, и осеннее -- съ 2 и по 25 ноября), лордъ-канцлеръ присутствуетъ въ парламентѣ, а остальное время года -- въ Линкольнинскомъ (Lincoln's Inn) Судѣ. Прим. перев.
   
   Лондонъ. Осеннее парламентское засѣданіе недавно кончилось, и лордъ-канцлеръ открылъ свое присутствіе въ Линкольнинскомъ судѣ. На дворѣ -- несносная ноябрьская погода; на улицахъ -- столько грязи, какъ будто всемірный потопъ только что сбѣжалъ съ лица земли, и нисколько не покажется удивительнымъ встрѣтить какого нибудь мегодазавра, футовъ въ сорокъ длины, ползущаго, какъ допотопная громадная ящерица, на возвышеніе улицы Голборнъ. Дымъ изъ домовыхъ трубъ, вмѣстѣ съ хлопьями сажи, огромными, какъ хлопья снѣга, разстилаясь по улицамъ, облекалъ -- другой подумаетъ -- воздушное пространство въ трауръ, по случаю смерти солнца. Собаки, облепленныя грязью, ничѣмъ не отличаются отъ самой грязи. Наружность лошадей едва ли лучше собакъ: та же грязь покрываетъ ихъ до самыхъ наглазниковъ. Пѣшеходы задѣваютъ другъ друга зонтиками и, подъ вліяніемъ общаго недовольнаго расположенія духа, теряютъ равновѣсіе на перекресткахъ улицъ, тамъ, гдѣ десятки тысячъ другихъ пѣшеходовъ уже скользили и падали съ самого начала дня (если только можно допустить, что день начинался), падаютъ въ свою очередь и прибавляютъ новые слои къ слоямъ грязи, упорно льнувшимъ именно къ этимъ пунктамъ тротуара и приращаюмся съ каждой секундой.
   Туманъ повсюду: туманъ въ верхнихъ истокахъ Темзы, гдѣ она, свѣтлая, скромно протекаетъ между пажитями и небольшими островами, туманъ въ нижнихъ предѣлахъ ея, гдѣ она катится, мутная уже и загрязненная, между рядами кораблей и прибрежными нечистотами огромнаго (и грязнаго) города; туманъ надъ болотами Эссекса, туманъ надъ возвышенностями Кента. Туманъ проникаетъ въ камбузы угольныхъ двухъ-мачтовыхъ судовъ; туманъ разстилается по реямъ и покрываетъ всю оснастку огромныхъ кораблей; туманъ виситъ надъ палубами баржей и другихъ рѣчныхъ судовъ; туманъ въ глазахъ и въ груди престарѣдыхъ гриничскихъ инвалидовъ, дремлющихъ подлѣ очаговъ въ госпитальныхъ отдѣленіяхъ; туманъ въ чубукѣ и трубкѣ сердитаго шкипера, который спитъ въ своей тѣсной и душной каюткѣ; туманъ немилосердно щиплетъ руки и ноги дрожащаго на палубѣ отъ холода маленькаго ученика этого шкипера. Случайно столпившіеся люди на мостахъ глядятъ черезъ перилы въ туманъ, который, какъ нижнее небо, разстилается подъ ними, и имъ, окруженнымъ туманомъ, кажется, какъ будто поднялись они на воздушномъ шарѣ и висятъ въ туманныхъ темныхъ облакахъ.
   Газовые огоньки въ различныхъ мѣстахъ улицы принимаютъ красновато-тусклый свѣтъ и-размѣры болѣе обыкновенныхъ, точь-въ-точь какъ солнце, когда земледѣльцы смотрятъ на него съ полей, пропитанныхъ влагою и вѣчно покрытыхъ испареніями. Большая часть магазиновъ освѣщена двумя часами ранѣе, и газъ какъ будто знаетъ это обстоятельство: онъ горитъ тускло и какъ бы нехотя.
   Подлѣ самыхъ Темпльскихъ воротъ {Temple-bar -- старинныя ворота, единственныя, которыя сохранились отъ стѣны, отдѣлявшей древній Лондонъ, или Сити, отъ новаго. Они построены въ XVII столѣтіи и находятся близъ Линкольнинскаго суда. Прим. пер.} -- этой древней массивной преграды -- подлѣ этого приличнаго украшенія преддверію стариннаго общества, суровый вечеръ кажется суровѣйшимъ, густой туманъ -- густѣйшимъ, и грязныя улицы -- грязнѣйшими. А подлѣ самыхъ Тампльскихъ воротъ, въ Линкольнинскомъ Судѣ, такъ сказать, въ самомъ сердцѣ тумана, засѣдаетъ великій лордъ-канцлеръ въ своемъ Верховномъ Судѣ.
   Но никакая густота тумана, никакая глубина грязи не можетъ вполнѣ согласоваться съ блуждающимъ въ потемкахъ, барахтающимся въ безднѣ недоразумѣній засѣданіемъ, которое великій канцлеръ, самый закоснѣлый изъ сѣдовласыхъ грѣшниковъ, держитъ въ этотъ день передъ лицомъ неба и земли.
   Вотъ въ такой-то вечеръ лорду-канцлеру и слѣдовало бы засѣдать въ судѣ -- да онъ и засѣдаетъ -- съ туманнымъ сіяніемъ вокругъ своей головы, съ малиновымъ сукномъ и занавѣсями вокругъ его особы. Передъ нимъ стоитъ рослый адвокатъ, съ огромными бакенбардами; онъ тихо прочитываетъ безконечную выписку изъ тяжебнаго дѣла, между тѣмъ какъ вниманіе и мысли канцлера сосредоточены въ потолочномъ фонарѣ. Въ подобный вечеръ десятка два членовъ Верховнаго Суда должны были бы -- какъ оно и есть на самомъ дѣлѣ -- заниматься десять-тысячь-первымъ приступомъ къ разсмотрѣнію нескончаемой тяжбы, спотыкаться на скользкихъ данныхъ для разрѣшенія этой тяжбы, вязнуть по колѣни въ техническихъ выраженіяхъ, разбивать свои головы, охраняемыя мягкими и жесткими париками, о стѣны словъ и, какъ актеры, съ серьезными лицами произносить свои замѣчанія на вѣрное изложеніе нѣкоторыхъ обстоятельствъ дѣла. Въ подобный вечеръ нѣсколько уполномоченныхъ ходатаевъ на тяжбѣ, изъ которыхъ двое или трое наслѣдовали полномочіе отъ своихъ отцовъ, разбогатѣвшихъ чрезъ это занятіе, должны были выстроиться въ линію въ продолговатомъ колодцѣ (хотя на днѣ этого колодца, какъ и всякаго другого, вы тщетно стали бы отыскивать истину!) {Колодцемъ (well) называется пространство, которое, по внутреннему расположенію нѣкоторыхъ судебныхъ мѣстъ въ Англіи, образуетъ углубленіе между присутствующими лицами, и въ которое обыкновенно приводятся подсудимые или истцы, для личныхъ объясненій. Прим. перев.} между краснымъ столомъ регистратора и судьями, передъ которыми и навалены цѣлыми грудами прошенія истцовъ, возраженія отвѣтчиковъ, допросы, отвѣты, приказы, отношенія, донесенія, слѣдствія, клятвенныя показанія и другіе въ тяжебныхъ дѣлахъ драгоцѣнные документы. Судебное мѣсто это мрачно и тускло освѣщается кое-гдѣ догорающими свѣчами; тяжелый туманъ разстилается по немъ, какъ будто онъ никогда не выходилъ оттуда; покрытыя живописью оконныя стекла, потерявъ свой прежній яркій колоритъ, сдѣлались тусклы, и дневной свѣтъ съ трудомъ проникаетъ въ нихъ; непосвященныя въ таинства этого судилища, заглянувъ съ улицы въ стеклянныя двери, стремглавъ бросаются прочь, устрашенные его совинымъ видомъ и протяжнымъ монотоннымъ чтеніемъ, печально раздающимся подъ сводами залы, гдѣ великій канцлеръ пристально смотритъ въ потолочный просвѣтъ, и гдѣ, въ туманѣ, торчатъ парики присутствующихъ членовъ.-- Вотъ это-то и есть Верховный Судъ Англіи,-- судъ великаго канцлера,-- судъ, у котораго въ каждомъ округѣ Британіи есть свои ветхія, полу-разрушенныя зданія, свои запустѣлыя выморочныя имѣнія, у котораго въ каждомъ домѣ умалишенныхъ есть свои сумасшедшіе и на каждомъ кладбищѣ свои покойники, у котораго есть свои доведенные до крайней нищеты челобитчики въ стоптанныхъ башмакахъ и истасканномъ платьѣ (они дѣлаютъ денежные займы и просятъ милостыню у своихъ знакомыхъ),-- судъ, который до такой степени истощаетъ всѣ денежные источники, истощаетъ терпѣніе, отнимаетъ бодрость духа, убиваетъ всякую надежду, до такой степени поражаетъ мозгъ и сокрушаетъ сердце, что между его опытными судьями нѣтъ такого почтеннаго человѣка, который бы не предложилъ, который бы не предлагалъ такъ часто слѣдующаго предостереженія: "переноси всякую обиду, всякую несправедливость, оказанную тебѣ, но не приходи сюда".
   Кто же еще въ этотъ мрачный вечеръ присутствовалъ въ Верховномъ Судѣ, кромѣ самого лорда-канцлера, адвоката-защитника тяжебнаго дѣла, двухъ-трехъ адвокатовъ, не защищающихъ никакого дѣла, и вышеприведенныхъ уполномоченныхъ ходатаевъ? Ступенью ниже отъ судьи находятся регистраторъ, въ парикѣ и мантіи, два-три булавоносца и нѣсколько приказныхъ служителей, въ указанной форменной одеждѣ. Всѣ эти особы зѣваютъ весьма непринужденно, потому что ни одной крошки удовольствія не упадало отъ Джорндисъ и Джорндисъ -- такъ именовалось тяжебное дѣло, которое черствѣло, сохло и сжималось въ теченіе многихъ предшествовавшихъ лѣтъ. Скоро писцы, стенографы Верховнаго Суда и стенографы публичныхъ газетъ немедленно снимаютъ свой лагерь, какъ только начнется засѣданіе по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ. Ихъ мѣста остаются пусты. Въ сторонѣ залы, чтобы лучше вглядываться въ святилище, окруженное малиновыми занавѣсями, сидитъ небольшого роста, въ изношенной, измятой шляпкѣ, полоумная старушка: она постоянно присутствуетъ въ каждомъ засѣданіи отъ самаго начала до самаго конца и постоянно ждетъ какого-то непостижимаго судебнаго рѣшенія въ ея пользу. Говорили, будто она участвуетъ или участвовала въ тяжебномъ дѣлѣ Джорндисъ и Джорндисъ, но на сколько истины заключалось въ этихъ словахъ, никто объ этомъ не заботился. Старушка всегда носитъ съ собой ридикюль, набитый всякой всячиной, состоящей большею частью изъ сухой лавенды и старыхъ лоскутковъ бумаги. годныхъ развѣ для раскурки трубокъ; но старушка величаетъ ихъ своими документами. Во время засѣданія разъ шесть вводятъ подсудимаго, чтобы онъ оправдалъ себя, сдѣлавъ лично требуемое показаніе, отъ котораго онъ будто бы умышленно уклоняется, а, слѣдовательно умышленно наноситъ оскорбленіе закону, тогда какъ этотъ несчастный, оставшись, по смерти другихъ, единственнымъ душеприказчикомъ, впалъ въ такое забвеніе касательно отчетовъ, лежавшихъ на его отвѣтственности, что по чистой совѣсти признавался въ томъ, что онъ никогда не зналъ о нихъ да и едва ли когда и узнаетъ. А между тѣмъ всѣ его виды, всѣ надежда въ жизни рушились. Другой раззорившійся челобитчикъ, который отъ времени до времени является въ судъ изъ Шропшэйра и употребляетъ всѣ свои усилія, чтобы хоть разъ въ концѣ засѣданія обратиться съ своими возраженіями къ самому лорду-канцлеру, и который, ни подъ какимъ видомъ не хочетъ убѣдиться, что лордъ-канцлерь законнымъ образомъ не знаетъ о существованіи шропшэйрскаго просителя, хотя и отравлялъ его существованіе въ теченіе четверти столѣтія,-- этотъ челобитчикъ помѣщается на выгодномъ мѣстѣ, устремляетъ пристальные взоры на великаго канцлера и приготовляется воскликнуть: "Милордъ!" голосомъ, выражающимъ громко-звучную жалобу, въ тотъ моментъ, когда милорду канцлеру угодно будетъ подняться съ своего почетнаго мѣста. Нѣкоторые изъ писцовъ и другихъ приказнослужителей, знакомыхъ уже съ этимъ страннымъ челобитчикомъ, остаются еще на нѣсколько минутъ, съ намѣреніемъ подтрунить надъ нимъ и тѣмъ немного оживить скучное засѣданіе.
   Медленно и тяжело тянется процессъ Джорндисъ и Джорндисъ. Это названіе тяжбы, это пугало среди другихъ тяжебныхъ дѣлъ сдѣлалось въ теченіе времени до такой степени сложно, что ни одно изъ живыхъ созданій не знаетъ настоящаго его значенія. Лица, участвующія въ немь, попимаютъ его еще менѣе; замѣчено даже, что никто изъ двухъ канцлерскихъ адвокатовъ не проговоритъ объ этомъ дѣлѣ въ теченіе пяти минутъ безъ того, чтобъ не придти въ совершенное несогласіе касательно предшествовавшихъ обстоятельствъ. Въ это дѣло введено безчисленное множество новорожденныхъ дѣтей, въ этомъ дѣлѣ безчисленное множество молодыхъ людей сочетались брачными узами, и въ этомъ дѣлѣ безчисленное множество людей отжили свой вѣкъ. Десятки лицъ съ изступленнымъ негодованіемъ открывали, что дѣлались соучастниками дѣла Джорндисъ и Джорндисъ, не постигая, какимъ образомъ они сдѣлались и зачѣмъ; цѣлыя семейства по преданію наслѣдовали вдіѣстѣ съ этой тяжбой и ненависть другъ къ другу. Маленькій истецъ или отвѣтчикъ, которому обѣщана была деревянная лошадка, лишь только выиграстся тяжба по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ, выросъ, возмужалъ, сдѣлался владѣтелемъ настоящаго коня и, наконецъ, умчался за предѣлы этого міра. Прекрасныя дѣвицы, находившіяся надъ опекой суда, сдѣлались матерями семейства, дождались внучатъ. Длинный рядъ великихъ канцлеровъ приступалъ къ рѣшенію этого дѣла и оставлялъ его нерѣшеннымъ. Нескончаемый списокъ лицъ, участвующихъ въ этой тяжбѣ, превратился въ обыкновенный списокъ лицъ умершихъ. Съ тѣхъ поръ, какъ старикъ Томъ Джорндисъ въ припадкѣ отчаянія размозжилъ себѣ голову въ кофейномъ домѣ, въ переулкѣ Чансри, быть можетъ, на всемъ земномъ шарѣ не существовало и трехъ человѣкъ изъ фамиліи Джорндисъ; а между тѣмъ дѣло Джорндисъ и Джорндисъ все влачитъ свое печальное существованіе передъ судомъ, не подавая въ теченіе безконечно долгихъ лѣтъ ни малѣйшей надежды къ отрадной перемѣнѣ.
   Тяжебное дѣло Джорндисъ и Джорндисъ обратилось въ шутку,-- единственное благо, которое было извлечено изъ него. Оно послужило смертью для многихъ; но для профессіи оно ни болѣе, ни менѣе, какъ шутка. Каждый судья Верховнаго Суда имѣлъ какую-нибудь выписку изъ дѣла: каждый канцлеръ участвовалъ въ немь еще въ ту пору, когда начиналъ свое судейское поприще. Старые, заслуженные, съ багровыми носами и въ луковицообразныхъ башмакахъ адвокаты много поговаривали забавнаго насчетъ этого дѣла ко время дружескихъ послѣ-обѣденныхъ бесѣдъ за бутылкой добраго портвейна. Присяжные писцы любили изощрятъ надъ нимъ свое остроуміе. Поправляя замѣчаніе знаменитаго адвоката мистера Бловерса, который однажды сказалъ: "это тогда можетъ случиться, когда вмѣсто дождя посыплется съ неба картофель", лордъ-канцлеръ замѣтилъ ему, съ явнымъ желаніемъ подшутить: "или тогда, мистеръ Бловерсъ, когда мы рѣшимъ тяжебное дѣло Джорндисъ и Джорндисъ",-- шутка, въ особенности показавшаяся пріятною для писцовъ и другихъ членовъ засѣданія, стоявшихъ отъ писцовъ одной ступенью ниже.
   Сколько именно испорчено прекрасныхъ людей, не участвующихъ въ тяжебномъ дѣлѣ Джорндись и Джорндисъ, это вопросъ неразрѣшимый. Начиная отъ судьи, въ громадныхъ архивахъ котораго цѣлыя книги судебныхъ, покрытыхъ слоями пыли документовъ по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ угрюмо свернулись въ самыя разнообразныя формы, до копіиста, который переписалъ уже десятки тысячъ огромныхъ канцлерскихъ страницъ изъ дѣла подъ тѣмъ же заголовкомъ,-- это дѣло ни подъ какимъ видомъ не послужило къ исправленію человѣческой натуры. Да и то нужно сказать: въ крючкотворствѣ, въ уверткахъ, въ откладываніяхъ, въ лихоимствѣ, въ ложныхъ предлогахъ всѣхъ возможныхъ видовъ всегда находятся побудительныя причины, которыя никогда не доводятъ до хорошаго. Даже малолѣтніе слуги стряпчихъ, встрѣчая у дверей несчастныхъ челобитчиковъ и увѣряя постоянно, что мистеръ Чизль, Мизль или кто нибудь другой въ этомъ родѣ быль чрезвычайно занятъ или ожидалъ къ себѣ посѣтителей,-- даже и эти мальчишки успѣли усвоить изъ тяжебнаго дѣла Джорндисъ и Джорндисъ особенные ужимки и пріемы, особую походку. Сборщикъ пошлины за дѣлопроизводство въ тяжбѣ Джорндисъ и Джорндисъ составилъ себѣ значительный капиталъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ лишился довѣрія своей родной матери и навлекъ на себя негодованіе и презрѣніе своихъ родныхъ. Чизль, Мизль и имъ подобные усвоили привычку обѣщать безсознательно, что онъ заглянетъ въ это затянувшейся дѣльце и увидитъ, что можетъ быть сдѣлано для Дризля, съ которымъ поступали въ этомъ дѣльцѣ не совсѣмъ-то хорошо,-- но увидятъ не ранѣе того, какъ дѣло Джорндисъ и Джорндисъ будетъ приведено къ совершенному окончанію. Зерна проволочекъ и обмана, во всѣхъ возможныхъ видоизмѣненіяхъ, сѣялись изъ этого несчастнаго процесса щедрой рукой. И даже тѣ, которые слѣдили за ходомъ этого дѣла отъ самыхъ отдаленнѣйшихъ его предѣловъ, незамѣтнымъ образомъ принуждены были допустить такое убѣжденіе, что все дурное должно имѣть свое дурное направленіе; они готовы были допустить, что если бы міръ принялъ неправильный обратный ходъ, если бы природа измѣнила своему назначенію, своимъ законамъ, то это потому, что ей никогда не предназначалось слѣдовать по прямому назначенію, по опредѣленнымъ законамъ.
   Итакъ, среди глубокой грязи и въ центрѣ непроницаемаго тумана, великій канцлеръ засѣдаетъ въ Верховномъ Судѣ.
   -- Мистеръ Тангль!-- сказалъ великій канцлеръ, начиная обнаруживать нѣкоторое безпокойство подъ вліяніемъ краснорѣчиваго чтенія этого ученаго джентльмена.
   -- Что угодно милорду?-- отвѣчаетъ мистеръ Тангль.
   Тяжба Джорндись и Джорндисъ знакома мистеру Танглю болѣе всѣхъ другихъ членовъ собраніи. Чрезъ эту тяжбу онъ сдѣлался извѣстнымъ. Полагали, что со времени его выхода изъ пансіона онъ ничего не читалъ кромѣ тяжбы Джорндисъ и Джорндисъ.
   -- Приблизились ли вы къ концу вашего объясненія?
   -- Милордъ, нѣтъ еще... различныя обстоятельства... считаю долгомъ представить на усмотрѣніе милорда.-- Вотъ отвѣтъ, который, такъ сказать, выскользаетъ изъ устъ мистера Тангля.
   -- Мнѣ кажется, я долженъ выслушать еще нѣкоторыхъ членовъ засѣданія, замѣчаетъ канцлеръ, съ легкой улыбкой.
   Восемнадцать ученыхъ друзей мистера Тангля, изъ которыхъ каждый вооруженъ краткой докладной запиской въ тысячу восемьсотъ листовъ, вскакиваютъ съ мѣста, какъ восемнадцать фортепьянныхъ клавишей, дѣлаютъ восемнадцать поклоновъ и опускаются на восемнадцать мрачныхъ своихъ мѣстъ.
   -- Мы приступимъ къ разсмотрѣнію дѣла черезъ двѣ недѣли въ среду,-- замѣчаетъ канцлеръ.
   И дѣйствительно, къ чему торопиться? Дѣло, о которомъ идетъ рѣчь, трактуетъ еще объ однихъ только судебныхъ проторяхъ и убыткахъ. Это только одинъ бутонъ на огромномъ деревѣ, взятого изъ цѣлаго лѣса процесса; и само собою разумѣется, когда нибудь рѣшится и весь процессъ.
   Великій канцлеръ встаетъ; адвокаты также встаютъ. Предъ собраніе вводится обвиняемый чрезвычайно поспѣшно. Челобитчикъ изъ Шропшэйра восклицаетъ: "Милордъ!" Булавоносцы и другіе блюстители порядка съ негодованіемъ провозглашаютъ: "Молчаніе!", и бросаютъ на шропшэйрскаго челобитчика суровый взглядъ.
   -- Что касается,-- продолжаетъ канцлеръ, все еще не отрываясь отъ дѣла Джорндисъ и Джорндисъ:-- что касается дѣвочки...
   -- Беру смѣлость замѣтить милорду,-- возражаетъ мистеръ Тангль, прерывая канцлера:-- вѣроятно, вамъ угодно было сказать, что касается мальчика...
   -- Что касается,-- продолжаетъ канцлеръ, стараясь придать своимъ словамъ особенную ясность:-- что касается дѣвочки и мальчика, этихъ двухъ молодыхъ людей... (Мистеръ Тангль былъ пораженъ)... которымъ я приказалъ явиться сегодня, и которые находятся теперь въ моемъ кабинетѣ,-- я увижу ихъ и доставлю себѣ удовольствіе немедленнымъ распоряженіемъ о дозволеніи имъ жить вмѣстѣ съ своимъ дядей.
   Мистеръ Тангль снова приподнялся.
   -- Осмѣливаюсь доложить милорду, ихъ дядя умеръ.
   Канцлеръ сквозь двойные очки устремляетъ взоры на разложенныя передъ нимъ бумаги.
   -- ...о дозволеніи имъ жить вмѣстѣ съ своимъ дѣдомъ,-- говоритъ онъ.
   -- Прошу извиненія милорда... ихъ дѣдъ сдѣлался жертвой безумнаго поступка -- разбилъ себѣ голову.
   Въ эту минуту, въ заднихъ предѣлахъ тумана, поднимается маленькій адвокатъ и съ полной самоувѣренностью, густымъ басомъ говоритъ:
   -- Не угодно ли милорду выслушать меня? Я прибылъ сюда за джентльмена, о которомъ идетъ рѣчь. Онъ приходится мнѣ кузеномъ, въ отдаленномъ колѣнѣ. Въ настоящую минуту я не приготовилъ доказательства, въ какомъ именно колѣнѣ приходится онъ кузеномъ, но знаю, что онъ кузенъ.
   Предоставивъ этому обращенію (произнесенному какъ замогильное посланіе) прозвучать въ стропилахъ потолка, маленькій адвокатъ опускается на мѣсто, и туманъ уже не знаетъ его больше. Всѣ ищутъ его -- никто не видитъ его.
   -- Я поговорю съ обоими молодыми людьми,-- снова замѣчаетъ канцлеръ:-- и доставлю себѣ удовольствіе, дозволивъ имъ жить вмѣстѣ съ своимъ кузеномъ. Я напомню объ этомъ обстоятельствѣ завтра утромъ во время засѣданія.
   Уже канцлеръ намѣревался откланяться, когда вниманіе его обращено было на подсудимаго. Однако, изъ объясненій подсудимаго только и можно было сдѣлать заключеніе, что его слѣдуетъ обратно отправить въ тюрьму, что и сдѣлано было безъ дальнѣйшаго отлагательства. Шропшэйрскій челобитчикъ рѣшился еще разъ произнести убѣдительное: "Милордъ!", но канцлеръ, предвидѣвшій это обстоятельство, исчезъ весьма проворно. Вслѣдъ за нимъ и также проворно исчезли и прочіе члены. Баттарея синихъ мѣшковъ начиняется тяжелымъ грузомъ дѣловыхъ бумагъ и уносится писцами; маленькая полоумная старушка удалилась съ своими документами; опустѣлый судъ запирается тяжелыми замками. О, если бы вся несправедливость, совершенная въ судѣ, и всѣ бѣдствія, причиненныя этимъ судилищемъ, замкнулись тѣмъ же замкомъ и потомъ бы сожжены были на огромномъ погребальномъ кострѣ, быть можетъ, это было бы величайшимъ благомъ для другихъ лицъ, но не для лицъ, участвовавшихъ, въ тяжебномъ дѣлѣ Джорндисъ и Джорндисъ.
   

II. Модный міръ.

   Въ этотъ же самый грязный и сумрачный вечеръ намъ нужно мелькомъ заглянуть въ модный міръ. Этотъ міръ имѣетъ такое близкое сходство съ Верховнымъ Судомъ, что мы такъ же легко можемъ перенестись съ одной сцены на другую, какъ летаютъ вороны. Какъ модный міръ, такъ и Верховный Судъ -- вещи, освященныя временемъ и привычками; это все равно, что сказочные, погруженные въ непробудный сонъ Рипь-фанъ-Винкльсы, которые во время страшной грозы играли въ какія-то странныя игры,-- все равно, что двѣнадцать спящихъ дѣвъ, которыя рано или поздно, то пробудятся при появленіи рыцаря, и тогда всѣ вертелы на кухнѣ въ одинъ моментъ придутъ въ быстрое движеніе!
   Этотъ міръ не великъ. Относительно къ міру, въ которомъ мы обитаемъ и который имѣетъ также свои границы (въ чемъ нетрудно убѣдиться: стоитъ только сдѣлать маленькій туръ и достигнуть крайняго его предѣла),-- въ отношеніи къ нашему міру модный мірь представляетъ собою крошечное пятнышко. Въ немъ есть много хорошаго, въ немъ есть много добрыхъ, справедливыхъ и честныхъ людей, онъ имѣетъ свое предназначенное мѣсто. Зло, которое заключается въ немъ, состоитъ въ томъ, что этотъ міръ чрезмѣрно украшаетъ себя драгоцѣнными тканями и драгоцѣнными каменьями,-- въ томъ, что онъ не можетъ слышать стремленія большихъ міровъ, не можетъ видѣть, какъ эти міры обращаются вокругъ солнца. Этотъ міръ остается въ какомъ-то безчувственномъ, мертвенномъ состояніи; за недостаткомъ воздуха, его производительная сила бываетъ иногда зловредна.
   Миледи Дэдлокъ возвратилась въ свой столичный домъ на нѣсколько дней до отъѣзда въ Парижъ, гдѣ ея превосходительство намѣревается пробыть нѣсколько недѣль; а оттуда дальнѣйшія ея слѣдованія неизвѣстны. Такъ по крайней мѣрѣ сообщаютъ намъ фешенебельныя газеты, которымъ извѣстно все фешенебельное, и сообщаютъ въ отраду жителямъ Парижа. Говорить объ этомъ иначе, было бы не фешенебельно. Миледи Дэдлокъ находилась, (какъ она въ дружеской бесѣдѣ выражается) въ своей линкольншэйрской "резиденціи". Въ Линкольншэйрѣ сдѣлалось наводненіе. Сводъ каменнаго моста въ паркѣ сначала подмыло, а потомъ и совершенно размыло. Близлежащія низменныя поля, на полмилю въ ширину, покрылись водой. Печальныя деревья представляли въ этихъ огромныхъ лужахъ маленькіе островки, и гладкая поверхность воды въ теченіе цѣлаго дня испещрялась крупными каплями дождя. "Резиденція" миледи Дэдлокъ казалась чрезвычайно скучною. Погода, въ продолженіе многихъ дней и ночей, была такая дождливая, что деревья, повидимому, промокли насквозь; легкіе удары и надсѣчки топора лѣсничаго, подчищавшаго аллеи въ паркѣ, не производятъ рѣзкаго звука и срубленные сучья не трещатъ при ихъ паденіи. Мокрые олени покидаютъ топкія болота, служившія имъ пастбищемъ. Звукъ винтовочнаго выстрѣла теряетъ въ влажномъ воздухѣ свою пронзительность, и дымъ, въ видѣ маленькаго облачка, медленно стелется по зеленой, покрытой кустарникомъ отлогости, составляющей отдаленный планъ въ картинѣ падающаго дождя. Видъ изъ оконъ собственной комнаты миледи Дэдлокъ не представляетъ никакого разнообразія: онъ по очереди то измѣняется въ картину свинцоватаго цвѣта, то въ картину, нарисованную китайской тушью. Вазы, поставленныя на каменной террасѣ, въ теченіе цѣлаго дня собираютъ дождь, тяжелыя капли котораго надаютъ и въ безмолвіи ночи однообразно отдаются на широкой, каменной площадкѣ, называемой съ давнишнихъ временъ "Площадкой замогильнаго призрака". Небольшая церковь въ паркѣ въ воскресные дни кажется мрачною, покрытою темными, отсырѣлыми пятнами; изъ дубовой каѳедры выступаютъ капли холоднаго пота,-- и вообще по всей церкви распространяется удушливой, непріятный запахъ, какъ будто выходящій изъ могилъ покойныхъ Дэдлоковъ. Миледи Дэдлокъ (мимоходомъ сказать, бездѣтная), взглянувъ, при началѣ сумерекъ, изъ окна своего будуара на домикъ привратника, въ концѣ длинной аллеи, видитъ, какъ свѣтлый огонекъ играетъ въ рѣшетчатыхъ окнахъ этого домика, какъ сѣрый дымъ вылетаетъ изъ трубы его, видитъ ребенка, который, впереди какой-то женщины, бѣжитъ подъ дождемъ на встрѣчу мужчины, подходящаго къ воротамъ парка,-- видитъ это все и приходитъ въ самое непріятное расположеніе дула. Миледи Дэдлокъ говоритъ, что ей "скучно до смерти".
   Вслѣдствіе этой-то скуки, миледи Дэдлокъ покинула свою линкольншэйрскую резиденцію, оставивъ ее въ полное распоряженіе дождя, грачей, кроликовъ, оленей, куропатокъ и фазановъ. Въ то время, какъ управительница домомъ проходила по его стариннымъ комнатамъ и запирала ставни, казалось, что портреты Дэдлоковъ, изъ которыхъ одни навсегда оставили этотъ міръ, а другіе только на время покинули свое помѣстье,-- прятались въ отсырѣвшія стѣны, выражая на лицахъ своихъ упадокъ духа. Когда же Дэдлоки снова возвратятся въ Линкольншэйръ?-- фешенебельная газета, этотъ зловѣщій демонъ, которому извѣстно все настоящее и прошлое, кромѣ одного только будущаго, не можетъ сказать утвердительно.
   Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ все еще только баронетъ, но такой могущественный баронетъ, какихъ не отъищется во всей Британіи. Древность его фамиліи можетъ равняться только съ древностію горъ, окружающихъ его помѣстья, и безпредѣльно респектабельнѣе ихъ. Онъ держится такого мнѣнія, что міръ могъ бы существовать и безъ горъ, но совершенно бы погибъ безъ Дэдлоковъ. Онъ готовъ допустить, что природа -- весьма хорошее произведеніе (немного простовато, это правда, если не обнесено рѣшеткой), но произведеніе, котораго совершенство вполнѣ зависитъ отъ знаменитыхъ фамилій. Это -- джентльменъ самыхъ строгихъ правилъ,-- джентльменъ, чуждый всему мелочному и низкому и готовый скорѣе перенесть смерть, какую бы вамъ ни вздумалось назначить, но не подать малѣйшаго повода къ упреку касательно его честности и прямодушія. Короче сказать, это -- почтенный, твердый въ своихъ правилахъ, честный, справедливый, великодушный человѣкъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ человѣкъ, до высшей степени одаренный предразсудками и лишенный способности судить о предметахъ основательно.
   Сэръ Лэйстеръ ни больше, ни меньше, какъ двадцатью годами старше миледи. Къ нему уже не придетъ вторично шестьдесятъ-пятый, ни шестьдесятъ-шестой, ни даже шестьдесятъ-седьмой годъ. Отъ времени до времени къ нему являются припадки подагры. Походка его немного принужденна. Бѣлокурые волосы, съ замѣтной сѣдиной, сѣдые бакенбарды, тонкая сорочка съ пышными манжетами, безукоризненной бѣлизны жилетъ и синій фракъ, постоянно застегнутый золотыми пуговицами, придаютъ его наружности весьма почтенный видъ. Въ отношеніи къ миледи, при какомъ бы то ни было случаѣ, онъ соблюдаетъ крайнюю церемонность, выказываетъ величіе своей особы, соблюдаетъ особенную вѣжливость и личнымъ достоинствамъ миледи оказываетъ безпредѣльное уваженіе. Его рыцарское вниманіе къ миледи, нисколько не измѣнившееся съ тѣхъ поръ, какъ онъ старался ей понравиться, составляетъ въ немъ единственную и притомъ легкую черту романтичнаго настроенія души.
   И въ самомъ дѣлѣ, сэръ Лэйстеръ женился на миледи по любви. Въ фешенебельномъ мірѣ и теперь еще носится слухъ, что она происходила изъ неизвѣстной фамиліи; впрочемъ, кругъ фамиліи сэра Лэйстера былъ такъ обширенъ, что къ распространенію его онъ не предвидѣлъ особенной необходимости. Миледи одарена была красотой, гордостью, честолюбіемъ, необузданной рѣшимостью и здравымъ разсудкомъ въ такой степени, что этими качествами можно бы было одѣлить цѣлый легіонъ прекрасныхъ леди. При помощи этихъ качествъ, а также богатства и положенія въ обществѣ, миледи очень скоро взлетѣла наверхъ,-- такъ что въ теченіе весьма немногихъ лѣтъ миледи Дэдлокъ очутилась въ центрѣ фешенебельнаго міра и на самой вершинѣ фешенебельнаго древа.
   Каждому извѣстенъ историческій фактъ, какъ горько плакалъ Александръ Македонскій, когда убѣдился, что для его побѣдъ не было другихъ міровъ; по крайней мѣрѣ каждый хоть немного, но долженъ быть знакомъ съ этимъ замѣчательнымъ фактомъ, потому что о немъ упоминалось чрезвычайно часто. Миледи Дэдлокъ, завоевавъ свой міръ, впала въ такое расположеніе духа, которое не согрѣвало, но, вѣрнѣе, можно сказать, оледеняло все ее окружавшее; какое-то истощенное спокойствіе, изнуренное смиреніе, утомленное равнодушіе, не возмущаемыя ни участіемъ въ дѣлахъ свѣта, ни удовольствіемъ, составляютъ трофеи ея побѣды. Она можетъ назваться благовоспитанною, въ строгомъ смыслѣ этого слова. Если-бь на завтра ей пришлось взнестись за облака, то, право, она улетѣла бы туда, не ощутивъ въ душѣ ни малѣйшаго восторга.
   Миледи Дэдлокъ до сей поры не утратила своей красоты, и если эта красота перешла уже предѣлы пышной зрѣлости, зато не достигла еще степени увяданія. Лицо у нея прекрасное,-- лицо, которое въ лучшую пору жизни можно было бы назвать скорѣе хорошенькимъ, нежели прекраснымъ; но, вмѣстѣ съ выраженіемъ своего фешенебельнаго величія, оно усвоило въ нѣкоторой степени классичность. Ея станъ изященъ во всѣхъ отношеніяхъ, а высокій ростъ придастъ еще большій эффектъ -- не потому, чтобы она была дѣйствительно высока, но потому, что она "какъ нельзя правильнѣе сложена во всѣхъ своихъ статьяхъ", какъ неоднократно и клятвенно утверждалъ достопочтеннѣйшій Бобъ Стэблзъ, большой знатокъ и любитель лошадей. Этотъ же самый авторитетъ замѣчаетъ, что она сформировалась вполнѣ, и присовокупляетъ, въ особенности въ похвалу волосъ миледи, что по масти она изъ цѣлаго завода, по всей справедливости, можетъ называться отличнѣйшею.
   Увѣнчанная такими совершенствами, миледи Дэдлокъ оставила загородную резиденцію, благополучно прибыла (преслѣдуемая фешенебельной газетой по горячимъ слѣдамъ) въ Лондонъ, съ тѣмъ, чтобъ провести въ столичномъ своемъ домѣ нѣсколько дней до отъѣзда въ Парижъ, гдѣ миледи намѣрена пробыть нѣсколько недѣль, и затѣмъ дальнѣйшее ея слѣдованіе покрыто мракомъ неизвѣстности. Въ этотъ же самый грязный и мрачный вечеръ, о которомъ мы упомянули, въ столичный домъ миледи Дэдлокъ является старомодный, старолѣтній джентльменъ, присяжный стряпчій и въ добавокъ прокуроръ Верховнаго Суда,-- джентльменъ, имѣющй честь дѣйствовать въ качествѣ совѣтника фамиліи Дэдлоковъ и въ конторѣ котораго хранится множество желѣзныхъ сундуковъ, украшенныхъ снаружи этимъ именемъ, какъ будто нынѣшній баронетъ представлялъ собою очарованную монету фокусника, по прихоти котораго она невидимо переносилась по всему собранію этихъ сундуковъ. Съ помощію дворецкаго -- настоящаго Меркурія въ пудрѣ -- старый джентльменъ проведенъ былъ по отлогимъ лѣстницамъ, черезъ огромный залъ, вдоль длинныхъ коридоровъ, мимо множества комнатъ, которыя въ теченіе лѣтняго сезона бываютъ ослѣпительно-блестящи, а во все остальное время года невыразимо скучны, которыя покажутся волшебнымъ краемъ для кратковременнаго посѣщенія, но настоящей пустыней -- для постояннаго въ нихъ пребыванія, этотъ джентльменъ, говорю я, проведенъ, былъ Меркуріемъ въ верхніе аппартаменты и, наконецъ, представленъ предъ лицо миледи Дэдлокъ.
   На взглядъ старый джентльменъ кажется весьма обыкновеннымъ; но, занимаясь составленіемъ аристократическихъ брачныхъ договоровъ и аристократическихъ духовныхъ завѣщаній, онъ пріобрѣлъ извѣстность и прослылъ богачомъ. Онъ окруженъ таинственнымъ кругомъ фамильныхъ секретовъ и считается вѣрнымъ и безмолвнымъ хранителемъ врученныхъ ему тайнъ. Много есть великолѣпныхъ мавзолеевъ, которые въ теченіе столѣтій пускаютъ корни въ уединенныя прогалины парковъ, между высящимися деревьями и кустами папоротника, и въ которыхъ, быть можетъ, схоронено гораздо менѣе тайнъ въ сравненіи съ тѣмъ, что обращается въ народѣ, или съ тѣмъ, что заперто въ груди мистера Толкинхорна. Это человѣкъ, какъ говорится, старой школы -- выраженіе, обыкновенію означающее, всякую школу, которая, повидимому, никогда не была молодою. Онъ носитъ коротенькіе панталоны, поднизанный на колѣняхъ лентами, носитъ подвязки и чулки. Одна особенность его черной одежды и его черныхъ чулокъ -- будь они шелковые или шерстяные -- состоитъ въ томъ, что ни та, ни другіе не имѣютъ лоску. Безмолвный, скрытный, мрачный,-- и одежда его вполнѣ соотвѣтствуетъ ему. Онъ никогда не вступаетъ въ разговоръ, если предметъ разговора не касается его профессіи и если въ разговорѣ не требуютъ его совѣтовъ. Его нерѣдко можно найти, молчаливаго, но совершенно какъ въ своемъ собственномъ домѣ, за банкетами знаменитыхъ загородныхъ домовъ и вблизи дверей аристократическихъ гостиныхъ, относительно которыхъ фешенебельная газета всегда бываетъ особенно краснорѣчива. Здѣсь каждый знаетъ его, здѣсь половина англійскихъ перовъ останавливается передъ нимъ, чтобы сказать: "какъ вы поживаете, мистеръ Толкинхорнъ?" Мистеръ Толкинхорнъ принимаетъ эти привѣты съ серьезнымъ, важнымъ видомъ и погребаетъ ихъ въ груди своей, вмѣстѣ съ другими завѣтными тайнами.
   Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ находится въ одной комнатѣ съ миледи и, судя по словамъ его, очень счастливъ видѣть мистера Толкинхорна. Въ наружности, взглядахъ и пріемахъ мистера. Толкинхорна есть что-то особенное, освященное давностію, всегда пріятное для сэра Лэйстера,-- и сэръ Лэйстеръ принимаетъ это за выраженіе покорности къ своей особѣ, за дань въ своемъ родѣ. Сэру Лэнстеру нравится одежда мистера Толкинхорна, и въ этомъ также онъ видитъ что-то вродѣ дани своему высокому достоинству. И дѣйствительно, одежда мистера Толкинхорна въ высшей степени заслуживаетъ уваженія: она напоминаетъ собой вообще что-то ливрейное. Она выражаетъ метръ-д'отеля семейныхъ тайнъ и вмѣстѣ съ тѣмъ дворецкаго при погребѣ Дэдлоковъ.
   Думалъ ли хоть сколько нибудь объ этомъ самъ мистеръ Толкинхорнъ? Быть можетъ, да,-- быть можетъ, нѣтъ. Впрочемъ, это замѣчательное обстоятельство нетрудно объяснить всѣмъ тѣмъ, что только имѣетъ связь съ миледи Дэдлокъ, какъ съ первѣйшей женщиной изъ своего класса, какъ съ единственной предводительницей и представительницей своего маленькаго міра. Она считаетъ себя за существо неисповѣдимое, совершенно выступившее изъ сферы обыкновенныхъ смертныхъ: такою по крайней мѣрѣ она видитъ себя въ зеркалѣ,-- и, дѣйствительно, въ зеркалѣ она кажется именно такою. Но, несмотря на то, каждая тусклая маленькая звѣздочка, которая обращается вокругъ нея, начиная отъ горничной и до режиссера Итальянской Оперы, знаетъ всѣ еи слабости, всѣ предразсудки, всѣ недостатки, всѣ прихоти и всю надменность: каждый окружающій ее, сдѣлаетъ такое вѣрное опредѣленіе, сниметъ такую аккуратную мѣрку съ ея моральной натуры, какую снимаетъ портниха съ ея физическихъ размѣровъ; каждый изъ нихъ знаетъ, что отъ этой вѣрности и аккуратности зависитъ едва ли не самый важный источникъ ихъ существованія. Понадобятся ли ввести новую моду въ одеждѣ, особый костюмъ, потребуется ли дать ходъ новой пѣвицѣ, новой танцовщицѣ, новой формѣ брилліантовъ, новому гиганту или карлику, нужно ли будетъ открыть подписку на сооруженіе новаго храма или вообще сдѣлать что-нибудь новое,-- и, право, найдется премножество услужливыхъ людей изъ дюжины различныхъ сословій и профессій, которыхъ миледи Дэдлокъ считаетъ ни болѣе, ни менѣе, какъ за своихъ рабовъ, но которые вполнѣ изучили ее и, если угодно, научатъ васъ, какимъ образомъ должно поступить съ милэди, какъ будто она для нихъ все равно, что маленькій ребенокъ,-- которые въ теченіе всей своей жизни ничего больше не дѣлаютъ, какъ только нянчатъ ее, которые, показывая видъ, будто смиренно и со всею покорностію слѣдуютъ за ней, водятъ за собой ее и всю ея свиту,-- которые, поймавъ на крючокъ одного, на тотъ же крючекъ ловятъ всѣхъ и вытаскиваютъ ихъ, какъ Лемуель Гулливеръ вытащилъ вооруженный флотъ лилипутовъ.
   ...Если вы хотите, сэръ, обратиться къ нашимъ, говорятъ ювелиры Глэйзъ и Спаркль, подразумѣвая подъ словомъ наши -- миледи Дэдлокъ и другихъ: -- то не забудьте, что вамъ придется имѣть дѣло не съ обыкновенной публикой: вы должны прежде всего отъискать у нашихъ слабую сторону,-- а слабая сторона ихъ находится вотъ тамъ-то".-- "Чтобы пустить въ ходъ этотъ товаръ, джентльмены, говорятъ магазинщики Шинъ и Глось своимъ друзьямъ-фабрикатамъ: -- вы должны пожаловать къ намъ, потому что мы знаемъ, откуда можно взять людей фешенебельныхъ, и съумѣемъ сдѣлать вашъ товаръ фешенебельнымъ".-- "Если вы хотите, сэръ, чтобы эстампъ лежалъ на. столахъ высокихъ людей, съ которыми я нахожусь въ хорошихъ отношеніяхъ, говоритъ книгопродавецъ мистеръ Сладдери:-- или если вы хотите, сэръ, помѣстить этого карлика или этого великана въ домахъ моихъ высокихъ знакомыхъ, если вы хотите пріобрѣсти для этого увеселенія покровительство моихъ высокихъ знакомыхъ, то, сдѣлайте одолженіе, сэръ, предоставьте это мнѣ; потому что я привыкъ уже изучать колонновожатыхъ моихъ высокихъ знакомыхъ, и, смѣю сказать вамъ, безъ всякаго тщеславія, что могу повернуть ихъ вотъ такъ... "вокругъ пальца": и дѣйствительно, мистеръ Сладдери, какъ честный и прямой человѣкъ, говорилъ это безъ всякихъ преувеличеній.
   Изъ этого модно заключить, что хотя мистеръ Толкинхорнъ и показывалъ видъ, будто не знаетъ, что происходило въ настоящее время въ душѣ Дэдлока, но весьма вѣроятно, что онъ зналъ.
   -- Что скажете, мистеръ Толкинхорнъ? Вѣрно, дѣло миледи снова представлялось канцлеру?-- спросилъ сэръ Лэйстеръ, протягивая руку адвокату.
   -- Да, милордъ, представлялось, и не далѣе, какъ сегодня,-- отвѣчалъ мистеръ Толкинхорнъ, дѣлая одинъ изъ своихъ скромныхъ поклоновъ миледи, которая сидитъ на софѣ передъ каминомъ, прикрывая лицо свое вѣеромъ.
   -- Безполезно было бы спрашивать,-- говоритъ миледи, съ тѣмъ сухимъ, скучнымъ выраженіемъ въ лицѣ, которое она вывезла съ собой изъ загородной резиденціи,-- безполезно было бы спрашивать, сдѣлано по этому дѣлу что нибудь или нѣтъ.
   -- Да, миледи, сегодня ровно ничего не сдѣлано,-- отвѣчаетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- И никогда не будетъ сдѣлано,-- замѣчаетъ миледи.
   Сэръ Лэйстеръ не представляетъ ни малѣйшаго возраженія противъ нескончаемаго процесса, производимаго въ Верховномъ Судѣ, это быль медленный, сопряженный съ огромными издержками, британскій, конституціонный процессъ. Само собою разумѣется, что сэръ Лэйстеръ не принималъ живого участія въ тяжебномъ дѣлѣ, -- а роль, которую миледи разыгрывала въ этомъ дѣлѣ, составляла единственную собственность, принесенную ею въ приданое милорду. Сэръ Лэйстеръ имѣлъ неясное убѣжденіе, что для его имени, для имени Дэдлоковъ быть замѣшаннымъ въ какомъ нибудь тяжебномъ дѣлѣ и не находиться во главѣ того дѣла было бы самымъ забавнымъ обстоятельствомъ. Впрочемъ, онъ питаетъ къ Верховному Суду совершенное уваженіе, несмотря даже на то, что по временамъ замѣчались въ немъ медленность въ оказаніи правосудія и пустая, незаслуживающпи вниманія путаница; онъ уважалъ его какъ особенное нѣчто, которое, вмѣстѣ съ разнообразнымъ множествомъ другихъ нѣчто, изобрѣтено человѣческой мудростью для прочнаго благоустройства въ мірѣ всего вообще. И во всякомъ случаѣ сэръ Лэйстеръ былъ твердо убѣжденъ, что подтверждать выраженіемъ своего лица какія бы то ни было неудовольствія относительно суда было бы то же самое, что поощрять какое бы то ни было лицо изъ низшаго сословія къ возвышенію его на какомъ бы то ни было поприщѣ.
   -- Сегодня, миледи, ничего не было сдѣлано,-- говорить мистеръ Толкинхорнъ:-- но такъ какъ къ вашему дѣлу присоединились новыя показанія, такъ какъ эти показанія довольно кратки, такъ какъ я держусь многотруднаго правила передавать моимъ кліентамъ, съ ихъ позволенія, всѣ новости, какія будутъ открываться при дальнѣйшемъ производствѣ дѣла (мистеръ Толкинхорнъ, какъ видно, человѣкъ весьма осторожный: онъ не принимаетъ на себя отвѣтственности болѣе того чего требуетъ необходимость), и, наконецъ, такъ какъ я вижу, что вы отправляетесь въ Парижъ, поэтому я и принесъ въ карманѣ сегодняшнія показанія.
   (Мимоходомъ сказать, сэръ Лэйстеръ также отъѣзжалъ въ Парижъ; но фешенебельныя газеты восхищались отъѣздомъ одной только миледи).
   Мистеръ Толкинхорнъ вынимаетъ изъ кармана бумаги, проситъ позволенія положить ихъ на столъ на томъ мѣстѣ, подлѣ котораго покоился локоть миледи, надѣваетъ очки и, при свѣтѣ отѣненной лампы, начинаетъ читать:
   "-- Засѣданіе Верховнаго Суда. По тяжебному дѣлу между Джономъ Джорндисомъ..."
   На этомъ словѣ миледи прерываетъ чтеніе мистера Толкинхорна и просить избавить ее по возможности отъ всѣхъ ужасовъ приказныхъ формальностей.
   Мистеръ Толкинхорнъ бросаетъ взглядъ черезъ очки и начинавъ чтеніе нѣсколькими строками ниже; миледи безпечно и съ видомъ пренебреженія напрягаетъ свое вниманіе. Сэръ Лэйстеръ, въ огромномъ креслѣ, посматриваетъ на каминный огонь и, по видимому съ величайшимъ удовольствіемъ, вслушивается въ присяжныя выраженія, повторенія и многоглаголанія, составляющія въ своемъ родѣ національный оплотъ. Каминный огонь, на томъ мѣстѣ, гдѣ сидетъ миледи, разливаетъ теплоту чрезмѣрно сильно; вѣеръ прекрасенъ на видъ, но не слишкомъ полезенъ,-- драгоцѣненъ по своей работѣ, хотя и очень малъ. Миледи, перемѣнивъ свое мѣсто останавливаетъ взоръ на дѣловыхъ бумагахъ, наклоняется, чтобь взглянуть на нихъ поближе, смотритъ на нихъ еще ближе и, подъ вліяніемъ какой-то непонятной побудительной причины, дѣлаетъ неожиданный вопросъ;
   -- Кто писалъ эти бумаги?
   Мистеръ Толкинхорнъ, изумленный одушевленіемъ миледи и необыкновеннымъ тономъ ея голоса, внезапно прерываетъ чтеніе.
   -- Неужели это и есть тотъ почеркъ, который у васъ называется канцелярскимъ?-- спрашиваетъ миледи, пристально и съ прежней безпечностью взглянувъ въ лицо адвоката и играя вѣеромъ.
   -- Нѣтъ, миледи: было бы несправедливо съ моей стороны подтвердить вашъ вопросъ,-- отвѣчаетъ мистеръ Толкинхорнъ, разсматривая почеркъ.-- Вѣроятно, сколько я могу судить, что канцелярскій почеркъ этого письма образовался уже послѣ основательнаго изученіи калиграфіи. Но позвольте узнать, миледи, къ чему этотъ вопросъ?
   -- Ни для чего больше, какъ для разнообразія въ этой невыносимой скукѣ. Продолжайте, пожалуйста!
   И мистеръ Толкинхорнъ снова приступаетъ къ чтенію. Жаръ отъ каминнаго огни становится сильнѣе; миледи закрываетъ вѣеронъ лицо. Сэръ Лэйстеръ дремлетъ. Но вдругъ онъ вскакиваетъ съ мѣста и торопливо восклицаетъ:
   -- Э, что вы говорите?
   -- Я говорю,-- отвѣчаетъ мистеръ Толкинхорнъ, въ свою очеродъ, вставая съ мѣста:-- я боюсь, что леди Дэдлокъ нездорова.
   -- Со мной только обморокъ, едва внятнымъ голосомъ произноситъ миледи Дэдлокъ,-- губы ея побѣлѣли:-- со мной необыкновенная слабость, очень похожая на слабость предсмертную. Не говорите со мной. Позвоните въ колокольчикъ и снесите меня въ мою комнату.
   Мистеръ Толкинхорнъ удаляется въ сосѣднюю комнату, звонитъ въ колокольчикъ; шарканье ногъ и топотъ шаговъ долетаютъ до него, и наконецъ водворяется безмолвіе. Спустя нѣсколько минутъ дворецкій приглашаетъ мистера Толкинхорна пожаловать въ прежнюю комнату.
   -- Миледи теперь лучше,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ, предлагая адвокату садиться и продолжать чтеніе для него одного.-- Я очень испугался. До этой минуты я не зналъ, чтобы съ миледи дѣлались обмороки. Впрочемъ, удивляться тутъ не чему: погода такая несносная, и притомъ же миледи, дѣйствительно, соскучилась до смерти въ нашемъ помѣстьи.
   

III. Успѣхъ.

   Мнѣ извѣстно, что я не большой руки умница, и потому не удивительно, что приступить къ началу писанія этихъ страницъ мнѣ стоило большого труда. Я всегда знала это. Помню, когда была еще очень маленькой дѣвочкой, какъ часто, оставаясь наединѣ съ моей куклой, я обращалась къ ней съ слѣдующими словами: "Послушай, миленькая моя Долли, моя ненаглядная куколка! Вѣдь ты знаешь, я не умна,-- ты знаешь это очень хорошо и потому должна быть терпѣлива со мной!" И послѣ этихъ словъ моя миленькая Долли обыкновенно помѣщалась въ огромное кресло и, прислонясь къ спинкѣ этого кресла, съ своимъ прекраснымъ личикомъ и розовыми губками, устремляла на меня взоры... впрочемъ, не столько на меня, я думаю, сколько вообще на ничто, между тѣмъ, какъ я дѣятельно занималась рукодѣльемъ и сообщала ей всѣ тайны души моей,-- всѣ до одной.
   Неоцѣненная моя старая куколка! Я была такое робкое маленькое созданіе, что кромѣ нея ни передъ кѣмъ другимъ не рѣшалась раскрыть свои губы, не смѣла открыть свое сердце. Я едва не плачу при одномъ воспоминаніи, какимъ утѣнгеніемъ, какой отрадой служила для меня эта куколка, когда, возвратясь изъ школы, я убѣгала наверхъ въ свою комнату и восклицала: "о, дорогая моя, вѣрная, преданная мнѣ Долли! я знаю, что ты ждешь меня!" И вслѣдъ за тѣмъ я опускалась на полъ, облокачивалась на ручку кресла, въ которомъ сидѣла моя Долли, и разсказывала ей все, что замѣтила съ минуты нашей разлуки. Я одарена была, въ нѣкоторой степени, наблюдательнымъ взглядомъ, не слишкомъ быстрымъ, о нѣтъ! я молча замѣчала всс, что происходило передъ моими глазами, и стиралась усвоить это все, понять его лучше. И понятія мои ни подъ какимъ видомъ не были быстрыя. Когда я люблю кого нибудь, и люблю очень нѣжно, только тогда, кажется, и проясняются и свѣтлѣютъ мои понятія. Но и въ этомъ предположеніи скрывается, быть можетъ, одно только мое тщеславіе.
   Основываясь на моихъ самыхъ раннихъ дѣтскихъ воспоминаніяхъ, я, какъ какая нибудь принцесса въ волшебныхъ сказкахъ,-- только принцесса не очарованная,-- получила первоначальное воспитаніе отъ крестной моей матери. По крайней мѣрѣ я не иначе звала мою благодѣтельницу, какъ только подъ этимъ названіемъ. Это была предобрая, добрая женщина! Она ходила въ церковь три раза въ каждый воскресный день, ходила на утреннія молитвы по средамъ и пятницамъ и не пропускала ни одной назидательной проповѣди, въ какомъ бы то ни было мѣстѣ. Она была очень хороша собой, и еслибъ только улыбнулась когда нибудь, то, право была бы похожа на ангела (по крайней мѣрѣ, я всегда была такого мнѣнія); но, къ сожалѣнію, моя крестная маменька никогда не улыбалась. Она постоянно носила на лицѣ своемъ угрюмый, грозный видъ. Въ душѣ своей она была до такой степени добра, какъ казалось мнѣ, что злоба, и порочность другихъ людей заставляли ее хмуриться въ теченіе всей своей жизни. Я замѣчала въ себѣ такое различіе отъ моей крестной маменьки, даже при всемъ различіи, какое только можно допустить для ребенка и женщины, я чувствовала себя такою жалкою, такою ничтожною, такою отчужденною, что никогда не могла быть откровенна съ ней... мало того: никогда не могла любить ее такъ, какъ бы хотѣлось мнѣ. Одна мысль объ ея прекрасныхъ качествахъ и моей недостойности сравнительно съ нею всегда пробуждала въ душѣ моей самыя горькія, печальныя чувства, и при этомъ случаѣ какъ пламенно желала бы я имѣть лучшее сердце, и часто, очень часто разсуждала объ этомъ съ моей неоцѣненной Долли! Но, несмотря на то, я никогда не любила моей крестной маменьки такъ, какъ мнѣ слѣдовало любить ее, и такъ, какъ я, судя по чувствамъ моимъ, должна бы полюбить ее, еслибъ даже была и лучшей дѣвочкой.
   Все это, смѣю сказать, какъ-то особенно располагало меня къ той робости и отчужденію, которыхъ не было во мнѣ отъ природы, и прилѣпляло меня къ моей Долли, какъ къ единственной подругѣ, передъ которой свободно могла я открывать свои чувства. Вѣроятно, этому чрезвычайно много способствовало одно обстоятельство, случившееся съ то время, когда я была еще очень маленькимъ созданіемъ.
   Я никогда и ничего не слышала о моей матери,-- ничего не слышала и объ отцѣ. Впрочемъ, душевное влеченіе къ моей матери было во мнѣ гораздо сильнѣе, чѣмъ къ отцу. Сколько припоминаю теперь, я никогда не носила траурнаго платьица, мнѣ никогда не показывали могилы моей матери, не говорили даже, гдѣ была эта, могила. Меня ни за кого больше изъ родныхъ не учили молиться, какъ за одну только крестную маменьку. Не разъ обращалась я за разрѣшеніемъ моихъ недоумѣній къ мистриссъ Рахель, нашей единственной въ домѣ служанкѣ (другой очень доброй женщинѣ, но чрезвычайно строгой во мнѣ); но каждый разъ, какъ я, ложась въ постель, заводила рѣчь объ этомъ предметѣ, мистриссъ Рахель брала мою свѣчку и, сказавъ мнѣ, холоднымъ тономъ; "Спокойной ночи, Эсѳирь!", уходила изъ комнаты и оставляла меня моимъ размышленіямъ.
   Хотя въ ближайшей школѣ, гдѣ я училась въ качествѣ вольноприходящей, находилось всего только семь дѣвочекъ, и хотя всѣ онѣ называли меня маленькой Эсѳирью Соммерсонъ, но ни съ одной изъ нихъ я не была въ дружескихь отношеніяхъ. Конечно, всѣ онѣ были старше меня я была моложе каждой изъ нихъ многими годами -- но кромѣ различія въ возрастѣ я отличалась отъ нихъ и тѣмъ, что всѣ онѣ были гораздо умнѣе, меня и знали обо всемъ гораздо больше моего. Одна, изъ нихъ, на первой недѣлѣ моего появленія въ школѣ -- я очень свѣжо сохранила это въ памяти -- пригласила, меня, къ безпредѣльной моей радости, къ себѣ въ домъ, на маленькій праздникъ. Но моя крестная маменька написала холодный отказъ на это приглашеніе и я осталась дома. Кромѣ классовъ я никуда не отлучалась изъ дому,-- никуда и никогда.
   Былъ день моего рожденія. Для другихъ въ школѣ этотъ день былъ праздничнымъ днемъ, но для меня -- никогда. Другія въ этотъ день, судя по разговорамъ монхь школьныхъ подругъ, веселились въ своемъ домѣ, но я -- никогда. День моего рожденія быль для меня самымъ печальнымъ днемъ изъ цѣлаго года.
   Я уже сказала, что, если только тщеславіе не вводятъ меня въ заблужденіе (а можетъ статься, что я очень тщеславна, вовсе не подозрѣвая того; да и дѣйствительно я не подозрѣваю), я уже сказала, что понятія мои оживлялись во мнѣ вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ къ душѣ моей пробуждалось чувство любви. Я имѣла очень нѣжный характеръ и, быть можетъ, все еще чувствовала бы боль въ душѣ моей, еслибъ эта боль повторялась нѣсколько разъ съ той язвительностію, какую ощущала я въ памятный день моего рожденія.
   Кончился обѣдъ; скатерть со стола была убрана. Крестная маменька и я сидѣли за столомъ, передъ каминомъ. Часовой маятникъ стучалъ, огонь въ каминѣ трещалъ; другихъ звуковъ не было слышно въ комнатѣ, даже въ цѣломъ домѣ,-- ужъ я и сама не помню, съ какой давней поры. Случайно я отвела взоры мои отъ рукодѣлья и, робко взглянувъ въ лицо крестной маменьки, увидѣла, что она угрюмо смотрѣла на меня.
   -- Гораздо было бы лучше, малютка Эсѳирь,-- сказала она;-- еслибъ ты никогда не знала дня своего рожденія; лучше было бы, еслибъ ты совсѣмъ не родилась на бѣлый свѣтъ.
   Для меня довольно было этихъ словъ. Я залилась горькими слезами.
   -- Дорогая моя крестная маменька!-- говорила я сквозь слезы:-- скажите, мнѣ, ради Бога, скажите мнѣ, неужели моя маменька скончалась въ день моего рожденія?
   -- Нѣтъ,-- возразила она:-- но, дитя, никогда не спрашивай меня объ этомъ!
   -- Нѣтъ, ради Бога, скажите мнѣ что нибудь о ней,-- скажите мнѣ теперь, моя добрая крестная маменька,-- пожалуйста скажите! Скажите, что такое я сдѣлала ей? Какимъ образомъ лишилась ея? Почему я такъ отличаюсь отъ другихъ дѣтей, и почему я виновата въ томъ? О, скажите, мнѣ! Нѣтъ, нѣтъ, не уходите отсюда, моя крестная маменька! Умоляю васъ, поговорите со мной!
   Въ эту минуту испугъ взялъ верхъ надъ горестью, и я вцѣпившись въ платье крестной маменьки, упала передъ ней на колѣни. До этой минуты она безпрерывно повторяла: "пусти меня, пусти!" но теперь стала какъ вкопанная.
   Мрачное лицо крестной маменьки имѣло такую власть надо мной, что въ одинъ моментъ остановило порывъ мой. Поднявъ кверху дрожащія ручонки, чтобъ сжать ея руки, или со всею горячностью души умолять ея прощенія, при встрѣчѣ съ ея взглядомъ я вдругъ опустила ихъ и прижала къ моему маленькому трепещущему сердцу. Она подняла меня, опустилась въ свое кресло, поставила меня передъ собой и какъ теперь вижу ея нахмуренныя брови и вытянутый ко мнѣ указательный палецъ -- протяжнымъ, тихимъ, навѣвающимъ на душу холодъ голосомъ сказала:
   -- Твоя мать, Эсѳирь, позоръ для тебя, а ты -- позоръ для нея. Наступитъ время, и наступитъ даже очень скоро, когда ты лучше поймешь мои слова и такъ почувствуешь всю силу ихъ, какъ никто, кромѣ женщины, не въ состояніи почувствовать. Я простила ее!-- А между тѣмъ суровое выраженіе лица крестной маменьки нисколько не смягчалось.-- Богъ съ ней! Я простила ей зло, которое она причинила мнѣ. Я уже не говорю о немъ ничего, хотя это зло такъ велико, что тебѣ никогда не понять его, никогда не пойметъ его кто нибудь другой, кромѣ меня, страдалицы. Что касается до тебя, несчастный ребенокъ, осиротѣвшій и обреченный поруганію съ самого перваго дня рожденія, тебѣ остается только ежедневно молиться, да не падутъ на главу твою чужія прегрѣшенія! Забудь свою мать и дай возможность всѣмъ другимъ людямъ забыть ее! Теперь отправляйся въ свою комнату.
   Когда я двинулась къ выходу изъ комнаты -- до этого я стояла какъ ледяная статуя -- крестная маменька остановила меня и прибавила:
   -- Покорность, самоотверженіе, прилежаніе и трудолюбіе -- вотъ что составляетъ приготовленія къ жизни, которая началась съ наброшенной на нее мрачной тѣнью. Правда твоя, Эсѳирь, ты совсѣмъ не похожа на другихъ дѣтей, потому что не родилась, подобно имъ въ общей всему человѣчеству грѣховности. Ты поставлена совершенно въ сторонѣ отъ прочихъ.
   Я ушла наверхъ въ мою комнату, вскарабкалась на постель и приложила щечку Долли къ моей щекѣ, облитой слезами, и потомъ, прижавъ эту одинокую подругу къ себѣ на грудь, я плакала до тѣхъ поръ, пока сонъ не сомкнулъ моихъ глазъ. Несмотря на всю неопредѣленность, неясность понятія о моей печали, я знаю, однако же, что я не служила отрадой для чьего бы то ни было сердца, и что ни для кого на свѣтѣ я не была тѣмъ, чѣмъ Долли была для меня.
   О, Боже мой! Какъ много времени проводили мы вмѣстѣ послѣ того вечера, и какъ часто повторяла я куклѣ слова крестной маменьки, сказанныя въ день моего рожденія,-- какъ часто довѣряла ей мое желаніе стараться, сколько позволятъ мои силы, исправить, загладить несчастіе, съ которымъ родилась и въ которомъ, при всей моей невинности, я чувствовала себя виновною,-- какъ часто обѣщала я вмѣстѣ съ моимъ возрастомъ быть трудолюбивою, довольною своего судьбой, преданной къ ближнему, обѣщала дѣлать добро ближнимъ, и если можно будетъ, то пріобрѣсти любовь тѣхъ, въ кругу которыхъ стану обращаться! При одномъ воспоминаніи объ этомъ я начинаю плакать, и полагаю, что подобныя слезы вовсе нельзя приписать моей излишней чувствительности. Мои душа полна признательности, я счастлива, я весела,-- но не могу удержаться, чтобы эти слезы не выступали на глаза.
   Но, вотъ, я отерла ихъ и снова, съ спокойнымъ духомъ, могу продолжать мой разсказъ.
   Послѣ этого памятнаго дня моего рожденія я чувствовала, что меня и крестную маменьку раздѣлило еще большее разстояніе. Я убѣждена была, что занимала мѣсто въ ея домѣ, которое бы должно быть пусто, и убѣждена была въ этомъ такъ сильно, что доступъ къ крестной маменькѣ казался для меня еще труднѣе, хотя въ душѣ я болѣе прежняго была признательна къ ней. То же самое я чувствовала въ отношеніи къ моимъ школьнымъ подругамъ, тоже самое чувствовала и къ мистриссъ Рахель, которая была вдова, и -- говорить ли мнѣ?-- къ ея дочери, которою она гордилась, и которая пріѣзжала однажды на цѣлыхъ двѣ недѣли! Я была все время въ отчужденіи, вела самую тихую, спокойную жизнь и старалась быть очень прилежною.
   Однажды, въ ясный, солнечный день, я возвратилась послѣ полдня изъ школы, съ книгами и портфелемъ, любуясь въ продолженіе всей дороги своей длинной тѣнью, провожавшей меня съ боку, и въ то время, какъ, по обыкновенію, легко поднималась по лѣстницѣ въ свою маленькую комнатку, крестная маменька выглянула изъ гостиной и велѣла мнѣ воротиться. Въ гостиной, вмѣстѣ съ крестной маменькой, сидѣлъ незнакомецъ -- явленіе весьма необыкновенное. Это былъ величественной наружности, съ многозначительнымъ выраженіемъ въ лицѣ джентльменъ, весь въ черномъ, съ бѣлымъ галстухомъ, огромной связкой золотыхъ печатей при часахъ, въ золотыхъ очкахъ и съ огромнымъ золотымъ перстнемъ на мизинцѣ.
   -- Вотъ это и есть тотъ самый ребенокъ, о которомъ мы говорили,-- въ полголоса сказала крестная маменька, и потомъ, снова принявъ обыкновенный суровый тонъ, прибавила:-- вотъ это-то и есть Эсѳирь.
   Джентльменъ поправилъ очки, чтобъ взглянуть на меня и сказалъ:
   -- Подойди сюда, дитя мое!
   Послѣ взаимнаго пожатія рукъ, онъ попросилъ меня снять шляпку, не спуская съ меня глазъ во все это время.
   Когда я исполнила его желаніе, онъ произнесъ сначала протяжное: "А-а!", а потомъ еще протяжнѣе: "Да-а!", и за тѣмъ, снявъ очки свои и уложивъ ихъ въ красный футляръ, откинулся на спинку креселъ, повертѣлъ футляръ между пальцами и въ заключеніе выразительно кивнулъ головой моей крестной маменькѣ.
   При этомъ сигналѣ крестная маменька обратилась ко мнѣ.
   -- Эсѳирь, ты можешь итти теперь въ свою комнату.
   Сдѣлавъ незнакомцу низкій реверансъ, я удалилась.
   Надобно полагать, что послѣ этого событія прошло болѣе двухъ лѣтъ, и уже мнѣ было около четырнадцати, когда, въ одинъ ужасный вечеръ, крестная маменька и я сидѣли подлѣ камина. Я читала вслухъ, а она внимательно слушала меня. Здѣсь слѣдуетъ замѣтить, что, по заведенному порядку, я должна была къ девяти часамъ каждаго вечера спускаться внизъ и читать для крестной маменьки главу изъ Новаго Завѣта. На этотъ разъ я читала евангеліе отъ Св. Іоанна -- о томъ, какъ Спаситель, нагнувшись надъ пескомъ, чертилъ пальцемъ слова, когда ученики представили предъ Него блудницу.
   "...И когда ученики продолжали вопрошать Его, Онъ приподнялся и сказалъ имъ: тотъ изъ васъ, кто не знаетъ за собой грѣха, пусть первый броситъ камень въ нее!"
   Дальнѣйшее чтеніе мое было остановлено на этомъ мѣстѣ моей крестной маменькой. Она быстро вскочила съ мѣста, приложила руку къ головѣ и страшнымъ голосомъ закричала слова, совершенно изъ другой части Библіи:
   "Бдите же, да не придетъ Онъ внезапно и не застанетъ васъ спящими. То, что говорю Я вамъ, Я говорю всѣмъ. Бдите!"
   Произнося эти слова, крестная маменька пристально глядѣла на меня, но едва только выговорила послѣднее слово, какъ всею тяжестью своей повалилась на полъ, мнѣ не нужно было призывать кого нибудь на помощь: ея крикъ не только раздался по всему дому, но слышенъ быль даже на улицѣ.
   Крестную маменьку уложили въ постель. Она пролежала больше недѣли. Въ теченіе этого времени наружность ея очень мало измѣнилась. Прекрасное хмуренье бровей, которое такъ хорошо мнѣ было знакомо, ни на минуту не покидало ея лица. Много и много разъ, днемъ и ночью, приклонясь къ самой подушкѣ, на которой лежала страдалица, чтобы шепотъ мой былъ внятнѣе, я цѣловала ее, благодарила ее, молилась за нее, просила ее благословить меня и простить, въ чемъ я виновата передъ ней,-- умоляла ее подать мнѣ хоть малѣйшій признакъ, что она узнаетъ или слышитъ меня. Но все было тщетно. Ея лицо упорно сохраняло свою неподвижность. До послѣдней минуты ея жизни, и даже нѣсколькими днями позже, ея нахмуренныя брови нисколько не смягчались.
   На другой день послѣ похоронъ моей доброй крестной маменьки, къ нашемъ домѣ снова появился джентльменъ въ черномъ платьѣ и въ бѣломъ шейномъ платкѣ. Мистриссъ Рахель предложила мнѣ спуститься внизъ, и я увидѣла чернаго незнакомца на томъ же самомъ мѣстѣ, въ томъ же самомъ положеніи, какъ будто послѣ перваго нашего свиданія онъ не трогался съ этого мѣста.
   -- Меня зовутъ Кэнджъ,-- сказалъ онъ.-- Вѣроятно, дитя мое, вы помните это имя,-- Кэнджъ и Карбой, изъ Линкольнинскаго Суда.
   Я отвѣчала, что помню его очень хорошо, и что уже имѣла удовольствіе видѣть его.
   -- Пожалуйста, садитесь... сюда, сюда... поближе ко мнѣ. Мистриссъ Рахель, кажется, мнѣ не зачѣмъ говорить вамъ, которая была вполнѣ знакома съ дѣлами покойной миссъ Барбари,-- мнѣ не зачѣмъ говорить, что вмѣстѣ съ кончиной этой особы кончились и средства къ ея матеріальному существованію, и что эта юная леди, послѣ кончины своей тетушки...
   -- Моей тетушки, сэръ!
   -- Конечно, тетушки; теперь нѣтъ никакой необходимости оставлять васъ въ невѣдѣніи, особливо, когда въ этомъ не предвидится существенной выгоды,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, весьма протяжнымъ, мягкимъ голосомъ.-- Она ваша тетушка по факту, но не по закону. Не печальтесь, мой другъ, не плачьте, не дрожите! Мистриссъ Рахель, безъ всякаго сомнѣнія, наша юная подруга слышала что нибудь и... о... о тяжбѣ Джорндисъ и Джорндисъ.
   -- Никогда не слышала,-- отвѣчала мистриссъ Рахель.
   -- Возможно ли?-- продолжалъ мистеръ Кэнджъ, поддернувъ очки:-- возможно ли, чтобы наша юная подруга (прошу васъ не печалиться) никогда не слышала о тяжбѣ Джорндисъ и Джорндисъ!
   Я отрицательно покачала головой, вовсе не постигая, что бы такое могло означать это названіе.
   -- Не слышать о Джорндисъ и Джорндисъ?-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, взглянувъ на меня сквозь очки и тихо повертывая между пальцами красный футляръ, какъ будто онъ ласкалъ какой-то одушевленный предметъ.-- Не слышать объ одной изъ величайшихъ тяжебь Верховнаго Суда? Не слышать о Джорндисъ и Джорндисъ, объ этомъ... объ этомъ, такъ сказать, колоссѣ, воздвигнутомъ практикой Верховнаго Суда? Не слышать о тяжбѣ, въ которой, смѣю сказать, каждое затрудненіе, каждое случайное обстоятельство, каждая мастерская увертка, каждая форма судопроизводства разсмотрѣны и пересмотрѣны по нѣскольку тысячъ разъ? Это такая тяжба. которая, кромѣ нашего свободнаго и великаго государства, больше нигдѣ не можетъ существовать. Смѣю сказать, мистриссъ Рахель,-- я страшно испугалась внезапному обращенію его къ мистриссъ Рахель и приписывала это моей видимой невнимательности -- смѣю сказать, мистриссъ Рахель, что накопленіе судебныхъ издержекъ по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ простирается въ эту минуту на сумму отъ 60 до 70 тысячъ фунтовъ стерлинговъ!
   Сказавъ это, мистеръ Кэнджъ откинулся на спинку креселъ. Я чувствовала, себя совершенной невѣждой въ этомъ дѣлѣ. Да и что же стала бы я дѣлать? Для меня этотъ предметъ былъ такъ незнакомъ, что я рѣшительно ничего не понимала въ немъ.
   -- И она дѣйствительно никогда не слышала объ этой тяжбѣ?-- сказалъ мистеръ Кэнджъ.-- Удивительно, очень удивительно!
   -- Миссъ Барбари, сэръ,-- возразила мистриссъ Рахель:-- миссъ Барбари, которой душа витаетъ теперь между серафимами...
   -- Я надѣюсь, я увѣренъ въ томъ,-- весьма учтиво сказалъ мистеръ Кэнджъ.
   -- Миссъ Барбари, сэръ, желала, чтобы Эсѳирь знала только то, что могло быть полезно для нея. И изъ всего воспитанія, которое она получила, она больше ничего не знаетъ.
   -- И прекрасно!-- сказалъ мистеръ Кэнджъ.-- Судя по всему, это сдѣлано было весьма благоразумно. Теперь приступимте къ дѣлу (слова эти относились ко мнѣ). Миссъ Барбари, ваша единственная родственница (то есть родственница по факту, ибо я обязанъ замѣтить вамъ, что законныхъ родственниковъ вы не имѣете),-- миссъ Барбари скончалась, и какъ, по весьма натуральному порядку вещей, нельзя ожидать, чтобы мистриссъ Рахель...
   -- О, сохрани Богъ!-- сказала мистриссъ Рахель весьма поспѣшно.
   -- Конечно, конечно,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, подтверждая ея слога:-- нельзя ожидать, чтобы мистриссъ Рахель приняла на себя обязанность содержать васъ (прошу васъ не печалиться!), а потому вы находитесь въ такомъ положеніи, что, по необходимости, должны принять возобновленіе предложенія, которое, года два тому назадъ, поручено было сдѣлать миссъ Барбари, и которое, хоть и было тогда отвергнуто, но я тогда же видѣлъ, что этому предложенію суждено возобновиться при болѣе плачевныхъ обстоятельствахъ, которыя и случились весьма недавно. Конечно, я могу сказать съ полной увѣренностью, что въ дѣлѣ Джорндисъ и Джорндисъ я представляю человѣка въ высшей степени человѣколюбиваго и въ то же время весьма страннаго, но все же, мнѣ кажется, я нисколько не повредилъ себѣ, употребивъ тогда нѣкоторое напряженіе моей предусмотрительности,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, снова откинувшись на спинку креселъ и спокойно оглядывая насъ обѣихъ.
   Казалось, что мистеръ Кэнджъ находилъ безпредѣльное удовольствіе въ звукахъ своею собственнаго голоса. Я нисколько не удивлялась этому, потому что голосъ его бытъ очень пріятный и звучный и придавалъ особенную выразительность каждому произнесенному имъ слову. Мистеръ Кэнджъ прислушивался къ самому себѣ съ очевиднымъ удовольствіемъ и иногда покачиваньемъ головы выбивалъ тактъ своей собственной музыкѣ или округлялъ сентенціи легкими и плавными размахами руки. Онъ произвелъ на меня сильное впечатлѣніе, даже и въ ту пору, когда я еще не знала, что онъ образовалъ себя по образцу какого-то великаго лорда, своего кліента, и что его обыкновенно называли Сладкорѣчивымъ Кэнджемъ.
   -- Мистеръ Джорндисъ,-- продолжалъ мистеръ Кэнджъ:-- узнавъ о положеніи нашей юной подруги -- я хотѣлъ бы сказать даже: о самомъ жалкомъ положеніи -- предлагаетъ помѣстить ее въ одинъ изъ первоклассныхъ пансіоновъ, гдѣ ея воспитаніе дастъ ей всякій комфортъ, гдѣ предупреждены будутъ всѣ ея умѣренныя желанія, гдѣ она вполнѣ будетъ приготовлена къ исполненію своихъ обязанностей въ тамъ положеніи жизни, къ которому угодно будетъ Провидѣнію призвать ее.
   Мое сердце до такой степени было переполнено какъ словами мистера Кэнджа, такъ и неподдѣльнымъ чистосердечіемъ, съ которымъ произнесены были эти слова,-- до такой степени, что, при всемъ желаніи выразить чувства свои, я не могла произнести и одного слова.
   -- Мистеръ Джорндисъ,-- продолжалъ мистеръ Кэнджъ:-- не дѣлаетъ въ этомъ случаѣ никакихъ условій, кромѣ изъявленія своихъ ожиданій, что наша юная подруга ни въ какое время не рѣшится оставить помянутое заведеніе безъ его вѣдома и согласія, что она со всѣмъ усердіемъ посвятитъ себя пріобрѣтенію тѣхъ полезныхъ знаній, отъ примѣненія которыхъ къ дѣлу она вполнѣ обезпечитъ свою будущность, что она будетъ подвизаться по стезѣ добродѣтели и чести, и что... и что... и такъ далѣе.
   Въ эту минуту я сильнѣе прежняго чувствовала неспособность выражаться.
   -- Теперь посмотримъ, что скажетъ на это наша юная подруга,-- продолжалъ мистеръ Кэнджъ.-- Подумайте хорошенько, не торопитесь отвѣчать. Я могу подождать вашего отвѣта. Но главное -- не торопитесь.
   Что именно хотѣло отвѣчать осиротѣвшее созданіе на подобное предложеніе, мнѣ не нужно повторять. Что отвѣчало оно, я могла бы сказать безъ всякаго труда, еслибъ только это стоило того. Что оно чувствовало и что будетъ чувствовать до послѣдней минуты жизни, я никогда не могла бы выразить.
   Это свиданіе случилось въ Виндзорѣ, гдѣ, сколько мнѣ помнится, я провела ранніе дни моей жизни. Въ тотъ памятный день я оставила Виндзоръ и обильно снабженная всѣми необходимостями, отправилась, внутри почтовой кареты, въ Ридингъ.
   Мистриссь Рахель была слишкомъ добра, чтобы предаваться при разлукѣ излишнему волненію; но зато я была слишкомъ ужъ чувствительна и плакала горько. Я воображала, что послѣ столь многихъ лѣтъ, проведенныхъ въ одномъ домѣ, мнѣ бы слѣдовало знать мистриссъ Рахель гораздо лучше, и что въ эти годы я должна бы, кажется, пріобрѣсти ея любовь по крайней мѣрѣ на столько, чтобъ могла пробудить въ ея душѣ чувство сожалѣнія. Она только подарила меня однимъ холоднымъ прощальнымъ поцѣлуемъ, который упалъ мнѣ на лобъ, какъ талая капля съ каменнаго портика. День былъ очень морозный. Я чувствовала себя такою несчастною, такъ сильно упрекала себя, что послѣ этого поцѣлуя я прильнула къ ней и съ полнымъ убѣжденіемъ обвиняла себя въ томъ, что она прощалась со мной такъ хладнокровно.
   -- Нѣтъ, Эсѳирь!-- возражала она.-- Это не вина твоя, но твое несчастіе.
   Каретѣ слѣдовало подъѣхать къ маленькой калиткѣ нашего палисадника. Мы не выходили изъ дому, пока не услышали стука ея колесъ, и такимъ образомъ я простилась съ мистриссъ Рахель подъ вліяніемъ весьма прискорбнаго чувства. Она воротилась домой не дождавшись, когда уложатъ мой багажъ наверху кареты и заперла за собой дверь. До тѣхъ поръ, пока домъ нашъ не скрылся изъ виду, я сквозь слезы смотрѣла на него въ окно кареты. Крестная маменька оставила мистриссъ Рахель все богатство, которымъ она обладала. Все ея имущество назначено было къ аукціонной продажѣ,-- и каминный коверъ съ букетами розъ, который всегда казался мнѣ драгоцѣннѣйшею вещью въ мірѣ, былъ вывѣшенъ на дворъ на морозъ и снѣгъ. Дня за два до отъѣзда, я завернула мою неоцѣненную куклу въ ея собственную шаль и преспокойно уложила ее -- мнѣ стыдно даже признаться въ томъ -- въ землю подъ деревомъ, которое, въ лѣтнюю пору, бросало въ окно моей комнатки прохладную тѣнь. Кромѣ канарейки, которую я везла съ собой въ клѣткѣ, у меня не оставалось больше ни одной подруги въ цѣломъ свѣтѣ.
   Когда домъ нашъ совершенно скрылся изъ виду, я сѣла въ переднемъ мѣстѣ кареты, на подушкѣ, опущенной довольно низко. Въ ногахъ моихъ стояла птичья клѣтка, укутанная въ солому. Для развлеченія я стала поглядывать въ окно, которое для моего роста было поднято очень высоко. Я любовалась деревьями, покрытыми инеемъ, любовалась полями, сглаженными и убѣленными вчерашнимъ снѣгомъ, любовалась солнцемъ, которое казалось раскаленнымъ, но нисколько не грѣло, любовалась льдомъ, темнымъ какъ металлъ, съ котораго любители катанья усердно сметали выпавшій снѣгъ. На противоположномъ концѣ кареты сидѣлъ джентльменъ, укутанный въ безчисленное множество шарфовъ и платковъ и казавшійся мнѣ человѣкомъ огромнѣйшихъ размѣровъ; впрочемъ, онъ, такъ же, какъ и я, смотрѣлъ въ другое окно и вовсе не обращалъ на меня вниманія.
   Я вспоминала о моей покойной крестной маменькѣ, о страшномъ вечерѣ, когда я читала для нея главу изъ Новаго Завѣта, объ ея нахмуренныхъ бровяхъ и суровомъ неподвижномъ выраженіи лица, съ которымъ она лежала въ постели, размышляя о незнакомомъ мѣстѣ, въ которое отправлялась, о незнакомыхъ людяхъ, которыхъ встрѣчу въ этомъ мѣстѣ, представляла себѣ, на кого эти люди похожи, догадывалась, о чемъ они будутъ говорить со мной,-- какъ вдругъ незнакомый голосъ внутри кареты заставилъ меня вздрогнуть въ невыразимомъ ужасѣ.
   -- Кой чортъ! Вы плачете?-- произнесъ этотъ голосъ.
   Я до такой степени перепугалась, что совершенно потеряла голосъ и только шепотомъ могла спросить:
   -- Кто же плачетъ, сэръ?
   Безъ всякаго сомнѣнія, я догадалась, что этотъ голосъ принадлежалъ джентльмену въ безчисленномъ множествѣ шарфовъ и платковъ, хотя онъ все еще продолжалъ смотрѣть въ окно.
   -- Конечно, вы,-- отвѣчалъ онъ, обернувшись ко мнѣ.
   -- Мнѣ кажется, сэръ, я не плакала,-- произнесла я робкимъ голосомъ.
   -- Вы и теперь плачете,-- сказалъ джентльменъ.-- Взгляните сюда!
   И онъ придвинулся ко мнѣ съ противоположнаго конца кареты, провелъ мѣховымъ обшлагомъ по моимъ глазамъ и показалъ мнѣ, что обшлагъ былъ мокрый.
   -- Вотъ видите, вы плачете,-- сказалъ онъ;-- или опять скажете, что нѣтъ?
   -- Плачу, сэръ,-- отвѣчала я.
   -- О чемъ же вы плачете?-- спросилъ джентльменъ.-- Развѣ вы не хотите ѣхать туда?
   -- Куда, сэръ?
   -- Какъ куда? Разумѣется туда, куда ѣдете!
   -- О, нѣтъ, сэръ, я ѣду туда съ удовольствіемъ.
   -- Въ такомъ случаѣ и показывайте видъ, что ѣдете съ удовольствіемъ!-- сказалъ джентльменъ.
   Съ перваго раза онъ показался мнѣ весьма страннымъ, или по крайней мѣрѣ то, что я видѣла въ немъ, было для меня чрезвычайно странно. До самого носу онъ укутанъ былъ въ шарфы, но почти все лицо его скрывалось въ мѣховой шапкѣ, по сторонамъ которой опускались мѣховые наушники и застегивались надъ самымъ подбородкомъ. Спустя немного времени, я совершенно успокоилась, и уже больше не боялась его. Поэтому я призналась ему, что дѣйствительно я плакала,-- во-первыхъ, потому, что вспомнила о потерѣ крестной маменьки, а во-вторыхъ, потому, что мистриссъ Рахель, разлучаясь со мной, нисколько не печалилась.
   -- Проклятая мистриссъ Рахель!-- сказалъ джентльменъ.-- Пусть она улетитъ вмѣстѣ съ вихремъ, верхомъ на помелѣ!
   Теперь я не на шутку начинала бояться его и глядѣла на него съ величайшимъ изумленіемъ. Но въ то же время мнѣ казалось, что у него были пріятные глаза, хотя онъ и продолжалъ бормотать что-то про себя довольно сердито и вслухъ произносить проклятія на мистриссъ Рахель.
   Спустя нѣсколько минутъ, онъ распустилъ верхній свой шарфъ, который показался мнѣ такимъ длиннымъ, что можно было бы обернуть имъ всю карету, и потомъ опустилъ руку въ глубокій боковой карманъ.
   -- Взгляните сюда!-- сказалъ онъ.-- Въ этой бумажкѣ (которая, мимоходомъ сказать, была очень мило сложена),-- въ этой бумажкѣ завернуто прекрасное пирожное съ коринкою; одного салетѣ. Тутъ же завернутъ маленькій пирожокъ, испеченный во Франхару на цѣлый дюймъ, точь-въ-точь, какъ жиръ на бараньей котлетѣ (настоящая драгоцѣнность, какъ по величинѣ своей, такъ и по достоинству). И, какъ вы полагаете, изъ чего онъ приготовленъ? Изъ печонки откормленныхъ гусей. Вотъ такъ ужь пирогъ! Посмотримъ, какъ вы станете кушать ихъ!
   -- Благодарю васъ, сэръ,-- отвѣчала я:-- благодарю васъ, и надѣюсь, что вы не обидитесь моимъ отказомъ... Мнѣ кажется, что они слишкомъ жирны.
   -- Вотъ тебѣ разъ, срѣзала меня -- сказалъ джентльменъ.
   Но я рѣшительно не поняла, что онъ хотѣлъ сказать этими словами, съ окончаніемъ которыхъ пирогъ и пирожное полетѣли за окно.
   Послѣ этого онъ уже не говорилъ со мной до самаго выхода своего изъ кареты, въ весьма недальномъ разстояніи отъ Ридинга. Здѣсь онъ посовѣтовалъ мнѣ быть доброй дѣвочкой, учиться прилежно и на прощанье пожалъ мою руку. Должно сказать, что, вмѣстѣ съ его уходомъ, мнѣ стало легче на душѣ. Мы разстались съ нимъ у мильнаго столба. Вспослѣдствіи я часто гуляла около этого мѣста, и никогда безъ того, чтобы не вспомнить о странномъ джентльменѣ и не понадѣяться на встрѣчу съ нимъ. Однакожь, слабая надежда моя никогда не осуществлялась, а потомъ, съ теченіемъ времени, я наконецъ совершенно забыла о немъ.
   Когда карета остановилась окончательно, въ одно изъ оконъ ея взглянула какая-то леди, весьма опрятно и даже щегольски одѣтая, и сказала:
   -- Миссъ Донни.
   -- Извините, ма'амъ,-- меня зовутъ Эсѳирь Соммерсонъ.
   -- Совершенно справедливо,-- сказала леди:-- но меня зовутъ миссъ Донни.
   Только теперь я поняла, что подъ этимъ именемъ она рекомендовала мнѣ свою особу, и потому я немедленно попросила, извиненія миссъ Донни за мою ошибку и, по ея требованію, указала ей мои картонки. Подъ присмотромъ очень опрятной служанки весь мой багажъ переносенъ былъ въ небольшую карету зеленаго цвѣта, а за тѣмъ, миссъ Донни, служанка и я помѣстились въ ту же карету, и лошади помчались.
   -- Для васъ, Эсѳирь, все уже готово,-- сказала, миссъ Донни:-- и планъ вашихъ занятій составленъ согласно съ желаніями вашего опекуна, мистера Джорндиса.
   -- Согласно съ желаніями кого... вы изволили сказать, ма'амъ?
   -- Вашего опекуна, мистера Джорндиса,- повторила миссъ Донни.
   Это открытіе поставило меня въ такое замѣшательство, что миссъ Донни подумала, что, вѣроятно, холодъ дѣйствовалъ на меня слишкомъ жестоко, и потому дала мнѣ понюхать спирту изъ своего флакона.
   -- А вы знаете, сударыня, моего... моего опекуна, мистера Джорндиса?-- спросила я, послѣ долгаго колебанія.
   -- Лично я съ нимъ не знакома,-- отвѣчала миссъ Донни: но знаю его очень хорошо чрезъ стряпчихъ по его дѣламъ, мистера Кэнджа и мистера Карбоя. Мистеръ Кэнджъ -- человѣкъ превосходнѣйшій во всѣхъ отношеніяхъ,-- одаренъ необыкновеннымъ даромъ краснорѣчія; нѣкоторые изъ его періодовъ поражаютъ своимъ величіемъ!
   Я соглашалась, что слова миссъ Донни были весьма справедливы, но, при моемъ крайнемъ смущеніи, не могла обратить на нихъ особеннаго вниманія. Быстрое прибытіе къ мѣсту нашего назначенія,-- до того быстрое, что я не успѣла даже успокоиться,-- еще болѣе увеличивало мое замѣшательство; и я никогда не забуду того неопредѣленнаго вида, въ какомъ казался мнѣ въ тотъ вечеръ каждый предметъ въ Зеленолиственномъ (такъ назывался домъ миссъ Донни).
   Впрочемъ, я скоро привыкла къ этому. Въ короткое время я такъ примѣнилась къ рутинѣ Зеленолиственнаго, какъ будто жила къ немъ очень долго, какъ будто прежняя моя жизнь въ домѣ крестной мамоньки была для меня не дѣйствительностью, но минувшимъ, рѣзко напечатлѣннымъ въ моей памяти сновидѣніемъ. Ничто, кажется, не могло представлять собою такой точности, вѣрности и порядка, какіе установились въ Зеленолиственномъ. Тамъ каждая минута вокругъ всего часового цыферблата имѣла свое назначеніе, и все совершалось въ назначенный моментъ.
   Насъ было двѣнадцать пансіонерокъ и, кромѣ того, двѣ сестры миссъ Донни, близнецы между собой. Положено было, чтобы кругъ моего воспитанія ограничился пробрѣтеніемъ познаній, необходимыхъ для занятія должности гувернантки; и такимъ образомъ меня не только учили всему, что преподавалось въ пансіонѣ, но вскорѣ поручили мнѣ обучать другихъ пансіонерокъ. Хотя во всѣхъ другихъ отношеніяхъ со мной обходились точно такъ же, какъ и съ прочими, но это особенное отличіе уже было сдѣлано для меня самаго начала. Вмѣстѣ съ пріобрѣтеніемъ познаній мнѣ должно было передавать эти познанія другимъ въ той же степени; такъ что въ теченіе времени у меня явилось много занятій, но я всегда съ особеннымъ удовольствіемъ исполняла ихъ, тѣмъ болѣе, что это исполненіе съ каждымъ днемъ увеличивало любовь ко мнѣ моихъ маленькихъ подругъ. Эта любовь наконецъ до того усилились, что каждый разъ, какъ только поступала въ нашъ пансіонъ новая ученица, какой нибудь заброшенный, несчастный ребенокъ, она уже была увѣрена -- не знаю только почему -- найти во мнѣ преданную подругу, и потому всѣ новыя пансіонерки поручались моему попеченію. Всѣ онѣ старались увѣрить меня, что я была добра и нѣжна; но для меня, напротивъ того, казалось, что онѣ были добры и нѣжны. Я часто вспоминала о твердой рѣшимости, сдѣланной мною въ помянутый день моего рожденія, и именно: стараться быть трудолюбивой, преданной своей судьбѣ, довольной споимъ положеніемъ, быть чистосердечной, оказывать добро ближнему и всѣми силами снискивать любовь тѣхъ, въ кругу которыхъ буду находиться, и, право, мнѣ даже становилось стыдно при одной мысли, что я сдѣлала такъ мало, а снискала очень, очень много.
   Я провела въ Зеленолиственномъ шесть счастливыхъ лѣтъ,-- шесть лѣтъ невозмутимаго спокойствія. Здѣсь, благодаря Всевышняго, въ день моего рожденія я ни разу не встрѣчала на окружающихъ меня лицахъ того выраженія, которое говорило бы мнѣ, что лучше было бы, еслибъ я никогда не являлась на Божій свѣтъ. Съ каждымъ наступленіемъ этого дня передо мной являлось такое множество существенныхъ выраженій искренней и нѣжной преданности ко мнѣ, что моя комната плѣнительно украшалась ими отъ одного новаго года до другого.
   Въ теченіе этихъ шести лѣтъ я никуда не отлучалась изъ Зеленолиственнаго, исключая только на кратковременные визиты къ ближайшимъ сосѣдямъ, и то въ праздничные дни. Послѣ перваго полугодія обѣ миссъ Донни объявили мнѣ, что, по ихъ мнѣнію, было бы весьма прилично съ моей стороны написать къ мистеру Кэнджу и въ нѣсколькихъ строчкахъ выразить ему мою признательность и счастіе, которое я испытывала въ новомъ образѣ моей жизни. Я весьма охотно приняла совѣтъ моихъ наставницъ и подъ ихъ руководствомъ написала такое письмо. Слѣдующая почта принесла мнѣ на мое посланіе оффиціальный отвѣть, въ которомъ увѣдомляли меня о полученіи письма и въ заключеніе прибавляли: "мы обратили особенное вниманіе на ваше письмо и въ надлежащее время сообщишь его нашему кліенту". Послѣ этого мнѣ часто случалось слышать, какъ миссъ Донни и ея сестрица упоминали въ своемъ разговорѣ о весьма аккуратной уплатѣ денегъ за мое воспитаніе, и потому я поставила за правило писать подобныя письма два раза въ теченіе года. Съ возвращеніемъ почты я получала на мое письмо всегда одинъ и тотъ же отвѣтъ, написанный однимъ и тѣмъ же красивымъ, размашистымъ почеркомъ, отъ котораго весьма замѣтно отличался почеркъ словъ: "Кэнджъ и Карбой"; я полагала, что это была собственноручная подпись мистера Кэнджа.
   Для меня кажется довольно страннымъ и даже забавнымъ быть въ необходимости писать такъ много исключительно о себѣ:-- какъ будто это повѣствованіе должно служить моей біографіей! Впрочемъ, моей маленькой особѣ въ скоромъ времени суждено будетъ занять мѣсто на заднемъ планѣ картины.
   Прошло шесть счастливѣйшихъ лѣтъ въ Зеленолиственномъ (я повторяю это вторично), и въ теченіе этого времени я видѣла въ окружавшихъ себя, какъ въ зеркалѣ, каждый періодъ моего собственнаго возраста и всѣ перемѣны, неизбѣжно связанныя съ этимъ возрастомъ, когда, въ одно ноябрьское утро, я получила слѣдующее письмо. Я не упоминаю здѣсь числа и года этого письма.

Старый Сквэръ, близъ Линкольнинскаго Суда.

По дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ.

"Милостивая государыня!

   "Съ разрѣшенія Верховнаго Суда, нашъ кліентъ мистеръ Джорндисъ, имѣя намѣреніе принять къ себѣ въ домъ молодую леди, находившуюся до сего времени, какъ участница помянутаго дѣло, подъ опекой Верховнаго Суда, желаетъ доставить для нея образованную компаньонку и вслѣдствіе этого приказалъ увѣдомить васъ, что онъ съ удовольствіемъ готовъ принять ваши услуги въ качествѣ вышепомянутаго лица.
   "Сообщая вамъ объ этомъ, мы, съ своей стороны, сдѣлавъ надлежащія распоряженія, предлагаемъ вамъ прибыть въ понедѣльникъ поутру, въ восьми-часовомъ дилижансѣ, изъ Ридинга въ Лондонъ, на улицу Пикадилли, и остановиться у виннаго погреба подъ вывѣской "Бѣлая Лошадь", гдѣ одинъ изъ нашихъ клерковъ будетъ ожидать васъ и потомъ доставитъ васъ въ нашу контору.
   "Остаемся, милостивая государыня,

"Нашими покорнѣйшими слугами
"Кэнджъ и Карбой".

   Миссъ Эсѳирь Саммерсонъ.
   
   О, никогда, никогда и никогда не забуду и того душевнаго волненія, какое произвело это письмо во всѣхъ моихъ маленькихъ подругахъ, во всемъ пансіонѣ! Сколько трогательной нѣжности выражалось съ ихъ стороны въ участіи и сожалѣніи ко мнѣ! Сколько милосердія Небеснаго Отца, не позабывшаго меня, проявлялось въ томъ, что мой одинокій путь въ этой жизни,-- путь безпріютной сироты, былъ такъ гладокъ и легокъ, и въ томъ, что Онъ расположилъ ко мнѣ такое множество юныхъ, невинныхъ сердецъ! О, все это и я съ трудомъ могла перенести,-- не потому, чтобы мнѣ хотѣлось видѣть въ нихъ, при разлукѣ со мной, какъ можно меньше печали -- о, нѣтъ, я боюсь, что совсѣмъ не потому, но удовольствіе, которое я испытывала при этомъ, и скорбь, и гордость, и тайное грустное чувство, что сердце мое готово было разорваться и въ то же время было полно безпредѣльнаго восторга.
   Полученное письмо давало мнѣ всего только пять дней на приготовленіе къ отъѣзду. Можете представить себѣ, въ какомъ положеніи находилось мое сердце, когда съ каждой минутой, въ теченіе этихъ пяти дней, мнѣ представлялись новыя доказательства любви и преданности, когда, наконецъ, съ наступленіемъ рокового утра меня водили по всѣмъ комнатамъ пансіона, съ тѣмъ, чтобы я осмотрѣла ихъ въ послѣдній разъ, когда однѣ со слезами упрашивали меня: "Эсѳирь, милая, добрая наша Эсѳирь, проститесь со мной вотъ здѣсь, подлѣ моей кровати, гдѣ вы прежде такъ ласково, такъ нѣжно говорили со мной!", когда другія умоляли только написать ихъ имена моей рукой и прибавить къ нимъ выраженіе моей любви, и они всѣ окружили меня съ прощальными подарками и, заливаясь сломами, говорили: "что мы будемъ дѣлать, когда наша неоцѣненная Эсѳирь уѣдетъ отъ насъ?",-- когда я старалась высказать имъ; какъ кротки, какъ терпѣливы и какъ добры всѣ онѣ были ко мнѣ, и какъ благословляла и благодарила я каждую изъ нихъ!
   Можете представить, въ какомъ положеніи находилось мое бѣдное сердце, когда обѣ миссъ Донни столько же сокрушались при разлукѣ со мной, сколько и самая крошечная изъ всѣхъ пансіонерокъ, когда горничныя говорили мнѣ: "да благословитъ васъ Небо, Эсѳирь, куда бы вы ни уѣхали отъ насъ!", и когда безобразный, хромоногій, старый садовникъ, который, казалось мнѣ, въ теченіе всѣхъ шести лѣтъ вовсе не зналъ о моемъ существованіи, но теперь, едва переводя духъ, догналъ дилижансъ, вручилъ мнѣ маленькій букетъ гераній и сказалъ, что я всегда была свѣтъ его очей... да, да! дѣйствительно онъ сказалъ мнѣ эти самыя слова!
   Могла ли я, если ко всему этому прибавить обстоятельство, что когда, при проѣздѣ мимо маленькой приходской школы, меня поразило неожиданное зрѣлище бѣдныхъ малютокъ, которые нарочно выстроились подлѣ дома, чтобы послать мнѣ прощальный привѣтъ, когда старый, убѣленный сѣдинами джентльменъ и его почтенная супруга, которыхъ дочь пользовалась моими наставленіями, которыхъ домъ я часто посѣщала, и которые считались въ здѣшнемъ мѣстечкѣ самыми надменными людьми, когда и эти люди, забывъ всякое приличіе, кричали мнѣ вслѣдъ: "Прощайте, Эсѳирь, прощайте! Будьте счастливы, очень счастливы!",-- могла ли я послѣ этого не предаться молитвѣ въ каретѣ и въ немногихъ словахъ выразить всю благодарность, всю признательность моей души и повторить эти слова много и много разъ!
   Но, разумѣется, я вскорѣ подумала, что, послѣ всего сдѣланнаго для меня, мнѣ не слѣдовало привозить слезы туда, куда я отправлялась. Вслѣдствіе этого я подавила слезы и старалась успокоиться, безпрестанно повторяя: "Перестань, Эсѳирь, это очень, очень дурно!" Наконецъ я успѣла развеселиться, хотя и не такъ скоро, какъ бы этому должно быть, и когда я прохладила глаза мои лавандовой водой, то было уже время ожидать появленіе Лондона.
   Впрочемъ, я находилась въ такомъ положеніи, что не успѣли еще мы отъѣхать отъ Ридинга на десять миль, какъ я была убѣждена, что мы въѣзжали уже въ Лондонъ, а когда мы и въ самомъ дѣлѣ въѣхали, мнѣ казалось, что никогда не доѣдемъ до него. Какъ бы то ни было, когда, карета наша начала скакать по мостовой, и особливо, когда встрѣчные экипажи, повидимому, наѣзжали на насъ, и когда мы сами, повидимому, наѣзжали на встрѣчные экипажи, я начинала полагать, что мы приближались къ концу вашего путешествія. И дѣйствительно, вскорѣ послѣ этого дилижансъ остановился.
   На тротуарѣ стоялъ молодой джентльменъ, вѣроятно, нечаянно замазанный чернилами.
   -- Позвольте доложить, сударыня, что я изъ конторы Кэнджа и Карбоя, изъ Линкольнинскаго Суда,-- сказалъ онъ, обращаясь ко мнѣ.
   -- Очень пріятно, сэръ,-- отвѣчала я.
   Молодой джентльменъ былъ очень обязателенъ, и въ то время, какъ онъ, осмотрѣвъ сначала, весь ли багажъ мой быль снятъ съ дилижанса, помогалъ мнѣ сѣсть въ наемную карету, я спросила его, нѣтъ ли гдѣ нибудь сильнаго пожара; потому что улицы до такой степени были заполнены густымъ темнымъ дымомъ, что сквозь него почти ничего не было видно.
   -- О, нѣтъ, миссъ,-- отвѣчалъ онъ.-- Это лондонская особенность.
   Признаюсь, прежде я никогда не слыхала, объ этомъ.
   -- Это туманъ, миссъ,-- сказалъ молодой джентльменъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?-- сказала я.
   Мы подвигались впередъ медленно по самымъ грязнѣйшимъ и самымъ мрачнѣйшимъ улицамъ, какіи когда либо существовали въ мірѣ (такъ по крайней мѣрѣ я думала), и среди такой ужасной суматохи, что и не могла надивиться, какимъ образомъ здѣшнее народонаселеніе сохраняетъ свой здравый разсудокъ. Наконецъ, мы миновали арку какихъ-то старинныхъ воротъ, внезапно очутились въ тишинѣ, проѣхали мимо безмолвнаго сквэра и остановились мрачномъ углу, подлѣ крутой, каменной, съ широкими ступенями лѣстницы, похожей на церковную лѣстницу. Да и въ самомъ дѣлѣ, недалеко отсюда находилось кладбище, обнесенное длинной колонадой; поднимаясь по лѣстницѣ, я увидѣла изъ перваго окна множество надгробныхъ памятниковъ.
   Здѣсь находилась контора Кэнджа и Карбоя. Молодой джентльменъ провелъ меня мимо самой конторы въ комнату Кэнджа, гдѣ, мимоходомъ сказать, не было ни души, и весьма учтиво поставилъ для меня кресло подлѣ яркаго камина. Послѣ того онъ обратилъ мое вниманіе на маленькое зеркало, повѣшенное на гвоздѣ съ одной стороны камина.
   -- Быть можетъ, миссъ, вамъ угодно будетъ взглянуть на свой туалетъ послѣ дороги, тѣмъ болѣе, что вамъ предстоитъ явиться къ канцлеру. Впрочемъ, я не говорю, чтобы это было совершенно необходимо,-- учтиво сказалъ молодой джентльменъ.
   -- Мнѣ явиться къ канцлеру?-- спросила я, съ крайнимъ изумленіемъ, которое, однако, въ ту же минуту исчезло.
   -- Не безпокоитесь, миссъ,-- замѣтилъ молодой джентльменъ:-- вы явитесь для одной только формы. Мистеръ Кэнджъ теперь въ засѣданіи. Онъ приказалъ вамъ свидѣтельствовать свое почтеніе, а между прочимъ, не угодно ли вамъ подкрѣпить себя (показывая на маленькій столикъ, на которомъ стоялъ графинь съ виномъ и нѣсколько бисквитовъ) и для препровожденія времени взглянуть въ газету (вручая мнѣ ее)?
   Вслѣдъ за тѣмъ онъ поправилъ огонь въ каминѣ и вышелъ изъ комнаты.
   Въ комнатѣ мистера Кэнджа до такой степени было все странно, и тѣмъ страннѣе, что, несмотря на дневное время, она представляли изъ себя совершенную ночь,-- свѣчи горѣли блѣднымъ пламенемъ, и васъ окружали сырость и холодъ,-- до такой степени было все странно въ этой комнатѣ, что, читая слова въ газетѣ, я вовсе не понимала ихъ значенія и находила, что перечитывала тѣ же самыя мѣста по нѣскольку разъ. Безполезно было бы продолжать это занятіе, и потому, оставивъ газету, я заглянула въ зеркало, чтобъ удостовѣриться въ порядкѣ своего туалета, бросила взглядъ на комнату, вполовину освѣщенную, на истертые, покрытые пылью письменные столы, на кипы бумагъ на столахъ и на шкафы, полные книгъ неизъяснимой наружности, хотя каждая изъ нихъ во всякое время готова была сказать за себя что-нибудь дѣльное. Послѣ того я углубилась въ размышленія, думала, задумывалась, передумывала; уголь въ каминѣ горѣлъ, перегоралъ и потухалъ; свѣчи оплывали, горѣли тусклымъ, волнующимся огонькомъ, свѣтильня нагорала, а снять было нечѣмъ, до тѣхъ поръ, пока молодой джентльменъ не принесъ грязныхъ щипцовъ, и то уже спустя два часа послѣ нашего пріѣзда.
   Наконецъ, явился и мистеръ Кенджъ. Я не замѣтила въ немъ никакой перемѣны; но онъ съ своей стороны былъ очень изумленъ моей перемѣной и, повидимому, остался этимъ очень доволенъ.
   -- Такъ какъ вамъ, миссъ Соммерсонъ, предназначено нами занятъ мѣсто компаньонки при одной молодой леди, которая находится теперь въ кабинетѣ лорда-канцлера,-- сказалъ мистеръ Кенджъ,-- поэтому мы считаемъ не лишнимъ, если вы будете находиться теперь вмѣстѣ съ этой леди. Надѣюсь, вы не будете чувствовать безпокойства или затрудненія передъ лицомъ великаго канцлера.
   -- Нѣтъ, сэръ,-- отвѣчала я: -- мнѣ кажется, что это нисколько не должно безпокоить меня.
   И дѣйствительно, послѣ минутнаго размышленія, я не видѣла ни малѣйшей причины, которая бы могла потревожить меня.
   Вслѣдъ, за тѣмъ мистеръ Кенджъ подалъ мнѣ руку, и мы пошли по длинной колоннадѣ, обогнули уголъ и вошли въ боковую дверь. Длиннымъ коридоромъ мы пробрались, наконецъ, въ весьма комфортабельную комнату, гдѣ, передъ ярко пылающимъ, огромнымъ и громко-ревущимъ каминнымъ огнемъ, я увидѣла молодого джентльмена и молоденькую леди. Они стояли, облокотясь на экранъ, поставленный между ними и каминомъ, и о чемъ-то говорили.
   При нашемъ входѣ они взглянули на меня, и яркій свѣтъ камина, отражавшійся на молоденькой леди, показалъ мнѣ въ ней прелестную дѣвушку,-- дѣвушку съ такими роскошными золотистыми волосами, съ такими нѣжными маленькими губками и съ такимъ открытымъ, невиннымъ, внушающимъ довѣріе личикомъ.
   -- Миссъ Ада,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ:-- рекомендую вамъ миссъ Соммерсонъ.
   Миссъ Ада, чтобъ встрѣтить меня, выступила съ радушной улыбкой и протянутой рукой; но, повидимому, ея намѣреніе въ одинъ моментъ измѣнялось, и, вмѣсто обычнаго привѣта, она поцѣловалась со мной. Короче сказать, она имѣла такую милую, неподдѣльную, плѣнительную манеру, что черезъ нѣсколько минуть мы уже сидѣли въ углубленіи окна и, при каминномъ огнѣ, разливавшемъ розовый свѣтъ по всей комнатѣ, говорили другъ съ другомъ такъ свободно и были такъ счастливы, какъ только могли быть счастливы двѣ молоденькія дѣвушки въ первыя минуты ихъ знакомства.
   О, какое тяжкое бремя спало съ души моей! Я ощущала безпредѣльный восторгъ при одной мысли, что миссъ Ада была откровенна со мной и обнаруживала свое расположеніе ко мнѣ! Это было такъ мило, такъ великодушно съ ея стороны и какъ нельзя болѣе ободрило меня!
   Молодой джентльменъ, какъ говорила миссъ Ада, былъ ея отдаленный кузенъ, и его звали Ричардъ Карстонъ. Это былъ юноша пріятной наружности, съ умнымъ лицомъ и необыкновеннымъ расположеніемъ къ всегдашней веселости. Когда миссъ Ада подозвала ею къ тому мѣсту, гдѣ мы сидѣли, онъ сталъ подлѣ насъ и бесѣдовалъ съ нами какъ добрый, веселый и безпечный юноша. Онъ былъ очень молодъ, не болѣе девятнадцати лѣтъ; было ли еще и столько, во всякомъ случаѣ онъ казался двумя годами старше своей кузины. Какъ тотъ, такъ и другая были сироты, и, что всего неожиданнѣе и страннѣе было для меня, до этого дня они еще ни разу не встрѣчались. Наша тройственная встрѣча въ первый разъ и въ такомъ необыкновенномъ мѣстѣ служила предметомъ нашего разговора, и мы говорили объ этомъ безъ умолку, между тѣмъ какъ огонь, прекратившій свое глубокое завыванье, подмигивалъ намъ и щурилъ своими красными глазами, какъ бронзовый левъ -- по замѣчанію Ричарда поставленный передъ входомъ въ Верховный Судъ.
   Мы говорили вполголоса, потому что въ комнату, гдѣ мы находились, безпрестанно входилъ и выходилъ изъ нея джентльменъ въ полномъ адвокатскомъ облаченіи, въ парикѣ съ косичкой, и при каждомъ его выходѣ и входѣ до насъ долеталъ изъ отдаленія глухой протяжный звукъ, который, по словамъ джентльмена, принадлежалъ одному изъ адвокатовъ, читавшему объясненіе по нашей тяжбѣ передъ лордомъ-канцлеромъ. Наконецъ, онъ объявилъ мистеру Кэнджу, что канцлеръ будетъ въ кабинетѣ черезъ пять минуть, и въ скоромъ времени мы услышали необыкновенный шумъ отъ множества ногъ. Мистеръ Кэнджъ сказалъ намъ, что засѣданіе кончилось, и что лордъ-канцлеръ находится уже въ сосѣдней комнатѣ.
   Почти вслѣдъ за этимъ, джентльменъ въ парикѣ отворилъ дверь и попросилъ мистера. Кэнджа войти. При этомъ мы всѣ отправились въ сосѣднюю комнату. Мистеръ Кэнджъ шелъ впереди, вмѣстѣ съ любимицей моей души... Я до такой степени усвоила это названіе, такъ привыкла къ нему, что не могу удержаться, чтобъ не выразить его на бумагѣ. Въ комнатѣ, въ которую мы вошли, сидѣлъ лордъ-канцлеръ за столомъ подлѣ камина; онъ одѣтъ былъ очень просто; его черная мантія, обшитая прекраснымъ золотымъ галуномъ, небрежно лежала на ближайшемъ къ нему стулѣ. При нашемъ входѣ милордъ окинулъ насъ проницательнымъ взглядомъ, выражая въ то же время въ своихъ пріемахъ вѣжливость и благосклонность.
   Джентльменъ въ парикѣ разложилъ на столѣ милорда кипы бумагъ. Милордъ выбралъ одну изъ кипъ и началъ перелистывать.
   -- Миссъ Клэръ,-- сказалъ лордъ-канцлеръ.-- Миссъ Ада Клэръ?
   Мистеръ Кэнджъ представилъ ее, и милордъ предложилъ ей сѣсть рядомъ съ нимъ. Что онъ восхищался ею и принималъ въ ней участіе, это замѣтила я съ перваго раза. Мнѣ больно стало подумать, что родительскій кровъ такого прелестнаго юнаго созданія замѣнялся этимъ сухимъ оффиціальнымъ мѣстомъ. Великій канцлеръ, при всѣхъ его прекрасныхъ качествахъ, при всемъ его величіи, казался самой жалкой замѣной той любви и гордости, которыхъ можно ожидать отъ однихъ только кровныхъ родителей.
   -- Джорндисъ, котораго тяжба разсматривается въ нашемъ судѣ, сказалъ великій канцлеръ, продолжая перевертывать листы: кажется, тотъ самый, что называется Джорндисъ изъ Холоднаго Дома?
   -- Точно такъ, милордъ,-- отвѣчалъ мистеръ Кэнджъ.-- Онъ называется Джорндисъ изъ Холоднаго Дома.
   -- Какое скучное названіе!-- замѣтилъ канцлеръ.
   -- Но въ настоящее время это не скучное мѣсто,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ.
   -- И Холодный Домъ,-- спросилъ милордъ:-- находятся...
   -- Въ Гертфордшэйрѣ, милордъ.
   -- Мистеръ Джорндисъ изъ Холоднаго Дома не. женатъ?
   -- Нѣтъ, милордъ,-- отвѣчалъ мистеръ Кэнджъ.
   Наступило молчаніе.
   -- Здѣсь ли молодой мистеръ Ричардъ Карстонъ?-- спросилъ великій канцлеръ, обращаясь къ молодому джентльмену.
   Ричардъ поклонился и выступилъ впередъ.
   -- Гм!-- произнесъ великій канцлеръ, перевернувъ еще нѣсколько листовъ.
   -- Если смѣю напомнить милорду,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, весьма тихимъ голосомъ:-- мистеръ Джорндисъ изъ Холоднаго Дома желаетъ доставить умную и благовоспитанную компаньонку для...
   -- Для мистера Ричарда Карстона?
   Мнѣ послышались (впрочемъ, я не говорю навѣрное), мнѣ послышалось, что это сказалъ милордъ тоже тихимъ голосомъ и улыбнулся.
   -- Для миссъ Ады Клэръ, милордъ. И вотъ именно эту молодую леди:-- миссъ Соммерсонъ.
   Великій канцлеръ бросилъ на меня снисходительный взглядъ и отвѣтилъ на мой реверансъ весьма граціозно:
   -- Мнѣ кажется, что миссъ Соммерсонъ не находится въ родственныхъ связяхъ ни съ кѣмъ изъ тяжущихся лицъ?
   -- Ни съ кѣмъ, милордъ!
   Мистеръ Кэнджъ не договорилъ еще, этихъ словъ, наклонился къ милорду и началъ что-то шептать. Милордъ, устремивъ взоры свои на бумаги, внимательно слушалъ его, раза три кивнулъ головой, перевернулъ еще нѣсколько листовъ и уже больше ни разу не взглянулъ на меня до нашего ухода.
   Послѣ этого мистеръ Кэнджъ и Ричардъ Карстонъ подошли къ тому мѣсту, гдѣ я стояла, оставивъ любимицу души моей (замѣчаете, что я снова не могу удержаться, чтобъ не назвать ее этимъ именемъ!) сидѣть подлѣ великаго канцлера. Милордъ довольно тихо разговаривалъ съ ней, спрашивалъ ее -- какъ она мнѣ впослѣдствіи -- хорошо ли она обдумала предложенное распоряженіе, полагала ли она, что будетъ счастлива подъ кровлею Холоднаго Дома мистера Джорндиса, и почему именно она такъ полагала? Окончивъ это, онъ всталъ, величественно отпустилъ отъ себя миссъ Аду и въ теченіе двухъ-трехь минутъ занялся разговоромъ съ Ричардомъ Карстономь. Онъ говорилъ съ нимъ не сидя, но стоя, и уже съ большей свободой и меньшей церемоніей, какъ будто онъ хотя и былъ великій канцлеръ, но зналъ, какимъ образомъ вызвать чистосердечіе юноши.
   -- Очень хорошо! сказалъ великій канцлеръ вслухъ.-- Я отдамъ приказаніе. Сколько могу судить, мистеръ Джорндисъ изъ Холоднаго Дома выбралъ очень хорошую компаньонку для молодой леди. Эти слова сопровождались взглядомъ, устремленнымъ за меня, и, сколько позволяютъ обстоятельства, всѣ вообще распоряженія сдѣланы превосходно.
   Онъ отпустилъ насъ съ видимымъ удовольствіемъ, и мы вышли изъ его кабинета какъ нельзя болѣе обязанные ему за его ласковый и вѣжливый пріемъ, чрезъ который, разумѣется, онъ нисколько не терялъ своего достоинства, но, напротивъ, намъ казалось, что онъ пріобрѣталъ его.
   Когда мы дошли до колоннады, мистеръ Кэнджъ вспомнилъ, что ему нужно воротиться на минуту и спросить у милорда нѣсколько словъ, и онъ оставилъ насъ въ густомъ туманѣ, вмѣстѣ cъ каретой великаго канцлера и лакеями, ожидавшими его выхода.
   -- Ну, слава Богу!-- сказалъ Ричардъ:-- одно дѣло кончено. Не скажете, миссъ Соммерсонъ, куда мы отправимся теперь?
   --А развѣ вы не знаете?-- спросила я.
   -- Рѣшительно не знаю.
   -- И вы тоже не знаете, душа моя?-- спросила я Аду.
   -- Вовсе не знаю. А вы?
   -- Столько же знаю, сколько и вы.
   Мы взглянули другъ на друга, едва удерживаясь отъ смѣха. Мы были похожи были въ эту минуту на сказочныхъ дѣтей въ дремучемъ лѣсу! Какъ вдругъ къ намъ подошла какая-то странная, небольшою роста старушка, въ измятой шляпкѣ и съ ридикюлемъ въ рукѣ. Она присѣла передъ нами и улыбнулась намъ какъ-то особенно церемонно.
   -- О!-- сказала она.-- Да тутъ вся опека мистера Джорндиса. Очень, очень счастлива имѣть эту честь! Признаюсь, для молодости, для надежды и для красоты это чудесный признакъ, когда онѣ очутятся въ здѣшнемъ мѣстѣ и потомъ не знаютъ, какъ выбраться изъ него.
   -- Сумасшедшая!-- прошепталъ Ричардъ, вовсе не подозрѣвая, что старушка услышитъ его.
   -- Правда, правда, молодой джентльменъ: сумасшедшая,-- подхватила она такъ быстро, что бѣдный Ричардъ сгорѣлъ отъ стыда:-- я сама находилась подъ опекой; а тогда я не была сумасшедшей,-- продолжала она, присѣдая низко и улыбаясь при концѣ каждой коротенькой сентенціи.-- У меня были и юность и надежда... я думаю, и красота. Теперь это все равно. Ни одно изъ этихъ трехъ прекрасныхъ качествъ не послужило мнѣ въ пользу, не спасло меня. Я имѣю честь присутствовать въ судѣ, не пропуская ни одного засѣданія... присутствую съ моими документами. Я ожидаю суда... то есть... дня Страшнаго Суда. Я сдѣлала открытіе, что шестая печать, о которой упоминается въ Апокалипсисѣ, это -- печать великаго канцлера. Она уже давнымь-давно открыта! Пожалуйста, примите мое благословеніе!
   Вх то время, какъ Ада начала обнаруживать страхь, я, чтобъ успокоить немного бѣдную старушку, сказала, что мы очень благодарны ей.
   -- Д-д-да-съ, благодарны-съ,-- отвѣчала она, весьма жеманно.-- Я воображаю, какъ вы благодарны. А вотъ и Сладкорѣчивый Кэнджъ. У него есть свои документы! Какъ поживаетъ ваше высокопочтеніе?
   -- Помаленьку, помаленьку. Пожалуйста, добрая душа моя, не безпокой молодыхъ людей, не будь имъ въ тягость,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, уводя насъ по направленію къ своей конторѣ.
   -- О, нѣтъ, ни подъ какимъ видомъ,-- сказала полоумная старуха, продолжая слѣдовать за нами около меня и Ады.-- Сохрани меня Богъ быть кому-нибудь въ тягость! А намѣрена передать имъ все мое имѣніе; а это, мнѣ кажется, не значитъ безпокоить ихъ! Я ожидаю суда... то есть... ожидаю дня Страшнаго Суда. А знаете ли, для васъ это чудный признакъ... Примите же мое благословеніе.
   Она остановилась внизу крутой, съ широкими ступенями, каменной лѣстницы. Поднявшись наверхъ этой лѣстницы, мы оглянулись назадъ и увидѣли, что старушка все еще стояла на томъ же мѣстѣ и продолжала говорить, присѣдая и улыбаясь при каждой коротенькой сентенціи.
   -- Юность, и надежда, и красота, и Верховный Судъ, и Сладкорѣчивый Кэнджъ... Ха, ха!.. Пожалуйста, примите же мое благословеніе!
   

IV. Телескопическая филантропія.

   Мистеръ Кэнджъ, когда мы прибыли въ его контору, объявилъ, что мы проведемъ ночь въ домѣ мистриссъ Джэллиби, и потомъ, обратясь ко мнѣ, сказалъ, что, по его мнѣнію, я непремѣнно должна знать, кто такая эта мистриссь Джэллиби.
   -- Совсѣмъ нѣтъ, сэръ, я ее не знаю,-- возразила я.-- Можетъ быть, мистеръ Карстонь... или миссъ Ада...
   Но нѣтъ, они рѣшительно ничего не знали объ этой леди.
   -- И въ самомъ дѣлѣ! Такъ, позвольте, я вотъ что скажу вамъ. Мистриссь Джэллиби,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, повернувшись къ камину спиной и устремивъ свои взоры въ пыльный, передкаминный коверъ, какъ будто въ узорахъ этаго ковра была начертана біографія мистриссъ Джэллиби:-- я долженъ вамъ сказать, что мистриссь Джэллиби весьма замѣчательная женщина, по необыкновенной силѣ своего характера и по тому еще, что она совершенно посвящаетъ себя публичнымъ предпріятіямъ. Она посвящала себя, въ разные періоды, безконечному разнообразію публичныхъ проектовъ и въ настоящее время (пока вниманіе ея не обратилось на какой нибудь другой предметъ) посвятила себя африканскому проекту, имѣющему цѣлью всеобщее разведеніе кофейнаго дерева и учрежденіе, изъ излишняго народонаселенія нашего отечества, счастливыхъ колоній на берегахъ африканскихъ рѣкъ. Мистеръ Джорндисъ, всегда готовый помогать всякому предпріятію, которое можно назвать добрымъ предпріятіемъ,-- мистеръ Джорндисъ, къ которому обращаются и котораго уважаютъ всѣ филантропы, имѣетъ, какъ мнѣ кажется, весьма высокое понятіе о мистриссъ Джэллиби.
   При этихъ словахъ мистеръ Кэнджъ поправилъ свой галстухъ и взглянулъ на насъ.
   -- А позвольте узнать, сэръ, что за особа мистеръ Джэллиби? спросилъ Ричардъ.
   -- А! о! Мистеръ Джэллиби,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ:-- мистеръ Джэллиби такая особа... такая особа... впрочемъ, мнѣ кажется, вѣрнѣе описанія его особы нельзя представить, какъ только сказать вамъ, что онъ мужъ мистриссъ Джэллиби.
   -- Это вѣрно какая-нибудь диковинка, сэръ, существо небывалое,-- сказалъ Ричардъ шутливымъ тономъ.
   -- Нѣтъ, я не говорю этого,-- возразилъ мистеръ Кэнджъ, весьма серьезно.-- Тѣмъ болѣе я не могу сказать этого, что вовсе не знаю мистера Джэллиби. Быть можетъ, онъ и превосходный человѣкъ; одно только, онъ ужасно, такъ сказать, углубленъ... погруженъ въ болѣе блестящія качества своей жены.
   Послѣ этого мистеръ Кэнджъ объяснилъ намъ, что такъ какъ дорога въ Холодный Домь показалась бы намъ въ такую ночь крайне длинною, мрачною и скучною, и такъ какъ мы и безъ того уже проѣхали сегодня очень много, то мистеръ Джорндисъ самъ предложилъ сдѣлать это распоряженіе, но что завтра до обѣда къ дверямъ дома мистера Джэллиби явится карета, которая и вывезетъ насъ изъ Лондона.
   Вслѣдъ за тѣмъ онъ позвонилъ въ колокольчикъ, и въ комнату вошелъ молодой джентльменъ. Мистеръ Кэнджъ, названъ этого джентльмена именемъ Гуппи, спросилъ его, отосланы ли вещи миссъ Соммерсонъ "по принадлежности". Мистеръ Гуппи отвѣчалъ утвердительно и прибавилъ, что у подъѣзда уже давно дожидается карета отвезти и насъ по принадлежности, если намъ угодно.
   -- Мнѣ остается только,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, прощаясь съ нами пожатіемъ руки:-- выразить мое искреннее удовольствіе (добрый день, миссъ Клэръ!), что распоряженія этого дня кончились (прощайте, миссъ Соммерсонъ!), и мою искреннюю надежду, что это распоряженіе непремѣнно поведетъ всѣхъ, до кого оно относится, къ счастію (очень радъ, что имѣлъ честь познакомиться съ вами, мистеръ Карстонъ!), поведетъ къ благополучію и къ тѣмъ существеннымъ выгодамъ, которыя ожидаютъ насъ впереди! Гуппи, смотри, чтобы дорогіе мои гости доѣхали туда благополучно.
   -- Гдѣ же это "туда", мистеръ Гуппи?-- спросилъ Ричардъ, въ то время, какъ мы спускались съ лѣстницы.
   -- Весьма недалеко отсюда,-- отвѣчалъ мистеръ Гуппи:-- это будетъ за домомъ Тавія; вы вѣдь знаете этотъ домъ?
   -- Напротивъ, я утвердительно могу сказать: не знаю, потому что пріѣхалъ сюда изъ Винчестра, и для Лондона -- совершенно чужой человѣкъ.
   -- Это будетъ сейчасъ за уголъ,-- сказалъ мистеръ Гуппи.-- Мы сейчасъ завернемъ въ Канцлерскій переулокъ, проѣдемъ немного по улицѣ Голборнъ и минутъ черезъ пять будемъ на мѣстѣ; словомъ сказать, это отсюда какъ рукой подать.-- А вотъ и опять лондонская особенность,-- не правда ли, миссъ?
   Повидимому, онъ очень восхищался этимъ выраженіемъ и употребилъ его собственно затѣмъ, чтобъ подтрунить на мой счетъ.
   -- Да, туманъ все еще густой,-- сказала я.
   -- Надобно надѣяться, что онъ не тяжелъ для васъ,-- замѣтилъ мистеръ Гуппи, поднимая ступеньки кареты.-- Напротивъ того, мнѣ кажется, судя по вашей наружности, онъ производитъ на васъ благодѣтельное вліяніе.
   Я знала, что мистеръ Гуппи хотѣлъ этими словами выразить мнѣ комплиментъ, и потому, когда онъ захлопнулъ дверцы кареты и отправился на козлы, я отъ души посмѣялась надъ тѣмъ, что при его словахъ сильная краска выступила мнѣ на лицо. Мы всѣ трое смѣялись надъ этимъ, шутливо разсуждали о нашей неопытности и о Лондонѣ, какъ мѣстѣ, совершенно незнакомомъ намъ, до тѣхъ поръ, пока карета наша не подъѣхала подъ какую-то арку, въ узенькую улицу съ высокими домами, подобную продольной цистернѣ для храненія тумана, и, наконецъ, къ мѣсту нашего ночлега. Около дома, у котораго мы остановились, и на дверяхъ котораго красовалась полированная мѣдная дощечка съ надписью: Джеллиби,-- около этого дома собралась толпа народа, но преимущественно ребятишекъ.
   -- Не испугайтесь!-- сказалъ мистера Гуппи, заглянувъ въ окно кареты:-- одинъ изъ маленькихъ Джэллиби завязь головой въ желѣзной рѣшеткѣ.
   -- О, бѣдный ребенокъ!-- вскричала я:-- пожалуйста, мистерь Гуппи, выпустите меня поскорѣй!
   -- Сдѣлайте одолженіе, миссъ, будьте осторожнѣй, поберегите себя. Надобно вамъ сказать, что маленькіе Джэллиби ни на минуту безъ проказъ,-- замѣтилъ мистеръ Гуппи.
   Я отправилась прямо къ ребенку, который былъ одинъ изъ самыхъ грязныхъ маленькихъ несчастныхъ созданій, какихъ когда либо случилось мнѣ встрѣчать. Его лицо пылало; самъ онъ, стиснутый по шеѣ между двумя желѣзными стойками, былъ очень перепуганъ и громко ревѣлъ, между тѣмъ какъ продавецъ молока и полицейскій сторожъ, движимые чувствомъ состраданія, старались освободить его изъ этого положенія, тянули его за ноги, въ томъ убѣжденіи, что чрезъ это средство черепъ ребенка немного сожмется, и тогда успѣхъ ихъ будетъ несомнѣнный. Успокоивъ немного ребенка и увидѣвъ, что это былъ маленькій мальчикъ съ огромной головой, я подумала, что если въ отверстіе прошла голова, то непремѣнно должно пройти и туловище, а потому предложила, какъ самое лучшее средство для спасенія ребенка, протолкнуть его впередъ. Это предложеніе было такъ радушно принято продавцомъ молока и полицейскимъ, что несчастный мальчикъ непремѣнно полетѣлъ бы внизъ головой въ глубокую яму, еслибъ я не успѣла схватить его за рубашенку и еслибъ въ то же время Ричардъ и мистеръ Гуппи не успѣли пробѣжать черезъ кухню и подхватить его снизу. Наконецъ, ребенокъ благополучно былъ поставленъ на ноги; но, вмѣсто благодарности, несчастный шалунъ принялся съ изступленіемъ битъ мистера Гуппи палкой, которою до приключенія своего каталъ по улицѣ обручъ.
   Изъ всей толпы, окружавшей домъ, никто, повидимому, не принадлежалъ къ этому дому, исключая женщины въ деревянныхъ башмакахъ, которая, при видѣ ребенка въ опасномъ положеніи, совала въ него изъ кухни метлой. Не знаю, съ какой именно цѣлью она поступала такимь образомъ,-- думаю, однако, что и она не знала. Изъ всего этого я заключила, что мистриссъ Джэллиби не было дома, но можете представить мое положеніе, когда та же самая женщина явилась въ коридорѣ, безъ башмаковъ, и, поднявшись впереди меня и Ады въ заднюю комнату перваго этажа, доложила о нашемъ пріѣздѣ.
   -- Двѣ молодыя барышни пріѣхали, мистриссъ Джэллиби!
   Поднимаясь по лѣстницѣ, мы встрѣтили еще нѣсколько дѣтей, съ которыми въ потемкахъ трудно было не столкнуться; и въ то время, какъ мы представлялись мистриссъ Джэллиби, одинъ изъ бѣдныхъ маленькихъ созданій упалъ съ самаго верху лѣстницы и пролетѣлъ, какъ мнѣ послышалось, до самого низу, съ величайшимъ стукомъ и крикомъ.
   Мистриссъ Джэллиби, не обнаруживая ни легчайшей тѣни того безпокойства, котораго мы не могли скрыть на нашихъ лицахъ въ то время, какъ голова несчастнаго ребенка возвѣщала о своемъ полетѣ громкимъ стукомъ о каждую ступеньку -- а этикъ ступенекъ, какъ говорилъ впослѣдствіи Ричардъ, считалось всего семь, кромѣ площадки -- приняла насъ съ совершеннымъ равнодушіемъ. Она была недурна собой, невысокаго роста, довольно полная женщина, отъ сорока до пятидесяти лѣтъ, съ пріятными глазами, хотя они и имѣли странную привычку смотрѣть въ недосягаемою даль. Какъ будто -- я опять сошлюсь на выраженіе Ричарда -- какъ будто ближе Африки другого они ничего передо собой не видѣли.
   -- Очень рада, что имѣю честь принять васъ въ моемъ домѣ,-- сказала мистриссъ Джэллиби пріятнымъ голосомъ.-- При моемъ уваженіи къ мистеру Джорндису, я не могу оставаться равнодушной къ тѣмъ, въ комъ онъ принимаетъ живое участіе.
   Мы выразили нашу благодарность и сѣли подлѣ двери, на хромоногую, увѣчную софу. Мистриссъ Джэллиби имѣла прекрасные волосы; но, при обширнѣйшихъ занятіяхъ по африканскому проекту, она никогда не убирала ихъ. Шаль, слегка накинутая на плечи, упала на стулъ, когда мистриссъ Джэллиби встала, чтобы встрѣтить насъ; и когда она снова возвращалась къ стулу, мы не могли не замѣтить, что платье ея не сходилось сзади на нѣсколько дюймовъ, и что открытое пространство было задернуто рѣшеточкой изъ корсетныхъ шнурковъ, точно какъ окно въ лѣтней бесѣдкѣ.
   Комната, усыпанная различными бумагами и крайне стѣсненная огромнымъ письменнымъ столомъ, заваленнымъ тѣмъ же самымъ матеріаломъ, который валялся на полу, была не только очень неопрятна, но и очень грязна. Все это по необходимости поражало органъ нашего зрѣнія, между тѣмъ какъ слухомъ мы провожали бѣднаго ребенка, слетѣвшаго съ лѣстницы, какъ кажется, на кухню, гдѣ кто-то старался если не задушить его, то заглушить его рыданія.
   Но что всего болѣе поразило насъ, такъ это изнуренная, болѣзненнаго вида, хотя ни подъ какимъ видомъ не простая дѣвушка которая сидѣла за письменнымъ столомъ, грызла перо и, выпуча глаза, смотрѣла на насъ. Мнѣ кажется, никто еще не бывалъ перебрызганъ и перепачканъ такъ чернилами, какъ эта дѣвушка и, начиная съ ея взъерошенныхъ волосъ до хорошенькихъ ножекъ, которыя уродовались истасканными, истертыми, изорванными и стоптанными на сторону атласными башмачками, ни одна вещь изъ ея наряда, до послѣдней булавки, не имѣла надлежащаго вида, не находилась въ надлежащемъ мѣстѣ.
   -- Мы застаете меня, мои милыя,-- сказала мистриссъ Джэллиби, снимая нагорѣвшую свѣтильню съ двухъ огромныхъ свѣчей въ жестяныхъ подсвѣчникахъ,-- свѣчей, отъ которыхъ разливался по комнатѣ сильный запахъ топленаго сала (огонь въ каминѣ давно уже потухъ и на рѣшеткѣ камина ничего больше не было, кромѣ холодной золы, вязки дровъ и маленькой кочерги):-- вы застаете меня, мои милыя, за всегдашними занятіями и, вѣроятно, извините меня, если стану продолжать ихъ. Африканскій проектъ поглощаетъ все мое время. Онъ вовлекаетъ меня въ огромную переписку съ различными обществами, торговыми домами и частными лицами, которыя пекутся о благоденствіи своихъ единоземцевъ, и, признаюсь, съ особеннымъ удовольствіемъ могу сказать, что это дѣло подвигается впередъ. Мы надѣемся, что на будущій годъ около этого времени отъ ста-пятидесяти до двухсотъ здоровыхъ семей будутъ воздѣлывать кофе и просвѣщать туземцевъ изъ племени Борріобула-Ха, на лѣвомъ берегу рѣки Нигера.
   Въ то время, какъ Ада ничего не говорила, но только смотрѣла на меня, я рѣшилась замѣтить, что это занятіе должно быть очень пріятно.
   -- И еще какъ пріятно, если-бъ вы знали!-- сказала мистриссъ Джэллиби. Оно поглощаетъ всю энергію моей души; но это ничего не значитъ, если я вижу впереди успѣхъ и если съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе удостовѣряюсь въ этомъ успѣхѣ. Знаете ли, миссъ Соммерсонъ, меня немного удивляетъ, почему вы сами не вздумали обратить ваше вниманіе на Африку, сосредоточить ваши мысли надъ этой частью свѣта...
   Этотъ быстрый вопросъ до такой степени былъ для меня неожиданъ, что я рѣшительно не знала, какъ мнѣ принять его. Я намекнула что-то на тамошній климатъ.
   -- Прекраснѣйшій климатъ во всемъ мірѣ!-- сказала мистриссъ Джэллиби.
   -- Въсамомъ дѣлѣ, сударыня?
   -- Могу насъ увѣрить. Конечно, и тамъ требуются маленькія предосторожности. Безъ предосторожности подите вы по Голборну, и черезъ васъ переѣдутъ. Съ предосторожностью идите вы по той же улицѣ Голборнъ, и васъ пальцемъ не задѣнутъ. Это же самое можно примѣнить и къ Африкѣ.
   -- Съ этимъ я совершенно согласна,-- сказала я.
   Но, само собою разумѣется, я соглашалась въ этомъ съ мнѣніемъ о предосторожностяхъ на улицѣ Голборнъ.
   -- Не угодно ли вамъ просмотрѣть нѣсколько замѣчаній собственно по этому предмету и вообще по всему африканскому дѣлу?-- сказала мистриссъ Джэллиби, подавая намъ кипу бумагъ.-- А я между тѣмъ кончу письмо, которое диктую теперь моей старшей дочери -- моему домашнему секретарю...
   Дѣвица, сидѣвшая за столомъ, перестала грызть перо и на нашъ поклонъ отвѣчала также поклономъ, съ полу-застѣнчивымъ, съ полу-угрюмымъ видомъ.
   -- ...и тѣмъ заключу на этотъ разъ мои занятія,-- продолжала мистриссъ Джэллиби съ сладенькой улыбкой: -- хотя мои занятія, можно сказать, безконечны... На чемъ остановились мы, Кадди?
   -- ...Свидѣтельствуетъ свое почтеніе мистеру Суолло и проситъ..." -- сказала Кадди.
   -- ...и проситъ,-- сказала мистриссъ Джэллиби, продолжая диктовать:-- увѣдомить ее касательно вопросительнаго письма по африканскому проекту.
   -- Ахъ, Пипи, ради Бога, не ходи сюда!
   Пипи былъ тотъ несчастный ребенокъ (добровольно принявшій на себя это названіе), который упалъ съ лѣстницы, и который прервалъ корреспонденцію появленіемъ своей особы съ разбитымъ лбомъ, залѣпленнымъ кусочкомъ пластыря, и съ очевиднымъ намѣреніемъ показать ушибы на ногахъ.
   Ада и я не знали, что больше всего заслуживало сожалѣнія -- ушибы ли ребенка, или грязь, которой днъ былъ покрытъ. Мистриссъ Джэллиби не обратила особеннаго вниманія на несчастнаго. Она только прибавила, съ невозмутимымъ спокойствіемъ, съ которымъ она говорила вообще обо всемъ: "уйди отсюда вонъ, негодный Пипи!", и снова устремила свои прекрасные глаза на Африку и снова приступила къ диктовкѣ. Въ это время, не думая прервать ея занятій, я рѣшилась остановить бѣднаго Пипи, выходившаго изъ комнаты, и взять его на руки. Казались, эта ласка и поцѣлуи Ады очень изумили ребенка. Продолжая всхлипывать рѣже и рѣже, окъ совершенно успокоился и, наконецъ, заснулъ у меня на рукахъ. Я до такой степени занялась маленькимъ Пипи, что совершенно упустила изъ виду подробное содержаніе африканскаго проекта, хотя общее впечатлѣніе этого проекта о громадной важности Африки и совершенной ничтожности всѣхъ другихъ мѣстъ и предметовъ было таково, что мнѣ стало стыдно за мое невниманіе.
   -- Скажите пожалуйста, ужъ шесть часовъ!-- сказала мистриссъ Джэллиби.-- А нашъ обѣденный часъ назначенъ въ пять. Я говорю только: назначенъ, потому, что мы обѣдаемъ въ какомъ часу придется... Кадди, покажи миссъ Клэръ и миссъ Соммерсонъ ихъ комнаты... Быть можетъ, вамъ угодно сдѣлать какія-нибудь перемѣны въ вашемъ туалетѣ? Я знаю, что при моихъ занятіяхъ вы извините меня... О, какой этотъ негодный мальчикъ! Сдѣлайте одолженіе, миссъ Соммерсонъ, пустите его на полъ!
   Я попросила позволенія держать его на рукахъ, чистосердечно увѣряя, что Пипи не дѣлаетъ мнѣ ни малѣйшаго безпокойства и труда, и вслѣдъ за тѣмъ снесла его наверхъ и положила на мою постель.
   Адѣ и мнѣ отведены были двѣ верхнія комнаты, между которыми находилась дверь. Обѣ онѣ были чрезвычайно пусты и неопрятны. Занавѣска у окна моей комнаты прикрѣплялась старой изломанной вилкой.
   -- Вамъ вѣроятно,-- нужно горячей воды?-- сказала миссъ Джэллиби, которой взоры старались встрѣтиться съ рукомойникомъ и старались тщетно.
   -- Не мѣшало бы, сказали мы:-- если только это не составитъ большого безпокойства.
   -- О ни малѣйшаго,-- возразила миссъ Джэллиби:-- но дѣло въ томѣ, найдется ли у насъ хоть сколько нибудь горячей воды.
   Вечеръ быль такой холодный и комната имѣла, такой сырой, болотный запахъ, что, должно признаться, мы находились въ весьма жалкомъ положеніи. Бѣдная Ада едва не плакала. Какъ бы то ни было, мы вскорѣ развеселились и дѣятельно занялись своимъ туалетомъ. Между тѣмъ возвратилась миссъ Джэллиби, съ извѣстіемъ, что, къ крайнему ея сожалѣнію, горячей воды не отъискалось ни капли, что нигдѣ не могутъ найти чайника, и что котелъ на плитѣ оказывается негоднымъ къ употребленію.
   Мы просили ее не безпокоиться и употребили всевозможную поспѣшность спуститься внизъ къ камину. Въ теченіе этого времени всѣ маленькія дѣти собрались на площадкѣ лѣстницы за дверями нашей комнаты, удивляясь небывалому феномену, по которому Пипи очутился на моей постели, и привлекали наше вниманіе къ своимъ носамъ и пальцамъ, которымъ безпрестанно угрожала опасность быть прищемленными между дверями. Затворить дверь которой либо комнаты не было возможности: на моемъ замкѣ не было ни ключа, ни рукоятки, а на замкѣ дверей, ведущихъ въ комнату Ады, хотя и была рукоятка, но она такъ гладко вертѣлась во всѣ стороны, что на самую дверь не производила желаемаго дѣйствія. Вслѣдствіе этого я предложила всѣмъ дѣтямъ войти въ мою комнату, расположиться около стола и слушать сказку про "Красную Шапочку", которую вызвалась разсказывать имъ во время моего туалета. Дѣти исполнили это и были такъ тихи, какъ мышки,-- въ томъ числѣ и Пипи, который проснулся какъ разъ къ тому времени, когда въ сказкѣ является на сцену сѣрый волкъ.
   Спускаясь внизъ, мы увидѣли на окнѣ лѣстницы глиняную кружку съ надписью: "Подарокъ съ Торнбриджскихъ минеральныхъ водъ"; въ этой кружкѣ плавала горящая свѣтильня и тускло освѣщала корридоръ. Въ гостиной (которая соединялась съ кабинетомъ мистриссъ Джэллиби посредствомъ открытой двери) мы застали молодую женщину съ распухшимъ и закутаннымъ въ фланель лицомъ. Она усердно раздувала огонь въ каминѣ и задыхалась отъ сильнаго дыма, который такъ свободно разгуливалъ по комнатѣ, что мы кашляли отъ него и плакали, и сидѣли съ полчаса при открытыхъ окнахъ, между тѣмъ какъ мистриссъ Джэллиби распоряжалась африканскими письмами съ невозмутимымъ спокойствіемъ духа. На этотъ разъ я отъ души радовалась ея многотруднымъ занятіямъ: они представляли Ричарду возможность разсказать намъ, какимъ образомъ онъ умывалъ себѣ руки въ паштетномъ блюдѣ, какимъ образомъ на его туалетномъ столикѣ очутился чайникъ вмѣсто умывальника,-- и Ричардъ представлялъ намъ это въ такомъ забавномъ видѣ, что Ада отъ души хохотала, увлекая и меня въ непринужденный смѣхъ.
   Вскорѣ послѣ семи часовъ мы отправились въ столовую къ обѣду и спускались, по совѣту самой мистриссъ Джэллиби, весьма осторожно, потому что ковры, кромѣ того, что имѣли большой недостатокъ въ проволокахъ, которыми они прикрѣплялись къ лѣстницѣ, были до такой степени изорваны, что на каждомъ шагу представляли опасную ловушку. Намъ подали прекрасную треску, кусокъ ростбифа, блюдо котлетъ и пуддингъ. Обѣдъ былъ бы превосходный, еслибъ все было приготовлено надлежащимъ образомъ; но, къ сожалѣнію, онъ поданъ былъ чуть-чуть не въ сыромъ видѣ. Молодая женщина въ фланелевой подвязкѣ прислуживала за столомъ, ставила на столъ каждое блюдо куда, и какъ ни попало и ничего не убирала до самого конца. Молодая женщина, которую я видѣла въ деревянныхъ башмакахъ, и которая, какъ я полагала, исполняла въ домѣ обязанность кухарки, часто подходила къ дверямъ столовой и бранилась съ женщиной въ фланелевой подвязкѣ; а изъ этого я заключила, что онѣ жили въ сильномъ раздорѣ.
   Въ теченіе всего обѣда, продолжительнаго вслѣдствіе неожиданныхъ казусовъ -- какъ, напримѣръ, блюдо картофелю опрокинулось въ угольный ящикъ, ручка отъ штопора нечаянно оторвалась и молодая женщина вовсе неумышленно нанесла себѣ сильный ударъ въ подбородокъ -- въ теченіе всего обѣда, повторяю я, мистриссъ Джэллиби сохраняла удивительную ровность своего характера. Она разсказывала намъ множество интересныхъ подробностей объ африканскомъ племени Борріобула-Ха и получала такое множество писемъ, что Ричардъ, сидѣвшій подлѣ нея, сразу увидѣлъ, что въ его тарелкѣ съ супомъ плавали четыре конверта. Нѣкоторыя изъ писемъ сообщали ей о совѣщаніяхъ дамскихъ комитетовъ или о слѣдствіяхъ дамскихъ митинговъ, о чемъ она немедленно прочитывая намъ; другія служили просьбами отъ частныхъ лицъ, принимавшихъ живѣйшее участіе во всемъ, что касалось воздѣлыванія кофе и распространенія просвѣщенія между дикими народами; третьи требовали немедленныхъ отвѣтовъ, для отправленіи которыхъ мистриссъ Джэллиби раза три или четыре высылала старшую дочь изъ за стола. Короче сказать, у мистриссъ Джэллиби были полныя руки дѣла, и, судя по ея словамъ, она неоспоримо была всей душой предана африканскому проекту.
   Меня подстрекало сильное любопытство узнать, кто такой былъ кроткій джентльменъ съ порядочной лысиной и въ очкахъ, который занялъ за столомъ пустой стулъ уже послѣ того, какъ мы кончили рыбу, и который, повидимому, разыгрывая страдательную роль по всемъ, что касалось Борріобула-Ха, не принималъ дѣятельнаго участіи въ этомъ громадномъ проэктѣ. Во время обѣда онъ не проговорилъ ни слова, а потому его легко можно было бы принять за африканскаго туземца, еслибъ этому предположенію не противорѣчилъ цвѣтъ его лица. До самого окончанія обѣда и до тѣхъ поръ, пока этотъ джентльменъ не остался съ Ричардомъ наединѣ за опустѣлымъ столомъ, мнѣ и въ голову не пришло подумать, что это былъ мистеръ Джэллиби. Но оказалось, что это дѣйствительно былъ самъ мистеръ Джэллиби; къ тому же, болтливый молодой человѣкъ, по имени мистеръ Квэйль, съ огромными лоснящимися выпуклостями вмѣсто висковъ, и съ волосами, зачесанными совершенію назадъ, который пришелъ къ намъ поздно вечеромъ, и который объявилъ Адѣ, что онъ филантропъ, объявилъ вмѣстѣ съ тѣмъ, что супружескій союзъ мистриссъ Джэллиби съ мистеромъ Джэллиби онъ называетъ союзомъ души и тѣла.
   Этотъ молодой человѣкъ, кромѣ того, что имѣлъ очень много сказать съ своей стороны насчетъ Африки и насчетъ собственнаго своего проэкта инструкціи колонистамъ, какимъ образомъ имъ должно внѣдрить просвѣщеніе между туземцами и распространять внутреннюю и внѣшнюю торговлю,-- кромѣ этого, онъ находилъ особенное удовольствіе выставлять на видъ неутомимые труды мистриссъ Джэллиби.
   -- Я увѣренъ, мистриссъ Джэллиби,-- говорилъ онъ:-- что вы получили сегодня по крайней мѣрѣ отъ полутораста до двухсотъ писемъ насчетъ Африки,-- не правда ли? Или, если память не измѣняетъ мнѣ, мистриссъ Джэллиби, то, кажется, вы говорили когда-то, что послали съ одной почтой сразу пять тысячъ циркуляровъ?
   И, получивъ отвѣтъ отъ мистриссъ Джэллиби, молодой человѣкъ каждый разъ повторялъ его намъ, какъ будто онъ былъ для насъ переводчикомъ. Съ теченіе всего вечера мистеръ Джэллиби молча сидѣлъ въ углу, прислонясь къ стѣнѣ головой; намъ казалось, что онъ находился подъ вліяніемъ самаго непріятнаго расположенія духа. Я замѣчала, что мистеръ Джэллиби, оставшись послѣ обѣда наединѣ съ Ричардомъ, нѣсколько разъ открывалъ ротъ, какъ будто хотѣлъ признаться ему въ томъ, что именно тяготило его душу -- и, не сказавъ ни слова, закрывалъ ротъ, къ величайшему смущенію Ричарда.
   Мистриссъ Джэллиби сидѣла какъ въ гнѣздѣ, святомъ изъ негодныхъ бумагъ, пила безпрестанно кофе и отъ времени до времени диктовала старшей дочери. Изрѣдка она вступала съ мистеромъ Квэйлемъ въ горячія пренія, предметомъ которыхъ, сколько понимала я, было учрежденіе Человѣколюбиваго Братства, и между прочимъ выражала теплыя чувства и прекрасныя мысли. Не могу похвалиться, что я была такой внимательной слушательницей, какой бы мнѣ хотѣлось быть, потому что Пипи и другія дѣти цѣлой ватагой окружили Аду и меня въ углу гостиной и неотступно просили разсказать имъ новенькую сказку. Уступая ихъ желаніямъ мы сѣли между ними и шепотомъ говорили имъ сказку о "Котѣ въ сапогахъ",-- говорили множество подобныхъ пустяковъ, до тѣхъ поръ, пока мистриссъ Джэллиби случайно вспомнила о дѣтяхъ и приказала имъ отправиться спать. При этомъ Пипи такъ горько расплакался и такъ убѣдительно просилъ меня проводить его до постели, что я принуждена была снести его наверхъ. Здѣсь молодая женщина въ фланелевой подвязкѣ какъ драконъ налетѣла на толпу малютокъ и въ нѣсколько минутъ уложила ихъ въ постели.
   Послѣ этого я занялась нашей маленькой комнаткой,-- старалась, сколько отъ меня зависѣло, придать ей веселый видъ, старалась приласкать огонь въ каминѣ, который при моемъ приходѣ выглядывалъ оттуда весьма сердито, но вскорѣ запылалъ ярко и отрадно. По возвращеніи въ гостиную, я замѣтила, что мистриссъ Джэллиби поглядывала на меня весьма неблагосклонно, за мое ребячество. Я очень сожалѣла объ этомъ, но въ то же время была убѣждена, что имѣла на это ребячество полное право.
   Было уже около полночи, когда для насъ представился удобный случай отправиться наверхъ; но даже и тогда мы оставили мистриссъ Джэллиби за бумагами и за кофе, а миссъ Джэллиби -- за перомъ, которое она грызла безпрестанно.
   -- Какой странный, какой удивительный домъ!-- сказала Ада, когда мы очутились въ нашей комнатѣ.-- Я удивляюсь, почему вздумалось моему кузену Джорндису отправить насъ сюда!
   -- Душа моя,-- сказала я:-- это и меня крайне смущаетъ. Я всячески стараюсь разгадать, постичь -- и не могу, при всемъ моемъ желаніи.
   -- Чего же ты не можешь разгадать?-- спросила Ада, сопровождая вопросъ своей плѣнительной улыбкой.
   -- Всего, что относится до здѣшняго дома,-- отвѣчала я.-- Конечно, что и говорить -- со стороны мистриссъ Джэллиби весьма благородно, весьма великодушно принять на себя столько трудовъ и попеченія для блага и пользы дикихъ народовъ; но... но Пипи, но домашнее хозяйство!
   Ада громко засмѣялась, и, въ то время, какъ я задумчиво смотрѣла на пылающій огонь въ каминѣ, она обвила ручкой мою шею и говорила, что я тихое, прекрасное и доброе созданіе, и что я вполнѣ обворожила ее.
   -- Вы такъ задумчивы, Эсѳирь,-- говорила она:-- и вмѣстѣ съ чѣмъ такъ веселы.-- Вы дѣлаете такъ много, и дѣлаете все такъ мило, такъ чистосердечно! Мнѣ кажется, что при васъ и въ здѣшнемъ домѣ было бы отрадно!
   О, добренькая, простенькая любимица моей души! Она вовсе не знала, что этими слонами выражала похвалу самой себѣ, и что собственно по добротѣ своей души она видѣла во мнѣ такое множество прекрасныхъ качествъ!
   -- Могу ли я предложить вамъ одинъ вопросъ?-- сказала я, когда, спустя немного, мы обѣ сѣли передъ каминомъ.
   -- Не одинъ, а пятьсотъ, если угодно,-- сказала Ада.
   -- Этотъ вопросъ касается вашего кузена, мистера Джорндиса. Я ему очень, очень много обязана. Не можете ли вы описать мнѣ его наружность?
   Откинувъ назадъ золотистые локоны, Ада устремила на меня свои глазки съ такимъ смѣющимся удивленіемъ, что я сама невольно удивилась, частію ея красотѣ, а частію ея удивленію.
   -- Эсѳирь! вскричала она.
   -- Душа моя!
   -- Вы хотитѣ, чтобъ я описала вамъ наружность моего кузена Джорндиса?
   -- Да; вѣдь я никогда не видѣла его.
   -- Но вѣдь и я никогда не видѣла!-- возразила Ада.
   -- Неужели это и въ самомъ дѣлѣ правда?
   Да, да, она дѣйствительно еще ни разу не видѣла мистера Джорндиса. Какъ ни была молода Ада при кончинѣ своей матери, но очень хорошо помнила слезы, выступившія на глаза умирающей, когда она говорила о немъ, когда говорила о его благородномъ, великодушномъ характерѣ, которому должно ввѣряться болѣе всего земного,-- и Ада ввѣрялась ему. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ мистеръ Джорндисъ написалъ своей кузинѣ "безъискусственное, правдивое письмо", какъ выражалась Ада, въ которомъ извѣщалъ о распоряженіяхъ относительно насъ и упоминалъ, что "это распоряженіе излечитъ современемъ нѣкоторыя раны, нанесенныя несчастной тяжбой въ Верховномъ Судѣ". Ада отвѣчала на это выраженіемъ душевной признательности за его предложеніе. Ричардъ также получилъ подобное письмо и также послалъ на него подобный отвѣтъ. Онъ видѣлъ мистера Джорндиса разъ,-- но одинъ только разъ, пять лѣтъ тому назадъ, въ Винчестерской школѣ. Въ кабинетѣ канцлера, въ то время, когда Ада и Ричардъ стояли передъ каминомъ, облокотясь на экранъ, и когда я впервые встрѣтилась съ ними, Ричардъ говорилъ Адѣ, что въ его воспоминаніи мистеръ Джорндисъ сохранился, какъ "тучный, краснощекій мужчина". Вотъ все, что могла передать мнѣ Ада о личносты ея кузена.
   Это описаніе до такой степени углубило меня въ размышленіе, что Ада уже давно заснула, а я все еще оставалась передъ каминомъ, мечтая и уносясь воображеніемъ въ Холодный Домъ, снова мечтая и снова уносясь воображеніемъ такъ далеко, что всѣ событія минувшаго дня казалось мнѣ, какъ будто совершались когда-то очень, очень давно. Не знаю, гдѣ именно блуждали мои мысли въ то время, когда легкій ударъ въ дверь нашей комнатки снова привелъ ихъ въ надлежащій порядокъ.,
   Я тихо отворила дверь и увидѣла тамъ миссъ Джэллиби, которая, съ изломанной свѣчей, поставленной въ изломанный подсвѣчникь, въ одной рукѣ, и каменной чашечкой для варенаго яйца въ другой, дрожала отъ холода.
   -- Спокойной ночи!-- сказала она, чрезвычайно угрюмо.
   -- Спокойной ночи!-- отвѣчала я.
   -- Могу ли я войти къ вамъ?-- спросила она, весьма поспѣшно, совершенно неожиданно и съ прежней угрюмостью.
   -- Конечно, можете,-- сказала я.-- Но, пожалуйста, не разбудите миссъ Клэръ.
   Она не хотѣла присѣсть, но, ставъ подлѣ камина, безпрестанно обмакивала запачканный чернилами средній палецъ правой руки въ каменную чашечку, въ которой находился уксусъ, и натирала имъ чернильныя брызги и пятна на лицѣ, не переставая въ то же время хмуриться и казаться угрюмою.
   -- Я отъ души желаю этой Африкѣ провалиться!-- сказала она вовсе неожиданно.
   Я хотѣла сдѣлать какое-то возраженіе.
   -- Да, я желаю!-- продолжала она.-- Пожалуйста, миссъ Соммерсонъ, не возражайте. Я презираю, я ненавижу ее. Это какое-то страшное чудовище, отвратительное животное!
   Я сказала ей, что она очень устала, и что мнѣ очень жаль ее. Вслѣдъ за тѣмъ я приложила руку къ ея головѣ и замѣтила, что она очень горяча теперь, но что къ утру это пройдетъ. Миссъ Джэллиби все еще стояла у камина, продолжая хмуриться и бросать на меня сердитые взгляды; ко вдругъ она поставила на полъ каменную чашечку и тихо подошла къ постели, гдѣ лежала Ада.
   -- Она очень хороша!-- сказала миссъ Джэллиби, съ тѣмъ же мрачнымъ видомъ и съ тою же жесткой, непріятной манерой.
   Одной только улыбкой я выразила свое согласіе.
   -- Вѣдь она сирота,-- не правда ли?
   -- Правда.
   -- Однако, я полагаю, она знаетъ кое-что? Вѣроятно, умѣетъ и танцовать и играть на фортепьяно, и пѣть? Умѣетъ говорить по французски, знаетъ географію, и глобусы, и рукодѣлье и... и... рѣшительно все?
   -- Безъ сомнѣнія,-- отвѣчала я.
   -- А я такъ ничего не знаю,-- возразила она.-- Кромѣ одного письма, я ровно ничего не знаю. Я всегда пишу для моей мамы, удивляюсь, право, какъ вамъ не стыдно было войти въ нашъ кабинетъ сегодня и увидѣть, что, кромѣ письма, я ничего другого на смыслю. Какъ это мило съ вашей стороны! А поди-ка, еще считаете себя прекрасными дѣвицами!
   Я видѣла, что бѣдная дѣвушка съ трудомъ удерживала слезы. Не сказавъ ей ни слова, я опустилась на стулъ и стала смотрѣть на нее такъ кротко и съ такимъ участіемъ, какимъ только моя душа могла располагать.
   -- Стыдъ! позоръ!-- сказала она.-- Вы знаете, что это такъ. Позоръ всему дому. Позоръ для всѣхъ дѣтей. Позоръ для меня. Папа мой жалкій человѣкъ, и въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго! Присчилла пьетъ, она постоянно бываетъ пьяна. Большой стыдъ и большая ложь будетъ съ вашей стороны, если скажете, что вы не замѣтили, какъ страшно разило отъ нея виномъ. Когда она прислуживала за столомъ, это было все равно, что въ какомъ нибудь трактирѣ; вы сами знаете, что это правда... вы сами замѣтили это.
   -- Милая моя, я ничего не замѣтила,-- сказала я.
   -- Вы замѣтили,-- сказала миссъ Джэллиби, весьма откровенно вы не смѣете сказать, что не замѣтили. Вы замѣтили.
   -- О, другъ мой,-- сказала я:-- если вы хотите, чтобы я говорила...
   -- Да вѣдь вы же и говорите. Вы сами знаете, что говорите. Нѣтъ, миссъ Соммерсонъ, меня вы не обманете.
   -- Послушайте,-- сказала я: до тѣхъ поръ, пока вы не захотите выслушать меня...
   -- Я не хочу выслушивать васъ.
   -- А мнѣ кажется, что вы хотите выслушать,-- сказала я:-- въ противномъ случаѣ съ вашей стороны было бы весьма неблагоразумно. Я вовсе не знала о томъ, что вы разсказали мнѣ, потому что во время обѣда ваша служанка не подходила ко мнѣ близко; но, во всякомъ случаѣ, я нисколько не сомнѣваюсь въ вашихъ словахъ, и мнѣ очень непріятно слышать ихъ.
   -- Вѣроятно, вы не будете разсказывать объ этомъ другимъ,-- сказала она.
   -- Зачѣмъ же. душа моя? Это было бы очень глупо.
   Миссъ Джэллиби все еще стоила подлѣ кровати и съ тѣмъ же недовольнымъ видомъ нагнулась и поцѣловала Аду. Сдѣлавъ это, она тихо отошла отъ постели и стала подлѣ моего стула. Грудь ея поднималась необыкновенно тяжело, и мнѣ было очень жаль ее; но, несмотря на то, я разсудила за лучшее не говорить съ ней.
   -- Я желала бы лучше умереть!-- сказала она наконецъ.-- Я желаю, чтобы всѣ мы умерли; это было бы для насъ лучше всего.
   Спустя минуту, она упала подлѣ меня на колѣни и, спрятавъ лицо свое въ складкахъ моего платья, съ горячностью просила у меня прощенія и горько плакала. Я утѣшала ее, хотѣла поднять ее; но она сопротивлялась и непремѣнно хотѣла оставаться въ этомъ положеніи.
   -- Вы учили маленькихъ дѣвочекъ,-- сказала она.-- Если-бъ вы могли только выучить меня, я стала бы учиться у васъ! Я такая жалкая, несчастная, но я люблю васъ,-- очень очень люблю.
   Я никакъ не могла убѣдить ее сѣсть подлѣ меня или сдѣлать что нибудь для своего облегченія; наконецъ она рѣшилась только пододвинуть растрепанный стулъ къ тому мѣсту, гдѣ стояла на колѣняхь, сѣла на него и попрежнему скрыла лицо свое въ складкахъ моего платья. Мало по малу, блѣдная, утомленная дѣвушка, стала, засыпать. Я приподняла ея голову такъ, чтобы она могла покоиться на моихъ колѣняхъ, и потомъ прикрыла какъ ее, такъ и себя теплыми платками. Огонь въ каминѣ погасъ, а бѣдная миссъ Джэллиби проспала въ этомъ положеніи передъ каминомъ съ холодной золой въ теченіе всей ночи. Сначала я съ болѣзненными чувствомъ преодолѣвала сонъ и тщетно старалась съ сомкнутыми глазами забыться и потерять изъ виду сцены минувшаго дня. Наконецъ съ медленной постепенностью онѣ становились неясны, неопредѣленны, смутны. Я начинала терять сознаніе о томъ, чья голова покоилась на моихъ колѣняхъ. То казалось мнѣ, что это была Ада, то -- одна изъ моихъ пансіонерокъ, съ которыми я такъ недавно разлучилась, хотя никакъ не могла увѣрить себя, что эта разлука случилась недавно. То представлялось мнѣ, что это была маленькая безумная старушка, утомленная до крайности своими безпрерывными присѣданіями и улыбками, то -- кто нибудь изъ старѣйшихъ и властительныхъ членовъ Холоднаго Дома. Наконецъ ничего и никого не представлялось мнѣ болѣе, и я потеряла всякое сознаніе о своемъ существованіи.
   Близорукій, подслѣповатый день слабо боролся съ туманомъ, когда я открыла глаза мои, чтобы увидѣть наяву грязнолицое маленькое привидѣніе, котораго взоры пристально устремлены были на меня. Это былъ Пипи. Оставивъ свою маленькую кроватку, онъ пробрался въ нашу комнату, въ спальной сорочкѣ и шапочкѣ, и то такой степени перезябъ такъ продрогъ, что зубы его громко стучали.
   

V. Утреннее приключеніе.

   Хотя утро было холодное и сырое и хотя туманъ все казался густымъ и тяжелымъ -- я говорю: казался, потому, что окна нашей комнаты покрыты были такимъ толстымъ слоемъ грязи, что даже и яркое лѣтнее солнце проникало бы сквозь нихъ тусклыми лучами -- но я заранѣе предвидѣла то непріятное положеніе, которое привелось бы испытать намъ, оставаясь въ комнатѣ въ такое раннее время дня, и потому предложеніи, сдѣланное со стороны миссъ Джэллиби выйти изъ дому и прогуляться, показалось мнѣ прекраснымъ, тѣмъ болѣе, что любопытство видѣть Лондонъ сильно подстрекало меня.
   -- Мама нескоро еще встанетъ,-- говорила миссъ Джэллиби:-- и когда встанетъ, то придется ждать завтрака не менѣе часу -- у насъ всегда ужасно мѣшкаютъ. Что касается папа, онъ позавтракаетъ, чѣмъ Богъ пошлетъ и потомъ отправляется въ должность. Онъ даже и не знаетъ того, что по вашему называется настоящимъ завтракомъ. Присчилла съ вечера оставляетъ ему кусокъ хлѣба и немного молока, если только молоко найдется въ нашемъ домѣ. Иногда его совсѣмъ не бываетъ, а если и найдется, то случается, что кошка выпьетъ его ночью. Я только боюсь, что вы очень устали, миссъ Соммерсонъ, и вмѣсто прогулки для васъ, можетъ быть, лучше отдохнуть въ постели.
   -- Я вовсе не устала, душа моя,-- сказала я:-- и очень охотно иду прогуляться.
   -- Если вы увѣрены въ этомъ,-- возразила миссъ Джэллиби:-- такъ я пойду и одѣнусь.
   Ада тоже вызвалась идти вмѣстѣ съ нами и дѣятельно занялись своимъ туалетомь. Не предвидя никакой возможности сдѣлать что нибудь лучшее для Пипи, я предложила ему умыть его и снова уложить спать въ мою постель. Онъ согласился съ этимъ безъ малѣйшаго сопротивленія. Во время умыванья онъ глядѣлъ на меня выпуча глаза, какъ будто никогда онъ не былъ и никогда не будетъ въ теченіе всей своей жизни приведенъ въ такое крайнее изумленіе; въ то же время, онъ казался чрезвычайно жалкимъ, не произносилъ ни одной жалобы и весьма охотно отправился спать, лишь только кончилось умыванье. Сначала я находилась въ крайней нерѣшимости касательно нашей прогулки; я считала этотъ поступокъ за непростительную вольность -- но вскорѣ размыслила, что въ здѣшнемъ домѣ едва ли кто обратить на это вниманіе.
   Среди хлопотъ, которыя надѣлалъ мнѣ Пипи, среди приготовленій къ прогулкѣ и приведенія въ порядокъ туалета Ады, я вскорѣ оправилась отъ непріятнаго чувства, которое тяготило меня послѣ дурно проведенной ночи, и щеки мои покрылись яркимъ румянцемъ.
   Мы спустились въ кабинетъ и увидѣли, что миссъ Джэллиби старалась согрѣться передъ каминомъ, который Присчилла затопляла, съ запачканнымъ до нельзя комнатнымъ подсвѣчникомъ, выбросивъ изъ него сальный огарокъ, для лучшей и скорѣйшей растопки. Какъ въ кабинетѣ, такъ и въ столовой, каждый предметъ оставался въ томъ же самомъ видѣ, въ какомъ находился наканунѣ, и, повидимому, долженъ былъ сохранить этотъ видъ въ теченіе наступившаго дня. Скатерть со стола не снималась, но лежала приготовленною для завтрака. Крошки, пыль и черновыя бумаги встрѣчались на каждомъ шагу. Нѣсколько оловянныхъ кружекъ и молочный кувшинъ висѣли на той самой рѣшеткѣ, гдѣ завязла голова бѣднаго Пипи. Дверь на улицу стояла настежь. Завернувъ за ближайшій уголъ, мы встрѣтили кухарку, которая только что вышла изъ водочной лавочки и утирала себѣ ротъ. Проходя мимо насъ, она сказала, что заходила туда узнать который часъ.
   Еще до встрѣчи съ кухаркой, мы встрѣтили Ричарда, который, на небольшой площадкѣ усердно занимался пляской, стараясь отогрѣть себѣ ноги. Раннее появленіе наше на улицѣ пріятно изумило Ричарда, и онъ съ величайшимъ удовольствіемъ вызвался раздѣлить съ нами прогулку. Вслѣдствіе этого, онъ взялъ на свое попеченіе Аду, а миссъ Джэллиби и я пошли впереди. Здѣсь должно упомянуть, что миссъ Джэллиби снова углубилась въ мрачное расположеніе духа, и, право, я ни подъ какимъ видомъ не рѣшилась бы подумать, что она любитъ меня, еслибъ сама она не призналась въ томъ.
   -- Куда же вы хотите идти?-- спросила она.
   -- Куда нибудь, моя милая,-- отвѣчала я.
   -- Куда нибудь, по моему, все равно, что никуда,-- сказала миссъ Джэллиби и остановилась съ явнымъ выраженіемъ сильной досады.
   -- Во всякомъ случаѣ, надо же идти куда нибудь,-- сказала я.
   И она повела меня впередъ самымъ скорымъ шагомъ.
   -- Мнѣ все равно!-- говорила она -- Можете быть моей свидѣтельницей, миссъ Соммерсонъ. Я говорю вамъ теперь, что мнѣ все равно, что и ни о чемъ не забочусь, ни до чего мнѣ нѣтъ дѣла, но если онъ, съ своимъ лоснящимся костлявымъ лбомъ, будетъ ходить въ вашъ домъ, вечеръ за вечеромъ, до тѣхъ поръ, пока не достигнетъ маѳусаиловскихъ лѣтъ, я и тогда бы ничего ему не сказала. О, если бы вы знали, въ какихъ ословъ превращаютъ себя онъ и моя мама!
   -- Что ты это говорите!-- возразила я, съ видомъ упрека за внезапный эпитетъ и сильное удареніе, которое миссъ Джэллиби нарочно сдѣлала надъ нимъ.-- Не забудьте, вашъ долгъ, какъ дочери...
   -- Позвольте, позвольте, миссъ Соммерсонъ! Не говорите мнѣ о долгѣ дочери, а скажите прежде, исполняетъ ли мама долгъ матери? Мнѣ кажется, она душой и тѣломъ предана публикѣ и Африки. Въ такомъ случаѣ, пусть публика и Африка и оказываютъ ей долгъ дочери: это скорѣе касается до нихъ, это скорѣе ихъ дѣло, а отнюдь не мое. Для васъ это кажется ужасно, какъ я замѣчаю. И прекрасно, дли меня это тоже ужасенъ, для насъ обѣихъ ужасно, и потому мы кончимъ говорить объ этомъ.
   И вмѣстѣ съ этимъ миссъ Джэллиби повлекла меня впередъ быстрѣе прежняго.
   -- Но все же, я снова повторю, пусть онъ приходитъ къ намъ, приходитъ и приходитъ, а я не промолвлю съ нимъ ни слова, и терпѣть его не могу. Если есть въ мірѣ предметъ, который я презираю и ненавижу то это предметъ, о которомъ онъ и мама такъ горячо разсуждаютъ. Меня удивляетъ, какимъ образомъ у камней на мостовой противъ нашего дома достаетъ столько терпѣнія, чтобъ оставаться на мѣстѣ и быть свидѣтелями такихъ несообразностей и безразсудства, какія обнаруживаются во всей этой великолѣпно-звучной нелѣпости и въ распоряженіяхъ моей мама!
   Мнѣ нетрудно было понять, что слова миссъ Джэллиби относились къ мистеру Квэйлю, молодому джентльмену, который являлся вчера послѣ обѣда. Къ счастію, я была избавлена отъ непріятной необходимости продолжать этотъ разговоръ. Ричардъ и Ада, обогнавъ насъ, громко засмѣялись и спросили, не намѣрены ли мы начать правильный бѣгъ въ запуски. Прерванная такимъ образомъ миссъ Джэллиби сдѣлалась безмолвна и шла подлѣ меня съ весьма угрюмымъ видомъ, между тѣмъ какъ я любовалась нескончаемою послѣдовательностью и разнообразіемъ улицъ, множествомъ народа, снующаго взадъ и впередъ мимо насъ, множествомъ телѣгъ, тянувшихся по всѣмъ направленіямъ, любовалась дѣятельными приготовленіями въ магазинахъ, уборкою оконъ блестящими товарами и выметаньемъ на улицу сора, около котораго бродили какія-то странныя созданія въ лохмотьяхъ, стараясь проникнуть своими взорами, не скрывается ли въ немъ булавочекъ или другихъ цѣнныхъ вещицъ.
   -- Скажите на милость, кузина, раздался позади меня веселый голосъ Ричарда:-- кажется, намъ никогда не удалиться отъ Верховнаго Суда! Хотя и другой совершенно дорогой, но мы снова пришли къ мѣсту вчерашней нашей встрѣчи, и, клянусь печатью великаго канцлера, и старая леди здѣсь!
   И въ самомъ дѣлѣ, передъ нами очутилась вчерашняя полоумная старушка: она присѣдала, улыбалась и съ вчерашнимъ видомъ покровительства говорила:
   -- Ахъ, какое счастье! Я снова, вижу несовершеннолѣтнихъ по дѣлу Джорндисъ! Ужъ подлинно, что счастье!
   -- Вы очень рано выходите изъ дому, сударыня,-- сказала я, въ отвѣтъ на ея реверансъ.
   -- Д-д-да! Я обыкновенно гуляю здѣсь очень рано... гуляю передъ тѣмъ, какъ начнется засѣданіе. Это мѣсто довольно уединенное. Здѣсь я привожу въ порядокъ мои мысли для дневныхъ занятій,-- говорила старая леди, чрезвычайно жеманно. Знаете, дли моихъ дневныхъ занятій непремѣнно нужно имѣть огромнѣйшій запасъ здраваго смысла. За правосудіемъ Верховнаго Суда чрезвычайно трудно слѣдить.
   -- Скажите, миссъ Соммерсонъ, кто это?-- прошептала миссъ Джидлиби, прижимая мою руку крѣпче и крѣпче.
   Старушка-леди одарена была, какъ видно, весьма тонкимъ слухомъ. Она въ ту же минуту отвѣчала на шепотъ моей спутницы:
   -- Я, дитя мое, я челобитчица -- такъ называютъ меня въ судѣ. Я челобитчица, къ вашимъ услугамъ. Я имѣю честь регулярно присутствовать въ засѣданіяхъ Верховнаго Суда... такъ себѣ, знаете... съ моими документами. Не имѣю ли я удовольствія говорить еще съ одной изъ юныхъ особъ, участвующихъ въ дѣлѣ Джорндись?-- спросила старая леди, выправляясь отъ слишкомъ низкаго присѣданія и наклоняя голову на бакъ.
   Ричардъ, желая исправить вчерашнее легкомысліе, весьма учтиво объяснилъ, что миссъ Джэллиби не имѣла никакой связи съ нашимъ тяжебнымъ дѣломъ.
   -- Ха! вотъ какъ!-- сказала старая леди.-- Значитъ она не ждетъ суда? Все же она состарѣется... но не будетъ черезчуръ стара. О, нѣтъ, нѣтъ! А знаете ли, вѣдь это садъ Линкольнинскаго Суда. Я называю его своимъ садомъ. Въ лѣтнюю пору здѣсь столько тѣни, что не найдешь въ другой бесѣдкѣ. Птички здѣсь поютъ такъ сладко, сладко! Я провожу здѣсь большую часть лѣтнихъ вакацій. А вы знаете, что эти вакаціи бываютъ чрезвычайно длинны. Неужли вы не знаете?
   Мы отвѣтили, что не знаемъ, и, повидимому отвѣтили сообразно съ ея ожиданіями.
   -- Эти вакаціи тогда кончаются,-- продолжала старая леди:-- когда листья съ деревьевъ падаютъ, и когда не найдется уже больше ни цвѣточка, чтобы дѣлать букеты для великаго канцлера, и тогда шестая печать, о которой упоминается въ Апокалипсисѣ, снова открывается. Сдѣлайте одолженіе, загляните въ мою квартиру. Это послужитъ для меня превосходномъ признакомъ -- вѣрной примѣтой. Юность, надежда и красота очень рѣдко бываютъ у меня. Много прошло времени съ тѣхъ поръ, какъ онѣ не бывали у меня
   Старая леди взяла меня за руку и, уводя меня и миссъ Джэллиби съ собой, кивнула Ричарду и Адѣ, слѣдовать за ной. Я не знала, какъ отказаться отъ этого, и взглядомъ просила Ричарда помочь мнѣ. Но въ то время, какъ Ричардъ, вполовину изумленный и вполовину увлекаемый любопытствомъ и вообще находившійся въ крайнемъ недоумѣніи, обдумывая, какъ бы отдѣлаться отъ старой леди, не оскорбивъ ее, старая леди продолжала тащить насъ впередъ, а Ричардъ и Ада продолжали слѣдовать за нами. Но все это время наша странная путеводительница, съ улыбающейся снисходительностью, увѣряла насъ, что живетъ близехонько.
   Вскорѣ оказалось, что она говорила совершенную истину. Она жила такъ близко отъ мѣста нашей встрѣчи, что мы не успѣли еще привести ее въ пріятное расположеніе, хотя бы на нѣсколько секундъ, какъ она была уже дома. Припустивъ насъ чрезъ небольшія боковыя ворота, старая леди самымъ неожиданнымъ образомъ очутилась вмѣстѣ съ нами въ узкомъ переулкѣ, составляющемъ часть дворовъ и другихъ переулковъ, какъ разъ за стѣною Линкольнинскаго Суда.
   -- Вотъ и квартира моя,-- сказала она.-- Прошу покорно, войдите.
   Она остановилась передъ лавкой, надъ которой находилась вывѣска: Крукъ, складочное мѣсто тряпья и бутылокъ. Подъ этою надписью длинными и тоненькими буквами прибавлялось: Крукъ, продавецъ морскихъ принадлежностей. Съ одной стороны окна была выставлена картина, изображающая красную бумажную фабрику, подлѣ которой стояла телѣга, и изъ нея выгружали огромнѣйшій запасъ мѣшковъ съ старыми тряпками. Съ другой стороны выглядывалъ билетъ: здѣсь покупаются кости. Далѣе другой билетъ: здѣсь покупается кухонная старая посуда. Потомъ еще билетъ: здѣсь покупается старое желѣзо. Потомъ еще: здѣсь покупается старая бумага. Потомъ еще: здѣсь покупается старое платье мужское и дамское. Короче сказать, въ этой лавкѣ, повидимому, все покупалось, но ничего не продавалось. Все окно заставлено было безчисленнымъ множествомъ грязной стеклянной посуды, какъ-то винныхъ бутылокъ, бутылокъ изъ-подъ ваксы, аптекарскихъ стклянокъ, бутылокъ изъ подъ имбирнаго пива и содовой воды, банокъ изъ подъ пикулей и чернильныхь стклянокь. Упомянувъ о послѣднихъ, я должна сказать, что лавка Крука во множествѣ маленькихъ подробностей прямо показывала, что находится въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ присутственнымъ мѣстомъ. Коллекція чернильныхъ стклянокъ была въ особенности велика. На наружной сторонѣ дверей висѣла небольшая, ежеминутно угрожающая паденіемъ полочка, загруженная истасканными, оборванными старинными томами, украшенными бумажными ярлычкомъ, съ надписью: Книги законовъ, каждая по девяти пенсовъ. Нѣкоторыя изъ надписей, замѣченныхъ мною, была написаны красивымъ приказнымъ почеркомъ, подобнымъ тому, какой я видѣла на бумагахъ въ конторѣ Канджа и Карбоя и письмахъ, которыя такъ долго получала отъ этой фирмы. Между ними одна, написанная тѣмъ же почеркомъ, въ особенности обращала на себя вниманіе: она не имѣла никакой связи съ торговыми оборотами лавки, но служила простымъ объявленіемъ, что почтенный человѣкъ сорока-пяти лѣтъ желаетъ заняться перепискою бумагъ и обѣщаетъ исполнить порученную ему работу красивымъ почеркомъ и съ возможною поспѣшностью: адресоваться въ магазинъ мистера Крука, на имя Немо. На другой половинкѣ двери развѣшено было множество подержанныхъ мѣшковъ, синихъ и красныхъ. Почти при самомъ входѣ въ лавку, лежали груды старыхъ хрупкихъ пергаментныхъ свитковъ, и полинялыхъ, съ загнутыми временемъ уголками, приказныхъ бумагъ. Мнѣ представлялось, что всѣ ржавые ключи, которые сотнями валялись въ грудахъ стараго желѣза, принадлежали нѣкогда къ замкамъ дверей или крѣпкихъ сундуковъ въ адвокатскихъ конторахъ. Связки ветошекъ, накиданныхъ на одну изъ чашекъ и около чашки деревянныхъ вѣсовъ, на концѣ рычага которыхъ не находилось ни малѣйшей тяжести, составляли, повидимому, изорванныя мантіи и другія принадлежности судейской одежды. Въ дополненіе всей картины, оставалось только представить себѣ, какъ прошепталъ Ричардъ Адѣ и мнѣ, когда мы стояли у самаго входа въ лавку, не рѣшаясь двинуться впередъ,-- оставалось только представить себѣ, что кости, сваленныя въ уголъ въ одну страшную груду и какъ нельзя лучше очищенныя отъ мясистыхъ частицъ, были кости кліентовъ! Погода все еще была туманная и совершенно затемнялась стѣной Линкольнинскаго Суда, перехватывающей свѣтъ дневной на разстояніи отъ окна лавки не болѣе трехъ ярдовъ, а потому мы бы ничего не увидѣли внутри лавки безъ помощи зажженнаго фонаря, который переносился съ одного мѣста на другое какимъ-то старикомъ въ очкахъ и въ мохнатой шапкѣ. Повернувшись случайно къ дверямъ, онъ увидѣлъ насъ. Это былъ старикъ невысокаго роста, съ синевато-мертвеннымъ морщинистымъ лицомъ; его голова утопала въ его плечахъ, и изъ груди его вылеталъ бѣлый паръ, какъ будто внутри ея происходилъ пожаръ. Его грудь, подбородокъ и брови до того покрывались бѣлыми, какъ будто подернутыми инеемъ волосами и морщиноватой кожей, что отъ пояса и до головы онъ казался старой каряжиной, прикрытой выпавшимъ снѣгомъ.
   -- Хе, хе!-- сказалъ старикъ, приближаясь къ дверямъ.-- Вы, вѣрно, продаете что нибудь?
   Весьма натурально мы отступили назадъ на нѣсколько шаговъ и взглянули на нашу проводницу, которая всячески старалась открыть наружную дверь дома ключомъ, вынутымъ ею изъ кармана, и мистеръ Ричардъ сказалъ теперь, что такъ какъ мы уже имѣли удовольствіе узнать, гдѣ она живетъ, то на этотъ разъ должны проститься съ ней, тѣмъ болѣе, что срокъ нашей прогулки кончился. Но не такъ легко было проститься съ ней, какъ мы предполагали. Она такъ причудливо и такъ убѣдительно умоляла насъ войти хоть на минуточку и взглянуть на ея квартиренку, и, убѣжденная въ томъ, что появленіе наше въ ея комнатѣ послужило бы вѣрнымъ признакомъ къ перемѣнѣ ея счастія, она такъ сильно влекла меня за собой, что мнѣ, да и всѣмъ другимъ, больше ничего не оставались, какъ только согласиться. Я полагаю, что всѣхъ насъ, болѣе или менѣе, подстрекало любопытство, и, наконецъ, когда старикъ лавочникъ присоединилъ свои просьбы къ просьбамъ старушки, говоря намъ: "Ну, что же, угодите старухѣ! Вѣдь это займетъ у васъ не больше минуты! Войдите, войдите! Пройдите черезъ лавку, ужь если уличная дверь не отпирается!",-- мы окончательно рѣшились войти, ободряемые откровеннымъ смѣхомъ Ричарда и вполнѣ полагаясь на его защиту.
   -- Это, извольте видѣть, Крукъ -- домовый хозяинъ,-- сказала старушка, представляя насъ владѣтелю дома и оказывая ему величайшую честь такимъ снисхожденіемъ.-- Между здѣшними сосѣдями онъ слыветъ подъ именемъ великаго канцлера, я его лавка называется Верховнымъ Судомъ. Я вамъ скажу, это человѣкъ весьма эксцентричный... чрезвычайно странный... о, увѣряю васъ, чрезвычайно странный!
   Вмѣстѣ съ этимъ она сильно потрясла головой и постучала пальцемъ по лбу, стараясь дать намъ понятъ, чтобы мы были добры и извинили его странности.
   -- Я вамъ скажу, вѣдь онъ того немного... ну, знаете, того... сумас...-- сказала старая леди, съ выраженіемъ сознанія въ собственномъ своемъ достоинствѣ.
   Старикъ подслушалъ эти слова и громко засмѣялся.
   -- Что правда, то правда!-- сказалъ онъ, освѣщая впереди нашу дорогу. Меня дѣйствительно зовутъ здѣсь великимъ канцлеромъ, а лавку мою Верховнымъ Судомъ! А какъ вы думаете, почему намъ дали эти названія?
   -- Вотъ ужь, право, не знаю!-- сказалъ Ричардъ весьма безпечно.
   -- Видите ли почему,-- возразилъ старикъ, внезапно остановившись и повернувшись къ намъ лицомъ:-- они... Хе, хе!.. Да какіе чудные волосы-то! Вотъ прелесть, такъ прелесть! У меня въ подвалѣ три мѣшка биткомъ набиты дамскими волосами; но между ними не найдется ни одного волоска такого прелестнаго, такого драгоцѣннаго! Какой цвѣтъ, какая густота, какая мягкость!
   -- Все это прекрасно, мой добрый другъ!-- сказалъ Ричардъ, крайне недовольный тѣнь, что старикъ, взявъ одинъ изъ локоновъ Ады, перепускалъ его въ своей желтой рукою.-- Вы можете восхищаться этимъ, какъ восхищается каждый изъ насъ, отнюдь не позволяя себѣ вольности.
   Старикъ бросилъ на Ричарда быстрый, проницательный взглядъ, отклонившій мое вниманіе отъ Ады, которая въ эту минуту, возбуждаемая страхомъ и стыдливымъ смущеніемъ, была, такъ прекрасна, что даже блуждающее вниманіе старой леди сосредоточилось на ней. Но когда Ада вступилась за старика и со смѣхомъ сказала, что нисколько не оскорблялась этимъ поступкомъ, а напротивъ, гордилась такимъ истиннымъ, неподдѣльнымъ восхищеніемъ, мистеръ Крукъ также внезапно спрятался въ самого себя и съежился, какъ за минуту передъ этимъ выскочилъ изъ себя и выпрямился.
   -- Вы видите, какое множество самыхъ разнообразныхъ предметовъ находится здѣсь,-- снова началъ старикъ, поднимай кверху фонарь, для лучшаго освѣщенія своего магазина:-- видите, какое ихъ множество! И всѣ они, какъ думаютъ мои сосѣди (которые, къ слову сказать, ровно ничего не знаютъ), обречены мною гніенію и разрушенію; вотъ поэтому-то и дали такое названіе мнѣ и моему магазину. У меня, какъ вы видите, огромнѣйшій запасъ старинныхъ пергаментныхъ свертковъ и бумагъ. Я, какъ видите, люблю таки и ржавчину, и плесень, и паутины. У меня все то рыба, что попадаетъ въ мои сѣти. Мнѣ трудно разстаться съ тѣмъ, что я уже однажды залучилъ къ себѣ (такъ по крайней мѣрѣ думаютъ мои сосѣди; да, впрочемъ, къ слову сказать, что смыслятъ эти сосѣди? ровно ничего!); что было разъ поставлено на мѣсто, того я и пальцемъ не трону... терпѣть не могу подметанья, убиранья, чищенья и холенья. Вотъ почему я получилъ такое названіе. Впрочемъ, мнѣ до этого и нужды нѣтъ. Пускай себѣ, что хотятъ, то и говорить. Когда мой благородный и ученый собратъ открываетъ засѣданіе въ Линкольнинискомъ Судѣ, я каждое засѣданіе хожу туда повидаться съ нимъ. Онъ не замѣчаеть меня; но я такъ его замѣчаю. Между нами нѣтъ большого различія. Мы оба роемся въ пыли, плѣсени и ржавчинѣ. Хе! Леди Джэнъ, поди сюда!
   При этомъ огромная сѣрая кошка спрыгнула съ ближайшей полки къ нему на плечо, и мы всѣ вздрогнули отъ внезапнаго испуга.
   -- Хе, хе! леди Джэнъ. Покажи-ка имъ, какъ ты умѣешь царапаться... Ха, хе! разорви, разорви это, миледи!-- сказалъ мистеръ Крукъ.
   Сѣрая кошка соскочила на полъ и вцѣпилась своими тигровыми когтями въ связку ветоши съ такимъ пронзительнымъ, ужаснымъ визгомъ, что при первыхъ звукахъ его, мнѣ показалось, что волосы на моей головѣ становятся дыбомъ.
   -- Она во всякое время готова сдѣлать это же самое съ каждымъ, на кого укажу,-- сказалъ старикъ.-- Надобно замѣтить вамъ, что, между прочими обыкновенными предметами, я собираю и кошачьи шкурки: по этому-то случаю Миледи и завелась въ моемъ домѣ. А у нея прекрасная шкурка, вы сами это видите; однакожъ, я не рѣшился содрать ее, хотя это и не совсѣмъ-то согласно съ моимъ обыкновеніемъ.
   Въ это время онъ провелъ насъ черезъ всю свою лавку и въ задней стѣнѣ ея отворилъ маленькую дверь, выходившую на общее крыльцо. Когда онъ стоялъ у этой двери, положивъ свою руку ни рукоятку замка, старушка-леди, до выхода изъ лавки, граціозно замѣтила ему:
   -- Благодарю васъ, Крукъ, благодарю. Вы поступили прекрасно, жаль только, что долго задержали насъ. Молодые мои друзья очень торопится; да и у меня нѣтъ лишняго времени: черезъ нѣсколько минутъ наступитъ пора, когда мнѣ должно отправляться въ судъ. А вы знаете, что дорогіе мои гости тоже участвуютъ въ судѣ: они находятся у него подъ опекой по дѣлу Джорндисъ.
   -- Джорндисъ!-- сказалъ старикъ, принимая изумленный видъ.
   -- Да, Джорндисъ и Джорндисъ. Самая огромнѣйшая тяжба, Крукъ!-- возразила его квартирантка.
   -- Хе, хе!-- воскликнулъ старикъ, тономъ, выражающимъ изумленіе, и въ то же время болѣе прежняго выпучилъ вой глаза.-- Вотъ оно что! Скажите на милость!
   Онъ до такой степени пораженъ былъ этимъ открытіемъ и съ такимъ любопытствомъ глядѣлъ на насъ, что Ричардъ рѣшился наконецъ сказать ему:
   -- По всему видно, мистеръ Крукъ, что тяжбы, которыми занимается вашъ благородный и ученый собратъ, другой великій канцлеръ, сильно безпокоятъ васъ.
   -- Да,-- отвѣчалъ старикъ весьма разсѣянно:-- по всему видно, что такъ! Поэтому... значитъ васъ зовутъ...
   -- Ричардъ Карстонъ.
   -- Карстонъ, повторилъ онъ, медленно откладывая какъ это имя на одинъ изъ своихъ костлявыхъ пальцевъ, такъ и другія, которыя онъ упоминалъ, на другіе пальцы:-- такъ, такъ. Въ этой тяжбѣ запутано имя и миссъ Барбари, и имя Клэръ, и имя Дэдлокъ... не такъ ли?
   -- Помилуйте!-- сказалъ Ричардъ, обращаясь къ Адѣ и ко мнѣ,-- да онъ знаетъ объ этой тяжбѣ чуть ли не больше настоящаго великаго канцлера!
   -- А что вы думаете!-- возразилъ старикъ, медленно оставляя свою разсѣянность.-- Конечно, знаю! Томъ Джорндисъ -- вы, вѣроятно, извините мою простоту; впрочемъ, надобно вамъ сказать, что въ Судѣ только и знали его подъ этимъ именемъ, и что онъ былъ извѣстенъ тамъ точь-въ-точь, какъ и она (слегка кивая при этихъ словахъ на свою постоялицу) -- Томъ Джорндись частенько захаживалъ сюда. Во время тяжбы своей онъ какъ-то свыкся съ безпокойной привычкой бродить по нашему кварталу, заходить къ нашему брату лавочникамъ. Онъ чуть-чуть было не наложилъ руки на себя, вотъ на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ теперь молоденькая барышня,-- то есть рѣшительно чуть-чуть не наложилъ.
   Признаюсь, мы слушали старика съ неизъяснимымъ ужасомъ.
   -- Я намъ скажу, какъ это было. Онъ, извольте видѣть, вошелъ въ эту дверь,-- говорилъ старикъ, медленно показывая пальцемъ воображаемую дорогу, по которой проходилъ Томь Джорндисъ:-- а надобно вамъ сказать, что всѣ сосѣди задолго еще говорили, что рано или поздно, а онъ непремѣнно что нибудь да сдѣлаетъ надъ собой; ну, такъ извольте видѣть, въ тотъ самый день, какъ онъ убилъ себя, вошелъ онъ въ эту дверь, дошелъ до скамеечки, которая стояла вонъ на этомъ мѣстѣ, сѣлъ на нее и попросилъ меня принесть ему кружку вина... Конечно, вы можете представить себѣ, что въ ту пору я былъ человѣкомъ куда какъ моложе теперешняго. "Знаешь, Крукъ, сказалъ онъ мнѣ: -- сегодня я сильно разстроенъ: слѣдствіе по моей тяжбѣ снова началось, и мнѣ кажется, что дѣло мое рѣшится гораздо раньше, чѣмъ можно ожидать". Я себѣ на умѣ -- "нѣтъ ужъ, думаю, нельзя его оставить одного", и потому уговорилъ его отправиться въ таверну, а это было такъ близехонько, что стоило только перейти нашъ переулокъ. Онъ согласился. Я проводилъ его, заглянулъ въ окно и увидѣлъ, что онъ преспокойно усѣлся подлѣ камина, между многими другими джентльменами. Не успѣлъ я вернуться домой, какъ вдругъ раздался выстрѣлъ, и отголосокъ его загрохоталъ вонъ за этой стѣной Лникольнинскаго Суда. Я назадъ; сосѣди выбѣжали на улицу, и насъ человѣкъ двадцать въ одинъ голось прокричали, что это "Томъ Джорндисъ рѣшилъ свое дѣло!"
   Старикъ замолчалъ, пристально взглянувъ сначала на насъ, потомъ на фонарь, погасилъ въ нсмъ огонь и заперъ его.
   -- Кажется, не нужно досказывать моимъ слушателямъ, что догадка наша совершенно оправдалась... Зе, зе! Не нужно, я думаю, говорить о томъ, какъ въ тотъ же вечеръ всѣ сосѣди толпой ввалились въ судъ, въ которомъ производилось слѣдствіе по тяжбѣ Джорндиса! Не нужно говорить о томъ, какъ благородный и ученый собратъ мой и вся его собратія рылись, по обыкновенію, въ пыли и плесени и старались показывать видъ, какъ будто они вовсе и не слышали о несчастномъ событіи, какъ будто они... Ну да что тутъ толковать! Если они и слышали о немъ, такъ, право, пользы то въ томъ было бы ровно ничего!
   Румянецъ на щекахъ Ады совершенно исчезъ, да и Ричардъ былъ едва ли менѣе блѣденъ. Судя по своему собственному внутреннему волненію, хотя я не участвовала въ тяжбѣ Джорндисъ, я нисколько не удивлялась, что принять въ наслѣдство тяжбу со всѣми слѣдствіями,-- тяжбу, оставлявшую въ умахъ множества людей такія страшныя воспоминанія, служило сильнымъ ударомъ для сердецъ столь неопытныхъ и чуждыхъ еще житейскихъ треволненій. Кромѣ того, меня безпокоило и другое обстоятельство, что печальный разсказъ этотъ какъ нельзя болѣе примѣнялся къ положенію бѣднаго, полоумнаго созданія, которое завело насъ сюда. Однако, въ крайнему моему изумленію, старушка-леди, по видимому, оставалась совершенно равнодушною къ разсказу и снова сдѣлалась нашей путеводительницей по лѣстницѣ, стараясь, съ снисходительностью болѣе превосходнаго созданія къ слабостямъ обыкновеннаго смертнаго, убѣдить насъ окончательно, что хозяинъ дома, въ которомъ она квартировала, былъ "немного... знаете того... сумас..."
   Старушка-леди помѣщалась въ самыхъ верхнихъ предѣлахъ зданія, въ довольно просторной комнатѣ, изъ оконъ которой виднѣлась частъ кровли Линкольнинскаго Суда. Повидимому, эта-то кровля и послужила ей первоначально самой главной побудительной причиной избрать своей резиденціей такое высокое мѣсто. Ей, говорила старушка, представлялась возможность смотрѣть на это мѣсто даже ночью, а особливо при лунномъ свѣтѣ. Ея комната была опрятна; зато въ ней оказывался весьма, весьма большой недостатокъ въ мебели. Въ этомъ отношеніи я замѣтила однѣ только необходимыя принадлежности. На стѣнахъ налѣплено было нѣсколько картинокъ изъ книгъ, нѣсколько портретовъ какихъ-то канцлеровъ и адвокатовъ, между которыми висѣло съ полдюжины ридикюлей и мѣшковъ женскаго рукодѣлья; но въ нихъ, по словамъ старушки-леди, "хранились документы". Въ каминѣ не было видно ни угля, ни золы, и, кромѣ того, я нигдѣ не замѣтила ни одного предмета изъ женскаго костюма. ни малейшихъ признаковъ признаковъ какой нибудь пищи. На полкѣ открытаго шкафа стояло нѣсколько тарелокъ, нѣсколько чашекъ и т. п.; но всѣ онѣ были сухи и пусты. Окинувъ взоромъ всю комнату, мнѣ показалось, что угнетенная наружность владѣтельницы этой комнаты внушала къ себѣ состраданіе гораздо болѣе прежняго.
   -- Вы оказали мнѣ величайшую честь своимъ посѣщеніемъ,-- сказала наша бѣдная хозяйка, придавая словамъ своимъ особенную нѣжность.-- Очень, очень много обязана я за это доброе предзнаменованіе. Конечно, моя квартира весьма уединенная; но, принимая въ разсчетъ необходимость присутствовать въ Верховномъ Судѣ, я должна стѣснять себя. Я прожила здѣсь много лѣтъ. Дни мои я провожу въ судѣ, а вечера и ночи здѣсь. И, знаете ли, я нахожу, что ночи бываютъ какъ-то особенно длинны: сплю я мало, а думаю очень много. Такое состояніе, безъ всякаго сомнѣнія, неизбѣжно для того, кто имѣетъ дѣло. Мнѣ очень жаль, что не могу предложить вамъ шоколаду. Я ожидаю рѣшенія моего дѣла въ самомъ непродолжительномъ времени, и тогда, надѣюсь, хозяйство мое приметъ обширные размѣры. Въ настоящую пору я нисколько не стѣсняюсь, признаться наслѣдникамъ Джорндисъ (но по секрету), что иногда нахожусь въ большомъ затрудненіи поддерживать свою наружность прилично порядочной леди... Часто случалось мнѣ испытывать здѣсь холодъ, часто случалось испытывать состояніе несноснѣе холода. Но, впрочемъ, кому какая нужда до этого!.. Пожалуста извините меня, что я распространяюсь о такихъ ничтожныхъ предметахъ.
   Вмѣстѣ съ этимъ она отдернула часть занавѣски, скрывавшей длинное, низенькое окно, пробитое въ скатѣ кровли, и обратила наше вниманіе на множество птичьихъ клѣтокъ; а въ нѣкоторыхъ изъ нихъ сидѣло по нѣскольку птицъ. Это были жаворонки, коноплянки и щеглята,-- по крайней мѣрѣ штукъ двадцать.
   -- Я завела этихъ маленькихъ созданій,-- сказала она:-- съ цѣлью, которую наслѣдники Джорндиса весьма легко поймутъ -- съ цѣлью выпустить ихъ,-- но не раньше того, какъ состоится рѣшеніе моего дѣла. Да-а, не раньше! Знаете ли, я сомнѣваюсь, доживетъ ли хоть одна изъ нихъ до окончанія дѣла; а надобно вамъ сказать, они всѣ еще молоды. Это убійственно,-- не правда ли?
   Хотя старушка-леди отъ времени до времени обращалась къ намъ съ вопросами, но, повидимому, вовсе не ожидала на нихъ отвѣтовъ; она дѣлала это какъ будто по привычкѣ, какъ будто въ комнатѣ, кромѣ ея, никого больше не было.
   -- Въ самомъ дѣлѣ,-- продолжала она: -- я положительно сомнѣваюсь,-- увѣряю васъ, мнѣ не дождаться поры, когда дѣло мое приведется въ порядокъ и вскроется шестая, или великая печать.-- Я сомнѣваюсь, что доживу до той поры; мнѣ все думается, что наступитъ день, когда найдутъ въ этой комнатѣ мой окоченѣлый трупъ такъ точно, какъ я находила уже множество труповъ этихъ птичекъ!
   Ричардъ, отвѣчая на выраженіе сострадательныхъ взоровъ Ады, тихо и незамѣтно положилъ на каминъ нѣсколько денегъ, и вслѣдъ затѣмъ мы всѣ приблизились къ клѣткамъ, показывая видъ, что хочемь разсмотрѣть птичекъ.
   -- Я не могу позволить имъ нѣтъ слишкомъ много,-- сказала старушка-леди, потому что -- вамъ покажется страннымъ, но это такъ -- потому что умъ мой приходитъ въ какое-то смутное состояніе отъ одной мысли, что онѣ поютъ въ то время, какъ я должна слѣдить за ходомъ дѣла моего въ Судѣ. А вы знаете, что умъ мой постоянно долженъ быть свѣтелъ! Въ другое время я скажу вамъ, какъ онѣ зовутся у меня,-- въ другой разъ... не теперь... А сегодня, въ день такого счастливаго предзнаменованія, онѣ будутъ пѣть сколько имъ угодно... будутъ пѣть въ честь юности (улыбка и реверансъ), въ честь надежды (еще улыбка и реверансъ) и въ честь красоты (еще улыбка и реверансъ). Итакъ, мы дадимъ имъ полюбоваться свѣтомъ.
   Птички начали порхать и чиликать.
   -- Я не могу открыть окна для нихъ (комната была совершенно закупорена, и это шло къ ней какъ нельзя лучше),-- не могу потому, что кошка, которую вы видѣли внизу -- ее зовутъ леди Дженъ давно уже точитъ на нихъ свои зубки. Она по цѣлымъ часамъ караулитъ ихъ на самомъ краю парапета. Если бы вы знали, какъ трудно держать ее подальше отъ моихъ дверей.
   І'дѣ-то по сосѣдству раздался звонъ часовъ: онъ напомнилъ бѣдному созданію, чтѣ уже половина десятаго, и для приведенія къ концу нашего визита сдѣлалъ такъ много, что сами мы ни подъ какимь видомъ не могли бы сдѣлать того. Старушка-леди торопливо схватила свой мѣшокъ съ документами, который по приходѣ въ комнату былъ положенъ на столъ, и потомъ спросила, не отправляемся ли мы въ Судъ. Получивъ отъ насъ отрицательный отвѣтъ и увѣреніе въ томъ, что мы ни подъ какимъ видомъ не задерживаемъ ее, она отворила дверь, съ намѣреніемъ проводить насъ внизъ.
   -- Съ такимъ счастливымъ предзнаменованіемъ мнѣ необходимѣе обыкновеннаго должно явиться въ Судъ до прихода канцлера,-- сказала она: -- быть можетъ, онъ вспомнитъ о моемъ дѣлѣ прежде всего, у меня даже есть предчувствіе, что онъ непремѣнно напомнить о немъ прежде всѣхъ другихъ дѣлъ.
   Въ то время, какъ мы спускались съ лѣстницы, она вдругъ остановились, чтобы сказать намъ шопотомъ, что весь домъ этотъ наполненъ страннымъ хламомъ, который владѣтель дома покупалъ поштучно и ни за что теперь не хочетъ продавать,-- "но это происходитъ оттого, что онъ немного, знаете того... съумас..." Это было сказано въ верхнемъ этажѣ. Но она сдѣлала еще остановку въ среднемъ этажѣ и молча указала намъ на мрачную дверь.
   -- Здѣсь живетъ другой постоялецъ,-- произнесла она шопотомъ, въ поясненіе своего указанія: -- какой-то переписчикъ. Ребятишки изъ здѣшняго квартала говорятъ, что онъ продалъ себя нечистой силѣ. Я, право, не могу понять, къ чему онъ продавалъ себя: на что могли понадобиться ему деньги! Тс!
   Повидимому, она не довѣряла своему шепоту и полагала, что, при всей ея осторожности, постоялецъ могъ услышать ее. Повторивъ еще разъ "тс", она пошла впереди насъ на ципочкахъ, какъ будто опасаясь, что самые звуки ея шаговъ обнаружаютъ постояльцу то, что она говорила.
   Проходя мимо лавки къ выходу на улицу тѣмъ же самымъ путемъ, который служилъ намъ входомъ въ этотъ домъ, мы увидѣли, что старикъ стоялъ передъ отверстіемъ, сдѣланнымъ въ полу, и укладывалъ въ него множество свертковъ грязной бумаги. Онъ весьма усердно занимался этой работой, потому что потъ крупными каплями выступалъ у него на лбу. Въ рукѣ его находился кусокъ мѣлу, которымъ, при каждой отдѣльно спущенной внизъ пачкѣ или сверткѣ грязной бумаги, онъ ставилъ на деревянной панели крючковатые знаки.
   Ричардъ, Ада, миссъ Джэллиби и старушка-леди прошли мимо него безъ остановки. Но когда я только что сравнялась съ нимъ, онъ дотронулся до моей руки, сдѣлавъ знакъ, чтобы я остановилась, и мѣломъ написалъ на стѣнѣ букву Д. написалъ страннымъ образомъ, начавъ выводить ее съ правой стороны и нагнувъ ее на лѣвую. Буква заглавная и не печатная, но точь-въ-точь такая, какую палисадъ бы каждый изъ писцовъ конторы Кэнджа и Карбоя.
   -- Понимаете ли, что я написалъ?-- спросилъ онъ, бросивъ на меня проницательный взглядъ.
   -- Разумѣется,-- отвѣчала я,-- Ясно какъ день, что это буква.
   -- А какая именно?
   -- Буква Д.
   Бросивъ на меня еще взглядъ и взглядъ на уличную дверь, онъ стеръ эту букву, вмѣсто нея поставилъ ж (но на этотъ разъ не заглавное) и спросилъ.
   -- А это какая буква?
   Я отвѣчала ему. Онъ стеръ и эту, замѣнилъ ее буквой о и снова обратился ко мнѣ съ тѣмъ же вопросомъ. Перемѣна буквъ продолжалась быстро, до тѣхъ поръ, пока изъ всѣхъ ихъ вмѣстѣ составилось слово "Джорндисъ", хотя на стѣнѣ не оставалось и слѣдовъ писанныхъ буквъ.
   -- Ну, что я написалъ?-- спросилъ онъ.
   Я сказала ему, онъ расхохотался и потомъ съ такими же странными пріемами и съ той же быстротой, приступилъ писать по-одиночкѣ другія буквы, изъ которыхъ образовались слова: "Холодный Домь". Съ изумленіемъ я прочитала и эти слова; и старикъ снова разсмѣялся.
   -- Хе, хе!-- сказалъ онъ, положивъ въ сторону мѣлъ.-- Видите, миссъ, какъ я умѣю писать! Не забудьте, это писано на память: я отъ роду не учился ни читать, ни писать.
   Лицо его приняло такое непріятное выраженіе, и его кошка такъ злобно поглядывала на меня, какъ будто я была кровной родней пернатымъ затворницамъ, и мнѣ становилось такъ неловко, что когда Ричардъ появился въ дверяхъ лавки, то какъ будто камень отвалился отъ моего сердца.
   -- Миссъ Соммерсонъ,-- сказалъ Ричардъ: -- надѣюсь, что вы не трактуете о продажѣ вашихъ волосъ. Сохрани васъ Богъ отъ этого! Трехъ мѣшковъ весьма достаточно для мистера Крука.
   Я не теряла ни минуты пожелать мистеру Круку добраго утра и, присоединясь къ подругамъ, ожидавшимъ меня на улицѣ, вмѣстѣ съ ними простилась съ старушкой-лэди, которая съ величайшей церемоніей надѣляла насъ своими благословеніями и возобновила вчерашнія свои увѣренія отказать въ духовной всѣ свои помѣстья мнѣ и Адѣ. До окончательнаго нашего выхода изъ этого квартала, мы оглянулись назадъ и увидѣли, что мистеръ Крукъ стоилъ на порогѣ своей лавки и сквозь очки глядѣлъ на насъ; на плечѣ его сидѣла кошка, пушистый хвостъ которой торчалъ на сторонѣ его мохнатой шапки какъ высокій султанъ.
   -- Это настоящее утреннее приключеніе въ Лондонѣ!-- сказалъ Ричардъ, со вздохомъ.-- Ахъ, кузина, кузина, если бы вы знали, какое тяжелое, какое непріятное чувство пробуждаетъ во мнѣ слово Судъ!
   -- И для меня это слово также непріятно и всегда было непріятно, съ тѣхъ поръ, какъ я начинаю его помнить, возразила Ада.-- Меня очень печалитъ мысль, что мнѣ суждено быть врагомъ, какимъ я не считаю себя,-- врагомъ множества родственниковъ и другихъ лицъ, и что они, въ свою очередь, должны быть моими врагами, за которыхъ я не считаю ихъ, и что всѣ мы должны губить другъ друга, не зная вовсе, какимъ образомъ и зачѣмъ,-- и, наконецъ, въ теченіе всей нашей жизни находиться другъ у друга къ постоянномъ подозрѣніи и въ постоянномъ раздорѣ. Вѣдь справедливость должна же гдѣ нибудь существовать, а между тѣмъ не страннымъ ли это покажется, что ни одинъ еще честный и правдивый судья, при всемъ своемъ желаніи, не могъ отыскать ея въ теченіе всѣхъ этихъ лѣтъ.
   -- Да, кузина, очень странно!-- сказалъ Ричардъ.-- Вся эта разорительная, медленная шахматная игра кажется, чрезвычайно странною. Видѣть этотъ судъ, какъ мы видѣли его вчера,-- видѣть его спокойствіе въ неправильной игрѣ и подумать о жалкой участи пѣшекъ на шахматной доскѣ -- право, моей головѣ и сердцу моему становится и тяжело и больно. Голова болитъ отъ удивленія почему это творится такимъ образомъ, если люди не глупцы и не бездѣльники; а сердцу тяжело отъ одной мысли, что эти же самые люди легко могутъ сдѣлаться тѣми и другими. Но во всякомъ случаѣ, Ада... могу ли я называть васъ Адой?
   -- Безъ всякаго сомнѣнія можете, кузенъ Ричардъ!
   -- Во всякомъ случаѣ, Ада, Судъ не произведетъ на насъ своего дурного вліянія. Благодаря нашему доброму родственнику, мы, къ счастью, встрѣтились другъ съ другомъ, и теперь этотъ судъ не въ силахъ разлучить насъ.
   -- Надѣюсь, ничто не разлучитъ насъ, кузенъ Ричардъ,-- тихо произнесла Ада.
   Миссъ Джэллиби сжала мою руку и въ то же время бросила на меня выразительный взглядъ. Я отвѣчала ей улыбкой, и остальная часть прогулки прошла какъ нельзя пріятнѣе.
   Спустя полчаса послѣ нашего прибытія появилась мистриссъ Джэллиби, а въ теченіе слѣдующаго часа въ столовую появлялись одинъ за другимъ предметы, составляющіе необходимую принадлежность всякаго завтрака. Я нисколько не сомнѣвалась, что мистриссъ Джэллиби ложилась на ночь спать, и что въ свое время оставила ночное ложе, но по наружнымъ признакамъ нельзя было замѣтить, чтобы она снимала свое платье. Во время завтрака она была очень занята: утренняя почта доставила ей тяжелую корреспонденцію касательно Борріобула-Ха, а это обстоятельство предвѣщало. по ея словамъ, хлопоты на цѣлый день. Дѣти рѣзвились и на оборванныхъ ножонкахъ своихъ, которыя и безъ того уже служили аттестатомъ ихъ шалостей, клали новыя замѣтки своихъ подвиговъ. Пипи пропадалъ цѣлыхъ полтора часа и былъ приведенъ, наконецъ, съ Ньюгетскаго рынка полицейскимъ стражемъ. Равнодушіе, которое мистриссъ Джэллиби сохраняла какъ во время его отсутствія, такъ и при его возвращеніи въ семейный кружокъ, изумило насъ всѣхъ.
   Завтракъ кончился и мистриссъ Джэллиби дѣятельно принялась диктовать своей Кадди, а Кадди быстро погружаться въ то чернильное состояніе, въ которомъ мы застали ее наканунѣ. Въ часъ пополудни за нами пріѣхала открытая коляска и телѣга за нашимъ багажомъ. Мистриссъ Джэллиби обременила насъ множествомъ напоминаній о себѣ своему доброму другу мистеру Джорндису; Кадди оставила свою работу. Въ коридорѣ она поцѣловала меня и, утирая слезы и кусая перо, смотрѣла съ лѣстницы за нашимъ отъѣздомъ. Пипи -- я съ удовольствіемъ могу сказать -- спалъ въ это время и избавилъ насъ отъ лишнихъ ощущеній горести, неизбѣжной при разлукѣ (предположенія мои, что онъ убѣжалъ къ Ньюгетскому рынку отыскивать меня, имѣли свою основательность); прочія дѣти вѣшались позади нашего экипажа. Проѣзжая мимо двора Тавія, мы съ состраданіемъ и безпокойствомъ увидѣли, какъ всѣ они разсыпались по поверхности этого двора.
   

VI. Совершенно дома.

   День значительно прояснился и, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ коляска паша двигалась къ западу, все еще продолжалъ выяснивать. Мы проѣхали, озаренные солнечнымъ свѣтомъ, по свѣжему воздуху, удивляясь болѣе и болѣе протяженію улицъ, великолѣпію магазиновъ, обширной торговлѣ и толпамъ народа, которыхъ прекрасная погода, по видимому, вызвала на улицу, какъ собраніе пестрыхъ цвѣтовъ. Но вотъ мы начали оставлять удивительный городъ и проѣзжать по его предмѣстьямъ, которыя, на мой взглядъ, сами по себѣ могли бы составить довольно обширный городъ; наконецъ снова выбрались на настоящую загородную дорогу, съ ея вѣтряными мельницами, съ ея скирдами сѣна, съ мильными столбами, съ вагонами фермеровъ, съ запахомъ сѣна, съ вывѣсками, качающимися отъ вѣтра, и колодами для водопоя,-- съ ея деревьями, полями и живыми изгородами. Для насъ было восхитительно видѣть впереди зеленѣющій ландшафтъ, а назади -- огромную столицу; и когда вагонъ, запряженный парой прекрасныхъ лошадей, въ красныхъ сѣточкахъ на головахъ и съ звучными колокольчиками на шеяхъ, прошелъ мимо насъ съ своей музыкой, мнѣ кажется, что въ ту минуту мы всѣ трое готовы были вторить звукамъ этихъ колокольчиковъ: такое отрадное вліяніе производило на насъ все окружающее,
   -- Вся эта дорога живо напоминаетъ мнѣ моего тёзку Виттингтона, сказалъ Ричардъ: -- и этотъ вагонъ составляетъ окончательный штрихъ въ картинѣ. Ало! что это значитъ?
   Мы остановились; въ тоже время остановился и вагонъ. Вмѣстѣ съ этой остановкой и музыка вагона измѣнилась и перешла въ нѣжное брянчанье, разсыпавшееся отъ времени до времени дробью серебристыхъ звуковъ колокольчика, когда которая нибудь изъ лошадей махала головой или отряжалась.
   -- Нашъ ямщикъ все время поджидалъ этого вагонщика, сказалъ Ричардъ: -- и вотъ вагонщикъ подходитъ теперь къ намъ.... Добрый день, пріятель!
   Вагонщикъ стоялъ у дверецъ нашей коляски.
   -- Что за странная вещь! прибавилъ Ричардъ, внимательно осматривая человѣка.-- Посмотрите, Ада, у него на шляпѣ выставлено ваше имя!
   На его шляпѣ находились имена всѣхъ насъ. За ленточкой были заткнуты три небольшія записки: одна -- на имя Ады, другая -- на имя Ричарда, и третья -- на мое. Вагонщикъ, прочитавъ сначала надпись, передалъ каждую записку прямо по адресу. На вопросъ Ричарда, отъ кого онѣ посланы, вагонщикъ отвѣчалъ отрывисто: "отъ господина, сэръ", и, надѣвъ шляпу, которая была похожа на мягкій тазъ, хлопнулъ бичемъ, пробудилъ свою музыку, и мелодическіе звуки ея стали долетать до насъ слабѣе и слабѣе.
   -- Чей это вагонъ? не мистера ли Джорндиса? спросилъ Ричардъ нашего ямщика.
   -- Точно такъ, сэръ, отвѣчалъ ямщикъ.-- Отправляется въ Лондонъ.
   Мы распечатали записки. Каждая изъ нихъ была дупликатомъ другой и заключала въ себѣ слѣдующія слова, написанныя четкимъ и красивымъ почеркомъ:
   "Я ожидаю, мои милые, нашей встрѣчи весьма спокойно, и при этомъ случаѣ не желалъ бы видѣть принужденія ни съ той, ни съ другой стороны. Вслѣдствіе такого желанія, предъувѣдомляю васъ, что мы встрѣтимся какъ старые друзья, и о прошедшемъ не должно быть помину. Для васъ это будетъ служить весьма вѣроятнымъ, а для меня -- совершеннымъ облегченіемъ, и потому съ любовью къ вамъ остаюсь
   "Джонъ Джорндисъ."
   Быть можетъ, я болѣе моихъ спутниковъ имѣла причины изумляться такому посланію, потому что мнѣ до сихъ поръ не представлялось случая выразить свою благодарность тому, кто въ теченіе столь многихъ лѣтъ былъ моимъ благодѣтелемъ и моей единственной въ мірѣ опорой. Мнѣ никогда еще не приводилось подумать о томъ, буду ли я въ состояніи выразить всю мою признательность, которая слишкомъ глубоко лежала въ моемъ сердцѣ. Только теперь я начала думать и обдумывать о томъ, какимъ образомъ я встрѣчусь съ нимъ не поблагодаривъ его, и чувствовала, что исполнить это будетъ чрезвычайно трудно.
   Въ душѣ Ричарда и Ады полученныя записки пробудили одинаковое ощущеніе. Сами не зная почему, они убѣждены были, что выраженіе благодарности за какое бы то ни было благодѣяніе будетъ непріятно для ихъ кузена Джорндиса, и что, во избѣжаніе подобныхъ объясненій, онъ согласится прибѣгнуть къ самымъ страннымъ средствамъ и уверткамъ,-- онъ даже готовъ будетъ убѣжать отъ нихъ. Ада слабо припоминала слова своей матери, переданныя ей во время ранняго ея дѣтства, что когда, при одномъ необыкновенно великодушномъ и щедромъ съ его стороны поступкѣ, Ада отправилась къ нему на домъ поблагодарить его, онъ случайно увидѣлъ изъ окна, какъ она подходила къ дверямъ, въ ту же минуту вышелъ черезъ заднее крыльцо и въ теченіе трехъ мѣсяцевъ никто не зналъ, куда онъ дѣвался. Разговоръ нашъ на одну и ту же тему развивался болѣе и болѣе; онъ занималъ насъ въ теченіе цѣлаго дня, и о другомъ мы почти ни о чемъ не говорили, а если и случалось переходить на другой предметъ, то очень скоро возвращались къ прежнему. Мы старались отгадать, какую наружность имѣлъ домъ мистера Джорндиса; доѣхавъ до него, увидимъ ли мы мистера Джорндиса сейчасъ же послѣ нашего пріѣзда, или спустя нѣкоторое время, о чемъ онъ будетъ говорить съ нами, и что будемъ мы отвѣчать ему. Обо всемъ этомъ мы судили, догадывались, дѣлали свои заключенія и повторяли это снова и снова.
   Дорога была очень тяжела для лошадей, но тропинка для пѣшеходовъ находилась въ самомъ хорошемъ состояніи; и потому мы выходили изъ коляски и пѣшкомъ поднимались на вершины горъ. Намъ такъ нравилась эта прогулка, что мы продолжали ее достигнувъ возвышенія, гдѣ дорога снова становилась ровною и гладкою. Въ Бэрнетѣ насъ ожидала новая смѣна лошадей. Лошадей этихъ только что передъ нами накормили, и намъ нужно было подождать; вслѣдствіе этого мы снова сдѣлали прогулку, и довольно длинную, по широкому полю, ознаменованному какой-то кровопролитной битвой, и гуляли до тѣхъ поръ, пока коляска не догнала насъ. Эти прогулки до такой степени замедляли нашу поѣздку, что коротенькій день совершенно прошелъ, и длинная ночь наступила задолго передъ тѣмъ, какъ намъ пріѣхать въ Сентъ-Альфансъ, близъ котораго, какъ намъ извѣстно было, находился Холодный Домъ.
   Въ это время мы испытывали такое нетерпѣніе, такое душевное волненіе, что когда коляска наша прыгала и стучала но каменной мостовой старинной улицы, Ричардъ признался, что чувствовалъ безразсудное желаніе воротиться назадъ. Съ наступленіемъ ночи задулъ рѣзкій вѣтеръ и сдѣлался морозъ, такъ что Ада, которую Ричардъ съ величайшей заботливостью укуталъ, и я дрожали съ головы до ногъ. Когда, обогнувъ уголъ, коляска наша выѣхала за городъ, и когда Ричардъ сказалъ намъ, что ямщикъ, который обнаруживалъ состраданіе къ нашему такъ высоко настроенному нетерпѣнію, оглядывается и киваетъ головой, мы приподнялись въ коляскѣ на ноги (Ричардъ поддерживалъ Аду, изъ опасенія, чтобъ она не упала) и старались открыть взорами, на открытомъ пространствѣ, освѣщенномъ сіяніемъ звѣздъ, мѣсто нашего назначенія. На вершинѣ холма, возвышавшагося впереди, мерцалъ огонекъ. Указавъ бичемъ на этотъ огонекъ и воскликнувъ: "Вонъ Холодный Домъ!", ямщикъ, несмотря, что дорога шла въ гору, пустилъ лошадей въ галопъ, и онѣ помчали насъ съ такой быстротой, что изъ подъ колесъ поднималось облако страшной пыли, которое осыпало насъ будто брызгами изъ подъ колесъ водяной мельницы. Огонекъ то скрывался отъ нашихъ взоровъ и опять открывался, то снова прятался и снова появлялся; наконецъ мы повернули въ аллею и вскорѣ примчали къ тому мѣсту, гдѣ тотъ же самый огонекъ свѣтилъ уже довольно ярко. Онъ находился въ окнѣ -- такъ по крайней мѣрѣ казалось намъ въ темнотѣ ночи -- стариннаго дома, съ тремя шпицами на кровлѣ лицевого фасада и съ полу-циркульнымъ подъѣздомъ, ведущимъ къ порталу. Вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ мы остановились, раздался звонъ колокольчика, и среди звуковъ его, звонко разливавшихся по тихому воздуху, среди отдаленнаго лая нѣсколькихъ собакъ, среди яркой полосы свѣта, вырывавшагося изъ открытыхъ дверей, среди клубовъ пару, поднимавшагося съ усталыхъ лошадей, и при усиленномъ біеніи нашихъ сердецъ, мы вышли изъ коляски въ сильномъ смущеніи.
   -- Ада, душа моя! Эсѳирь, моя милая! здравствуйте, здравствуйте! Какъ я радъ, что вижу васъ!... Рикъ, еслибъ въ эту минуту у меня была еще рука, я подалъ бы ее тебѣ!
   Джентльменъ, произносившій эти слова, чистымъ, звучнымъ гостепріимнымъ голосомъ, одной рукой обнялъ станъ Ады, а другой -- мой, цаловалъ насъ съ отеческой нѣжностью и наконецъ провелъ черезъ залу въ уютную комнатку, озаренную яркимъ, красноватымъ свѣтомъ пылающаго камина. Здѣсь онъ снова поцаловалъ насъ и, освободивъ свои руки, посадилъ меня и Аду другъ подлѣ друга на софу, нарочно придвинутую поближе къ камину. Я чувствовала, что если бы въ эту минуту мы стали стѣснять себя, онъ въ одну секунду убѣжалъ бы отъ насъ.
   -- Теперь, Рикъ, твоя очередь, сказалъ онъ: -- моя рука свободна теперь. Одно слово отъ чистаго сердца замѣняетъ хорошую рѣчь. Я отъ души, отъ всей души радъ видѣть тебя. Будь здѣсь совершенно какъ дома и прежде всего обогрѣйся.
   Ричардъ съ чувствомъ уваженія и искренности, явно выражавшимся на его лицѣ, сжалъ его руку обѣими руками и сказалъ (хотя и съ нѣкоторою горячностью, которая сильно тревожила меня: я одного только и боялась теперь, что, при малѣйшей съ нашей стороны опрометчивости, мистеръ Джорндисъ внезапно исчезнетъ):
   -- Вы очень добры, сэръ! Мы чрезвычайно много обязаны вамъ.
   Вмѣстѣ съ этимъ Ричардъ положилъ свою шляпу и пальто и подсѣлъ къ камину.
   -- Теперь скажите, понравилась ли вамъ эта поѣздка и понравилась ли вамъ мистриссъ Джэллиби? сказалъ мистеръ Джорндисъ, обращаясь къ Адѣ.
   Въ то время, какъ Ада отвѣчала на этотъ вопросъ, я взглянула (не считаю за нужное говорить, съ какимъ любопытствомъ взглянула я) на лицо мистера Джорндиса. Это было пріятное, умное, одушевленное лицо, быстро отражающее на себѣ всѣ малѣйшія движенія души; въ волосахъ его просвѣчивала серебристая просѣдь. По моему мнѣнію, лѣта его скорѣе приближались къ шестидесяти, а не къ пятидесяти; но, несмотря на то, онъ имѣлъ прямой станъ, мужественную осанку и крѣпкое тѣлосложеніе. Съ самой той минуты, какъ онъ заговорилъ съ нами, его голосъ отзывался въ душѣ моей знакомыми звуками, которыхъ я не могла опредѣлить; но вслѣдъ за тѣмъ что-то особенное, выразительное въ его манерѣ, какое-то особенно пріятное выраженіе въ его глазахъ въ ту же минуту напомнили мнѣ джентльмена, съ которымъ, шесть лѣтъ тому назадъ, въ незабвенный день моего отъѣзда въ Ридингъ, я встрѣтилась въ дилижансѣ. Я была увѣрена, что это былъ тотъ самый джентльменъ. Вовсю жизнь мою я неиспытывала такого страха, какъ при этомъ открытіи, потому что мистеръ Джорндисъ уловилъ мой взоръ и, по видимому, читая въ немъ мои сокровенныя мысли, бросилъ на дверь такой выразительный взглядъ, что я невольнымъ образомъ подумала, что мы тотчасъ лишимся его.
   Какъ бы то ни было, мнѣ пріятно сказать, что онъ остался на мѣстѣ и спросилъ мое мнѣніе о мистриссъ Джэллиби.
   -- Она слишкомъ занята африканскимъ дѣломъ, сэръ, отвѣчала я.
   -- Благородно! возразилъ мистеръ Джорндисъ.-- Но вы отвѣчаете мнѣ словами Ады. (Мимоходомъ сказать, я вовсе не слышала, что отвѣчала ему Ада.) У васъ у всѣхъ какъ я вижу, на умѣ совсѣмъ другое.
   -- Ваша правда, сэръ, сказала я, взглянувъ на Ричарда и Аду, которые взорами умоляли меня отвѣчать за нихъ.-- Мы думали, что мистриссъ Джэллиби, при своихъ занятіяхъ, сдѣлалась немного безпечна къ своему семейству.
   -- Ну, опять срѣзала! вскричалъ мистеръ Джорндисъ.
   Это восклицаніе снова встревожило меня.
   -- Однако, я опять вамъ скажу, что мнѣ хотѣлось бы знать ваше настоящее мнѣніе, моя милая. Почемъ вы знаете, быть можетъ, я отправилъ васъ туда именно съ этой цѣлью.
   -- Мы полагаемъ, сэръ, сказала я, съ замѣтной нерѣшимостью: -- мы полагали, сэръ, что всего справедливѣе начать съ семейныхъ обязанностей, и что если на эти обязанности смотрятъ сквозь пальцы и пренебрегаютъ ими, то другія и подавно не будутъ служить для нихъ замѣной.
   -- Маленькіе Джэллиби, сказалъ Ричардъ, являясь мнѣ на помощь:-- находятся.... извините, сэръ, но я долженъ употребить болѣе сильное выраженіе.... они находятся въ самомъ жалкомъ положеніи.
   -- Ну, такъ и есть! она правду говоритъ, сказалъ мистеръ Джорндисъ, весьма торопливо.-- Вѣтеръ дуетъ восточный.
   -- Вѣтеръ былъ сѣверный, когда мы ѣхали сюда, замѣтилъ Ричардъ.
   -- Любезный мой Рикъ, сказалъ мистеръ Джорндисъ, поправляя въ каминѣ огонь: -- я готовъ побожиться, что вѣтеръ или уже сдѣлался, или хочетъ сдѣлаться восточнымъ. Я всегда испытываю непріятное ощущеніе, лишь только вѣтеръ начинаетъ задувать съ востока.
   -- Вѣроятно, это слѣдствіе ревматизма, сэръ? сказалъ Ричардъ.
   -- Я самъ то же думаю, Рикъ. Я даже увѣренъ, что это ревматизмъ. Итакъ, маленькіе Джэллиби.... да нѣтъ, насчетъ вѣтра мнѣ что-то не вѣрится.... такъ маленькіе Джэллиби находятся въ самомъ.... ахъ, Боже мой! такъ и есть: непремѣнно восточный вѣтеръ! сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   Произнося эти слова, онъ раза три и, но видимому, безъ всякой цѣли прошелся по комнатѣ. Въ одной рукѣ держалъ онъ маленькую кочергу, а другой приглаживалъ волосы, выражая на кроткомъ лицѣ своемъ досаду въ одно и то же время такую странную и такую милую, что, мнѣ кажется, при этомъ мы уже не пугались, но приходили въ восторгъ, котораго не выразить никакими словами. Онъ подалъ одну руку Адѣ, а другую мнѣ, и, приказавъ Ричарду взять свѣчу, приготовился вывести насъ изъ этой комнаты, какъ вдругъ повернулся назадъ, и мы снова остались на своихъ мѣстахъ".
   -- Такъ эти маленькіе Джэллиби... Развѣ вы не могли... развѣ... ну, какъ вы думаете, еслибъ вдругъ на нихъ посыпался дождь въ видѣ конфектъ или треугольныхъ пирожковъ съ малиновымъ вареньемъ, или что нибудь въ этомъ родѣ! сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- О, кузенъ!... начала было Ада, довольно поспѣшно.
   -- Ну, вотъ это такъ, моя милочка. Я люблю, когда зовутъ меня кузеномъ. Еще бы лучше было, еслибъ ты сказала: кузенъ Джонъ.
   -- Я вамъ вотъ что скажу, кузенъ Джонъ!... снова начала было Ада и громко разсмѣялась.
   -- Ха, ха! Вотъ это мило, прекрасно! сказалъ мистеръ Джорндисъ, съ величайшимъ удовольствіемъ.-- Это звучитъ необыкновенно какъ натурально. Ну, что же ты скажешь, душа моя?
   -- А то, что для нихъ выпалъ дождь гораздо лучше этого: для нихъ сахарный дождь замѣнялся самой Эсѳирью."
   -- Это какъ такъ? сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Что же сдѣлала для нихъ Эсѳирь?
   -- Вотъ что... я сейчасъ разскажу вамъ все, кузенъ Джонъ, сказала Ада, сложивъ свои ручки на его рукѣ и кивая мнѣ головкой, потому что въ это время я сдѣлала ей знакъ, чтобы она не говорила обо мнѣ.-- Эсѳирь съ перваго разу подружилась съ ними. Эсѳирь няньчила ихъ, убаюкивала, умывала и одѣвала, разсказывала имъ сказки, удерживала ихъ отъ шалостей, покупала имъ игрушки (Моя милая, добрая Ада! послѣ того, какъ отъискался бѣдный Пипи, я прогулялась съ нимъ и купила для него одну только оловянную лошадку!).... и вотъ еще что, кузенъ Джонъ: она утѣшала бѣдную Каролину, старшую дочь мистриссъ Джэллиби...и еслибъ вы знали, какъ она заботлива была ко мнѣ, какъ мила и какъ любезна!... Нѣтъ, нѣтъ, пожалуста, Эсѳирь, не возражай! ты сама знаешь, что это правда!
   Признательная любимица души моей нагнулась ко мнѣ, поцаловала меня и потомъ, взглянувъ въ лицо кузена, смѣло сказала ему:
   -- Во всякомъ случаѣ, кузенъ Джонъ, я хочу, я должна благодарить васъ за подругу, которую вы подарили мнѣ.
   При этихъ словахъ я чувствовала, будто Ада нарочно возбуждала желаніе въ своемъ кузенѣ убѣжать отъ насъ. Однакожь, онъ не убѣгалъ.
   -- Какъ ты давича сказалъ, Рикъ, откуда дуетъ вѣтеръ? спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Съ сѣвера; но это было, когда мы ѣхали сюда.
   -- Ты сказалъ правду. Восточнаго вѣтра совсѣмъ теперь нѣтъ. Это моя ошибка. Пойдемте же мои милые, пойдемте: посмотрите ваше новое жилище, вашъ домъ.
   Это былъ одинъ изъ тѣхъ очаровательно-неправильныхъ домовъ, гдѣ вы поднимаетесь и спускаетесь по ступенькамъ изъ одной комнаты въ другую, гдѣ передъ вами являются еще комнаты, въ то время, какъ вы полагали, что уже больше не увидите ихъ; гдѣ встрѣчаете еще обильный запасъ маленькихъ гостиныхъ и коридоровъ, между которыми неожиданно встрѣчаете еще маленькія сельскія комнатки, съ жалюзями въ окнахъ, сквозь которыя пробиваются плющъ и яркая зелень. Моя комната, первая изъ предстоящихъ для нашего осмотра, имѣла именно вотъ эту наружность, съ прибавленіемъ къ ней потолка изъ стрѣльчатаго свода, отъ котораго являлось такое множество угловъ, какого впослѣдствіи я никакимъ образомъ не могла насчитать, и камина, вымощеннаго вокругъ чистыми бѣлыми изразцами, въ каждомъ изъ которыхъ пылающій въ каминѣ огонекъ отражался въ миніатюрномъ видѣ. Изъ этой комнаты вы спускаетесь по двумъ ступенькамъ и входите въ очаровательную маленькую гостиную, выходившую въ цвѣточный садъ. Этой комнатѣ предназначено было принадлежать отнынѣ мнѣ и Адѣ. Изъ этой гостиной, по тремъ ступенькамъ, вы поднимаетесь въ спальню Ады, съ прекраснымъ венеціанскимъ окномъ, изъ котораго представлялся плѣнительный видъ (впрочемъ, во время нашего осмотра за окнами представлялся одинъ только непроницаемый мракъ, подъ сводомъ темно-голубого, усѣяннаго звѣздами неба). Въ просвѣтѣ окна находилось углубленіе, и въ немъ устроено было мѣсто для сидѣнья; но это мѣсто замѣчательно тѣмъ, что, не вставая съ него, посредствомъ пружины, не одна, но три прелестныхъ Ады, въ одинъ моментъ, могли бы исчезнуть изъ этой комнаты и очутиться въ самомъ миніатюрномъ кабинетѣ, Изъ спальни Ады вы вступаете въ небольшую галлерею, съ которой соединялись другія парадныя комнаты (между прочимъ, всего только двѣ), и чрезъ нее, по маленькой лѣстницѣ, съ отлогими ступенями, вы входите въ пріемную залу. Но еслибъ, вмѣсто того, чтобъ выйти изъ комнаты Ады въ коридоръ, вы вздумали вернуться въ мою комнату и изъ нея подняться на нѣсколько ступенекъ по извилистой лѣстницѣ, которая совершенно неожиданно отдѣлялась отъ главной лѣстницы, вы заблудились бы въ коридорахъ, между катками и шкафами, треугольными столиками и настоящимъ индѣйскимъ стуломъ, который вмѣстѣ съ тѣмъ служилъ и софой, и сундукомъ, и кроватью.... короче сказать, стулъ этотъ имѣлъ сходство съ чѣмъ-то среднимъ между бамбуковымъ остовомъ крошечнаго зданія и огромнѣйшей птичьей клѣткой, и который привезенъ былъ изъ Индіи неизвѣстно кѣмъ и когда. Изъ этихъ коридоровъ вы входите въ комнату Ричарда, которая частію была библіотека, частію гостиная и частію спальня; вообще, можно сказать, что она имѣла видъ комфортабельнаго соединенія множества комнатъ. Изъ комнаты Ричарда, перейдя еще одинъ коридоръ, вы вступали въ простую комнату, гдѣ почивалъ мистеръ Джорндисъ круглый годъ съ открытымъ окномъ. Кромѣ кровати, въ ней не было никакой другой мебели; да и самая кровать стояла на самой серединѣ, для того, чтобы, въ строгомъ смыслѣ слова, спать на чистомъ воздухѣ. Въ небольшой комнаткѣ, примыкавшей къ этой спальнѣ, была устроена холодная ванна, изъ которой вы еще разъ входите въ коридоръ, гдѣ находились заднія лѣстницы, и гдѣ звуки скребницы, которою чистили лошадей, крики: "стой! сюда! вотъ такъ!" и стукъ лошадиныхъ копытъ о булыжную мостовую долетали до васъ изъ конюшенъ, вѣроятно, находившихся въ весьма близкомъ разстояніи. А еслибъ изъ той же спальни мистера Джорндиса вы вышли въ другую дверь (надобно замѣтить, что въ каждой комнатѣ находилось по крайней мѣрѣ двое дверей) и спустились бы по какимъ нибудь шести-семи ступенькамъ, то снова явились бы въ пріемной залѣ и стали бы изумляться тому, какимъ образомъ вы снова очутились въ немъ или въ какія двери выходили изъ него.
   Мебель, скорѣе старинная, чѣмъ старая, какъ и самый домъ, отличалась пріятной иррегулярностью. Спальня Ады была вся въ цвѣтахъ: цвѣты на ситцахъ и шпалерахъ, на бархатѣ, на гарусномъ шитьѣ и на парчѣ двухъ массивныхъ, жосткихъ, нѣкогда парадныхъ стульевъ, поставленныхъ, вмѣстѣ съ двумя другими маленькими стульями, по обѣ стороны камина. Наша гостиная была зеленая. По стѣнамъ ея, въ рамкахъ за стекломъ и безъ стеколъ, развѣшено было множество удивительныхъ и удивленныхъ птицъ, которыя, выпуча глаза, смотрѣли изъ своихъ рамокъ,-- однѣ -- на настоящую форель подъ стекляннымъ колпакомъ, такую коричневую и блестящую, какъ будто она была облита соусомъ, другія -- на смерть капитана Кука, а самая большая часть изъ нихъ -- на весь процессъ приготовленія въ Китаѣ чаю, изображенный китайскими артистами. Въ моей комнатѣ находились гравюры овальной формы, изображающія эмблемы мѣсяцевъ,-- какъ, напримѣръ, іюнь изображался дамами, собирающими сѣно, въ платьяхъ съ коротенькими таліями и огромныхъ шляпкахъ, туго подвязанныхъ подъ самымъ подбородкомъ, а октябрь -- нобльменами въ штиблетахъ, указывающими треугольными шляпами на церковный шпицъ отдаленной деревни. Портреты, въ половину роста, рисованные карандашемъ, наполняли весь домъ; но они въ токомъ безпорядкѣ были разсѣяны по комнатамъ, что брата молодого офицера, висѣвшаго въ моей спальнѣ, я нашла въ китайскомъ кабинетѣ, а убѣленная сѣдинами старушка -- повтореніе премиленькой молоденькой невѣсты, съ цвѣткомъ на груди, висѣвшей тоже въ моей комнатѣ, находилась въ столовой. Вмѣсто того повѣшены были: старинная гравюра временъ королевы Анны, изображающая четырехъ ангеловъ, въ вѣнкахъ, съ нѣкоторымъ затрудненіемъ поднимающихъ на небо какого-то джентльмена, и шитье но канвѣ, представлявшее какое-то смѣшеніе плодовъ и заглавныхъ буквъ всей азбуки. Вся прочая движимость, начиная отъ гардеробныхъ шкафовъ до стульевъ, столовъ, занавѣсей, зеркалъ, даже до булавочныхъ подушекъ и хрустальныхъ флакончиковъ, представляла то же самое разнообразіе. Всѣ комнаты ни въ чемъ больше не согласовались между собой, какъ въ одной только удивительной опрятности и чистотѣ и въ значительномъ запасѣ розовыхъ листьевъ и душистой лавепды, и въ особенности въ ящикахъ комодовъ, гдѣ всего удобнѣе помѣщался этотъ запасъ. Таковы были первыя впечатлѣнія, произведенныя на насъ Холоднымъ Домомъ, съ его окнами, изъ которыхъ вырывался яркій свѣтъ, смягчаемый въ нѣкоторыхъ мѣстахъ занавѣсями, съ его пылающимъ каминомъ, отрадной теплотой и комфортомъ, съ его гостепріимными звуками, долетавшими до насъ изъ отдаленныхъ комнатъ и говорившими о приготовленіяхъ къ обѣду, съ лицомъ его великодушнаго хозяина,-- лицомъ, озареннымъ неподдѣльной радостью и отражавшимъ это чувство на все, съ чѣмъ встрѣчались наши взоры, и, наконецъ, легкимъ гуломъ только что задувшаго вѣтра, уныло, но вмѣстѣ съ тѣмъ пріятно вторившимъ всему, что мы слышали.
   -- Я очень радъ, что мой домъ понравился вамъ, сказалъ мистеръ Джорндисъ, по возвращеніи нашемъ въ комнату Ады.-- Въ немъ нѣтъ лишняго, правда; но, надѣюсь, что этотъ уголокъ довольно комфортабеленъ и будетъ еще комфортабельнѣе подъ вліяніемъ такихъ свѣтлыхъ, юношескихъ взоровъ. Однако, вамъ остается всего полчаса до обѣда. Здѣсь вы никого не увидите, кромѣ одного прекраснѣйшаго созданія въ свѣтѣ -- одного ребенка.
   -- Радуйся, Эсѳирь! и здѣсь есть дѣти! сказала Ада.
   -- Пожалуйста вы не сочтите этого созданія въ буквальномъ смыслѣ за ребенка, продолжалъ мистеръ Джорндисъ.-- Относительно возраста его нельзя назвать ребенкомъ: онъ уже взрослый мужчина и лѣтами своими едва ли не старше меня; но, по простотѣ своей, по свѣжести чувствъ своихъ, по энтузіазму и вполнѣ непритворной неспособности ко всѣмъ мірскимъ дѣламъ, онъ настоящій ребенокъ.
   Мы чувствовали, что это лицо должно быть очень интересно.
   -- Онъ знакомъ съ мистриссъ Джэллиби, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Онъ музыкантъ, то есть музыкантъ въ душѣ, хотя и могъ бы быть музыкантомъ на самомъ дѣлѣ; онъ артистъ, и тоже въ душѣ, хотя могъ бы быть артистомъ на самомъ дѣлѣ. Вообще онъ человѣкъ съ большими дарованіями и плѣнительными манерами. Онъ былъ несчастливъ въ своихъ дѣлахъ, несчастливъ въ своемъ призваніи и, наконецъ, несчастливъ въ своемъ семействѣ; но его нисколько не тревожитъ это: онъ настоящій ребенокъ!
   -- Вы, кажется, сказали, что онъ имѣлъ своихъ дѣтей? спросилъ Ричардъ.!
   -- Да, Рикъ, имѣлъ, съ полдюжины и даже больше.... почти дюжину, такъ по крайней мѣрѣ я долженъ полагать. Но онъ нисколько не заботился о нихъ,-- да и могъ ли онъ? Нужно было, что бы кто нибудь о немъ позаботился. Вѣдь я сказалъ вамъ, что онъ самъ ребенокъ! отвѣчалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Но, позвольте спросить, заботились ли о себѣ хоть сколько нибудь его дѣти? спросилъ Ричардъ.
   -- Въ этомъ отношеніи я предоставляю тебѣ самому сдѣлать заключеніе, сказалъ мистеръ Джорндисъ, и выраженіе лица его вдругъ приняло недовольный видъ.-- Дѣти Гарольда Скимполя, какъ и всякаго бѣднаго человѣка, не получили приличнаго образованія, а между тѣмъ, такъ или иначе, успѣли, однако же, шагнуть нѣсколько впередъ.... Что это, неужели вѣтеръ снова повернулъ къ востоку? да, да, я чувствую, что повернулъ.
   Ричардъ сдѣлалъ замѣчаніе, что Холодный Домъ построенъ на такомъ мѣстѣ, которое совершенно открыто для сѣвернаго вѣтра.
   -- Да, дѣйствительно открыто, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Безъ всякаго сомнѣнія, это и есть главная причина моего безпокойства насчетъ вѣтра, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Ужь одно названіе "Холодный Домъ" ясно говоритъ, что онъ открытъ для сѣвернаго вѣтра.... Однако, намъ, кажется, съ тобой по пути: такъ пойдемъ же вмѣстѣ!
   Наше имущество, заранѣе отправленное изъ Лондона, прибыло сюда до нашего пріѣзда, и мнѣ предстояло посвятить моему туалету всего нѣсколько минутъ. Окончивъ его, я занялась приведеніемъ въ порядокъ моего мірского достоянія, какъ вдругъ въ комнату мою вошла служанка (не та, которой назначено было находиться при Адѣ, но которой я еще не видѣла) и въ небольшой коробочкѣ принесла двѣ связки ключей, съ маленькими ярлычками на каждомъ.
   -- Это для васъ, миссъ, сказала она.
   -- Для меня? спросила я.
   -- Точно такъ, миссъ.-- Это ключи отъ домашняго хозяйства.
   Вмѣсто отвѣта на лицѣ моемъ выразилось крайнее изумленіе, тѣмъ болѣе, что служанка, едва ли не съ такимъ же изумленіемъ прибавила:
   -- Мнѣ приказано принести ихъ къ вамъ, миссъ, какъ только останетесь вы наединѣ. Кажется, если не ошибаюсь, я имѣю удовольствіе говорить съ миссъ Соммерсонъ?
   -- Да, отвѣчала я: -- это мое имя.
   -- Въ большой связкѣ находятся ключи отъ замковъ, которые вы увидите въ комнатахъ, а въ маленькой -- отъ погребовъ. Не угодно ли вамъ назначить время на завтрашнее утро, и я покажу вамъ, къ какимъ именно замкамъ они принадлежатъ и что подъ тѣми замками находится.
   Я отвѣчала, что буду готова въ половинѣ седьмого, и, по уходѣ служанки, устремила взоры на ключи, совершенно теряясь въ громадности возлагаемаго на меня порученія. Ада застала меня въ этомъ положеніи, и когда я показала ей ключи и разсказала, почему они очутились въ моей комнатѣ, она выразила такую очаровательную увѣренность въ мое умѣнье вести хозяйство, что съ моей стороны было бы верхъ безчувственности и неблагодарности не видѣть въ словахъ ея одобренія. Разумѣется, я знала, что Ада не была увѣрена въ своихъ словахъ: она высказала ихъ по свойственному ей добродушію; но мнѣ пріятно было показывать видъ, что я совершенно не замѣчаю ея милаго заблужденія.
   Когда мы спустились въ столовую, насъ представили мистеру Скимполю, который стоялъ передъ каминомъ и разсказывалъ Ричарду, какъ любилъ онъ, въ бытность свою въ школѣ, играть въ мячъ. Это было небольшое созданіе, съ довольно большой головой, но пріятнымъ лицомъ, нѣжнымъ голосомъ и какой-то особенной прелестью, которая обнаруживалась во всей его особѣ. Все, что говорилось имъ, было до такой степени чуждо всякой натяжки и произносилось съ такой плѣнительной откровенностью, съ такимъ веселымъ расположеніемъ духа, что слушать его служило для насъ настоящимъ очарованіемъ. При болѣе стройномъ, въ сравненіи съ мистеромъ Джорндисомъ, станѣ, при болѣе свѣжемъ, румяномъ лицѣ и темныхъ волосахъ, онъ казался гораздо моложе. Вѣрнѣе можно сказать, что онъ, во всѣхъ отношеніяхъ, имѣлъ наружность молодого человѣка, утратившаго свою молодость, нежели на пожилыхъ лѣтъ мужчину, сохранившаго физическія силы. Въ его обращеніи, въ его манерѣ замѣтна была какая-то легкая небрежность; то же самое замѣчалось и въ одеждѣ (не говоря уже про безпечную прическу волосъ и свободную, небрежную повязку шейнаго платка, съ которыми, сколько я замѣчала, художники пишутъ свои собственные портреты),-- все это вмѣстѣ сливалось въ одну идею о романтическомъ юношѣ, испытавшемъ на себѣ необыкновенный процессъ уничиженія своего достоинства. Меня поражало то обстоятельство, что, но наружности своей и по манерѣ, онъ не имѣлъ ни малѣйшаго сходства съ человѣкомъ, который подвинулся въ жизни по обыкновенной дорогѣ, проложенной лѣтами, заботами и испытаніями.
   Я узнала изъ разговора, что мистеръ Скимполь воспитывался и приготовлялъ себя къ медицинской профессіи и нѣкоторое время принадлежалъ къ свитѣ какого-то германскаго принца, въ качествѣ медика. Онъ сказывалъ, что, касательно значенія аптекарскаго вѣса и мѣры, онъ постоянно былъ ребенкомъ, что онъ ровно ничего не зналъ о нихъ (за исключеніемъ развѣ того, что они внушали къ себѣ сильное отвращеніе), а вслѣдствіе того онъ никогда не могъ прописывать рецепты съ тою аккуратностью и съ тѣми мельчайшими подробностями, какихъ требовали наука и состояніе паціентовъ. Судя по его словамъ, его голова была не такъ устроена, чтобы вмѣщать въ себѣ подробности. Онъ съ величайшимъ юморомъ разсказывалъ намъ, что когда его приглашали пустить кровь принцу или подать помощь кому нибудь изъ домашнихъ, то, но обыкновенію, его заставали или въ постелѣ, гдѣ онъ любовался потолкомъ, или за чтеніемъ газеты, или за какимъ нибудь фантастическимъ рисункомъ,-- и, само собою разумѣется, не могъ же онъ оторваться отъ подобныхъ занятій. Принцу крайне не нравилось это. Сначала онъ дѣлалъ замѣчанія, и дѣлалъ ихъ совершенно справедливо, какъ говорилъ мистеръ Скимполь съ неподражаемымъ простосердечіемъ, и, наконецъ, уничтожилъ условіе. Скимполь, не имѣя никакихъ средствъ, кромѣ любви, къ своему существованію (это было сказано съ очаровательной наивностью), влюбился, женился и окружилъ себя розовыми купидончиками. Его добрый другъ Джорндисъ и нѣкоторые другія изъ его добрыхъ друзей старались, въ болѣе быстрой или медленной послѣдовательности, открывать для него различныя дороги въ жизни; но старанія ихъ остались безъуспѣшны, и неудивительно, если принять въ соображеніе два самые странные недостатка, въ которыхъ онъ чистосердечно признавался, и именно: одинъ изъ нихъ состоялъ въ томъ, что мистеръ Скимполь не имѣлъ никакого понятія о времени, а другой]-- въ томъ, что онъ не имѣлъ никакого понятія о деньгахъ. Вслѣдствіе этихъ недостатковъ, мистеръ Скимполь всегда забывалъ о назначенныхъ свиданіяхъ, никогда не могъ вести дѣла надлежащими образомъ и никогда не зналъ надлежащей цѣны всякаго рода предметамъ. Что станете дѣлать! Онъ дѣлалъ успѣхи въ жизни по своему и, подвигаясь по своей дорогѣ, очутился съ нами въ одномъ и томъ же мѣстѣ. Онъ очень любилъ читать газеты, любилъ рисовать фантастическіе этюды, любилъ природу, любилъ искусство. Отъ общества онъ просилъ только одного, чтобъ ему позволено было жить на свободѣ. Кажется, это немного! Его нужды были весьма немногія. Дайте ему газеты, представьте ему случай побесѣдовать, дайте ему музыку, баранины, кофе, ландшафтъ, свѣжіе плоды въ лѣтній сезонъ, нѣсколько листовъ бристольской бумаги, немного краснаго вина,-- и, право, онъ больше ничего не сталъ бы просить. Въ кругу людей онъ былъ настоящій ребенокъ,-- но не такой ребенокъ, который бы расплакался, не получивъ желаемой игрушки. Разъ и навсегда онъ сказалъ всѣмъ людямъ: "идите съ миромъ каждый по своей дорогѣ! носите красные мундиры, синіе фраки, батистовые нарукавники, носите перья за ушами, носите фартуки; ищите славы и стремитесь за ней, слѣдите за торговлей, занимайтесь ремесломъ, дѣлайте что вамъ угодно, но только дайте Гарольду Скимполю жить на свободѣ!"
   Все это и многое другое онъ разсказывалъ намъ не только съ безпредѣльнымъ юморомъ и наслажденіемъ, но и въ нѣкоторой степени съ одушевленіемъ и чистосердечіемъ. Онъ говорилъ о своихъ дѣяніяхъ и подвигахъ, какъ будто никогда не принималъ въ нихъ участія, какъ будто Скимполь былъ третье лицо, какъ будто онъ зналъ, что Скимполь имѣлъ свои странности, свои особенности, но вмѣстѣ съ тѣмъ имѣлъ и свои права, которыми пользовались другіе люди, и потому ни подъ какимъ видомъ не должны быть нарушены. Онъ былъ очарователенъ, въ строгомъ смыслѣ этого слова. Если идеи мои въ ту раннюю пору моей жизни были еще довольно смутны, то, стараясь примирить все сказанное имъ съ тѣмъ, что я считала обязанностью и отвѣтственностью въ жизни, я находилась еще въ большемъ недоумѣніи, не постигая вполнѣ, почему онъ освобождался отъ нихъ. Что онъ былъ свободенъ отъ нихъ, въ этомъ я почти не сомнѣвалась; да онъ и самъ былъ увѣренъ въ этомъ.
   -- Я ничего не ищу, ничего не домогаюсь, сказалъ мистеръ Скимполь, съ прежней безпечностью и безъ принужденія.-- Быть владѣтелемъ чего нибудь, дѣлать пріобрѣтенія не имѣетъ для меня ни малѣйшей привлекательности. Напримѣръ, вотъ этотъ прекраснѣйшій домъ принадлежитъ моему другу Джорндису. Я чувствую себя вполнѣ обязаннымъ ему за то, что онъ владѣетъ этимъ домомъ. Я могу срисовывать этотъ домъ, могу дѣлать въ своемъ рисункѣ различныя измѣненія, я могу огласить его музыкой. Бывая здѣсь, я достаточно владѣю этимъ домомъ и, къ тому же, не знаю ни хлопотъ, ни заботъ, ни издержекъ, ни отвѣтственности. Короче вамъ сказать, имя моего домоправителя Джорндисъ,-- и ужъ онъ, повѣрьте, не обманетъ меня.... Мы заговорили было о мистриссъ Джэллиби. Надобно вамъ сказать, эта женщина одарена свѣтлымъ взглядомъ, силою воли и безпредѣльной способностью заниматься дѣлами и вникать во всѣ ихъ подробности,-- женщина, которая бросается въ предпріятія съ изумительнымъ рвеніемъ! Съ своей стороны я не сожалѣю, что природа не надѣлила меня силой воли и необыкновенной способностью заниматься дѣлами, чтобы бросаться въ предпріятія съ изумительнымъ рвеніемъ. Я могу восхищаться способностями этой женщины безъ всякой зависти. Я могу сочувствовать ея предпріятіямъ. Я могу мечтать о нихъ. Я могу лежать на травѣ -- само собою разумѣется, въ хорошую погоду -- и, въ то же время, плавать по африканской рѣкѣ, обнимать каждаго встрѣчнаго туземца, ощущать и цѣнить глубокое безмолвіе африканской природы, рисовать пышную, роскошную растительность тропическаго климата такъ вѣрно, такъ аккуратно, какъ будто въ минуты моихъ созерцаній я находился тамъ. Не знаю, можно ли изъ этого извлечь какую нибудь существенную пользу,-- но это все, что я въ состояніи сдѣлать, и сдѣлать отчетливо, совершенно. Поэтому, ради Бога, предоставьте Гарольду Скимполю, этому довѣрчивому ребенку, умолять васъ, умолять весь міръ, умолять все сословіе практическихъ людей, сдѣлавшихъ похвальную привычку заниматься дѣломъ,-- да позволено будетъ ему существовать между ними и любоваться человѣческимъ семействомъ! Сдѣлайте это такъ или иначе, по внушенію вашего добраго сердца, и предоставьте ему полную свободу кататься на своемъ конькѣ!
   Ясно было, что мистеръ Джорндисъ не оставлялъ безъ вниманія подобную мольбу. Мистеръ Скимполь находился въ такомъ положеніи, что нельзя было оставить этого безъ вниманія, даже еслибъ онъ и не прибавилъ слѣдующихъ словъ:
   -- Только вамъ, великодушныя созданія,-- вамъ однимъ я завидую, сказалъ мистеръ Скимполь, обращаясь къ намъ, новымъ знакомымъ:-- завидую вашей способности дѣлать то, что выдѣлаете. Имѣя эту способность, я приходилъ бы въ восторгъ отъ самого себя. Я не чувствую простой, грубой признательности къ вамъ. Напротивъ того, мнѣ кажется, вамъ бы слѣдовало быть благодарными мнѣ, за то, что я доставляю вамъ случай наслаждаться пріятнымъ сознаніемъ своего великодушія. Я знаю, это вамъ нравится. Смѣло и утвердительно могу сказать, что я явился въ этотъ свѣтъ собственно затѣмъ, чтобъ увеличить запасъ вашего счастія. Почему знать, быть можетъ, я затѣмъ и родился, чтобы быть вашимъ благодѣтелемъ, предоставляя вамъ отъ времени до времени случай помогать мнѣ въ моихъ маленькихъ затрудненіяхъ Стоитъ ли сожалѣть, что я не способенъ къ общественнымъ занятіямъ, если эта неспособность доставляетъ такія пріятныя послѣдствія? И поэтому я не сожалѣю.
   Изъ всѣхъ игривыхъ рѣченіи (игривыхъ, но всегда выражавшихъ какой нибудь смыслъ ) ни одно, по видимому, не нравилось такъ мистеру Джорндису, какъ это. Впослѣдствіи я очень часто удивлялась, дѣйствительно ли было замѣчательнымъ или замѣчательнымъ только для меня, что человѣкъ, который, по всей вѣроятности, былъ признательнѣйшимъ существомъ и изъявлялъ свою признательность при малѣйшемъ случаѣ, долженъ до такой степени чуждаться благодарности другихъ людей.
   Мы всѣ были очарованы. Откровенность мистера Скимполя, его въ высшей степени пріятное описаніе своей особы я считала за должную дань плѣнительнымъ качествамъ Ады и Ричарда, тѣмъ болѣе, что мистеръ Скимполь видѣлся съ ними въ первый разъ. Весьма натурально, что они, особливо Ричардъ, оставались довольны по тѣмъ же самымъ причинамъ и считали за особенную честь, что такой привлекательный человѣкъ открывался передъ ними, ввѣрялся имъ такъ непринужденно. Чѣмъ далѣе мы слушали, тѣмъ свободнѣе говорилъ мистеръ Скимполь. И сколько прелести заключалось въ его безпечной радости и одушевленіи, въ его плѣнительной горячности, въ его безъискусственномъ умѣньи игриво обнаруживать свои недостатки, какъ будто онъ говорилъ въ это время: "вѣдь я ребенокъ, вы это знаете! Въ сравненіи со мной, вы -- люди, полные коварныхъ умысловъ (на меня, дѣйствительно, смотрѣлъ онъ именно съ этой точки зрѣнія); а я между тѣмъ безпеченъ, веселъ и невиненъ. Забудьте всѣ ваши свѣтскія ухищренія и играйте со мной!"
   Короче сказать, эффектъ, производимый мистеромъ Скимполемъ, былъ ослѣпителенъ.
   Онъ до такой степени былъ чувствителенъ, душа его была до такой степени воспріимчива ко всему прекрасному и нѣжному, что только однимъ этимъ онъ могъ бы пріобрѣсть расположеніе. Вечеромъ, когда я приготовляла чай, а Ада въ сосѣдней комнатѣ тихо играла на фортепьяно и въ полголоса напѣвала кузену Ричарду романсъ, который случайно пришелъ имъ на память, мистеръ Скимполь явился въ столовую и, расположившись на софѣ, недалеко отъ меня, началъ говорить объ Адѣ такъ мило, что я почти полюбила его.
   -- Она похожа на ясное утро, говорилъ онъ.-- Съ этими золотистыми волосами, съ этими голубыми глазами и этимъ свѣжимъ румянцемъ на ея ланитахъ, она удивительно похожа на свѣтлое майское утро. Вотъ посмотрите, здѣшнія птички непремѣнно сочтутъ ее за утро. Мы не будемъ называть сироткой такое очаровательное юное созданіе, которое служитъ отрадой всему человѣчеству. Она, по моему, дитя вселенной.
   Я замѣтила, что мистеръ Джорндисъ стоялъ позади Скимполя; его руки были откинуты назадъ, и на лицѣ его играла выразительная улыбка.
   -- Я боюсь, сказалъ онъ: -- что свѣтъ -- довольно равнодушенъ.
   -- Неужели! Не знаю! вскричалъ мистеръ Скимполь протяжно.
   -- А мнѣ кажется, я знаю, сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Конечно, конечно! вскричалъ Скимполь:-- вы знаете свѣтъ, (это, по вашимъ понятіямъ, то же, что вселенная), а я о вашемъ свѣтѣ ровно ничего не знаю; поэтому вы должны итти своей дорогой. Но еслибъ я имѣлъ свою дорогу (при этомъ мистеръ Скимполь взглянулъ на Аду и Ричарда), на ней бы не было колючихъ терній суровой дѣйствительности, конѣ какъ на той тропинкѣ. Она была бы усыпана розами, пролегала бы подъ тѣнью цвѣтущихъ садовъ, гдѣ нѣтъ ни весны, ни осени и ни зимы, но вѣчное лѣто. Она бы не знала никакихъ перемѣнъ, ни вліянія времени. Пошлое слово "деньги" никогда бы не раздавалось вблизи ея.
   Мистеръ Джорндисъ погладилъ мистера Скимполя по головѣ, какъ будто Скимполь и въ самомъ дѣлѣ былъ ребенокъ, и, сдѣлавъ шага два по комнатѣ, остановился на нѣсколько секундъ и бросилъ взглядъ на молодыхъ кузиновъ. Этотъ взглядъ былъ задумчивъ, по въ тоже время имѣлъ кроткое, ласковое выраженіе, выраженіе, которое я часто (о, какъ часто!) замѣчала впослѣдствіи, и которое навсегда запечатлѣлось въ моемъ сердцѣ. Комната, въ которой сидѣли молодые люди, сообщаясь съ комнатой, въ которой стоялъ мистеръ Джорндисъ, освѣщалась однимъ только каминнымъ огнёмъ. Ада сидѣла за фортепьяно; Ричардъ, наклонясь, стоялъ подлѣ нея. Тѣни ихъ сливались на стѣнѣ въ одну тѣнь и представляли какія-то странныя формы, не лишенныя, впрочемъ, еще болѣе страннаго движенія, сообщаемаго колебавшимся пламенемъ въ каминѣ, хотя и отражались онѣ отъ предметовъ неподвижныхъ. Ада такъ нѣжно и легко прикасалась къ клавишамъ и пѣла такъ тихо, что вѣтеръ, улетая къ отдаленнымъ вершинамъ холмовъ, былъ такъ же слышенъ, какъ и звуки фортепьяно. Непроницаемая тайна будущаго и слабый намекъ на него, сообщаемый голосомъ настоящаго, по видимому, выражались во всей этой картинѣ.
   Но не для того я припоминаю эту сцену -- о, какъ свѣжо сохранилась она въ моей памяти!-- чтобы припомнить мысль, которая родилась въ моей головѣ во время этой сцены; нѣтъ I во первыхъ, для меня не совсѣмъ непонятнымъ осталось различіе между безмолвнымъ взглядомъ, направленнымъ на эту сцену, и потокомъ словъ, предшествовавшихъ взгляду. Во вторыхъ, хотя взглядъ мистера Джорндиса, отведенный отъ Ады и Ричарда, остановился на мнѣ на одну только секунду, но я чувствовала, какъ будто въ эту секунду мистеръ Джорндисъ довѣрялъ мнѣ (и зналъ, что довѣряетъ, и что я принимала это довѣріе) свою надежду, что Ада и Ричардъ соединятся современенъ болѣе крѣпкими и нѣжными узами родства.
   Мистеръ Скимполь умѣлъ играть на фортепьяно и віолончели. Онъ былъ композиторъ -- написалъ однажды половину оперы; но она страшно наскучила ему, и осталась неконченною. Его сочиненіи отличались вкусомъ, и онъ разъигрывалъ ихъ съ чувствомъ. Послѣ чаю у насъ образовался маленькій концертъ, въ которомъ Ричардъ, мистеръ Джорндисъ и я были слушателями. Ричардъ былъ въ восторгѣ отъ пѣнія Ады и говорилъ мнѣ, что она знала всѣ романсы, которые когда либо были написаны. Спустя нѣсколько времени я замѣтила, что въ комнатѣ недоставало сначала мистера Скимполя, а потомъ и Ричарда, и въ то время, какъ я старалась догадаться, почему Ричардъ не возвращался такъ долго и терялъ такъ много, въ дверь столовой заглянула служанка,-- та самая, которая вручила мнѣ ключи.
   -- Сдѣлайте одолженіе, миссъ, сказала она: -- нельзя ли вамъ отлучиться на минутку?
   Когда я вышла и затворила дверь, служанка, поднявъ руки, сказала:
   -- Мистеръ Карстонъ приказалъ сказать, нельзя ли вамъ пожаловать] наверхъ, въ комнату мистера Скимполя. Его постигъ какой-то ударъ.
   -- Ударъ?
   -- Точно такъ, миссъ,-- и совсѣмъ неожиданный, отвѣчала служанка.
   Въ душѣ моей въ эту минуту родилось опасеніе, что недугъ мистера Скимполя могъ оказаться опаснаго рода; но, несмотря на то, я попросила ее никого больше не тревожить. Собравшись съ духомъ, я быстро пошла за служанкой по лѣстницѣ, стараясь въ то же время сообразить, какія употребить лучше средства, если окажется, что съ мистеромъ Скимполемъ сдѣлался обыкновенный обморокъ. Служанка отворила дверь, и я вошла въ комнату, гдѣ, къ моему невыразимому удивленію, вмѣсто того, чтобы застать мистера Скимполя въ постели или распростертымъ на полу, я увидѣла, что онъ стоялъ передъ каминомъ и улыбался Ричарду, между тѣмъ какъ Ричардъ, съ лицомъ, выражавшимъ крайнее замѣшательство, смотрѣлъ на диванъ, гдѣ сидѣлъ незнакомый мужчина, въ бѣломъ пальто, съ гладкими и рѣдкими волосами на головѣ, которую онъ приглаживалъ носовымъ платкомъ, вслѣдствіе чего количество волосъ казалось еще меньшимъ.
   -- Миссъ Соммерсонъ, торопливо сказалъ Ричардъ: -- я очень радъ, что вы пришли сюда. Вы въ состояніи будете подать намъ совѣтъ. Нашъ другъ мистеръ Скимполь.... не пугайтесь пожалуете!... арестованъ за долги.
   -- И въ самомъ дѣлѣ, неоцѣненная миссъ Соммерсонъ, сказалъ мистеръ Скимполь, съ своимъ обворожительнымъ чистосердечіемъ: -- я никогда еще не находился въ такомъ положеніи, въ какомъ болѣе всего требуются тотъ здравый разсудокъ, та спокойная привычка оказывать пользу и то умѣнье приводитъ дѣла въ надлежащій порядокъ, которые долженъ замѣтить въ васъ всякій, кто только имѣлъ счастіе находиться въ вашемъ обшествѣ не болѣе четверти часа.
   Незнакомецъ на диванѣ, страдавшій, по видимому, сильнымъ насморкомъ, такъ громко сморкнулся, что этотъ звукъ не на шутку испугалъ меня.
   -- Какъ великъ долгъ, за который арестуютъ васъ? спросила я мистера Скимполя.
   -- Не знаю, неоцѣненная миссъ Соммерсонъ, отвѣчалъ онъ, такъ мило качая головой: -- рѣшительно не знаю. Говорятъ, сколько-то фунтовъ, сколько-то шиллинговъ и полпенса.
   -- Двадцать-четыре фунта, шестнадцать шиллинговъ и семь съ половиною пенсовъ. Вотъ и весь тутъ долгъ, замѣтилъ незнакомецъ.
   -- А это отзывается.... это отзывается, сказалъ мистеръ Скимполь: -- это составляетъ, по вашему, весьма незначительную сумму?
   Незнакомецъ не сдѣлалъ на это возраженія, но вмѣсто того еще разъ сморкнулся и сморкнулся такъ сильно, что, по видимому, усиліе, съ которымъ производилась эта операція надъ носомъ, заставила его приподняться.
   -- Мистеръ Скимполь, сказалъ Ричардъ, обращаясь ко мнѣ: -- мистеръ Скимполь совѣстится обратиться къ нашему кузену Джорндису, потому что онъ недавно.... мнѣ кажется, сэръ, я понялъ васъ, что онъ недавно помогъ вамъ
   -- О, да! возразилъ мистеръ Скимполь, улыбаясь: -- хотя я совершенно позабылъ, какъ велика сумма и когда это было. Джорндисъ съ удовольствіемъ готовъ повторить это. Но, знаете, въ этомъ отношеніи я имѣю чувства эпикурейца: въ помощи, которую оказываютъ мнѣ, я бы хотѣлъ видѣть перемѣну, въ нѣкоторой степени, новинку; мнѣ бы хотѣлось -- и онъ взглянулъ на Ричарда и на меня -- мнѣ бы хотѣлось открыть великодушіе на новой почвѣ и въ цвѣткѣ, имѣющемъ новую форму.
   Прежде, чѣмъ отвѣтить на это, я рѣшилась узнать, какія могутъ быть послѣдствія, если долгъ не будетъ уплаченъ..
   -- Тюрьма, сказалъ незнакомецъ, хладнокровно укладывая носовой платокъ въ шляпу, стоявшую на полу у его ногъ: -- тюрьма или Коавинсесъ.
   -- Могу ли я спросить, что это такое?
   -- Что такое Коавинсесъ? повторилъ незнакомецъ.-- Это -- домъ. {Въ Англіи есть особые лома, пула, не прибѣгая къ мѣрамъ правосудія, забираютъ должниковъ такого рода, на уплату долговъ которыхъ есть какая нибудь надежда. Дома эти содержатся частными людьми, получившими на это право отъ правительства и извлекающими изъ спекуляціи подобнаго рода значительныя выгоды. Прим. перевод.}
   Ричардъ и я обмѣнялись взорами. Весьма замѣчательно обстоятельство, что арестъ приводилъ въ затруднительное положеніе не мистера Скимполя, какъ должно было ожидать, а насъ. Онъ наблюдалъ за нами съ неподдѣльнымъ вниманіемъ; но въ его наблюденіяхъ, если можно допустить подобное противорѣчіе, не скрывалось эгоизма. Онъ совершенно умывалъ свои руки отъ затруднительнаго положенія, въ которомъ находился, и оно сдѣлалось нашей принадлежностью.
   -- Я полагаю, замѣтилъ мистеръ Скимполь, какъ будто отъ души желая вывести насъ изъ затрудненія: -- я полагаю, что мистеръ Ричардъ, или его прекрасная кузина, или оба они вмѣстѣ, какъ участники въ тяжбѣ, производимой въ Верховномъ Судѣ, касательно раздѣла (какъ говорятъ другіе) какого-то огромнаго наслѣдства,-- я полагаю, что они при этомъ случаѣ могутъ дать или подписку, или что нибудь другое, что нибудь въ родѣ поручительства или обязательства. Не знаю, какъ это называется у дѣловыхъ людей, но полагаю, что въ ихъ распоряженіи есть же какое нибудь орудіе, которымъ можно бы устроить это дѣло
   -- Какъ бы не такъ! это дудки-съ! сказалъ незнакомецъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ? возразилъ мистеръ Скимполь.-- Это начинаетъ казаться чрезвычайно страннымъ, особливо для того, кто не можетъ назвать себя судьей и знатокомъ этихъ дѣлъ.
   -- Странно или нѣтъ, довольно рѣзко замѣтилъ незнакомецъ:-- но я вамъ говорю, что этимъ отъ меня не отдѣлаться.
   -- Успокойтесь; любезный мой! будьте похладнокровнѣе! сказалъ мистеръ Скимполь, стараясь въ самомъ дѣлѣ успокоить его и въ то же время рисуя его голову на пустомъ листкѣ какой-то книги.-- Не разстроивайте себя своимъ занятіемъ. Мы умѣемъ отличить васъ отъ вашей обязанности, мы умѣемъ отличить какое бы то ни было лицо отъ его профессіи. Но, повѣрьте, мы еще не до такой степени предубѣждены противъ людей; мы готовы допустить предположеніе, что въ частной жизни вы весьма почтенный человѣкъ, съ большимъ запасомъ поэзіи въ вашей натурѣ, о чемъ, быть можетъ, вы не имѣете и малѣйшаго сознанія.
   Незнакомецъ отвѣчалъ сильнымъ сморканьемъ, въ знакъ ли того, что онъ принимаетъ поэтическую дань, или съ пренебреженіемъ отвергаетъ ее; онъ не принялъ на себя труда объяснить намъ это.
   -- Теперь., неоцѣненная миссъ Соммерсонъ и любезнѣйшій мистеръ Ричардъ, сказалъ мистеръ Скимполь весело, невинно и довѣрчиво, и въ то же время любуясь рисункомъ, наклонивъ для этого голову нѣсколько на бокъ: -- теперь вы видите, что я рѣшительно не могу помочь себѣ и нахожусь совершенно въ вашихъ рукахъ. Я прошу одной только свободы. Если бабочки порхаютъ на свободѣ, то согласитесь, что люди, вѣроятно, не откажутъ Гарольду Скимполю въ томъ, что они предоставляютъ бабочкамъ.
   -- Знаете ли что, миссъ Соммерсонъ, прошепталъ мнѣ Ричардъ: -- у меня есть десять фунтовъ, которые я получилъ отъ мистера Кэнджа. Нельзя ли употребить ихъ въ дѣло?
   Въ моемъ распоряженіи было тоже пятнадцать фунтовъ и нѣсколько шиллинговъ, сбереженныхъ мною въ теченіе многихъ лѣтѣ изъ денегъ, высылаемыхъ мистеромъ Кэнджемъ въ пансіонъ на мои потребности. Я всегда полагала, что, быть можетъ, по какимъ нибудь не предвидѣннымъ обстоятельствамъ, я буду неожиданно брошена въ міръ безъ друзей, безъ родныхъ, безъ всякихъ средствъ къ существованію, и потому всегда старалась сберечь немного денегъ и имѣть ихъ при себѣ, чтобы не быть совершенно безъ гроша. Я сказала Ричарду, что имѣю небольшой капиталъ и въ настоящее время не нуждаюсь въ немъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ просила его, пока я буду ходить за деньгами, сообщить, какъ можно деликатнѣе, мистеру Скимполю, что мы бы желали имѣть удовольствіе заплатить его долгъ.
   Когда я возвратилась, мистеръ Скимполь поцаловалъ мнѣ руку и, но видимому, былъ тронутъ нашимъ поступкомъ. Онъ былъ тронутъ не за себя, но за насъ (и я еще разъ убѣдилась въ странномъ и необыкновенномъ противорѣчіи, которое обнаруживалось въ положеніи мистера Скимполя и въ его словахъ), какъ будто вниманіе къ собственному своему положенію было совершенно чуждо для него, и что, въ настоящую минуту, онъ весь углубленъ былъ въ одно только созерцаніе нашего счастія. Для лучшаго эффекта этой сдѣлки, я, но просьбѣ Ричарда, приняла на себя трудъ разсчитаться съ незнакомцемъ, котораго мистеръ Скимполь въ шутку назвалъ Коавинсесомъ. Я отсчитала требуемую сумму и въ замѣнъ ея получила надлежащій документъ. Это также немало послужило къ пробужденію восторга въ душѣ мистера Скимполя.
   Онъ такъ деликатно выражалъ свою признательность, что румянецъ выступалъ мнѣ на щеки не такъ сильно, какъ я ожидала, и разсчиталась съ незнакомцемъ въ бѣломъ пальто не сдѣлавъ ни одной ошибки.
   Незнакомецъ положилъ деньги въ карманъ и потомъ, обратясь ко мнѣ, отрывисто сказалъ:
   -- Теперь дѣло кончено, миссъ; желаю вамъ добраго вечера.
   -- Любезный другъ, сказалъ мистеръ Скимполь, оставивъ свой рисунокъ вполовину неконченнымъ и расположившись у камина такъ, чтобы пріятное вліяніе пылающаго огня сосредоточивалось на его спинѣ: -- я хотѣлъ бы спросить васъ кое о чемъ, если только это не оскорбитъ вашего достоинства.
   -- Ну, такъ катайте проворнѣй!
   Мнѣ послышалось, что отвѣть незнакомца состоялъ изъ этихъ словъ.
   -- Скажите, знали ли вы сегодня поутру, что вамъ придется выѣхать изъ дому съ этимъ порученіемъ? спросилъ мистеръ Скимполь.
   -- Я зналъ объ этомъ вчера вечеромъ, за чаемъ, отвѣчалъ Коавинсесъ.
   -- И это не испортило вашего аппетита, не причинило вамъ безпокойства?
   -- Нисколько! отвѣчалъ Коавинсесъ.-- Я зналъ, что если не схвачу васъ сегодня, то непремѣнно поймаю завтра. Одинъ день не составляетъ большой разницы.
   -- Но согласитесь, продолжалъ мистеръ Скимполь: -- когда вы ѣхали сюда, вѣдь день былъ чудный. Солнце ярко сіяло, вѣтеръ навѣвалъ прохладу, свѣтъ и тѣнь игриво носились по полямъ, птички распѣвали.
   -- Вамъ никто и не думаетъ говорить, что этого не было, возразилъ Коавинсесъ.
   -- Да, дѣйствительно никто, замѣтилъ мистеръ Скимполь.-- Но скажите, о чемъ вы думали, о чемъ вы размышляли во время дороги?
   -- Что вы хотите, сэръ, сказать этимъ? грубо и съ видомъ крайняго нерасположенія продолжать бесѣду, спросилъ Коавинсесъ.-- Гм! о чемъ я думалъ, о чемъ размышлялъ? У меня слишкомъ много дѣла и очень мало выгодъ отъ него, чтобы пускаться въ размышленія. Вотъ еще вздумали -- скажи имъ, о чемъ я размышлялъ!
   Послѣднія слова произнесены были съ видомъ глубокаго пренебреженія.
   -- Значитъ вы вовсе не думали о слѣдующемъ обстоятельствѣ: Гарольдъ Скимполь любитъ восхищаться сіяніемъ солнца, любитъ слушать дуновеніе вѣтра, любитъ смотрѣть, какъ свѣтъ и тѣни летаютъ по полямъ, любитъ слушать пернатыхъ, этихъ пѣвчихъ въ громадномъ храмѣ природы. Зачѣмъ же мнѣ ѣхать изъ дому? неужели затѣмъ, чтобы лишить Гарольда Скимполя этихъ удовольствій, этой доли, которая составляетъ его единственное, фамильное наслѣдство? Скажите откровенно, вы не думали объ этомъ?
   -- Я -- конечно.... да я не думалъ, сказалъ Коавинсесъ, для черствыхъ понятій котораго эта идея заключала въ себѣ столько глубокаго смысла, что, для равносильнаго отвѣта, онъ разсудилъ за лучшее сдѣлать между каждымъ словомъ длинный промежутокъ и заключить послѣднее такимъ быстрымъ и сильнымъ сотрясеніемъ всего тѣла, что шея его подвергалась опасному вывиху.
   -- Умственный процессъ у васъ, дѣловыхъ людей, весьма странный и весьма забавный! сказалъ мистеръ Скимполь съ задумчивымъ видомъ.-- Благодарю васъ, любезный другъ! доброй ночи!
   Отсутствіе наше было довольно продолжительно и могло показаться страннымъ Адѣ и мистеру Джорндису, а потому я немедленно спустилась внизъ и застала Аду подлѣ камина за рукодѣльемъ и въ разговорѣ съ кузеномъ Джономъ. Вскорѣ появился въ гостиной мистеръ Скимполь, а почти вслѣдъ за нимъ и Ричардъ. Въ теченіе вечера я была очень занята: я брала первый урокъ игры въ баггэмонъ, и брала его отъ мистера Джорндиса, который очень любилъ эту игру, и отъ котораго, разумѣется, я желала научиться какъ можно скорѣе, съ тою цѣлью, чтобы, изучивъ игру, быть хоть сколько нибудь полезной для него, когда онъ не имѣлъ лучшаго противника. Въ то время, какъ мистеръ Скимполь игралъ отрывки своихъ сочиненій, когда онъ сидѣлъ за фортепьяно или за віолончелью, или за вашимъ столомъ и сохранялъ, безъ всякаго напряженія, свое обворожительное расположеніе духа и поддерживалъ легкій разговоръ,-- въ это время я думала, что Ричардъ и я находились подъ вліяніемъ непріятнаго впечатлѣнія, производимаго на насъ сознаніемъ, что послѣ обѣда мы совершенно неожиданно и какъ-то странно очутились подъ арестомъ, и что вообще это было очень забавно.
   Мы разошлись очень поздно, а это случилось оттого, что, когда пробило одиннадцать и Ада собралась уйти, мистеръ Скимполь сѣлъ за фортепьяно, шумно забрянчалъ на нихъ и потомъ старался доказать намъ, что самое лучшее средство продлить наши дни заключается въ томъ, чтобы похищать у ночи по нѣскольку часовъ. Было уже далеко за полночь, когда онъ унесъ изъ гостиной свѣчу и свое лучезарное лицо, и мнѣ кажется, что онъ продержалъ бы насъ до самого разсвѣта, еслибъ представилась къ тому малѣйшая возможность. Ада и Ричардъ промедлили у камина еще нѣсколько секундъ, стараясь угадать, кончила ли мистриссъ Джэллиби свою диктовку на этотъ день, какъ вдругъ мистеръ Джорндисъ, отлучавшійся передъ этимъ, вошелъ въ гостиную.
   -- Ахъ, Боже мой, что это значитъ, на что это похоже! говорилъ онъ, потирая голову и расхаживая по комнатѣ, съ выраженіемъ досады, имѣвшей въ глазахъ нашихъ особенную прелесть.-- Что это значитъ? Рикъ, мой милый, Эсѳирь, душа моя, что вы сдѣлали? зачѣмъ вы сдѣлали это? какъ могли вы сдѣлать это? Сколько каждый изъ васъ заплатилъ за него? Ну, такъ и есть -- вѣтеръ опять повернулъ. Я чувствую, какъ онъ продуваетъ меня!
   Мы всѣ рѣшительно не знали, что отвѣчать.
   -- Ну, Рикъ, изволь говорить! Прежде, чѣмъ я лягу спать, мнѣ должно рѣшить это дѣло. Сколько же вы заплатили изъ вашего кармана? Вѣдь вы знаете, что эти деньги были сбережены вами! Зачѣмъ же вы отдали ихъ? какимъ образомъ рѣшились вы отдать ихъ? О, Боже мой! такъ и" есть, восточный вѣтеръ задуваетъ, непремѣнно дуетъ!
   -- Извините, сэръ, сказалъ Ричардъ: -- но мнѣ кажется, что съ моей стороны было бы неблагородно сказать вамъ. Мистеръ Скимполь положился на насъ....
   -- Господь съ тобой, мой милый! Да онъ полагается на всякаго! сказалъ мистеръ Джорндисъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ вдругъ остановился и сильно потеръ себѣ голову.
   -- Неужели, сэръ?
   -- Рѣшительно на всякаго! и, повѣрьте, черезъ недѣлю онъ будетъ точно въ такомъ же затрудненіи, сказалъ мистеръ Джорндисъ, снова начиная ходить по комнатѣ съ удвоенной скоростью и съ догоравшей свѣчой.-- Онъ постоянно бываетъ въ затруднительномъ положеніи. Онъ родился въ этомъ положеніи. Я вполнѣ увѣренъ, что газетное объявленіе, когда мать родила его, было такого содержанія: "Въ минувшій вторникъ, мистриссъ Скимполь, въ своей резиденціи "Скучныя Зданія", разрѣшилась отъ бремени сыномъ, въ затруднительномъ положеніи."
   Ричардъ отъ души захохоталъ.
   -- Все же, сэръ, прибавилъ онъ: -- я не хочу поколебать, не хочу употребить во зло его довѣрія, и если я еще разъ предоставляю вашему лучшему разумѣнію, что мнѣ должно сохранить его тайну, то надѣюсь, вы не станете принуждать меня открыть ее. Само собою разумѣется, если вы станете принуждать, я долженъ буду признаться, что поступилъ нехорошо, и долженъ буду сказать вамъ все.
   -- Прекрасно! вскричалъ мистеръ Джорндисъ, снова остановясь и, въ совершенной разсѣянности, стараясь засунуть подсвѣчникъ въ карманъ своего пальто.-- Я -- пожалуйста, Рикъ, возьми этотъ подсвѣчникъ. Не знаю, право, что я хотѣлъ дѣлать съ нимъ -- Всему причиной этотъ вѣтеръ: подъ его вліяніемъ постоянно случаются подобныя вещи -- Я не намѣренъ, Рикъ, принуждать тебя: почемъ знать, быть можетъ, ты поступилъ совершенно справедливо. Однако, какъ вамъ угодно, уцѣпиться за тебя и за Эсѳирь и общипать васъ, какъ пару самыхъ нѣжныхъ, самыхъ свѣжихъ апельсиновъ! О, я увѣренъ, что въ теченіе ночи восточный вѣтеръ превратится въ бурю.
   Послѣ этихъ словъ мистеръ Джорндисъ попеременно засовывалъ руки то въ одни карманы, то въ другіе, съ такимъ видомъ, какъ будто намѣренъ былъ продержать ихъ тамъ долгое время, и потомъ снова вынималъ и сильно потиралъ ихъ надъ своей, головой.
   Я осмѣлилась воспользоваться этимъ случаемъ и намекнуть ему, что мистеръ Скимполь, въ дѣлахъ подобнаго рода, кажется настоящимъ ребенкомъ.
   -- Что такое, душа моя? спросилъ мистеръ Джорндисъ, въ свою очередь пользуясь случаемъ придраться ко мнѣ.
   -- Что мистеръ Скимполь кажется совершеннымъ ребенкомъ, и что онъ такъ не похожъ на другихъ людей....
   -- Вы правы! сказалъ Джорндисъ, и лицо его стало проясняться.-- Женскій умъ быстрѣе нашего постигаетъ, въ чемъ дѣло. Да, дѣйствительно онъ ребенокъ, совершенный ребенокъ. Вѣдь я, кажется, сказалъ вамъ съ самого начала, что онъ ребенокъ.
   -- Конечно, конечно! отвѣчали мы.
   -- Такъ значитъ онъ ребенокъ. Не правда ли? спросилъ мистеръ Джорндисъ, между тѣмъ какъ лицо его становилось свѣтлѣе и свѣтлѣе.
   Мы отвѣчали утвердительно.
   -- Съ вашей стороны то есть, я хочу сказать: съ моей стороны.... было бы верхъ ребячества считать мистера Скимполя хотя бы на одну секунду за взрослаго мужчину. Можно ли ожидать отъ него, чтобы онъ въ состояніи былъ дать отчетъ въ своихъ поступкахъ?. Подумать только, что Гарольдъ Скимполь имѣетъ свои замыслы, свои планы и знаетъ заранѣе послѣдствія этихъ замысловъ и плановъ!... ха, ха, ха!
   Видѣть, какъ нависшія тучи на свѣтломъ лицѣ мистера Джорндиса начинали разгоняться, видѣть его столь искреннее удовольствіе и знать -- да и не было возможности не знать -- что источникомъ его удовольствія было неподдѣльное добросердечіе, терзаемое иногда осужденіемъ, недовѣрчивостью или тайнымъ обвиненіемъ кого бы то ни было,-- видѣть это, говорю я, и знать было до такой степени восхитительно, что Ада, вторя смѣху мистера Джорндиса, плакала да и сама я чувствовала, какъ слезы плавали въ моихъ глазахъ.
   -- И къ чему я вздумалъ говорить объ этомъ? какъ послѣ этого не назвать себя теленкомъ? сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Во всей этой продѣлкѣ, съ начала до самого конца, видѣнъ ребенокъ. Никто, кромѣ ребенка, не подумалъ бы сдѣлать васъ участниками въ этомъ дѣлѣ. Кромѣ ребенка, никто бы не подумалъ, что у васъ водятся деньги! Еслибъ дѣло шло о тысячѣ фунтовъ, то и тогда было бы то же самое! сказалъ мистеръ Джорндисъ, и лицо его вполнѣ прояснилось.
   Мы подтвердили слова его и опытомъ убѣждены были въ ихъ справедливости.
   -- Совершенно такъ, совершенно справедливо! сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Но во всякомъ случаѣ, Рикъ, Эсѳирь и вы, Ада, тоже, потому что я еще не знаю, находится ли вашъ кошелекъ внѣ всякой опасности отъ неопытности и дѣтскаго невѣдѣнія мистера Скимполя,-- во всякомъ случаѣ, вы всѣ должны обѣщать мнѣ, что на будущее время ничего подобнаго не можетъ случиться.... никакихъ денежныхъ выдачъ не будетъ! даже, если эти выдачи должны ограничиться монетой въ шесть пенсовъ!
   Мы всѣ дали вѣрное обѣщаніе. При этомъ Ричардъ, ударивъ по карману, бросилъ на меня веселый взглядъ, какъ будто хотѣлъ напомнить мнѣ, что къ нарушенію нашего обѣщанія не предвидится возможности.
   -- Что касается Скимполя, сказалъ мистеръ Джорндисъ:-- то, по моему мнѣнію, кукольный домикъ, чтобы можно было жить въ немъ, хорошій столъ, нѣсколько оловянныхъ человѣчковъ, у которыхъ можно занимать деньги и быть у нихъ въ долгу,-- и его можно назвать совершенно устроеннымъ въ жизни. Я думаю, онъ спитъ теперь невиннымъ дѣтскимъ сномъ; да пора, кажется, и мнѣ склонить свою голову, полную коварныхъ замысловъ, и заснуть сномъ положительнымъ Спокойной ночи, мои милые! Да благословитъ васъ небо!
   Не успѣли мы зажечь своихъ свѣчей, когда онъ еще разъ, съ улыбающимся лицомъ, заглянулъ въ гостиную и сказалъ:
   -- Знаете ли что? я сейчасъ взглянулъ на флюгеръ и убѣдился, что насчетъ перемѣны вѣтра была одна только фальшивая тревога. Флюгеръ указывалъ къ югу!
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ удалился, напѣвая что-то вполголоса.
   Ада и я, поговоривъ немного въ своихъ комнатахъ, рѣшили, что безпокойство мистера Джорндиса касательно вѣтра было не что иное, какъ его капризъ, и что онъ прибѣгалъ къ этому капризу въ тѣхъ случаяхъ, когда хотѣлъ выставить на видъ какую нибудь неудачу или обманутое ожиданіе, которыхъ не могъ скрыть; для него легче было прибѣгнуть къ этому средству, нежели выставлять съ дурной стороны дѣйствительную причину обманутыхъ ожиданій или, что еще хуже, рѣшаться повредить кому нибудь во мнѣніи другихъ или унизить чье нибудь достоинство. Мы считали это за настоящую характеристику его эксцентричнаго великодушія, за настоящую характеристику различія между нимъ и тѣми несносными, брюзгливыми людьми, которые унылое и мрачное расположеніе духа приписываютъ вліянію погоды или вѣтра, особливо того несчастнаго вѣтра, который они избрали въ извиненіе своей несносности.
   Въ теченіе этого перваго вечера признательность моя къ мистеру Джорндису до такой степени увеличилась искреннимъ расположеніемъ къ нему, что мнѣ казалось, будто я уже начинала понимать его, руководствуясь этими чувствами. Не могла я только объяснить себѣ нѣкоторыхъ несообразностей въ мистерѣ Скимполѣ или въ мистриссъ Джэллиби; и не удивительно: я такъ еще мало имѣла опытности и практическихъ познаній. Впрочемъ, я особенно и не вникала въ это. Когда я осталась одна, мои мысли заняты были Адой и Ричардомъ и надеждой насчетъ ихъ будущности,-- надеждой, которую я, казалось, читала въ тотъ вечеръ во взглядѣ мистера Джорндиса. Мое воображеніе, сдѣлавшееся -- быть можетъ, по прихоти вѣтра -- въ нѣкоторой степени причудливымъ, противъ моего желанія, бушевало вмѣстѣ съ моимъ самолюбіемъ. Оно уносило меня въ домъ моей крестной маменьки, влекло меня по стезѣ, прерываемой во многихъ мѣстахъ событіями моей ранней жизни, представляло мнѣ неясные, неопредѣленные образы и заставляло разгадывать причину того участія, которое мистеръ Джорндисъ принималъ во мнѣ съ самыхъ раннихъ дней моей жизни; я думала даже, ужь не отецъ ли онъ мой... Но все это было пустая мечта и какъ мечта оно совершенно разсѣялось.
   Отходя отъ камина, я еще разъ подумала, что это была пустая мечта. Мнѣ предстояло теперь не увлекаться мечтаніями о минувшемъ, но дѣйствовать съ веселымъ духомъ и признательнымъ сердцемъ. Вслѣдствіе этого я сказала самой себѣ: "Эсѳирь, Эсѳирь, Эсѳирь! обязанность, душа моя, прежде всего!" и вмѣстѣ съ этимъ такъ сильно потрясла коробочку съ ключами, что они зазвенѣли какъ маленькіе колокольчики и звуками своими проводили меня, исполненную отрадныхъ надеждъ, до самой постели.
   

VII. Площадка замогильнаго призрака.

   Находится ли Эсѳирь подъ вліяніемъ сна, бодрствуетъ ли она за своими домашними хлопотами, а погода въ Линкольншэйрской резиденціи по прежнему стоитъ дождливая. Дождевыя капли въ теченіе дня и ночи однообразно падаютъ на широкую террасу изъ гладкой плиты, на такъ называемую Площадку Замогильнаго Призрака. Погода въ Линкольншэйрѣ такъ дурна, что самое живое воображеніе съ трудомъ представляетъ себѣ возможность на лучшую ея перемѣну. Впрочемъ, въ резиденціи во время этой погоды нельзя сказать, чтобы живого воображенія было въ избыткѣ: сэръ Лэйстеръ выѣхалъ оттуда (да если бы онъ и былъ тамъ, то, право, къ исправленію погоды и къ оживленію воображенія не сдѣлалъ бы многаго) и находится въ Парижѣ вмѣстѣ съ милэди. Какое-то уныніе, какое-то отсутствіе всего живого опустило мрачныя крылья надъ пространствомъ, занимаемымъ помѣстьемъ Чесни-Воулдъ.
   Между животными въ Чесни-Воулдъ, быть можетъ, еще есть кой-какая игра воображенія. Быть можетъ, лошади въ конюшняхъ,-- весьма длинныхъ конюшняхъ, на этомъ пустынномъ дворѣ, обнесенномъ кирпичной стѣной, гдѣ, между прочимъ, находится большой колоколъ въ верхнихъ предѣлахъ большой башни и часы съ огромнымъ цыферблатомъ, съ которыми голуби, проживавшіе въ ближайшемъ сосѣдствѣ, и любившіе отдыхать на его металлической окраинѣ, по видимому, находились въ постоянномъ совѣщаніи,-- быть можетъ, лошади, говорю, я, наслаждались, отъ времени до времени, созерцаніемъ картинъ прекрасной погоды и, можетъ статься, сравнительно съ своими грумами, были лучшими знатоками этихъ картинъ. Старушка рыже-чалая, столь знаменитая своими путешествіями по всему околотку, устремляя свои огромные зрачки къ рѣшетчатому окну близъ своихъ яслей, быть можетъ, вспоминаетъ о свѣжей зелени, которая въ иную пору разстилалась передъ этимъ окномъ; быть можетъ, вспоминаетъ она ароматическій запахъ, залетавшій иногда въ это окно, вспоминаетъ о стаѣ гончихъ, съ которыми носилась по окрестнымъ полямъ, между тѣмъ какъ помощникъ грума, единственное во всей конюшнѣ человѣческое созданіе, очищая ближайшее стойло, не движется далѣе того мѣста, гдѣ стоятъ вилы и метла.-- Быть можетъ, борзая собака, которой мѣсто находится противъ самыхъ дверей, и которая, нетерпѣливо побрякивая цѣпью, выпрямляетъ уши и такъ быстро поворачиваетъ голову, когда дверь отворяется, и когда ей въ то же время говорятъ: "смирно, Грэй! сегодня никто въ тебѣ не нуждается!" -- быть можетъ, эта борзая точно такъ же знаетъ о томъ, что никто въ ней не нуждается, какъ и самъ служитель. Все это скучное и несообщительное собраніе четвероногихъ проводитъ долгіе дождливые часы въ бесѣдѣ совершенно одушевленной; можетъ статься, они проводятъ время, развлекаютъ себя, стараясь общими силами улучшить (а можетъ быть, и испортить) маленькую рѣзвую лошадку, которой отведено открытое стойло въ углу конюшни.
   Такъ точно огромный бульдогъ, который дремлетъ въ своей конурѣ, положивъ на лапы огромную голову,-- быть можетъ, онъ вспоминаетъ о знойномъ сіяніи солнца, когда тѣни отъ надворныхъ службъ своей перемѣной выводили его изъ терпѣнія, и оставляли ему, въ эту же самую пору дня, убѣжище, заключавшееся въ предѣлахъ тѣни, бросаемой его будкой, гдѣ онъ, томимый жаждой, сидѣлъ на заднихъ лапахъ и изрѣдка ворчалъ, испытывая непреодолимое желаніе потрепать кромѣ себя и своей тяжелой цѣпи еще кого нибудь. Такъ точно и теперь, въ полу-просоньи и безпрестанно моргая глазами, быть можетъ, онъ представляетъ себѣ домъ, полный гостей, каретный сарай, полный различныхъ экипажей, конюшни, полныя лошадей, и различныя пристройки къ дому, полныя различныхъ слугъ,-- представляетъ себѣ это все и до того углубляется въ свои созерцанія, что теряетъ сознаніе о погодѣ и рѣшается наконецъ выйти изъ своего логовища и посмотрѣть, въ какомъ она состояніи. Онъ съ гнѣвомъ отряхается и громкимъ лаемъ какъ будто произноситъ: "Дождь, дождь, дождь! нескончаемый дождь! и, въ добавокъ, въ домѣ нѣтъ ни души изъ Дэдлоковъ!" потомъ снова входитъ въ будку и протяжно зѣваетъ, снова опускается и кладетъ голову на переднія лапы.
   То же самое, быть можетъ, творится и съ стаями гончихъ, помѣщенныхъ въ отдаленномъ краю парка. Быть можетъ, и у нихъ есть свои припадки безпокойства; ихъ плачевный вой, сливаясь съ пронзительнымъ завываніемъ вѣтра, раздается по всему господскому дому: вверху и внизу и даже въ собственныхъ покояхъ милэди. Быть можетъ, и онѣ представляютъ себѣ отъѣзжее поле, со всѣми подробностями и въ обширныхъ размѣрахъ, между тѣмъ какъ вокругъ ихъ раздаются однѣ только дождевыя капли. Точно такъ и кролики, съ своими игривыми хвостиками, выпрыгивая и впрыгивая въ древесныя дупла, быть можетъ, живо вспоминаютъ о бурныхъ дняхъ, когда ихъ уши развеваются по прихоти вѣтра, или о той интересной порѣ года, когда представляется возможность поглодать молодыя, сочныя растенія. Индѣйскій пѣтухъ на птичномъ дворѣ, всегда тревожимый мрачнымъ предчувствіемъ (вѣроятно, по поводу приближающихся Святокъ), быть можетъ, вспоминаетъ о лѣтнемъ утрѣ, такъ безжалостно и несправедливо похищенномъ у него, когда онъ забрелъ на прогалину между срубленными деревьями, гдѣ находились и большая житница и вкусный ячмень. Недовольный гусь, который наклоняется, чтобы пройти подъ старинными, футовъ въ двадцать вышины, воротами, быть можетъ, гоготаньемъ своимъ отдаетъ преимущество той погодѣ, когда ворота отбрасываютъ отъ себя прохладную тѣнь.
   Такъ или иначе, но въ эту дождливую погоду воображеніе въ помѣстьи Чесни-Воулдъ не можетъ отличаться особенною игривостью. Если въ иныя минуты оно и оживаетъ, то, какъ малѣйшій звукъ въ этомъ опустѣломъ домѣ, улетаетъ далеко, далеко, въ область привидѣній и неразгаданныхъ тайнъ.
   Ненастье въ Линкольншэйрѣ такъ сильно и такъ продолжительно, что мистриссъ Ронсвелъ, старая ключница въ Чесни-Воулдъ, уже нѣсколько разъ снимала очки и вытирала ихъ, какъ будто желая увѣриться, нѣтъ ли на нихъ капель дождя. Мистриссъ Ронсвелъ въ достаточной степени могла бы удостовѣриться въ томъ, вслушавшись въ однообразное паденіе дождя; но, къ сожалѣнію, она была немного глуховата -- недостатокъ, въ которомъ ничто на свѣтѣ не принудитъ ее сознаться. Мистриссъ Ронсвелъ -- прекрасная старушка, недурна собой, величава, удивительно опрятна и имѣетъ такой бюстъ и такую талію, что еслибъ ея корсетъ обратился послѣ ея смерти въ огромный колосникъ для огромнаго камина, то никто изъ ея знакомыхъ не имѣлъ бы ни малѣйшей причины изумляться такому превращенію. Погода очень мало, или, лучше сказать, совсѣмъ не производитъ вліянія на мистриссъ Ронсвелъ. Ей ли заботиться о погодѣ, когда на ея отвѣтственности лежитъ господскій домъ и составляетъ всѣ ея заботы! Она сидитъ въ своей комнатѣ (въ боковомъ коридорѣ нижняго этажа, съ полу-круглымъ окномъ, передъ которымъ разстилается гладкая четырехъ-угольная площадка, окруженная гладко-остриженными круглыми деревьями, въ равномъ разстояніи другъ отъ друга, и гладкими круглыми глыбами мрамора, какъ будто деревья выстроились въ рядъ нарочно затѣмъ, чтобъ начать съ мраморомъ игру въ мячъ); весь домъ находится въ покойномъ состояніи: онъ покоится, если можно такъ выразиться; на душѣ мистриссъ Ронсвелъ. Случайно она отпираетъ его и бываетъ въ высшей степени дѣятельна и хлопотлива; но теперь онъ крѣпко-на-крѣпко запертъ и почиваетъ торжественнымъ сномъ на всей ширинѣ женской груди мистриссъ Ронсвелъ.
   Представить себѣ Чесни-Воулдъ безъ мистриссъ Ронсвелъ составляетъ другую несообразность съ обыкновеннымъ порядкомъ вещей, несмотря даже на то обстоятельство, что эта почтенная старушка прожила въ Чесни-Воулдъ уже полсотни лѣтъ. Спросите ее въ этотъ дождливый день, давно ли она поселилась тутъ, и вы непремѣнно получите слѣдующій отвѣтъ: "если Господь продлитъ вѣку до будущаго вторника, такъ будетъ ровно пятьдесятъ лѣтъ, три мѣсяца и двѣ недѣли." -- Мистеръ Ронсвелъ скончался за нѣсколько времени передъ тѣмъ, какъ кончилась миленькая мода носить косички, и, безъ сомнѣнія, скромно схоронилъ свою собственную косичку (если только допустить, что онъ взялъ ее съ собой) въ какомъ нибудь уголкѣ расположеннаго въ паркѣ кладбища, вблизи церкви, избитой бурями и непогодами. Онъ родился въ одномъ изъ торговыхъ городовъ Британіи,-- въ томъ же самомъ городѣ родилась и его суженая. Ея успѣхъ въ фамиліи Дэдлоковъ получилъ свое начало во время покойнаго сэра Лэйстера и въ той же самой комнатѣ, гдѣ она обретается въ минуты текущаго разсказа.
   Нынѣшняго представителя Дэдлоковъ можно, по всей справедливости, назвать отличнымъ господиномъ, и быть такимъ господиномъ считаетъ онъ за часть своего величія. Къ мистриссъ Ронсвелъ онъ имѣетъ величайшее расположеніе: онъ говоритъ, что это въ высшей степени почтенная и заслуживающая довѣрія женщина. Пріѣзжая въ Чесни-Воулдъ и отъѣзжая изъ него, онъ всегда беретъ ее за руку; и если бы онъ вдругъ опасно занемогъ, еслибъ какимъ нибудь несчастнымъ случаемъ сшибли его съ ногъ, еслибы черезъ него переѣхалъ экипажъ, и вообще, если бы онъ поставленъ былъ въ положеніе весьма непріятное для всякаго Дэдлока,-- то бы непремѣнно сказалъ,-- разумѣется, въ такомъ, случаѣ, еслибъ не лишился способности говорить,-- онъ бы непремѣнно сказалъ: "оставьте меня и позовите сюда мистриссъ Ронсвелъ!" Онъ бы вполнѣ былъ убѣжденъ, что, отдавъ подобное приказаніе, его высокое достоинство было бы гораздо безопаснѣе при его ключницѣ, нежели при какой нибудь другой особѣ.
   Но и мистриссъ Ронсвелъ провела свой вѣкъ не безъ горестей. У ней было два сына. Изъ нихъ младшій пошелъ въ солдаты и съ тѣхъ поръ не возвращался подъ родительскій кровъ. Даже до сего часа неподвижныя полныя руки мистриссъ Ронсвелъ теряютъ свое спокойствіе и, освободясь изъ подъ теплаго платка, начинаютъ размашисто гулять около нея, лишь только она вспомнитъ и вмѣстѣ съ тѣмъ заговоритъ о своемъ любимомъ дѣтищѣ. Какой любезный юноша, какой красавецъ, какой весельчакъ, какой добрякъ, какой умница онъ былъ! Второй сынъ мистриссъ Ронсвелъ получилъ воспитаніе, необходимое для занятія какой нибудь должности въ Чесни-Воулдъ, и, само собою разумѣется, въ надлежащее время былъ бы сдѣланъ дворецкимъ; но, къ несчастію, а можетъ быть и къ счастію, еще во время школьническихъ дней своихъ, онъ возъимѣлъ безпредѣльное расположеніе къ сооруженію паровыхъ машинъ изъ соусныхъ кострюль и къ изобрѣтенію новаго способа для пѣвчихъ птицъ поднимать безъ малѣйшаго труда воду для собственнаго своего употребленія; онъ изобрѣлъ для нихъ такую удивительную машинку, но, между прочимъ, машинку въ родѣ гидравлическаго пресса, что канарейкѣ, томимой жаждой, стоило только, въ буквальномъ смыслѣ слова, дотронуться носикомъ до колеса -- и дѣло кончено: питье готово. Эта необыкновенная способность ума юноши сильно тревожила мистриссъ Ронсвелъ. Съ чувствомъ материнскаго опасенія за любимое дѣтище, она предвидѣла въ этомъ что-то въ родѣ необузданнаго желанія выдвинуться далеко впередъ изъ сферы своего дѣйствія, и опасеніе ея тѣмъ быстрѣе развивалось въ ней, что сэръ Лэйстеръ имѣлъ отъ природы довольно сильное предубѣжденіе противъ всякаго искусства, противъ всякой науки, въ которыхъ дымъ и высокія трубы составляли существенную принадлежность. Между тѣмъ какъ, приговоренный судьбой своей совершенно къ другому поприщу, молодой возмутитель семейнаго спокойствія (хотя во всѣхъ другихъ отношеніяхъ весьма кроткій и весьма прилежный юноша) не оказывалъ вмѣстѣ съ возрастомъ ни малѣйшаго расположенія угодить своей маменькѣ, а напротивъ того, соорудилъ модель механическаго ткацкаго станка, мистриссъ Ронсвелъ увидѣла себя въ необходимости сообщить о законопреступныхъ дѣяніяхъ баронету. "Мистриссъ Ронсвелъ -- сказалъ сэръ Лэйстеръ -- вы знаете, что я всегда противъ этого. Прекрасная вещь выйдетъ, если сбудете съ рукъ этого мальчишку и превосходно сдѣлаете, если отдадите его куда нибудь на фабрику. Чугунные заводы на сѣверѣ нашего отечества, по моему мнѣнію, прямое назначеніе для мальчика съ такими наклонностями." И молодой Ронсвелъ дѣйствительно отправился на сѣверъ,-- и выросъ на сѣверѣ, и если баронету Лэйстеру случалось видѣть мальчика, вовремя пріѣздовъ его въ Чесни-Воулдъ для свиданія съ матерью, то само собою разумѣется, онъ не иначе считалъ его, какъ за одного изъ шайки возмутителей съ закаленной наружностью и съ закаленнымъ сердцемъ,-- возмутителей, сдѣлавшихъ привычку являться въ кругу мирныхъ жителей, два-три раза въ недѣлю, по ночамъ, съ зажженными факелами, и являться съ какими нибудь преступными замыслами.
   Несмотря на все это, сынокъ мистриссъ Ронсвелъ, съ помощію природы и съ теченіемъ времени, выросъ, завелся своимъ хозяйствомъ, женился и подарилъ свою маменьку внукомъ. Этотъ-то внукъ, слѣдуя призванію своего отца и возвращаясь домой изъ путешествія въ чужіе краи, куда посылали его распространить кругъ познаній и усовершенствовать себя вполнѣ къ вступленію на поприще родителя, стоитъ, въ минуты нашего разсказа, облокотясь на каминъ, въ комнатѣ мистриссъ Ронсвелъ, въ Чесни-Воулдъ.
   -- Еще разъ и еще-таки скажу, что я очень, очень рада видѣть тебя, Ваттъ!... Право, отъ души рада видѣть тебя! говоритъ мистриссъ Ронсвелъ.-- Ты сдѣлался прекраснымъ молодцомъ. Вотъ ни дать, ни взять, какъ твой дядюшка Джоржъ! А-ахъ! ахъ-ахъ!
   И руки мистриссъ Ронсвелъ, при этомъ воспоминаніи, по обыкновенію, оставляли свое спокойное, неподвижное положеніе.
   -- Говорятъ, бабушка, я очень похожъ на отца.
   -- Похожъ, мой милый, похожъ, что и говорить.... Но все же ты больше имѣешь сходства съ твоимъ несчастнымъ дядюшкой Джоржемъ. Похожъ и на отца, что и говорить! сказала мистриссъ Ронсвелъ, и руки ея снова успокоились.-- А что твой отецъ, какъ онъ поживаетъ?
   -- Слава Богу, бабушка, успѣваетъ во всемъ.
   -- Ну, и слава Богу, слава Богу!
   Мистриссъ Ронсвелъ любитъ и этого сына, но въ ея любви къ нему скрывается какое-то болѣзненное чувство, какъ будто этотъ сынъ былъ заслуженнымъ воиномъ и вдругъ, ни съ того, ни съ другого, перешелъ на сторону непріятеля.
   -- И онъ совершенно счастливъ?
   -- Совершенно.
   -- Ну, и слава Богу!... Значитъ, онъ пустилъ тебя, мой милый, по своей дорогѣ, посылалъ тебя въ чужіе краи и тому подобное? Ну, да это его дѣло, онъ знаетъ лучше. Значитъ, есть свѣтъ и за Чесни-Воулдъ, о которомъ я ничего не вѣдала; а ужь, кажется, я не молода и видала на своемъ вѣку многое, очень многое!
   -- Скажите, бабушка, говоритъ молодой человѣкъ, перемѣняя разговоръ: -- кто эта такая хорошенькая дѣвочка, которая съ минуту тому назадъ сидѣла съ вами? Еще вы называли ее Розой.
   -- Да, да, дитя мое. Это дочь одной вдовы изъ здѣшней деревни. Въ нынѣшнее время такъ трудно учить молоденькихъ дѣвушекъ, поэтому-то я и приняла ее къ себѣ, пока молода она и неизбалована. Она имѣетъ способности, и современемъ изъ нея выйдетъ дѣльная женщина. Вотъ ужь и теперь она умѣетъ, и даже очень хорошо, показывать пріѣзжающимъ господскій домъ. Она живетъ у меня и пользуется моимъ столомъ.
   -- Надѣюсь, что я не выгналъ ее отсюда.
   -- Вѣроятно, она полагала, что мы станемъ говорить о семейныхъ дѣлахъ. Она у меня очень скромна, а это въ молодой дѣвицѣ превосходнѣйшее качество... превосходнѣйшее качество! а въ нынѣшнія времена, смѣю сказать, и очень рѣдкое, сказала мистриссъ Ронсвелъ, распахивая платокъ во всю длину своихъ рукъ.
   Молодой человѣкъ, въ знакъ подтвержденія словъ своей бабушки, основанныхъ на долговременной опытности, киваетъ головой. Мистриссъ Ронсвелъ внимательно вслушивается въ отдаленные звуки.
   -- Это кто нибудь ѣдетъ сюда! это стукъ колесъ, говоритъ она.
   Стукъ колесъ уже давно долеталъ до слуха молодого собесѣдника мистриссъ Ронсвелъ.
   -- Господи Боже мой! кто бы это могъ быть въ такую погоду?
   Спустя нѣсколько минутъ въ дверь комнаты раздается стукъ.
   -- Войдите! говоритъ мистриссъ Ронсвелъ.
   И въ комнату входитъ черноглазая, черноволосая деревенская красавица, входитъ дѣвушка съ такимъ свѣжимъ и нѣжнымъ румянцемъ, что дождевыя капли, упавшія на ея волосы, казались каплями утренней росы на только что распустившемся цвѣткѣ.
   -- Кто это пріѣхалъ, Роза? спрашиваетъ мистриссъ Ронсвелъ.
   -- Двое молодыхъ людей въ кабріолетѣ, ма'мъ; они желаютъ осмотрѣть домъ.... Точно такъ, ма'мъ, я сама сказала имъ то же самое, присовокупляетъ дѣвушка, быстро отвѣчая на жестъ несогласія со стороны домоправительницы.-- Я вышла въ парадныя двери и сказала имъ, что сегодня очень дурной день, и что они пріѣхали совершенно не вовремя. Но молодой человѣкъ, который правилъ, снялъ шляпу подъ дождемъ и просилъ меня передать вамъ эту карточку.
   -- Прочитай пожалуста, Ваттъ, что тутъ написано.
   Роза до такой степени становится застѣнчива, что, передавая карточку молодому человѣку, роняетъ ее на полъ, и молодые люди, поднимая ее, чуть-чуть не стукаются лбами. Роза становится застѣнчивѣе прежняго.
   -- "Мистеръ Гуппи." Тутъ все, что написано на карточкѣ.
   -- Гуппи! повторяетъ мистриссъ Ронсвель. Вотъ еще новость! да я впервые слышу это имя.
   -- Точно такъ, ма'мъ; онъ самъ сказалъ мнѣ объ этомъ! возражаетъ Роза.-- Онъ самъ сказалъ мнѣ и при этомъ замѣтилъ, что онъ и другой молодой джентльменъ только вчера пріѣхали изъ Лондона, на какое-то судебное слѣдствіе миляхъ въ десяти отсюда, и что пріѣхали на почтовыхъ, а такъ какъ слѣдствіе скоро окончилось, къ тому же они очень многое слышали о Чеспи-Воулдъ, и совершенно не знаютъ, что дѣлать въ ожиданіи обратнаго отъѣзда, то, несмотря на погоду, рѣшились пріѣхать сюда и осмотрѣть весь домъ. Они, кажется, адвокаты. Хотя молодой джентльменъ и говоритъ, что служитъ не подъ начальствомъ мистера Толкинхорна, но увѣренъ въ томъ, что можетъ воспользоваться именемъ мистера Толкинхорна, если это окажется необходимымъ.
   Роза, замѣтивъ при этихъ словахъ, что сдѣлала черезчуръ длинное объясненіе, становится еще застѣнчивѣе.
   Такъ какъ мистеръ Толкинхорнъ нѣкоторымъ образомъ составляетъ неразрывную связь съ господскимъ домомъ и къ тому же, какъ полагаютъ нѣкоторые, составлялъ духовное завѣщаніе для мистриссъ Ронсвелъ, поэтому почтенная старушка, въ видѣ особеннаго снисхожденія, изъявляетъ согласіе на впускъ посѣтителей и отпускаетъ Розу. Во внукѣ является внезапное и сильное желаніе съ своей стороны осмотрѣть господскій домъ, и потому онъ проситъ позволенія присоединиться къ посѣтителямъ. Бабушка, которой въ высшей степени пріятно видѣть въ своемъ внукѣ такое вниманіе къ господскому дому, провожаетъ его, хотя, надобно отдать ему справедливость, онъ не имѣетъ ни малѣйшаго расположенія утруждать ее.
   -- Чрезвычайно много обязанъ вамъ, сударыня! говоритъ мистеръ Гуппи, сбрасывая съ себя въ пріемной мокрый непромокаемый плащь.-- Мы, лондонскіе адвокаты, рѣдко выѣзжаемъ изъ столицы, но ужь зато когда выѣдемъ, то всячески стараемся воспользоваться поѣздкой.
   Старушка-домоправительница весьма вѣжливо, но въ то же время и довольно холодно, указываетъ на парадную лѣстницу. Мистеръ Гуппи и его пріятель слѣдуютъ за Розой. Мистриссъ Ронсвелъ и ея внукъ поднимаются за ними; молодой садовникъ идетъ впереди всѣхъ -- открывать комнатныя ставни.
   Какъ обыкновенно случается съ людьми, осматривающими господскіе дома, у мистера Гуппи и его пріятеля разбѣгаются глаза еще до начала осмотра. Они бросаются, какъ угорѣлые, совсѣмъ не туда, куда слѣдуетъ, смотрятъ совсѣмъ не на то, что имъ показываютъ, не обращаютъ надлежащаго вниманія на предметы интересные, изумляются, когда открываютъ имъ другія комнаты, вскорѣ утомляются, обнаруживаютъ въ высшей степени скуку и, наконецъ, начинаютъ сожалѣть о цѣли своего посѣщенія. Въ каждой комнатѣ, въ которую входятъ посѣтители, мистриссъ Ронсвелъ, стройная какъ самый домъ, на нѣсколько секундъ садится въ углубленіи окна или въ другомъ уютномъ уголкѣ и съ видомъ величайшаго одобренія вслушивается въ объясненія Розы. Внукъ мистриссъ Ронсвелъ до такой степени внимателенъ къ этимъ объясненіямъ, что Роза становится еще застѣнчивѣе и, слѣдовательно, еще милѣе. Такимъ образомъ вся партія переходитъ изъ одной комнаты въ другую, пробуждая нарисованныхъ Дэдлоковъ на нѣсколько коротенькихъ минутъ, въ то время, какъ садовникъ открываетъ ставни, и снова обрекая ихъ могильной тишинѣ, вмѣстѣ съ закрытіемъ ставней. Опечаленному мистеру Гуппи и его унылому другу кажется, что не будетъ конца Дэдлокамъ, которыхъ фамильное величіе, по видимому, въ томъ и состояло, что въ теченіе семи столѣтій они ровно ничего не сдѣлали для своего отличія. Даже длинная гостиная въ Чесни-Воулдъ не въ состояніи разсѣять уныніе мистера Гуппи. До такой степени онъ упадаетъ духомъ, что останавливается на порогѣ этой комнаты и съ величайшимъ трудомъ рѣшается войти въ нее, какъ вдругъ портретъ надъ каминомъ, написанный фешенебльнымъ современнымъ артистомъ, дѣйствуетъ на него какъ чарующая сила. Въ одинъ моментъ къ нему является все присутствіе духа. Съ необычайнымъ вниманіемъ онъ устремляетъ взоры на портретъ; по видимому, онъ очарованъ имъ, прикованъ къ нему.
   -- Скажите на милость, говоритъ мистеръ Гуппи: -- кто это?
   -- Портретъ надъ каминомъ, отвѣчаетъ Роза: -- изображаетъ нынѣшнюю лэди Дэдлокъ. Всѣ находятъ въ немъ удивительное сходство и считаютъ лучшимъ произведеніемъ художника.
   -- Скажите на милость, говоритъ мистеръ Гуппи, съ недоумѣніемъ взглянувъ на своего пріятеля: -- неужели я видѣлъ ее гдѣ нибудь?... А, право, я знаю ее!... Скажите, миссъ, была ли сдѣлана гравюра съ этого портрета?
   -- Портретъ этотъ никогда не являлся въ гравюрѣ. Сэръ Лэйстеръ не изъявлялъ на это своего согласія.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, въ полголоса говоритъ мистеръ Гуппи: -- престранная вещь! удивительное дѣло! но будь я застрѣленъ на мѣстѣ, если это лицо не знакомо мнѣ!... Такъ это-то и есть портретъ милэди Дэдлокъ?
   -- Портретъ по правую сторону изображаетъ нынѣшняго сэра Лэйстера, а портретъ налѣво -- покойнаго сэра Лэйстера, продолжаетъ Роза, не обращая вниманія на вопросъ мистера Гуппи, а мистеръ Гуппи, въ свою очередь, не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія на этихъ магнатовъ.
   -- Для меня непостижимо, говоритъ онъ, не отводя глазъ отъ портрета милэди: -- я не могу объяснить себѣ, гдѣ я видѣлъ это лицо! я рѣшительно нахожусь въ недоумѣніи, прибавляетъ мистеръ Гуппи, оглядываясь вокругъ.-- Скажите на милость, неужели я видѣлъ во снѣ этотъ портретъ?
   Но, къ сожалѣнію, никто изъ предстоящихъ не принимаетъ особеннаго участія въ сновидѣніяхъ мистера Гуппи, а потому его предположеніе остается неподтвержденнымъ. Между тѣмъ вниманіе мистера Гуппи до такой степени приковано къ портрету, что онъ стоитъ передъ нимъ какъ вкопанный, до тѣхъ поръ, пока садовникъ не закрываетъ послѣдняго ставня. Мистеръ Гуппи выходитъ оттуда въ какомъ-то помраченіи и съ величайшимъ разсѣяніемъ осматриваетъ другіе покои, какъ будто онъ всюду ищетъ еще разъ встрѣтиться съ милэди Дэдлокъ.
   Но онъ не видитъ ее болѣе. Онъ осматриваетъ ея собственныя комнаты, которыя, но своей изящной отдѣлкѣ, показываются послѣдними, смотритъ въ окна, изъ которыхъ милэди еще не такъ давно любовалась погодой, наскучившей ей до смерти. Но всему на свѣтѣ есть конецъ, даже барскимъ домамъ, которые люди принимаютъ на себя безконечный трудъ осматривать, и скучаютъ прежде, чѣмъ начнется осмотръ. Мистеръ Гуппи доходитъ до конца осмотра, а свѣженькая деревенская красавица -- до конца своихъ объясненій, которыя неизмѣнно заключались слѣдующими словами:
   -- Террасой внизу многіе любуются. По старинному фамильному преданію, она называется "Площадкой Замогильнаго Призрака".
   -- Неужели? говоритъ мистеръ Гуппи, съ жаднымъ любопытствомъ.-- Скажите, миссъ, въ чемъ же состоитъ это преданіе? не говорится ли въ немъ чего нибудь о портретѣ?
   -- Сдѣлайте милость, разскажите намъ это преданіе, почти шопотомъ произноситъ Ваттъ.
   -- Я не знаю его, сэръ.
   И Роза становится еще застѣнчивѣе и стыдливѣе.
   -- Оно не разсказывается посѣтителямъ, да оно уже почти забыто, говоритъ домоправительница, приближаясь къ гостямъ.-- Это ни больше, ни меньше, какъ фамильный анекдотъ.
   -- Надѣюсь, вы извините меня, ма`мъ, если я еще разъ спрошу, не имѣетъ ли это преданіе какой нибудь связи съ портретомъ милэди? замѣчаетъ мистеръ Гуппи.-- Увѣряю васъ, чѣмъ больше я думаю объ этомъ портретѣ, тѣмъ знакомѣе онъ становится для меня, хотя я совершенно не могу понять, когда и какимъ образомъ я познакомился съ нимъ.
   Но преданіе не имѣетъ никакой связи съ портретомъ,-- домоправительница ручается за это. Мистеръ Гуппи выражаетъ свою признательность за это извѣстіе и вообще считаетъ себя крайне обязаннымъ. вмѣстѣ съ пріятелемъ онъ спускается по другой лѣстницѣ, и вскорѣ раздается звукъ отъѣзжающаго экипажа. Начинаетъ смеркать. Мистриссъ Ронсвелъ вполнѣ можетъ положиться на скромность двухъ молодыхъ слушателей и полагаетъ, что можно будетъ разсказать преданіе, почему терраса получила такое странное названіе. Она садится въ покойное кресло подлѣ окна, въ которомъ свѣтъ дневной начинаетъ быстро потухать, и говоритъ имъ:
   -- Въ тяжелыя времена царствованія Карла Перваго -- я называю это тяжелыми временами вслѣдствіе тогдашнихъ политическихъ событій -- сэръ Морбири Дэдлокъ былъ единственнымъ владѣльцемъ Чесни-Воулдъ. Существовало ли въ ту пору какое нибудь преданіе о Замогильномъ Призракѣ, я не умѣю сказать, но полагаю, оно существовало.
   Мистриссъ Ронсвелъ придерживается этого мнѣнія, потому что такая стариннная и важная фамилія имѣла полное право на существованіе въ своемъ домѣ призрака. Она считаетъ это за одно изъ преимуществъ, предоставленныхъ высшему классу, за особенное, въ нѣкоторой степени джентильное отличіе, которымъ обыкновенный классъ народа не смѣетъ пользоваться.
   -- Сэръ Морбири Дэдлокъ, говоритъ мистриссъ Ронсвелъ: -- былъ, мнѣ и не нужно, кажется, говорить объ этомъ, на сторонѣ короля. Но полагаютъ, что его супруга, не имѣвшая въ своихъ жилахъ и капли крови Дэдлоковъ, сильно содѣйствовала сторонѣ въ высшей степени неблагонамѣренной. Извѣстно было, что она имѣла родственниковъ между врагами короля, и что отъ времени до времени передавала имъ важныя извѣстія. Когда какой нибудь джентльменъ изъ графства, приверженецъ партіи короля являлся сюда за совѣтомъ, то говорятъ, что милэди всегда, находилась у дверей совѣщательной комнаты гораздо ближе, чѣмъ полагали совѣщатели.... Ваттъ! ты слышишь звуки, какъ будто кто ходитъ по площадкѣ?
   Роза придвигается поближе къ домоправительницѣ.
   -- Я слышу одно паденіе дождя на террасу, отвѣчаетъ молодой человѣкъ: -- впрочемъ, позвольте: я слышу еще какое-то странное эхо -- я думаю, что это эхо, которое похоже на человѣческіе неровные шаги.
   Домоправительница съ серьёзнымъ видомъ киваетъ головой и продолжаетъ:
   -- Частію по поводу различія въ политическихъ мнѣніяхъ, а частію по различію въ характерѣ, сэръ Морбири и его лэди вели незавидную жизнь. Они не были парой другъ другу ни по лѣтамъ, ни по наклонностямъ; къ тому же у нихъ не было дѣтей, которыя бы поддерживали между ними супружеское согласіе. Послѣ того, какъ любимый ея братъ, молодой джентльменъ, былъ убитъ въ междоусобной войнѣ (близкимъ родственникомъ сэра Морбири), ея чувство до того ожесточилось, что она возненавидѣла весь родъ своего супруга. Когда Дэдлоки, защищая сторону короля, намѣревались уѣзжать изъ Чесни-Воулдъ на ратное поле, она не разъ, подъ прикрытіемъ глубокой ночи, тайкомъ пробиралась въ конюшни и портила ноги ихъ скакунамъ. Преданіе гласитъ, что однажды, въ подобную ночь, ея мужъ, замѣтивъ, какъ она украдкой спускалась съ лѣстницы, пошелъ за ней въ конюшню, гдѣ стояла его любимая лошадь. Въ то время, какъ милэди хотѣла нанести ударъ лошади, сэръ Морбири схватилъ ее за руку, и, во время борьбы, или отъ паденія, или оттого, что испуганная лошадь сильно лягнула, милэди охромѣла и съ того часа начала тосковать и чахнуть.
   Домоправительница понижаетъ голосъ почти до шопота:
   -- Милэди имѣла прекрасную наружность и во всѣхъ отношеніяхъ благородную осанку. Она никогда не жаловалась на перемѣну въ своей наружности, никому не говорила, что хромаетъ и страдаетъ душой, но, изо дня въ день, отправлялась гулять на террасу и, съ помощію костыля или съ помощію каменной балюстрады, ходила взадъ и впередъ, въ хорошую погоду и въ ненастную; но прогулка для нея съ каждымъ днемъ становилась труднѣе и труднѣе. Наконецъ, однажды вечеромъ, мужъ милэди (съ которымъ она, несмотря ни на какія убѣжденія, ни разу не промолвила слова послѣ роковой для нея ночи),-- мужъ милэди, стоявшій у большого южнаго окна, увидѣлъ, что жена его упала на площадку. Онъ побѣжалъ поднять ее, но милэди оттолкнула его въ то время, какъ онъ наклонился надъ ней, и, бросивъ на него пристальный холодный взглядъ, сказала: "Я умру здѣсь, гдѣ я гуляла, и стану гулять здѣсь, хотя и буду въ могилѣ, Я стану гулять здѣсь, пока гордость этого дома не будетъ уничтожена. И когда предстоять будутъ позоръ или несчастіе этому дому, пусть Дэдлоки слушаютъ мои шаги."
   Ваттъ смотритъ на Розу. Роза въ быстро наступавшихъ потемкахъ потупляетъ взоры, полу-испуганная, полу-застѣнчивая.
   -- И дѣйствительно, на томъ самомъ мѣстѣ и тогда же милэди скончалась. И съ той поры, говоритъ мистриссъ Ронсвелъ: -- терраса получила названіе "Площадки Замогильнаго Призрака". Если шаги милэди можно назвать отголоскомъ, то отголосокъ этотъ бываетъ слышенъ только послѣ сумерекъ; а иногда случается, что его вовсе не слыхать въ теченіе долгаго времени. Отъ времени до времени онъ снова возвращается и непремѣнно бываетъ слышенъ, когда кому нибудь въ семействѣ Дэдлоковъ угрожаетъ тяжкая болѣзнь или смерть....
   -- Или позоръ, бабушка, прибавилъ Ваттъ.
   -- Позоръ -- вещь неслыханная въ Чесни-Воулдъ! возражаетъ домоправительница.
   Ея внукъ старается извинить нескромность своего замѣчанія словами: "правда, бабушка, правда."
   -- Вотъ вамъ и конецъ преданію. Какой бы ни былъ этотъ звукъ, но звукъ этотъ невыносимый, говоритъ мистриссъ Ронсвелъ, поднимаясь съ кресла: -- и, что всего замѣчательнѣе, онъ непремѣнно долженъ быть слышимъ. Наша нынѣшняя милэди, которая, мимоходомъ сказать, ничего не боится, соглашается, что звукъ этотъ не выдумка, что онъ раздается отъ времени до времени, и что непремѣнно долженъ быть слышимъ: его ничѣмъ не заглушить. Да вотъ что, Ваттъ: позади тебя стоятъ высокіе французскіе часы (ихъ нарочно поставили тутъ); у нихъ громкій бой, и они играютъ музыку. Вѣдь ты понимаешь, какъ нужно завести ихъ?
   -- Какъ не понимать, бабушка! я очень хорошо понимаю.
   -- Возьми-ка, пусти ихъ.
   Ваттъ пускаетъ въ ходъ часы -- музыку и бой.
   -- Теперь поди сюда, говоритъ бабушка: -- сюда, сюда, дитя мое! Наклонись къ подушкѣ милэди. Не знаю, довольно ли темно теперь -- кажется, еще раненько; впрочемъ, послушай.... Что? вѣдь слышны на террасѣ чьи-то шаги, несмотря на музыку, на бой часовъ, на все рѣшительно?
   -- Да, бабушка, слышны.
   -- То же самое говоритъ и милэди.
   

VIII. Прикрытіе множества прегрѣшеній.

   Интересно было, когда я одѣлась до разсвѣта, взглянуть въ окно, на темныхъ стеклахъ котораго мои свѣчи отражались какъ два маяка,-- интересно было взглянуть въ окно и, увидѣвъ, что все еще покрывалось непроницаемымъ мракомъ минувшей ночи, наблюдать, какой представится видъ съ наступленіемъ дня. Въ то время, какъ темная даль постепенно прояснялась и открывала сцену, надъ которой вѣтеръ свободно разгуливалъ во мракѣ, подобно моимъ воспоминаніямъ надъ протекшими днями ранней моей жизни,-- я испытывала безпредѣльное удовольствіе, усматривая незнакомые предметы, окружавшіе меня во время ночи. Сначала они, облеченные утреннимъ туманомъ, тускло были видны, и подъ ними все еще сверкали запоздалыя звѣзды. Но миновалъ этотъ промежутокъ блѣдно-тусклаго начала дня, и картина стала шириться и наполняться предметами такъ быстро, что съ каждымъ минутнымъ взглядомъ мнѣ представлялось такъ много новаго, что можно было любоваться имъ въ теченіе часа. Мои свѣчи незамѣтнымъ образомъ сдѣлались вовсе не соотвѣтствующими принадлежностями наступившаго утра; темныя мѣста въ моей комнатѣ исчезали, и дневной свѣтъ ярко засіялъ надъ веселымъ ландшафтомъ, въ которомъ рельефно высилась церковь стариннаго аббатства, и своей массивной башней бросала болѣе мягкую тѣнь на всю сцену, нежели можно было ожидать, судя по ея грубой, нахмуренной наружности. Такъ точно грубыя, шероховатыя наружности (кажется, эту мысль я гдѣ-то заучила) часто производятъ на насъ мягкое, отрадное впечатлѣніе.
   Каждая часть въ домѣ была въ такомъ порядкѣ и всѣ живущіе въ немъ до такой степени были внимательны ко мнѣ, что двѣ связки ключей нисколько меня не безпокоили. Стараясь запомнить содержаніе шкафовъ и ящиковъ въ каждомъ небольшомъ чуланѣ, дѣлая замѣтки на аспидной доскѣ о количествѣ различнаго варенья, соленья и сушеныхъ плодовъ, о числѣ графиновъ, рюмокъ, чайной посуды и множества другихъ подобныхъ вещей и, по обыкновенію, представляя изъ себя родъ аккуратной, устарѣлой дѣвы, а на самомъ-то дѣлѣ -- глупенькую маленькую особу, я до такой степени была занята своимъ дѣломъ, что когда прозвонилъ утренній звонокъ, то не хотѣла вѣрить, что наступило время завтрака. Какъ бы то ни было, я побѣжала въ столовую и приготовила чай: эта обязанность лежала вполнѣ на моей отвѣтственности. Сдѣлавъ надлежащія распоряженія касательно завтрака и замѣтивъ, что всѣ опоздали встать и никто еще не спустился внизъ, я подумала, что успѣю заглянуть въ садъ и составить о немъ должное понятіе. Я нашла его очаровательнымъ. Передъ лицевымъ фасадомъ дома находился подъѣздъ, по которому мы наканунѣ подъѣхали къ дому (и на которомъ, мимоходомъ сказать, колеса нашего экипажа такъ страшно врѣзались въ песокъ, что я попросила садовника заровнять наши слѣды); передъ заднимъ фасадомъ расположенъ былъ цвѣтникъ, и въ него выходило окно изъ комнаты Ады, которая отворила его, чтобъ улыбнуться мнѣ, и улыбнулась такъ мило, какъ будто хотѣла поцаловать меня, несмотря на разстояніе, насъ отдѣлявшее. За цвѣтникомъ находился огородъ, далѣе -- птичный дворъ, потомъ -- небольшая рига, и, наконецъ, премиленькая ферма. Что касается до самого дома, съ его тремя отдѣльными шпицами, съ его разнообразными окнами, или слишкомъ большими, или черезчуръ маленькими, но вообще премиленькими, съ его трельяжной рѣшеткой, на южномъ фасадѣ, для розъ и каприфолій, и, наконецъ, съ его незатѣйливой, комфортабельной, привѣтливой наружностью,-- этотъ домъ, по словамъ Ады, вышедшей встрѣтить меня подъ руку съ домовладѣтелемъ, былъ вполнѣ достоинъ ея кузена Джона. Со стороны Ады это сказано было довольно смѣло; но кузенъ Джонъ только потрепалъ за это ея миленькую щечку.
   Мистеръ Скимполь былъ такъ же пріятенъ за завтракомъ, какъ и наканунѣ вечеромъ. На столѣ, между прочимъ, стоялъ медъ, и это послужило для него поводомъ къ разговору о пчелахъ. Онъ не имѣлъ ничего сказать противъ меду (и дѣйствительно не имѣлъ, потому что, какъ казалось мнѣ, онъ очень любилъ его), но сильно возставалъ противъ высокаго мнѣнія пчелъ о своихъ слишкомъ преувеличенныхъ достоинствахъ. Онъ вовсе не видѣлъ причины, почему пчелъ представляютъ ему за образецъ трудолюбія. Почемъ еще знать, любитъ ли пчела собирать медъ, или не любитъ: никто ее не спрашивалъ объ этомъ. Пчелѣ вовсе не слѣдуетъ основывать своего достоинства на своемъ расположеніи трудиться. Если каждый кандитеръ станетъ жужжать по бѣлому свѣту, станетъ сбивать съ ногъ каждаго встрѣчнаго и, побуждаемый чувствомъ эгоизма, станетъ принуждать всякаго обратить вниманіе на то, что онъ намѣренъ приняться за работу и долженъ продолжать ее безъ остановки со стороны посторонняго,-- право, тогда міръ сдѣлался бы самымъ несноснѣйшимъ мѣстомъ! Въ добавокъ къ тому, едва только узнаете вы, что пчела собрала свое богатство, какъ немедленно начнете ѣдкимъ дымомъ выкуривать ее изъ ея владѣній и сами овладѣете всѣмъ ея достояніемъ -- положеніе слишкомъ незавидное! Вы бы имѣли очень дурное понятіе о манчестерскомъ работникѣ, еслибъ стали полагать, что онъ работаетъ безъ всякой другой цѣли. Мистеръ Скимполь говорилъ, что, по его мнѣнію, трутень есть олицетвореніе болѣе пріятной и болѣе умной идеи. Всякій трутень непринужденно обращается къ своей трудолюбивой собратіи съ слѣдующими словами: "Вы извините меня, но я, право, не могу трудиться надъ вашимъ магазиномъ. Я летаю на свободѣ, по обширному міру, гдѣ такъ много есть предметовъ, которыми нужно любоваться, и такъ мало времени, чтобы вполнѣ налюбоваться ими, что я вынужденнымъ нахожусь взять смѣлость поглядѣть вокругъ себя и попросить заняться дѣломъ другихъ, которые не желаютъ любоваться тѣмъ, что окружаетъ ихъ." Это, какъ думалъ мистеръ Скимполь, была философія трутня, и онъ считалъ ее весьма умной философіей: она всегда допускала, что трутень имѣлъ расположеніе находиться въ дружескихъ отношеніяхъ съ трудолюбивой пчелой; да онъ, сколько извѣстно мистеру Скимполю, всегда бы и былъ въ тѣхъ отношеніяхъ, еслибъ только высокомѣрное созданіе позволило ему это и не воображало бы черезчуръ много о своемъ медѣ.
   Мистеръ Скимполь безъ всякаго принужденія развивалъ эту идею и всячески разнообразилъ ее; онъ, какъ говорится, безъ оглядки и легко гнался за ней по весьма неровной, разнообразной поверхности, и какъ нельзя болѣе забавлялъ насъ; но и при этомъ случаѣ, по видимому, старался придать такое серьёзное значеніе словамъ своимъ, какимъ онъ могъ располагать. Отвлекаемая необходимостью исполнять свои обязанности, я оставила мистера Джорндиса, Ричарда и Аду слушать философію мистера Скимполя. Распоряженія по хозяйству отняли у меня немного времени, и уже я возвращалась по коридору въ столовую, весело побрякивая ключами, которые въ коробочкѣ висѣли на рукѣ моей, когда мистеръ Джорндисъ попросилъ меня въ небольшую комнатку, подлѣ его спальни,-- комнатку, которая, по собранію книгъ и бумагъ, показалась мнѣ маленькой библіотекой, а по собранію сапоговъ, башмаковъ и шляпныхъ картонокъ -- маленькимъ музеемъ.
   -- Присядьте, душа моя, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Прежде всего нужно вамъ сказать, что эта комната называется Ворчальной. Когда я теряю пріятное расположеніе духа, то обыкновенно прихожу сюда ворчать.
   -- Вамъ слѣдуетъ, сэръ, какъ можно рѣже являться сюда, сказала я.
   -- О, вы еще не знаете меня! возразилъ мистеръ Джорндисъ.-- Когда я обманусь, или ожиданія мои будутъ обмануты насчетъ.... насчетъ вѣтра, и обыкновенно восточнаго вѣтра... я всегда ищу убѣжища въ этой комнаткѣ. Ворчальная для меня самая лучшая комната изъ цѣлаго дома. Вы еще и въ половину не знаете моего прихотливаго нрава.... Что съ вами, милая моя? отчего вы дрожите такъ?
   Дѣйствительно, я дрожала всѣмъ тѣломъ, но дрожала противъ своего желанія. Я всѣми силами старалась успокоитъ себя,-- но тщетно. Да и могла ли я располагать спокойствіемъ, находясь передъ лицомъ моего великодушнаго благодѣтеля, встрѣчая взорами его кроткіе, ласковые, добрые взоры, испытывая въ душѣ своей такое безпредѣльное счастіе, сознавая довѣріе къ себѣ? Мое сердце было такъ переполнено....
   Я поцаловала его руку. Не знаю, что я сказала, не знаю, даже говорила ли я что нибудь. Знаю только, что мистеръ Джорндисъ, разстроенный, отошелъ къ окну. Я почти была убѣждена, что онъ выпрыгнетъ въ него; но вскорѣ онъ воротился на прежнее мѣсто, и я совершенно разувѣрилась, увидѣвъ въ глазахъ его слѣды слезъ, чтобы скрыть которыя онъ нарочно отходилъ къ окну. Онъ нѣжно погладилъ меня по головѣ.
   -- Ну, полно, полно! сказалъ онъ.-- Теперь все кончилось! Оставь же! надо быть умницей.
   -- Въ другое время этого не будетъ, сэръ, возразила я: -- но при первомъ разѣ это такъ трудно
   -- Какой вздоръ! напротивъ, очень, очень легко. Да и почему же трудно? Я услышалъ о доброй маленькой сироткѣ безъ всякаго защитника и вздумалъ сдѣлаться ея защитникомъ. Она выростаетъ и болѣе чѣмъ оправдываетъ мои ожиданія, а я остаюсь ея опекуномъ и ея другомъ. Что же слѣдуетъ изъ всего этого? Кажется, ничего!... Ну вотъ такъ, такъ! мы квитъ теперь,-- теперь я снова вижу передъ собой твое милое, внушающее къ себѣ довѣріе лицо.,
   Я сказала самой себѣ: "Эсѳирь, моя милая, ты удивляешь меня! Это совсѣмъ не то, чегъ я ожидала отъ тебя!" И слова эти произвели на меня такое благодѣтельное дѣйствіе, что, сложивъ руки на коробочку съ ключами, я совершенно успокоилась. Мистеръ Джорндисъ, выразивъ на лицѣ своемъ одобреніе, началъ говорить со мной такъ откровенно, такъ довѣрчиво, какъ будто я привыкла бесѣдовать съ нимъ каждое утро, Богъ знаетъ съ какого давняго времени. Я начинала даже убѣждаться въ этомъ несбыточномъ предположеніи.
   -- Безъ сомнѣнія, Эсѳирь, сказалъ онъ;-- вы не понимаете этой тяжбы въ Верховномъ Судѣ?
   И, безъ сомнѣнія, я отрицательно покачала головой.
   -- Да я и не знаю, кто понимаетъ ее, возразилъ мистеръ Джорндисъ.-- Сами судья и адвокаты обратили его въ такую страшную путаницу, что первоначальныя основы тяжбы давнымъ-давно исчезли съ лица земли. Оно производится, или, вѣрнѣе сказать, производилась нѣкогда объ одномъ духовномъ завѣщаніи и о лицахъ, къ которымъ оно относилось, а теперь -- ни о чемъ больше, какъ объ однихъ только судебныхъ проторяхъ и убыткахъ, о взысканіяхъ за дѣлопроизводство. По поводу этихъ взысканій, мы постоянно являемся въ судъ и исчезаемъ изъ него, даемъ клятвенныя показанія и дѣлаемъ запросы, выступаемъ впередъ и отступаемъ, приводимъ все въ порядокъ и въ безпорядокъ, дѣлаемъ различныя донесенія и объясненія, вертимся около канцлера и всѣхъ его спутниковъ и, точно какъ въ вальсѣ, уносимся въ вѣчность. Вотъ это-то и есть главный вопросъ во всемъ дѣлѣ. Все прочее, по какимъ-то страннымъ, неизъяснимымъ случаямъ, исчезло такъ, что и слѣдовъ не осталось.
   -- Однако, сэръ, вѣдь вы сказали, что дѣло началось по поводу духовнаго завѣщанія? спросила я, замѣтивъ, что мистеръ Джорндисъ начиналъ потирать себѣ голову.
   -- Да, конечно; когда нужно было начать дѣло по поводу чего нибудь, такъ его начали но поводу завѣщанія. Одинъ изъ Джорндисовъ, въ недобрый часъ, составилъ громадное богатство и сдѣлалъ огромное завѣщаніе. Пока производились разбирательства и совѣщанія о томъ, какимъ образомъ распредѣлить между наслѣдниками завѣщанное богатство, оказалось что наслѣдство уже все растрачено. Лица, которымъ ввѣрено было храненіе духовной, доводятся до такого жалкаго положенія, что оно уже само собой служило весьма достаточнымъ наказаніемъ, еслибъ они и дѣйствительно учинили страшное преступленіе, утаивъ и растративъ завѣщанныя деньги; наконецъ и самое завѣщаніе сдѣлалось документомъ по одному только преданію. Въ теченіе всей этой плачевной тяжбы, каждый изъ участвующихъ въ ней долженъ имѣть простыя копіи и копіи съ копій о всемъ накопившемся по дѣлопроизводству и въ сложности составлявшемъ огромныя телѣги, нагруженныя бумагой! Кто не хотѣлъ имѣть этихъ копій, тотъ долженъ былъ платить за нихъ; а это случалось чаще всего, потому что кому какая нужда была въ грязной бумагѣ! Каждый долженъ былъ выдѣлывать всѣ туры какого-то адскаго танца подъ музыку судебныхъ издержекъ, взысканій, взятокъ и тому подобнаго,-- такого танца, какого воображеніе человѣка никогда еще не представляло, рисуя дикую картину шабаша какой нибудь вѣдьмы. Верховный Судъ посылаетъ запросы въ судъ низшей инстанціи, который въ свою очередь обращается съ тѣми же запросами въ Верховный Судъ; судъ низшей инстанціи находитъ, что онъ не можетъ сдѣлать этого,-- Верховный Судъ дѣлаетъ то же самое открытіе. Ни тотъ, ни другой не смѣетъ сказать, что онъ можетъ сдѣлать что нибудь безъ увѣдомленія о томъ вотъ этого ходатая и безъ личнаго присутствія вотъ этого адвоката, защищающихъ сторону А, или безъ увѣдомленія ходатая и личнаго присутствія адвоката, защищающихъ сторону Б, и такъ далѣе, до конца всей азбуки, тотъ-въ-точь, какъ дѣтская сказка о яблочномъ пирожномъ. И такимъ образомъ, въ теченіе многихъ и долгихъ лѣтъ, съ истеченіемъ многихъ и многихъ человѣческихъ жизней,-- все, по видимому, идетъ своимъ чередомъ, все постоянно начинается снова и снова и никогда не достигаетъ желаннаго конца. Ко всему этому мы ни подъ какимъ видомъ, ни на какихъ условіяхъ не смѣемъ отказаться отъ этой тяжбы, потому что мы прикосновенны къ ней и должны участвовать въ ней, несмотря на то, нравится ли намъ она, или нѣтъ. Впрочемъ, не стоитъ и думать объ этомъ! Когда мой двоюродный дѣдъ, несчастный Томъ Джорндисъ, началъ думать о ней, такъ это начало сдѣлалось концемъ его жизни!
   -- Неужели это тотъ самый мистеръ Джорндисъ, съ исторіей котораго я случайно познакомилась?
   Мистеръ Джорндисъ, съ весьма серьёзнымъ видомъ, утвердительно кивнулъ головой.
   -- Я былъ его наслѣдникомъ, Эсѳирь; и этотъ домъ принадлежалъ ему. Когда я пріѣхалъ сюда, это былъ дѣйствительно холодный, безпріютный домъ. Мой дѣдъ оставилъ на каждомъ предметѣ этого дома признаки своего несчастія.
   -- Это названіе слѣдовало бы теперь перемѣнить, сказала я.
   -- До дѣдушки Тома-домъ этотъ назывался Шпицами. Нынѣшнее названіе далъ ему дѣдушка Томъ и жилъ въ немъ настоящимъ затворникомъ: день и ночь просиживалъ онъ надъ кипами злосчастныхъ тяжебныхъ бумагъ и, вопреки всякой надеждѣ, надѣялся распутать эту страшно запутанную тяжбу и привести ее къ концу. Между тѣмъ домъ незамѣтнымъ образомъ ветшалъ и ветшалъ, вѣтеръ свисталъ въ разсѣлины стѣнъ, дождь лилъ какъ въ рѣшето въ полу-разрушенную кровлю, коридоръ покрылся мхомъ и травой до полу-согнившей двери. Когда я привезъ сюда бренные останки дѣда, мнѣ казалось, что и изъ дома его, точно такъ же, какъ изъ него самого, вылетѣли мозги: до такой степени все было ветхо и пусто.
   Сказавъ эти слова какъ будто про себя, мистеръ Джорндисъ нѣсколько разъ прошелся по комнатѣ, потомъ взглянулъ на меня, и лицо его прояснилось: онъ снова сѣлъ на прежнее мѣсто, не вынимая рукъ изъ кармановъ.
   -- Вѣдь я сказалъ тебѣ, душа моя, что эта комната называется Ворчальной. На чемъ бишь я остановился?
   Я напомнила ему, что на отрадной перемѣнѣ, произведенной имъ въ Холодномъ Домѣ.
   -- Да, дѣйствительно, я остановился на Холодномъ Домѣ. Надобно сказать, что въ Лондонѣ существуетъ также наше недвижимое имущество, или, вѣрнѣе, домъ, который въ настоящее время находится точно въ такомъ же положеніи, въ какомъ Холодный Домъ находился во времена дѣдушки Тома. Я говорю объ этомъ домѣ, какъ о нашей собственности, но вѣрнѣе можно назвать его собственностью тяжбы, а еще вѣрнѣе -- собственностью тяжебныхъ издержекъ, ибо издержки по тяжбѣ, по моему мнѣнію, единственная сила на землѣ, которая можетъ еще что нибудь сдѣлать изъ этого дома, или, по крайней мѣрѣ, можетъ убѣдиться, что этотъ домъ ни для чего больше не годенъ, какъ только служить бѣльмомъ на глазу или кручиной въ сердцѣ. Собственность тяжебныхъ издержекъ!-- я не иначе представляю ее себѣ, какъ въ родѣ цѣлой улицы погибающихъ слѣпыхъ домовъ, у которыхъ глаза выбиты каменьями. Въ нихъ нѣтъ ни одного стеклышка, нѣтъ даже рамъ; остались однѣ только оконницы, съ обнаженными, полинялыми ставнями, которые уныло скрипятъ на петляхъ и чуть-чуть не падаютъ; съ желѣзныхъ рѣшетокъ слоями лупится ржавчина; дымовыя трубы осѣли; каменныя ступеньки у каждой двери (а каждую дверь смѣло можно назвать преддверіемъ смерти) покрылись плесенью, зеленѣющимъ мхомъ; самые устои, на которые опираются руины, измѣняютъ своему назначенію. Хотя Холодный Домъ и не былъ въ Верховномъ Судѣ, зато владѣтель его былъ, и та же самая печать сдѣлала свой оттискъ и на домѣ. Эти оттиски канцлерской печати, моя милая, находятся въ Англіи повсюду; они знакомы даже ребятишкамъ!
   -- О, какъ удивительно перемѣнился Холодный Домъ! сказала я еще разъ.
   -- Да, конечно, онъ перемѣнился, отвѣчалъ мистеръ Джорндисъ въ замѣтно веселомъ расположеніи духа: -- и съ вашей стороны будетъ весьма благоразумно поддерживать меня въ свѣтлой сторонѣ картины. (Представить себѣ, что у меня есть благоразуміе!) Объ этихъ вещахъ я никогда по говорю, даже никогда не думаю, развѣ только, когда бываю здѣсь -- въ Ворчальной. Если вы находите нужнымъ разсказать объ этомъ Рику или Адѣ (при этомъ мистеръ Джорндисъ бросилъ на меня серьёзный взглядъ), вы можете. Я вполнѣ предоставляю это на вашъ произволъ.
   -- Надѣюсь, сэръ....
   -- Мнѣ кажется, душа моя,-- лучше будетъ, если станете говорить со мной, не употребляя этого холоднаго эпитета.
   Въ то время, какъ онъ показывалъ видъ, что говоритъ это такъ, слегка, какъ будто это была съ его стороны прихоть, а не разсчитанная нѣжность, я еще разъ почувствовала справедливый упрекъ и въ свою очередь мысленно упрекнула себя: "Эсѳирь, вѣдь ты знаешь, что это очень, очень дурно!" Впрочемъ, чтобъ еще сильнѣе напомнить себѣ объ этомъ, я слегка потрясла ключами и, рѣшительнѣе прежняго сложивъ руки на коробку, спокойно взглянула на него.
   -- Надѣюсь, сказала я: -- вы не станете черезчуръ много оставлять на мой произволъ. Не ошибаетесь ли вы во мнѣ? Я боюсь, что ожиданія ваши будутъ обмануты, когда вы убѣдитесь, что я не очень умна; а что я не умна, такъ это истина: вы бы сами у видѣли это въ непродолжительномъ времени, еслибъ я не имѣла столько прямодушія признаться вамъ въ своемъ недостаткѣ.
   По видимому, слова мои не разочаровали его: напротивъ, онъ какъ нельзя болѣе остался ими доволенъ. Съ улыбкой, разливавшейся по всему лицу его, онъ сказалъ мнѣ, что знаетъ меня весьма хорошо, и что ума моего для него весьма достаточно.
   -- Надѣюсь, быть можетъ и будетъ по вашему, сказала я:-- но все же не ручаюсь за себя.
   -- Вашего ума, душа моя, весьма довольно, чтобы быть доброй хозяйкой въ нашей семьѣ, возразилъ онъ: -- быть Старушкой изъ дѣтскаго стихотворенія (я не разумѣю тутъ стихотворенія мистера Скимполя):
   
   "Старушка, Старушка! куда ты спѣшишь?
   -- Паутину смѣсти со свѣтлаго неба."
   
   Вы, Эсѳирь, во время вашего домохозяйства, будете такъ чисто смѣтать паутину съ нашего неба, что мы забросимъ эту Ворчальную и гвоздями заколотимъ дверь въ нее.
   Это было началомъ того, что меня стали называть старухой, старушкой, паутинкой, милашей-хозяюшкой, матушкой Гоббардъ, хозяюшкой Дорденъ и такимъ множествомъ другихъ подобныхъ именъ, что между ними мое собственное имя въ скоромъ времени совершенно потерялось.
   -- Однако, сказалъ мистеръ Джорндисъ: -- возвратимтесь къ нашей болтовнѣ. Съ нами живетъ теперь Рикъ, прекрасный и, какъ кажется, много обѣщающій юноша. Что бы съ нимъ сдѣлать, напримѣръ?
   О, Боже мой! у меня спрашиваютъ совѣта по такому щекотливому предмету! одна мысль объ этомъ удивляетъ меня!
   -- Да, Эсѳирь, онъ живетъ съ нами, повторилъ мистеръ Джорндисъ, покойно укладывая руки въ карманы и протягивая ноги.-- Онъ долженъ имѣть какую нибудь профессію; онъ долженъ выбрать для себя какую нибудь дорогу. Я полагаю, что при этомъ случаѣ начнется страшная система путаницы; но дѣлать нечего!
   -- Система.... чего вы сказали? спросила я.
   -- Система путаницы! Другого названія я не придумаю для подобнаго обстоятельства. Вѣдь вы знаете, душа моя, что онъ находится подъ опекой Верховнаго Суда: поэтому, вѣроятно, Кэнджъ и Карбой найдутъ что нибудь сказать насчетъ его выбора; адвокатъ его тоже найдетъ что нибудь сказать; найдетъ сказать что нибудь и лордъ-канцлеръ; скажутъ что нибудь и его спутники. Они всѣ найдутъ какую нибудь основательную причину вникнуть въ этотъ выборъ; изъ нихъ каждому порознь и всѣмъ вообще придется заплатить и заплатить за это. Весь этотъ процессъ будетъ черезчуръ церемонный, многословный, безтолковый и чувствительный для кармана,-- процессъ, который я вообще называю системой приказныхъ проволочекъ, системой путаницы. Какимъ образомъ приходится людямъ испытывать тяжкія огорченія отъ этой системы или за чьи грѣхи приходится молодымъ людямъ сталкиваться съ ней, я рѣшительно не понимаю; а между тѣмъ это совершенно такъ.
   Тутъ онъ началъ тереть себѣ голову и дѣлать намеки, что чувствуетъ перемѣну вѣтра. Нельзя было не принять за восхитительный примѣръ великодушія и снисхожденія къ моей маленькой особѣ того обстоятельства, что когда потиралъ онъ себѣ голову, или ходилъ по комнатѣ, или дѣлалъ то и другое вмѣстѣ, его лицо тотчасъ же принимало пріятное выраженіе при одномъ взглядѣ на мое. И обыкновенно послѣ этого онъ снова спокойно располагался на стулѣ, засовывалъ руки въ карманы и протягивалъ ноги.
   -- Можетъ статься, будетъ лучше всего, сказала я: -- если я спрошу мистера Ричарда, къ чему онъ имѣетъ особенную наклонность?
   -- Совершенно такъ, отвѣчалъ онъ.-- Вотъ объ этомъ-то я и думалъ! Пожалуста, постарайтесь переговорить объ этомъ съ Ричардомъ и Адой, употребите вашъ тактъ и ваше спокойствіе, которые вы съ особеннымъ умѣньемъ примѣняете ко всему, и посмотрите, что изъ этого можно сдѣлать. Черезъ ваше посредничество, милая хозяюшка, мы, безъ всякаго сомнѣнія, вникнемъ въ самую сущность дѣла.
   Я не на шутку начинала бояться мысли о своемъ важномъ значеніи, которое пріобрѣтала въ глазахъ мистера Джорндиса, и о множествѣ серьезныхъ предметовъ, которые довѣрялись мнѣ. Я вовсе не ожидала этого; я думала, по настоящему, ему бы самому слѣдовало ггереговорить съ Ричардомъ. Но, само собою разумѣется, я не сказала въ отвѣтъ ничего особеннаго, кромѣ того, что постараюсь съ своей стороны сдѣлать все, что только будетъ можно, хотя и боялась (мнѣ кажется, вовсе бы не нужно и повторять этого), что его понятія касательно моего ума и дальновидности черезчуръ преувеличены.-- При этомъ покровитель мой засмѣялся такимъ чистосердечнымъ и пріятнымъ смѣхомъ, какого, мнѣ кажется, я не слыхала во всю свою жизнь.
   -- Уйдемте же отсюда! сказалъ онъ, вставая, и вмѣстѣ съ тѣмъ сильно оттолкнулъ отъ себя кресло.-- На этотъ день, кажется, можно проститься съ Ворчальной! Въ заключеніе скажу еще одно слово. Эсѳирь, душа, моя, не имѣете ли вы спросить меня о чемъ нибудь?
   Онъ бросилъ на меня такой проницательный взоръ, что и я въ свою очередь пристально поглядѣла на него и, какъ кажется, поняла смыслъ его вопроса.
   -- Собственно о себѣ? спросила я.
   -- Да.
   -- Мой покровитель, ничего! сказала я, осмѣливаясь положить мою руку (которая совсѣмъ неожиданно сдѣлалась холоднѣе, чѣмъ мнѣ бы хотѣлось) въ его руку: -- рѣшительно не имѣю ничего! Я увѣрена, что еслибъ мнѣ нужно было узнать что нибудь, то и тогда бы я не должна просить васъ исправить мое невѣдѣніе. У меня было бы весьма дурное сердце, еслибъ вся моя надежда, вся моя увѣренность не были возложены на васъ.... Нѣтъ, я ничего не имѣю спросить у васъ,-- ничего въ мірѣ!
   Онъ взялъ меня подъ руку, и мы вышли отъискивать Аду. Съ этого часа въ его присутствіи я не чувствовала ни малѣйшаго стѣсненія: я была откровенна съ нимъ,-- была совершенно довольна своимъ положеніемъ, не имѣла никакого расположенія узнать о себѣ что нибудь болѣе,-- словомъ сказать, была совершенно счастлива.
   На первыхъ порахъ наша жизнь въ Холодномъ Домѣ отличалась необычайной дѣятельностью: намъ предстояло знакомиться со многими резидентами, жившими въ предѣлахъ и за предѣлами ближайшаго сосѣдства и коротко знавшими мистера Джорндиса. Адѣ и мнѣ казалось, что всѣ его знакомые отличались тѣмъ, что каждый изъ нихъ имѣлъ расположеніе дѣлать какіе нибудь обороты чужими капиталами. Когда мы начинали разсматривать письма на имя мистера Джорндиса и на нѣкоторыя изъ этихъ писемъ отвѣчать за него -- а это обыкновенно дѣлалось по утрамъ, въ Ворчальной -- для насъ удивительнымъ казалось, что главная цѣль существованія почти всѣхъ его корреспондентовъ, по видимому, состояла въ томъ, чтобъ учредить изъ себя комитеты для пріобрѣтенія капиталовъ и потомъ для распредѣленія ихъ по своему усмотрѣнію. Дамы такъ же усердно стремились къ этой цѣли, какъ и мужчины -- даже, мнѣ кажется, гораздо усерднѣе. Онѣ бросались въ комитеты съ самымъ необузданнымъ рвеніемъ и собирали подписки съ необыкновенной горячностью. Намъ казалось, что нѣкоторыя изъ нихъ проводили всю свою жизнь въ раздачѣ и разсылкѣ подписокъ по всему почтовому вѣдомству -- подписокъ на шиллингъ, подписокъ на полкроны, на полсоверена, на пенни. Онѣ нуждались рѣшительно во всемъ. Имъ нужно было готовое платье, нужны были полотняныя тряпки, нужны деньги, нуженъ каменный уголь и горячій супъ, нужны участіе и вліяніе, нужны были автографы, нужна байка,-- словомъ сказать, нужно было все, что только имѣлъ мистеръ Джорндисъ и чего не имѣлъ. Ихъ цѣли были такъ же многоразличны, какъ и требованія. Онѣ намѣревались соорудить новое зданіе, намѣревались очистить отъ долговъ старыя зданія, намѣревались возвести живописное зданіе (при чемъ прилагался и видъ западнаго фасада предполагаемаго зданія), намѣревались учредить въ этомъ зданіи что нибудь въ родѣ общины средневѣковыхъ сестеръ милосердія, намѣревались выдать мистриссъ Джэллиби похвальный аттестатъ, намѣревались списать портретъ съ секретаря ихъ комитета и подарить его тещѣ секретаря, которой глубокая преданность къ нему хорошо извѣстна каждому; короче сказать, по моимъ понятіямъ, онѣ намѣревались совершить все, что только можно представить себѣ,-- отъ изданія пятисотъ тысячъ какихъ нибудь назидательныхъ трактатовъ до назначенія пожизненной пенсіи,-- отъ сооруженія мраморнаго памятника до серебрянаго чайника. Онѣ принимали на себя множество звучныхъ названій; это были: Благотворительницы Англіи, Дщери Британіи, Сестры всѣхъ главныхъ добродѣтей отдѣльно, Покровительницы Америки,-- дамы сотни многоразличныхъ наименованій. По видимому, онѣ принимали живѣйшее участіе въ составленіи партій для выборовъ и въ самыхъ выборахъ. Для нашихъ неопытныхъ умовъ, и согласно съ ихъ собственными объясненіями, онѣ, казалось, выбирали людей десятками тысячь, а не выбрали и одного кандидата для чего нибудь дѣльнаго. Мы испытывали болѣзненное чувство отъ одной мысли, что онѣ должны были добровольно вести какую-то лихорадочную жизнь.
   Между дамами, болѣе всего отличавшимися благотворительностью на чужой счетъ (если можно употребить такое выраженіе), была какая-то мистриссъ Пардигль, которая, по видимому, сколько могла я судить по множеству писемъ ея къ мистеру Джорндису, точно такъ же неутомимо занималась перепиской, какъ и мистриссъ Джэллиби. Мы сдѣлали открытіе, что вѣтеръ каждый разъ перемѣнялся, какъ только предметомъ разговора становилась мистриссъ Пардигль. При этихъ случаяхъ мистеръ Джорндисъ замѣчалъ, что благотворительные люди раздѣлялись на два класса: одинъ состоялъ изъ людей, которые дѣлаютъ очень мало пользы и черезчуръ много шуму, а другой -- изъ людей, которые безъ малѣйшаго шума оказывали величайшую пользу,-- и, обыкновенно, замѣчаніемъ этимъ мистеръ Джорндисъ заключалъ свою бесѣду и, при всемъ желаніи, возобновить ее не могъ. Вслѣдствіе этого любопытство наше увидѣть мистриссъ Пардигль было возбуждено въ высшей степени; мы считали ее типомъ благотворительницы, принадлежащей къ первому классу, и весьма обрадовались, когда она пожаловала къ намъ однажды, съ пятью младшими сыновьями.
   Это былъ образецъ громадной женщины, въ очкахъ, съ носомъ, выдававшимся впередъ на огромное пространство, и одаренной такимъ громкимъ голосомъ, при звукахъ котораго наша гостиная оказывалась крайне тѣсною. И дѣйствительно, она была тѣсна, потому что мистриссъ Пардигль роняла стулья полами своего платья, которыя свободно и широко размахивались во время ея движеній. Такъ какъ дома находились только Ада и я, то не удивительно, что мы приняли ее довольно боязливо; она, но видимому, вошла въ нашъ домъ какъ олицетворенная стужа, что подтверждалось, между прочимъ, слѣдовавшими за ней посинѣвшими маленькими Пардиглями.
   -- Рекомендую вамъ, молодыя барышни, это мои дѣтушки -- пять сынковъ, весьма бѣгло сказала мистриссъ Пардигль, послѣ первыхъ взаимныхъ привѣтствій.-- Весьма вѣроятно, вы видѣли, и видѣли, быть можетъ, не разъ, имена ихъ на печатномъ спискѣ подписчиковъ, которымъ владѣетъ нашъ много уважаемый другъ мистеръ Джорндисъ. Эгбертъ, старшій изъ нихъ, двѣнадцати лѣтъ, тотъ самый мальчикъ, который выслалъ изъ своихъ собственныхъ карманныхъ денегъ пять шиллинговъ и три пенса къ индѣйцамъ изъ племени Токкахупо. Освальдъ, второй сынокъ, десяти съ половиной лѣтъ,-- то самое дитя, которое пожертвовало два шиллинга и девять пенсовъ Великому Обществу Ковалей. Францисъ, третій изъ нихъ, девяти лѣтъ, подписалъ одинъ шиллингъ и шесть съ половиною пенсовъ, а Феликсъ, четвертый мой сынокъ, семи годковъ, пожертвовалъ восемь пенсовъ на престарѣлыхъ вдовъ; Альфредъ, мой младшій, по пятому годочку, добровольно записался въ "Общество дѣтскихъ обязательствъ наслаждаться радостью" и далъ клятву никогда въ теченіе всей своей жизни не употреблять табаку, въ какомъ бы то ни было видѣ.
   Такихъ недовольныхъ дѣтей мы еще никогда не видѣли. Неудовольствіе на ихъ лицахъ не потому отражалось сильно, что они были тощія и сморщенныя, хотя они дѣйствительно были въ высшей степени тощи и сморщенны, но потому, что оно придавало ихъ лицамъ какое-то свирѣпое выраженіе. Когда мистриссъ Пардигль упомянула объ индѣйцахъ изъ племени Токкахупо, я невольнымъ образомъ подумала, что Эгбертъ принадлежалъ къ числу самыхъ несчастнѣйшихъ изъ этого племени: такъ дико, такъ свирѣпо взглянулъ онъ на меня. Лицо каждаго ребенка, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ упоминалась сумма его пожертвованія, помрачалось какою-то злобою,-- въ особенности лицо Эгберта, которое злобнымъ выраженіемъ своимъ сильнѣе отличалось отъ всѣхъ другихъ. Впрочемъ, я должна сдѣлать исключеніе для маленькаго новобранца "Общества дѣтскихъ обязательствъ наслаждаться радостью", представлявшаго собою глупое и неизмѣнно жалкое созданіе.
   -- Я слышала, сказала мистриссъ Пардигль: -- вы посѣщали домъ мистриссъ Джэллиби?
   Мы сказали "да" и прибавили, что ночевали въ немъ.
   -- Мистриссъ Джэллиби, продолжала лэди, употребляя тотъ же самый убѣдительный, громкій, рѣзкій тонъ, такъ что голосъ ея производилъ на меня впечатлѣніе такого рода, какъ будто и на немъ надѣты были очки (при этомъ случаѣ я могу замѣтить, что очки не придавали лицу ея ни красоты, ни выразительности и теряли всю свою привлекательность потому, что глаза ея были слишкомъ на выкатѣ, или, какъ выражалась Ада, мистриссъ Пардигль была слишкомъ "пучеглаза"): -- мистриссъ Джэллиби, по всей справедливости, можно назвать общественной благотворительницей, и она вполнѣ заслуживаетъ того, чтобы подать ей руку помощи. Мои дѣти тоже принесли свою лепту на африканское дѣло: Эгбертъ пожертвовалъ полтора шиллинга, а это, замѣтьте, составляетъ весь источникъ его денежныхъ пріобрѣтеній въ теченіе цѣлыхъ девяти недѣль; Освальдъ подписалъ одинъ шиллингъ и полтора пенса изъ такого же точно источника; остальныя -- соразмѣрно съ своими маленькими средствами. Несмотря на то, я не во всемъ поступаю одинаково съ мистриссъ Джэллиби. Касательно обхожденія съ семействомъ, я поступаю совсѣмъ не такъ, какъ мистриссъ Джэллиби. Это уже замѣчено всѣми. Замѣчено, что ея молодое семейство совершенно чуждо участія въ тѣхъ предпріятіяхъ, которымъ она себя посвящаетъ. Быть можетъ, она поступаетъ справедливо, быть можетъ -- нѣтъ; справедливо или нѣтъ, но у меня не въ характерѣ поступать подобнымъ образомъ съ моимъ юнымъ семействомъ. Я беру ихъ съ собой во всѣ мѣста.
   Впослѣдствіи я убѣдилась (точно также убѣждена была и Ада), что послѣднія слова мистриссъ Пардигль вынудили изъ ея несчастнаго дѣтища пронзительный прерванный возгласъ, или, лучше сказать, вопль, который въ ту же минуту превратился въ зѣвокъ; но начало этого зѣвка было, неоспоримо, начало вопля.
   -- Они бываютъ со мной на заутреняхъ (а если бы вы знали, какая служба во время этихъ заутрень!). Мы отправляемся туда въ половинѣ седьмого, каждое утро, въ теченіе круглаго года, не выключая даже и глубокой зимы (эти слова произнесены были необыкновенно быстро). Они ни на шагъ не отступаютъ отъ меня въ теченіе моихъ многотрудныхъ разнообразныхъ дневныхъ обязанностей. Надобно вамъ сказать, что я исполняю обязанности покровительницы учебныхъ заведеній, посѣтительницы бѣдныхъ, распорядительницы заведеній для безграмотныхъ и наблюдательницы за раздачею пищи бѣднымъ, я присутствую въ комитетѣ снабженія бѣдныхъ одеждою и во многихъ другихъ комитетахъ. Это мои неизмѣнные спутники, и чрезъ это они пріобрѣтаютъ то вѣрное свѣдѣніе о бѣдныхъ и страждущихъ, ту способность оказывать благодѣяніе,-- короче сказать, тотъ вкусъ въ этомъ родѣ занятій, который въ послѣдующіе годы ихъ жизни доставитъ имъ возможность оказывать пользу ближнему и наслаждаться безпредѣльнымъ удовольствіемъ. Мои дѣточки, смѣю сказать, не имѣютъ въ себѣ пагубной наклонности къ мотовству: все, что получаютъ, они употребляютъ, подъ моимъ присмотромъ и руководствомъ, на благотворительныя подписки. Они присутствовали на такомъ множествѣ публичныхъ митинговъ и выслушали такое множество назидательныхъ поученій, глубокомысленныхъ рѣчей и трогательныхъ увѣщаній, какое обыкновенно выпадаетъ на долю весьма немногихъ взрослыхъ людей. Альфредъ, пятилѣтній птенецъ мой, который, какъ я уже сказала, по своему собственному убѣжденію и расположенію присоединился къ "Обществу дѣтскихъ обязательствъ наслаждаться радостью", былъ однимъ изъ немногихъ дѣтей, которыя, несмотря на позднюю пору, внимательно и съ чувствомъ самосознанія выслушали убѣдительную рѣчь президента того Общества, длившуюся цѣлыхъ два часа.
   При этомъ Альфредъ такъ угрюмо и такъ косо взглянулъ на насъ, какъ будто онъ не могъ или не хотѣлъ забыть наказанія, испытаннаго имъ въ тотъ вечеръ.
   -- Можетъ статься, миссъ Соммерсонъ, сказала мистриссъ Пардигль:-- можетъ статься, вы замѣтили въ одномъ изъ списковъ, о которыхъ уже я упоминала, и которыми владѣетъ нашъ многоуважаемый другъ мистеръ Джорндисъ, что имена моихъ юношей заключаются подпискою на одинъ фунтъ стерлинговъ именемъ О. А. Пардигля, члена Королевскаго Общества. Это ихъ отецъ. Мы, по обыкновенію, слѣдуемъ по одной и той же рутинѣ. Я первая кладу мою лепту; потомъ юное.мое семейство приноситъ свою дань, согласно съ ихъ возрастомъ и слабыми средствами, и, наконецъ, мистеръ Пардигль заключаетъ приношеніе. Мистеръ Пардигль вмѣняетъ себѣ въ особенное счастіе совершить, подъ моимъ руководствомъ, скудное подаяніе; такое обыкновеніе, такой порядокъ вещей не только доставляетъ намъ самимъ безпредѣльное удовольствіе, но, мы полагаемъ, оно служитъ назидательнымъ примѣромъ для другихъ.
   Ну что, если бы мистеру Пардиглю привелось пообѣдать съ мистеромъ Джэллиби, и если бы мистеръ Джэллиби вздумалъ послѣ обѣда облегчить свою душу откровенной бесѣдой съ мистеромъ Пардиглемъ, неужели бы и мистеръ Пардигль, въ свою очередь, не сообщилъ нѣсколько откровенныхъ признаній мистеру Джэллиби? Я совершенно сконфузилась, когда подумала объ этомъ,-- а все-таки подумала.
   -- А вѣдь здѣсь весьма пріятное мѣстоположеніе, сказала мистриссъ Пардигль.
   Мы были рады перемѣнить разговоръ и, подойдя къ окну, указали на прекрасныя мѣста въ картинѣ, на которыхъ очки мистриссъ Пардигль, какъ казалось мнѣ, останавливались съ изысканнымъ равнодушіемъ.
   -- А вы знаете мистера Гошера? спросила наша гостья.
   Мы были обязаны сказать, что не имѣли еще удовольствія познакомиться съ этимъ джентльменомъ.
   -- Это съ вашей стороны большая потеря, смѣю увѣрить васъ, сказала мистриссъ Пардигль, принимая величавую осанку.-- Надобно вамъ сказать, что мистеръ Гошеръ -- самый ревностный ораторъ: его рѣчи потрясаютъ душу, его душа самая пылкая! Поставьте его, положимъ, хоть на вагонъ, вонъ на этомъ лугу, который, по своему расположенію, какъ нельзя болѣе соотвѣтствуетъ публичнымъ митингамъ, и онъ готовъ бесѣдовать съ народомъ о какихъ угодно предметахъ! Теперь, молодыя барышни, сказала мистриссъ Пардигль, отодвигаясь къ своему стулу и опрокидывая, какъ будто невидимой силой, круглый маленькій столикъ, который, вмѣстѣ съ моей рабочей корзинкой, откатился въ сторону на значительное разстояніе: -- теперь, смѣю сказать, вы вполнѣ узнали меня?
   Вопросъ этотъ былъ до такой степени щекотливъ, что Ада взглянула на меня въ крайнемъ смущеніи. Что касается до преступнаго свойства моихъ собственныхъ ощущеній, оно по необходимости должно было выразиться яркимъ румянцемъ моихъ щекъ.
   -- То есть, сказала мистриссъ Пардигль: -- вы узнали, вы изобличили замѣтный пунктъ моего характера. Я сама знаю, этотъ пунктъ до такой степени замѣтенъ, что самъ собою бросается въ глаза. Я сама знаю, что, для полнаго обнаруженія, выставляю себя всю наружу. Нисколько не стѣсняясь, могу сказать вамъ, что я женщина дѣловая. Я люблю тяжелый трудъ: тяжелый трудъ доставляетъ мнѣ неизъяснимое удовольствіе. Всякое возбужденіе служитъ мнѣ въ пользу. Я такъ привыкла, такъ пріучила себя къ тяжелому труду, что слово "усталость" мнѣ совсѣмъ неизвѣстно.
   Мы пробормотали, что это очень удивительно и очень пріятно, или вообще сказали что-то въ этомъ родѣ. Было ли это и въ самомъ дѣлѣ удивительно и пріятно, мы, кажется, сами не знали: мы сказали эти слова изъ одной учтивости.
   -- Я не понимаю, что значитъ испытывать усталость; при всемъ вашемъ желаніи, вамъ ни за что не утомить меня, сказала мистриссъ Пардигль.-- Несмѣтное множество усилій (впрочемъ, для меня это вовсе не усилія), множество хлопотъ (впрочемъ, я вовсе не считаю ихъ за хлопоты), которыя я переношу, иногда изумляютъ меня. Я видѣла мое юное семейство, видѣла мистера Пардигля, какъ они совершенно утомлялись, свидѣтельствуя мои подвиги, а я, между тѣмъ, была свѣжа какъ жаворонокъ!
   Еслибъ старшему юношѣ, съ его мрачнымъ взглядомъ, представилась возможность глядѣть еще мрачнѣе и еще злобнѣе, то это была самая лучшая пора. Я замѣтила, что онъ сжималъ правый кулакъ и опустилъ тайкомъ ударъ на донышко фуражки, торчавшей изъ подъ лѣвой мышки.
   -- Во время моихъ визитацій эта способность даетъ мнѣ большое преимущество, продолжала мистриссъ Пардигль.-- Если я увижу, что кто нибудь не имѣетъ расположенія выслушать до конца то, что я намѣрена сказать, я наотрѣзъ скажу тому: "вы знаете, мой добрый другъ, я не способна къ усталости, я никогда не устаю и потому намѣрена продолжать начатое до самого конца." И, повѣрите ли, это удивительно какъ идетъ къ дѣлу! Миссъ Соммерсонъ, надѣюсь, вы не откажетесь немедленно оказать мнѣ помощь въ моихъ визитаціяхъ, надѣюсь и миссъ Клэръ присоединится къ намъ въ непродолжительномъ времени?
   Сначала я хотѣла отдѣлаться обыкновеннымъ извиненіемъ, что въ настоящее время имѣю занятіе, которое невозможно оставить. Но такъ какъ этотъ предлогъ оказался недѣйствительнымъ, поэтому уже съ большею точностію сказала ей, что я не совсѣмъ еще увѣрена въ своихъ способностяхъ на дѣла подобнаго рода; что я еще такъ неопытна въ примѣненіи своего ума къ умамъ, быть можетъ, совершенно противоположнымъ, и вслѣдствіе этого не могу подѣйствовать на нихъ надлежащимъ образомъ; что я еще не пріобрѣла того тонкаго знанія человѣческаго сердца, которое, при подобныхъ подвигахъ, должно оказываться существеннымъ; что мнѣ самой нужно учиться еще весьма многому, чтобы имѣть возможность съ пользою учить другихъ, и что я не смѣю еще положиться на одни только добрыя наклонности моего сердца, чтобъ сдѣлать доброе дѣло. По этимъ причинамъ, я считаю за лучшее быть полезной по мѣрѣ возможности и по возможности оказывать всякаго рода услуги тѣмъ, которые непосредственно окружаютъ меня, и стараться постепенно и натурально расширять кругъ моихъ обязанностей въ отношеніи къ ближнему. Само собою разумѣется, что все это было высказано съ моей стороны съ замѣтнымъ смущеніемъ и робостью; ибо мистриссъ Пардигль была гораздо старше меня, имѣла не въ примѣръ больше моего опытности и была воинственна въ своихъ манерахъ.
   -- Вы ошибаетесь, миссъ Соммерсонъ, сказала она.-- Впрочемъ и то можетъ быть, что вы не вполнѣ способны къ тяжкому труду и къ сильнымъ ощущеніямъ, проистекающимъ изъ этого труда; а это дѣлаетъ огромную разницу. Не угодно ли вамъ посмотрѣть, какъ я совершаю свой трудъ? Вотъ и теперь я отправляюсь, съ моимъ юнымъ семействомъ, навѣстить одного кирпичника (весьма дурного человѣка); это близехонько отсюда, и я съ величайшимъ удовольствіемъ взяла бы васъ съ собой.... И васъ, миссъ Клэръ, тоже взяла бы, еслибъ вы согласились оказать мнѣ честь вашимъ согласіемъ.
   Ада и я обмѣнялись взорами. Мы и безъ того намѣревались прогуляться, поэтому приняли предложеніе. Надѣвъ шляпки и возвратясь въ гостиную со всевозможной поспѣшностью, мы увидѣли, что юное семейство столпилось въ углу въ томительномъ ожиданіи, а мистриссъ Пардигль плавно расхаживала по комнатѣ, роняя на полъ всѣ болѣе легкіе предметы, имѣвшіе счастіе прикоснуться къ ея платью. Мистриссъ Пардигль завладѣла Адой, а я пошла за ними, взявъ на свое попеченіе юное семейство.
   Ада разсказала мнѣ впослѣдствіи, что мистриссъ Пардигль сообщала ей во время всей дороги къ кирпичнику, громкозвучнымъ своимъ голосомъ (который со всѣми оттѣнками долеталъ до меня), объ удивительной борьбѣ, которую привелось имѣть ей, въ теченіе двухъ-трехъ лѣтъ, съ другой лэди, по поводу назначенія какой-то пенсіи ихъ избраннымъ кандидатамъ. Во время этой борьбы столько было переписки, столько обѣщаній, столько увертокъ и крючковъ, неизбѣжныхъ съ выборами всякаго рода, что и представить себѣ невозможно; по видимому, эта борьба сообщила величайшее одушевленіе всѣмъ соприкосновеннымъ къ ней, кромѣ избираемыхъ пенсіонеровъ, оставшихся, несмотря на всѣ усилія борющихся сторонъ, безъ пенсіи.
   Я всегда любила видѣть довѣрчивое ко мнѣ расположеніе маленькихъ дѣтей, и въ этомъ отношеніи могу назвать себя счастливою; но при теперешнемъ случаѣ дѣтское общество причиняло мнѣ величайшее стѣсненіе. Лишь только мы вышли изъ дверей, какъ Эгбертъ, съ пріемами разбойника, началъ требовать отъ меня нѣсколько шиллинговъ, подъ тѣмъ благовиднымъ предлогомъ, что всѣ его карманныя деньги безсовѣстнымъ образомъ "вытягиваютъ изъ его души". Когда я хотѣла поставить ему на видъ всю непристойность подобнаго выраженія, особливо, когда это выраженіе относилось до его родителей, онъ щипнулъ меня и сказалъ: "Ну, что, каково? Ага! вамъ не нравится это? Къ чему же мама обманываетъ всѣхъ и выдаетъ мнѣ деньги съ тѣмъ, чтобы снова отнять ихъ?" Эти раздражительные вопросы до такой степени воспламеняли его и его братьевъ Освальда и Франсиса, что они соединенными силами начали щипать меня, и щипать со всею ловкостью опытнѣйшихъ школьниковъ, причиняя мнѣ, въ особенности моимъ рукамъ, такую страшную боль, что я съ трудомъ удерживалась отъ слезъ. Между тѣмъ, какъ старшіе братья дѣлали это нападеніе, Феликсъ, всей своей тяжестью, наступалъ мнѣ на ноги. А маленькій членъ Общества наслажденія радостью, который, вслѣдствіе того, что всѣ его маленькіе доходы имѣли уже заранѣе свое назначеніе, по необходимости долженъ былъ дать обязательство воздерживаться не только отъ табаку, но и отъ всякаго рода лакомства,-- этотъ милый ребенокъ до такой степени предавался горести и гнѣву, когда мы проходили мимо кондитерской, что я боялась, что лицо его останется багровымъ на всю его жизнь. Во всю свою жизнь, во время прогулокъ съ молодыми людьми, я столько не вытерпѣла тѣлесно и душевно, какъ отъ этихъ ненатурально скромныхъ дѣтей, такъ натурально выражавшихъ мнѣ всю свою вѣжливость.
   Я порадовалась отъ души, когда мы пришли къ дому кирпичника; впрочемъ, это не былъ домъ, а одна изъ группы жалкихъ хижинъ на пустынномъ опредѣленномъ выдѣлкѣ кирпича клочкѣ земли; это была хижина съ свинарнями подлѣ разбитыхъ оконъ и небольшими палисадниками, въ которыхъ ничего не прозябало кромѣ лужъ гнилой стоячей воды. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ стояли деревянныя кадушки для стока съ крышъ дождевой воды; такія же кадушки, наполненныя грязью по самые края, стояли, какъ квашенки съ грязью вмѣсто тѣста, при окраинѣ небольшого пруда. У дверей и оконъ стояло нѣсколько мужчинъ, говорившихъ о чемъ-то и очень мало обращавшихъ на насъ вниманіе, а если и обращавшихъ, то собственно затѣмъ, чтобъ посмѣяться другъ съ другомъ.
   Мистриссъ Пардигль, шествуя впереди съ выраженіемъ моральной рѣшимости и бѣгло разсуждая о неопрятныхъ жилищахъ окружавшаго народа (хотя я очень сомнѣвалась, чтобы кто нибудь изъ насъ могъ вести опрятную жизнь въ подобныхъ жилищахъ), привела насъ въ самую отдаленную хижину, въ нижнемъ этажѣ которой мы съ величайшимъ трудомъ помѣстились. Въ этой удушливой, наполненной зловредными испареніями хижинѣ находилась какая-то женщина съ подбитымъ глазомъ, нянчившая передъ очагомъ жалкаго, едва дышавшаго, грудного ребенка,-- мужчина, съ головы до ногъ запачканный глиной и грязью и съ весьма безпечнымъ видомъ лежавшій на полу и курившій изъ глиняной трубки,-- видный и здоровый молодой человѣкъ, надѣвавшій ошейникъ на собаку, и очень бойкая дѣвушка, стиравшая что-то въ весьма грязной водѣ. При нашемъ входѣ они всѣ взглянули на насъ, а женщина немедленно отвернулась къ камину, какъ будто затѣмъ, чтобъ скрыть подбитый глазъ. Никто не сказалъ намъ привѣтливаго слова.
   -- Ну, что, друзья мои, сказала мистриссъ Пардигль (но ея голосъ не звучалъ дружелюбіемъ: это скорѣе былъ голосъ повелительный и систематическій): -- какъ вы поживаете? А я опять къ вамъ. Вѣдь я сказала, что вамъ не утомить меня. Я люблю тяжелый трудъ и всегда вѣрна своему слову.
   -- А что, сударыня, проворчалъ мужчина на полу, голова котораго покоилась на рукѣ, въ то время, какъ онъ, выпуча глаза, осматривалъ насъ: -- изъ вашей братьи никто больше не придетъ сюда?
   -- Нѣтъ, мой другъ, отвѣчала мистриссъ Пардигль, садясь на грубый деревянный стулъ и въ то же время роняя другой.-- Мы всѣ тутъ.
   -- То-то; а я думалъ, что васъ тутъ мало собралось, сказалъ мужчина, не выпуская трубки изъ зубовъ и продолжая осматривать насъ съ головы до ногъ.
   Молодой человѣкъ и дѣвушка захохотали. Два друга молодого человѣка, привлеченные нашимъ приходомъ и стоявшіе у входа въ хижину, съ руками, засунутыми въ карманы, дружно и шумно подхватили хохотъ.
   -- Не безпокойтесь, друзья мои, сказала мистриссъ Пардигль, обращаясь къ двумъ юношамъ.-- Этимъ вы меня не удивите; я не устану дѣлать свое дѣло. Я люблю тяжелый трудъ, тяжелую работу, и чѣмъ работа эта тяжелѣе, тѣмъ для меня пріятнѣе.
   -- Въ такомъ случаѣ, нужно бы дать ей полегче работу! сказалъ мужчина.-- Въ самомъ дѣлѣ, нужно же когда нибудь положить конецъ всему этому. Надобно положить конецъ этимъ вольностямъ въ моемъ домѣ. Я не хочу, чтобъ меня дразнили здѣсь какъ злую собаку. Я знаю, зачѣмъ вы шляетесь сюда, и -- чортъ возьми!-- постараюсь избавить васъ отъ этого труда. Вы ходите сюда подслушивать, что говорятъ здѣсь, да подсматривать, что дѣлаютъ. Ну, смотрите!-- Вы видите, что дочь моя стираетъ? Ну да, она стираетъ бѣлье, а не дѣлаетъ что нибудь другое. Взгляните, въ какой водѣ она стираетъ. Понюхайте ее! Вотъ такую-то воду мы пьемъ. Ну, какъ вамъ нравится она? и что вы скажете насчетъ джину, если бы пить его вмѣсто этой водицы! Э! э! то-то и есть! Поди-ка вы скажете, что у насъ здѣсь больно грязно? Ну да, грязно -- здѣсь отъ природы грязно и нездорово; у насъ было пятеро грязныхъ и больныхъ дѣтей,-- и всѣ они умерли маленькими ребятишками -- тѣмъ лучше для нихъ, да и для насъ-то нисколько не хуже. Поди-ка спросите, читалъ ли я книжонку, оставленную вами? Нѣтъ, я не читалъ вашей книжонки. У насъ здѣсь никто не умѣетъ читать,-- а если и умѣлъ бы кто, такъ я не сталъ бы ее слушать: она мнѣ больно не по вкусу. Эта книжонка годится ребятишкамъ на игрушки, а я вѣдь не ребенокъ. Еще бы вздумали оставить мнѣ куклу да сказали бы мнѣ: няньчись съ ней! Какъ бы не такъ! Поди-ка вы спросите, хорошо ли я веду себя? Да, порядочно: три дня сряду я пилъ,-- пилъ бы и четвертый день, да денегъ нѣтъ. Поди-ка спросите, намѣренъ ли я ходить въ церковь? Нѣтъ, не намѣренъ ходить въ церковь. Тамъ и безъ меня дѣло обойдется, да къ тому же и староста церковный намъ вовсе не съ руки. Поди-ка еще спросите, почему у жены моей глаза подбиты? а потому, что мнѣ вздумалось подбить ей; а если скажетъ она, что я не подбивалъ ей глазъ, такъ она лжетъ!
   Чтобъ высказать все это, онъ вынулъ трубку изъ зубовъ, и, высказавъ, повернулся на другой бокъ и снова закурилъ. Мистриссъ Пардигль, наблюдавшая его сквозь очки съ натянутымъ спокойствіемъ, съ окончаніемъ его словъ, вынула изъ кармана Библію, какъ будто она была самой строгой блюстительницей моральнаго порядка.
   Ада и я были очень встревожены. Обѣ мы чувствовали какую-то тягость и желали какъ можно скорѣе выйти изъ этого мѣста. Мы обѣ думали, что мистриссъ Пардигль поступила бы несравненно лучше, еслибъ не прибѣгнула къ такому механическому средству завладѣть этимъ народомъ. Ея дѣти хмурили и пучили глаза; семейство кирпичника не обращало на насъ ни малѣйшаго вниманія, исключая только той поры, когда молодой человѣкъ заставлялъ лаять собаку,-- а это онъ дѣлалъ каждый разъ, какъ только энергія мистриссъ Пардигль достигала высшей степени. Съ болѣзненнымъ чувствомъ видѣли мы, что насъ отдѣляла отъ этихъ людей желѣзная преграда, которая ни подъ какимъ видомъ не могла быть устранена нашей новой подругой. Кѣмъ именно и какимъ образомъ можно было устранить эту преграду, мы рѣшительно не знали, хотя и знали, что ее можно устранить. Даже все то, что читала мистриссъ Пардигль или говорила, казалось намъ дурно выбраннымъ для такихъ слушателей, несмотря даже на то, еслибъ оно и передано было имъ съ приличною скромностью и надлежащимъ тактомъ. Что касается до книжонки, на которую ссылался мужчина, лежавшій на полу, мы получили о ней кой-какія свѣдѣнія уже впослѣдствіи; самъ мистеръ Джорндисъ выразилъ свое сомнѣніе въ томъ, что сталъ ли бы читать ее и Робинзонъ Крузо, хотя на его необитаемомъ островѣ совершенно не было книгъ.
   При этихъ обстоятельствахъ мы почувствовали величайшее облегченіе, когда мистриссъ Пардигль кончила свое засѣданіе.
   -- Ну, что, кончили ли вы свою исторію? весьма угрюмо спросилъ кирпичникъ, еще разъ повернувъ свою голову.
   -- На этотъ день я кончила, мой другъ! Но я никогда не устану. Исполняя твое приказаніе, я опять побываю у тебя, возразила мистриссъ Пардигль, въ веселомъ расположеніи духа, подтверждавшемъ несомнѣнность ея словъ.
   -- Прежде всего вы уберитесь отсюда, сказалъ кирпичникъ, съ грубой бранью, сложивъ на груди руки и зажмуривъ глаза: -- а потомъ дѣлайте себѣ что хотите!
   Вслѣдствіе этого мистриссъ Пардигль встала и при этомъ случаѣ произвела въ комнатѣ маленькое разрушеніе, отъ котораго, между прочимъ, едва уцѣлѣла глиняная трубка. Взявъ въ каждую руку по одному изъ своей юной фамиліи, приказавъ другимъ держаться отъ нея въ ближайшемъ разстояніи, и на прощанье выразивъ надежду, что сердца кирпичника и всей его семьи къ будущему свиданію замѣтно смягчатся, она отправилась въ сосѣднюю хижину. Полагаю, никто не припишетъ этого моей нескромности, если скажу, что мистриссъ Пардигль, какъ въ этомъ, такъ и во всякомъ другомъ случаѣ, желая оказать благотворительность, какъ говорится, оптомъ и въ большихъ размѣрахъ, принимала видъ, вовсе не располагавшій къ ней сердца ближнихъ.
   Мистриссъ Пардигль воображала, что и мы тоже пошли по ея слѣдамъ; но лишь только комната получила просторъ, мы приблизились къ женщинѣ, сидѣвшей подлѣ очага, и спросили о здоровьи младенца.
   Безмолвный взглядъ, брошенный на младенца, былъ, съ ея стороны, единственнымъ отвѣтомъ. Мы еще до этого замѣтили, что когда она глядѣла на него, то прикрывала рукой посинѣвшій глазъ, какъ будто ей хотѣлось устранить отъ несчастнаго малюткц все, что только напоминало собою шумъ, буйство и побои.
   Ада, нѣжное сердце которой было тронуто положеніемъ ребенка, хотѣла прикоснуться къ его маленькому личику. Въ то время, какъ она наклонялась исполнить свое желаніе, я увидѣла въ чемъ дѣло и въ тотъ же моментъ остановила движеніе Ады. Ребенокъ скончался.
   -- О, Эсѳирь! взгляни сюда! вскричала Ада, опускаясь на колѣни подлѣ маленькаго покойника.-- О, Эсѳирь! посмотри, какая крошка. Безмолвно страдающее, милое, невинное созданіе! О, какъ мнѣ жаль его! Какъ жаль его несчастную мать! Я никогда еще не видѣла сцены печальнѣе этой! О, малютка, малютка!
   Такое состраданіе, такая чувствительность, съ которыми Ада на колѣняхъ оплакивала младенца и держала руку бѣдной матери, смягчило бы, кажется, какое угодно сердце, бившееся въ груди матери. Женщина посмотрѣла сначала на Аду съ удивленіемъ и потомъ залилась слезами.
   Въ эту минуту я сняла съ ея колѣнъ легкое бремя, сдѣлала все, что только можно было сдѣлать для лучшаго и спокойнаго положенія малютки, положила его на прилавокъ и накрыла моимъ бѣлымъ батистовымъ платкомъ. Мы старались утѣшить несчастную мать и передать ей слова нашего Спасителя о дѣтяхъ. Она ничего не отвѣчала, но продолжала сидѣть, и плакала, горько, горько!
   Оглянувшись назадъ, я увидѣла, что молодой человѣкъ вывелъ собаку и изъ дверей смотрѣлъ на насъ глазами сухими, правда, но спокойными. Дѣвушка приняла тоже спокойное выраженіе въ лицѣ и сидѣла въ углу съ потупленными взорами. Кирпичникъ всталъ съ полу. Съ полупрезрительнымъ видомъ онъ все еще сосалъ свою трубку, но былъ безмолвенъ.
   Въ то время, какъ бѣглымъ взглядомъ я осматривала ихъ, въ комнату вошла какая-то безобразная, весьма бѣдно одѣтая женщина. Она прямо подошла къ матери и сказала:
   -- Дженни! Дженни!
   При этомъ призывѣ несчастная мать встала и бросилась на шею безобразной гостьи.
   На лицѣ и рукахъ этой женщины также обнаруживались слѣды побоевъ. Въ ней не было ничего привлекательнаго, кромѣ одной симпатичности, кромѣ неподдѣльнаго сочувствія къ горести ближняго, и когда она выражала свое соболѣзнованіе, когда слезы потокомъ лились изъ ея глазъ, безобразіе ея совершенно исчезало. Я говорю, она выражала соболѣзнованіе; но ея единственными словами для этого выраженія были слова:
   -- Дженни! Дженни!
   Для меня трогательно было видѣть этихъ двухъ женщинъ, грубыхъ, оборванныхъ, избитыхъ,-- видѣть, какимъ утѣшеніемъ, какой отрадой онѣ служили другъ другу, и убѣждаться, до какой степени смягчались чувства ихъ тяжкими испытаніями ихъ жизни. Мнѣ кажется, что лучшая сторона этихъ несчастныхъ созданій совершенно скрыта отъ насъ. Какъ высоко несчастные понимаютъ и цѣнятъ чувства подобныхъ себѣ, это извѣстно однимъ только имъ да Богу!
   Мы разсудили за лучшее удалиться въ это время и оставить ихъ предаваться горести и утѣшать другъ друга безъ постороннихъ свидѣтелей. Мы начали отступать потихоньку и незамѣтно отъ всѣхъ другихъ, кромѣ кирпичника. Онъ стоялъ у самого выхода, прислонясь къ стѣнѣ, и, замѣтивъ, что въ тѣснотѣ намъ трудно выбраться изъ комнаты, пошелъ впереди насъ. Казалось, онъ хотѣлъ скрыть отъ насъ, что дѣлаетъ это изъ угожденія къ намъ, однако же мы замѣтили его расположеніе и при выходѣ поблагодарили его. На нашу благодарность онъ не отвѣтилъ намъ даже однимъ словомъ.
   Возвращаясь домой, Ада такъ горевала, и Ричардъ, который былъ уже дома, былъ такъ опечаленъ ея слезами (хотя онъ и признавался мнѣ, во время отсутствія Ады изъ комнаты, что въ слезахъ она еще прекраснѣе), что мы условились еще разъ сходить въ хижину кирпичника съ слабыми утѣшеніями и повторить это посѣщеніе еще нѣсколько разъ. Мистеру Джорндису мы разсказали объ этомъ происшествіи въ весьма немногихъ словахъ и имѣли несчастіе быть свидѣтелями, какое пагубное вліяніе производила на него перемѣна вѣтра.
   Вечеромъ Ричардъ проводилъ насъ къ сценѣ утренняго посѣщенія. Идучи туда, намъ привелось проходить мимо питейнаго дома, около дверей котораго толпились рабочіе. Между ними, въ жаркомъ спорѣ, находился отецъ умершаго младенца. Пройдя еще немного, намъ встрѣтился молодой человѣкъ, въ неразлучномъ обществѣ съ собакой. Его сестра смѣялась и тараторила съ другими молодыми женщинами на углу длиннаго ряда однообразныхъ хижинъ. Замѣтивъ насъ, она, какъ видно было, сконфузилась и отвернулась въ сторону, когда мы проходили мимо.
   Оставивъ нашего провожатаго въ виду жилища кирпичника, мы отправились туда однѣ. Подходя къ двери, мы увидѣли подлѣ нея женщину, которая явилась утромъ съ утѣшеніемъ, и которая съ безпокойствомъ смотрѣла на дорогу.
   -- Ахъ, это вы, барышни? сказала она шоптомъ.-- А я все смотрю, не идетъ ли мой хозяинъ. Вѣдь у меня что на сердцѣ, то и на языкѣ. Если онъ узнаетъ, что я ушла изъ дому, то приколотитъ меня до смерти.
   -- Твой хозяинъ? ты вѣрно хочешь сказать -- твой мужъ? спросила я.
   -- Ну, да, миссъ, то есть мой хозяинъ. Дженни спитъ теперь; бѣдняжка, она совсѣмъ истомилась. Сряду семь дней и ночей съ рукъ не спускала ребенка, развѣ только когда мнѣ удавалось взять отъ нея, и то минуточки на двѣ.
   Она пропустила насъ въ комнату; мы тихо вошли и положили принесенное нами подлѣ жалкой постели, на которой спала жалкая мать. Во время нашего отсутствія ничего не было предпринято, чтобы очистить комнату: оставаться грязною было для нея, по видимому, весьма естественнымъ. Впрочемъ, маленькій покойникъ, сообщавшій всему окружавшему его такъ много торжественности, былъ уже обмытъ, переложенъ на другое мѣсто и опрятно одѣтъ въ обрывки бѣлаго полотна. На платкѣ моемъ, все еще покрывавшемъ бѣднаго малютку, находился букетъ ароматическихъ травъ, сорванный и такъ легко и съ такою нѣжностью положенный тѣми же самыми избитыми руками.
   -- Да наградитъ тебя небо! сказали мы.-- По всему видно, ты добрая женщина.
   -- Кто? я, барышни? возразила она, съ крайнимъ изумленіемъ.-- Тс! Дженни, Дженни!
   Усталая, изнуренная мать простонала что-то сквозь сонъ и сдѣлала легкое движеніе. Звуки знакомаго голоса, по видимому, успокоили ее. Она снова заснула крѣпкимъ сномъ.
   Какъ мало думала я, приподнимая платокъ, чтобы взглянуть на холодный, крошечный трупъ и сквозь распустившіеся волосы Ады; когда она съ чувствомъ безпредѣльнаго сожалѣнія склонила голову, увидѣть свѣтлый ореолъ, окружавшій младенца,-- о, какъ мало думала я, на чьей груди суждено было лежать этому платку, послѣ того, какъ онъ служилъ покровомъ охладѣвшей и бездыханной груди малютки! Я думала объ одномъ только, что, быть можетъ, ангелъ-хранитель младенца осѣнитъ крыломъ своимъ добрую женщину, которая, съ чувствомъ материнской горести, снова прикрыла младенца тѣмъ же самымъ платкомъ; быть можетъ, уже онъ осѣнялъ ее въ тѣ минуты, когда мы, простясь съ ней, оставили ее у дверей то посматривать на дорогу, то трепетать за отсутствіе изъ дому, то прризносить соболѣзнующимъ голосомъ: "Дженни, Дженни!"
   

IX. Признаки и предзнаменованія.

   Не знаю, почему я пишу, какъ мнѣ кажется, исключительно о себѣ. Я постоянно только и думаю, чтобы писать о другихъ лицахъ, постоянно стараюсь думать о себѣ какъ можно меньше, и, конечно, когда замѣчаю, что снова ввожу свою особу въ число дѣйствующихъ лицъ, я не на шутку досадую на себя и говорю себѣ: "Ахъ! Боже мой, какое ты скучное, безотвязное созданіе! это не годится, Эсѳирь, это очень дурно", а между тѣмъ все это оказывается безполезнымъ. Надѣюсь, впрочемъ, всякій, кому приведется прочитать написанное мною, пойметъ, что если предъидущія страницы заключаютъ въ себѣ слишкомъ много обо мнѣ, то это потому, что мнѣ не было никакой возможности поступить иначе, и слѣдовательно исключить себя изъ ихъ содержанія.
   Любимица моей души и я читали вмѣстѣ, занимались вмѣстѣ рукодѣльемъ, вмѣстѣ учились чему нибудь и вообще находили такое множество разнообразныхъ занятій, что зимніе дни пролетѣли мимо насъ какъ перелетныя пташки. Обыкновенно послѣ обѣда и постоянно вечеромъ къ намъ присоединялся Ричардъ. Хотя онъ былъ однимъ изъ самыхъ неусидчивыхъ созданіи въ мірѣ, но наше общество ему нравилось.
   Онъ очень, очень, очень любилъ Аду. По крайней мѣрѣ, я такого мнѣнія, и считаю за лучшее высказать свое мнѣніе безъ дальнѣйшаго отлагательства.-- До этого я еще не видала, какъ влюбляются молодые люди, но въ Ричардѣ и Адѣ я вполнѣ видѣла развитіе этого нѣжнаго чувства. Разумѣется, я не могла сказать имъ своихъ замѣчаній, не могла показать имъ виду, что мнѣ извѣстны взаимныя ихъ чувства; напротивъ, я до такой степени была скромна и до такой степени любила показывать видъ, что ничего не знаю, ничего не замѣчаю, что иногда, оставаясь въ сторонѣ отъ нихъ, за какимъ нибудь рукодѣльемъ, мысленно спрашивала себя, ужь не становлюсь ли я настоящей обманщицей.
   Но пользы изъ этого было очень немного. Все, что оставалось мнѣ дѣлать, это -- вести себя какъ можно скромнѣе, и я была скромна какъ мышка. Въ свою очередь, и они были скромны какъ мышки,-- если не въ поступкахъ своихъ, то въ словахъ; впрочемъ, невинность, съ которой они болѣе и болѣе полагались на меня, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ они сильнѣе и сильнѣе привязывались другъ къ другу, была такъ плѣнительна, что скрывать отъ нихъ то, что интересовало меня, становилось въ высшей степени затруднительнымъ.
   -- Наша милая старушка такая славная старушка, говаривалъ Ричардъ, встрѣчаясь со мной при началѣ дня въ саду и сопровождая слова свои такимъ чистымъ, плѣнительнымъ смѣхомъ, между тѣмъ какъ лицо его покрывалось яркимъ румянцемъ: -- наша старушка такая милая, такая славная старушка, что безъ нея у меня ничего не клеится. Прежде чѣмъ начну я мой взбалмошный день, прежде чѣмъ начну долбить свои книги, а потомъ скакать сломя голову по окрестностямъ, какъ разбойникъ на большой дорогѣ, я поставляю себѣ въ особенное удовольствіе выйти въ садъ и погулять съ спокойнымъ нашимъ другомъ; вотъ и теперь являюсь къ вамъ именно съ этой цѣлью.
   -- Ты знаешь, милаша хозяюшка, говаривала Ада вечеромъ,-- и обыкновенно въ это время головка ея склонялась ко мнѣ на плечо и задумчивые глазки ея загорались яркимъ огнемъ: -- ты знаешь, я не люблю говорить въ этой комнатѣ. Мнѣ пріятно посидѣть здѣсь немного, помечтать, полюбоваться твоимъ милымъ личикомъ, послушать, какъ вѣтеръ гуляетъ на просторѣ, подумать о бѣдныхъ морякахъ.
   А! догадываюсь! Быть можетъ, Ричардъ намѣренъ сдѣлаться морякомъ. Мы очень часто говорили объ этомъ, часто говорили о томъ, что Ричардъ имѣлъ въ дѣтствѣ удовлетворительную склонность къ морской службѣ. Мистеръ Джорндисъ писалъ къ одному родственнику, какому-то знаменитому баронету Лэйстеру Дэдлоку, и просилъ его принять въ Ричардѣ участіе. Сэръ Лэйстеръ отвѣчалъ весьма снисходительно, что "онъ поставитъ себѣ въ особенное счастіе споспѣшествовать видамъ молодого человѣка и сдѣлать для него все, что будетъ въ предѣлахъ его власти -- на это, впрочемъ, милордъ не подавалъ большихъ надеждъ -- и что милэди свидѣтельствуетъ свое почтеніе молодому джентльмену; она совершенно помнитъ, что находится съ нимъ въ родствѣ по весьма отдаленному колѣну, и надѣется, что молодой джентльменъ исполнитъ свой долгъ на всякомъ благородномъ поприщѣ, которому посвятитъ себя".
   -- Понимаю, все понимаю, сказалъ мнѣ Ричардъ: -- ясно какъ день, что мнѣ самому предстоитъ прокладывать себѣ дорогу. Ничего! Мало ли было до меня людей, которымъ предстояло совершить этотъ трудъ, и они совершили. Я хочу только одного, чтобы на первый случай сдѣлали меня командиромъ хорошенькаго клиппера: это по крайней мѣрѣ доставило бы мнѣ возможности увезти отсюда канцлера и продержать его на полъ-раціонѣ до тѣхъ поръ, пока онъ не кончитъ нашего процесса. Средство это отличное: если онъ не сдѣлается дальновиднѣе, то непремѣнно спадетъ немного съ тѣла и будетъ поприлежнѣе.
   Съ легкомысліемъ, самонадѣянностью и веселостью, ни на минуту не измѣнявшимися, Ричардъ соединялъ въ своемъ характерѣ какую-то безпечность, за которую я сильно опасалась, тѣмъ болѣе, что онъ ошибочно принималъ ее за благоразуміе. Эта безпечность проглядывала во всѣхъ его денежныхъ разсчетахъ, и проглядывала замѣчательнымъ образомъ, такъ что, мнѣ кажется, я лучше всего объясню это обстоятельство, если обращусь на минуту къ денежной ссудѣ, сдѣланной нами мистеру Скимполю.
   Мистеръ Джорндисъ узналъ, или отъ самого мистера Скимполя, или отъ Коавинсеса, какую сумму заплатили мы за Скимполя, и вручилъ мнѣ деньги, съ приказаніемъ удержать изъ нихъ часть, принадлежавшую мнѣ, а другую часть передать Ричарду. Число поступковъ, обнаруживавшихъ безразсудную расточительность, которую Ричардъ оправдывалъ неожиданнымъ полученіемъ своихъ десяти фунтовъ, и число разъ, которое онъ употребилъ для того, чтобы высказать мнѣ эту неожиданность, какъ будто онъ спасъ эти деньги отъ невозвратной потери, образовало бы добрую сумму для задачи изъ правила простого сложенія.
   -- Почему же нѣтъ, моя умница матушка Гоббардъ? сказалъ онъ мнѣ, когда хотѣлъ, ни сколько не подумавъ, пожертвовать пять фунтовъ кирпичнику. Вѣдь эти деньги достались мнѣ по дѣлу Коавинсеса, какъ говорится, ни за что, ни про что.
   -- Какъ же это такъ? спросила я.
   -- Очень просто: я истратилъ, или, лучше сказать, бросилъ десять фунтовъ, которые хотѣлось мнѣ бросить, безъ всякой надежды увидѣться съ ними еще разъ. Согласны вы съ этимъ?
   -- Согласна.
   -- Прекрасно! И вдругъ я получаю еще десять фунтовъ....
   -- Тѣ же самые десять фунтовъ, намекнула я.
   -- Какое дѣло до этого! возразилъ Ричардъ: -- я получилъ десять фунтовъ, которыхъ не думалъ получить, и слѣдственно могу истратить ихъ куда мнѣ угодно.
   Когда убѣдили его, что пожертвованіе его не принесетъ желаемой пользы, онъ точно также, съ тою же безпечностью относилъ эти пять фунтовъ къ себѣ на приходъ и расходовалъ ихъ по своему усмотрѣнію.
   -- Позвольте! Что же я стану теперь дѣлать съ ними? говорилъ онъ.-- По дѣлу кирпичника въ моемъ карманѣ все-таки остается пять фунтовъ; поэтому, если я прокачусь на почтовыхъ въ Лондонъ и обратно, эта прогулка будетъ стоить всего четыре фунта, и за тѣмъ у меня останется еще одинъ фунтъ. Что ни говорите, а сберечь одинъ фунтъ -- дѣло великое; вѣдь вы знаете пословицу: сбережешь пенни, выиграешь шиллингъ.
   Я увѣрена, что Ричардъ былъ такъ чистосердеченъ и щедръ, какъ только можно быть. Онъ имѣлъ большой запасъ усердія и отваги и, несмотря на всю свою вѣтренность и легкомысліе, одаренъ былъ такимъ нѣжнымъ сердцемъ, что въ теченіе нѣсколькихъ недѣль я полюбила его какъ брата. Его нѣжность такъ шла къ нему и весьма замѣтно бы обнаруживалась сама собою даже безъ непосредственнаго вліянія Ады; впрочемъ, при этомъ вліяніи, онъ становился самымъ очаровательнымъ собесѣдникомъ, всегда готовый быть внимательнымъ, всегда такимъ счастливымъ, самоувѣреннымъ и веселымъ. Мнѣ кажется, что я, оставаясь съ ними въ комнатѣ, гуляя съ ними, разговаривая съ ними, наблюдая за ними, замѣчая, какъ они съ каждымъ днемъ сильнѣе и сильнѣе влюблялись другъ въ друга, не говоря имъ слова о своихъ замѣчаніяхъ, и открывая, какъ каждый изъ нихъ воображалъ, что ихъ любовь есть величайшая тайна въ мірѣ,-- тайна, быть можетъ, не подмѣченная ни тѣмъ, ни другой,-- мнѣ кажется, что едва ли я сама менѣе ихъ была очарована и менѣе ихъ находила удовольствія въ упоительныхъ мечтахъ о счастіи.

-----

   Дѣла наши шли такимъ чередомъ, когда, однажды утромъ, за завтракомъ, мистеръ Джорндисъ получилъ письмо и, взглянувъ на адресъ, "сказалъ: отъ Бойторна? прекрасно! чудесно!" распечаталъ его, читалъ съ очевиднымъ удовольствіемъ и на срединѣ письма объявилъ намъ, въ видѣ парентеза, что Бойторнъ "ѣдетъ къ намъ" погостить. "Кто былъ этотъ Бойторнъ?-- мы всѣ призадумались. Смѣю сказать, что мы всѣ призадумались также о томъ -- по крайней мѣрѣ про себя скажу, что я призадумалась -- не станетъ ли Бойторнъ вмѣшиваться въ наши дѣла.
   -- Лѣтъ сорокъ-пять тому назадъ, сказалъ мистеръ Джорндисъ, положивъ письмо и постукивая по немъ пальцемъ: -- лѣтъ сорокъ-пять тому назадъ и даже больше я поступилъ въ школу вмѣстѣ съ этимъ молодцомъ, Лоренсомъ Бойторномъ. Въ ту пору это былъ самый буйный мальчикъ въ мірѣ, а теперь -- это самый буйный мужчина. Въ ту пору это былъ самый шумный мальчикъ въ мірѣ, а теперь -- это самый шумный мужчина. Въ ту пору это былъ самый здоровый, самый крѣпкій мальчикъ въ мірѣ, а теперь -- это здоровенный и крѣпчайшій мужчина. Это -- громадный человѣкъ.
   -- Громадный по росту? спросилъ Ричардъ.
   -- Да, Рикъ, пожалуй хоть и по росту, отвѣчалъ мистеръ Джорндисъ.-- Въ этомъ отношеніи онъ какимъ нибудь десяткомъ лѣтъ старше и, можетъ статься, дюймами двумя выше меня; голова у него откинута назадъ, какъ у стараго солдата; могучая грудь, какъ добрая площадка; руки, какъ у самаго дюжаго кузнеца, а лёгкія у него -- ужь я и не знаю, съ чѣмъ сравнить его лёгкія. Заговоритъ ли онъ, захохочетъ ли, захрапитъ ли, ну, право, во всемъ домѣ потолки дрожатъ.
   Въ то время, какъ мистеръ Джорндисъ наслаждался описаніемъ своего друга Бойторна, мы видѣли въ этомъ благопріятный и самый вѣрный признакъ, что къ перемѣнѣ вѣтра не было ни малѣйшаго предзнаменованія.
   -- Но не то совсѣмъ хотѣлъ я сказать тебѣ, Рикъ, и вамъ, Ада, и тебѣ, маленькая Паутинка -- я знаю, вы всѣ интересуетесь этимъ дорогимъ гостемъ -- я хотѣлъ сказать о внутреннихъ достоинствахъ этого человѣка, о тепломъ сердцѣ этого человѣка, о горячей любви и свѣжести чувствъ этого человѣка. Его языкъ звученъ какъ его голосъ. Онъ всегда доходитъ до крайностей, и очень часто даже въ высшей степени крайностей. Въ своихъ приговорахъ, онъ -- олицетворенная свирѣпость. По его словамъ, вы непремѣнно примете его за Огра, этого чудовища въ "Арабскихъ Сказкахъ"; и мнѣ кажется, что въ понятіяхъ нѣкоторыхъ людей онъ давно уже пользуется этой репутаціей.-- Впрочемъ, довольно! раньше времени я не стану говорить о немъ. Вы не должны удивляться, если увидите, что онъ приметъ меня подъ свое покровительство: онъ до сихъ поръ не забылъ, что я былъ тщедушный мальчишка въ школѣ, и что дружба наша началась съ того времени, какъ онъ однажды натощакъ вышибъ два зуба (а по его словамъ, полдюжины зубовъ) изъ челюсти моего обидчика.-- Бойторнъ, прибавилъ мистеръ Джорндисъ, обращаясь ко мнѣ: -- и его человѣкъ будутъ сюда сегодня къ обѣду.
   Сдѣлавъ необходимыя распоряженія къ пріему мистера Бойторна, мы начали ожидать его прибытія съ нѣкоторымъ любопытствомъ. Наступилъ полдень, наступило и время обѣда, а мистеръ Бойторнъ не являлся. Обѣдъ былъ отложенъ на нѣкоторое время, и мы сидѣли у камина, въ которомъ свѣтилъ потухавшій огонекъ, какъ вдругъ дверь въ пріемную залу распахнулась и зала огласилась слѣдующими словами, произнесенными запальчиво и громко:
   -- Представь, Джорндисъ, какой-то отъявленный разбойникъ указалъ намъ совсѣмъ не ту дорогу: вмѣсто того, чтобъ повернуть налѣво, онъ велѣлъ намъ ѣхать направо. Да это просто самый закоснѣлый бездѣльникъ, какого не найдешь на бѣломъ свѣтѣ! Да и отецъ-то его, имѣя этакаго сына, должно быть, отчаянный плутъ. Ну вѣришь ли ты, у меня бы не дрогнула рука застрѣлить этого мошенника!
   -- Да неужели онъ сдѣлалъ это съ умысломъ? спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Я не имѣю ни малѣйшаго сомнѣнія, что эта бестія во всю свою жизнь больше ничего не дѣлалъ, какъ только сбивалъ проѣзжихъ съ прямого пути. Клянусь жизнью, когда онъ сказалъ мнѣ, что нужно повернуть направо, я принялъ его за бѣшеную собаку. Подумать только, что я стоялъ лицомъ къ лицу съ этимъ канальей -- и не разможжилъ ему головы!
   -- Ты хочешь сказать, что не вышибъ ему зубовъ? сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Ха, ха, ха! захохоталъ мистеръ Лоренсъ Бойторнъ, и такъ громко, что намъ казалось, будто домъ дѣйствительно дрожалъ.-- Ты, я вижу, не забылъ еще этой исторіи!... Ха, ха, ха!... А это былъ другой въ своемъ родѣ отъявленный бездѣльникъ! Клянусь жизнью, лицо этого негодяя, когда онъ былъ еще мальчишкой, служило грязнѣйшимъ изображеніемъ низости, трусости и жестокосердія,-- лицо, которое когда либо выставлялось вмѣсто вороньяго пугала въ полѣ негодяевъ. Привелись мнѣ встрѣтить эту дрянь на улицѣ,-- право, я бы свалилъ его какъ гнилое дерево.
   -- Въ этомъ я не сомнѣваюсь, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Однако, не хочешь ли ты заглянуть наверхъ, въ свою комнату?
   -- Клянусь честью, Джорндисъ, возразилъ гость, взглянувшій въ эту минуту, какъ намъ казалось, на часы: -- еслибъ ты былъ женатъ, я скорѣе шмыгнулъ бы въ садовую калитку и убѣжалъ бы на вершины Гималайскихъ горъ, чѣмъ рѣшился бы явиться сюда въ такое неумѣстное время.
   -- Зачѣмъ такъ далеко? сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Клянусь жизнью и честью, убѣжалъ бы! вскричалъ посѣтитель.-- Я ни за что на свѣтѣ не захотѣлъ бы поставить въ вину себѣ дерзкое нахальство, заставивъ хозяйку дома ждать себя до этой поры. Я бы скорѣе согласился уничтожить себя.-- Клянусь, это для меня было бы въ тысячу разъ легче.
   Разговаривая такимъ образомъ, они поднялись наверхъ; и вслѣдъ за тѣмъ мы услышали, какъ комната мистера Бойторна оглашалась снова и снова громкимъ: "ха, ха, ха!". Звукамъ этимъ вторило спавшее окрестное эхо и съ такимъ же удовольствіемъ смѣялось, какъ смѣялся мистеръ Бойторнъ, или какъ смѣялись мы, когда смѣхъ его долеталъ до нашего слуха.
   Мы уже были всею душою расположены къ гостю мистера Джорндиса. Въ этомъ чистосердечномъ хохотѣ, въ этомъ мужественнозвучномъ голосѣ, въ этой круглотѣ и полновѣсности, съ которыми произносимо было каждое слово, и даже въ его изступленной побранкѣ, которая, по видимому, вылетала изъ него какъ холостые заряды изъ пушки и никому не вредила,-- во всемъ этомъ мы открывали прекрасныя качества. Но мы еще не успѣли вполнѣ приготовить себя къ подтвержденію нашихъ догадокъ появленіемъ самой особы мистера Бойторна, какъ мистеръ Джорндисъ представилъ его намъ. Это былъ не только очень не дурной собой, пожилыхъ лѣтъ джентльменъ, съ прекрасной осанкой и крѣпкимъ сложеніемъ, съ объемистой головой, покрытой волосами съ просѣдью, и удивительнымъ спокойствіемъ въ лицѣ, когда онъ молчалъ, съ такимъ бюстомъ, который, быть можетъ, показался бы нѣсколько дороднымъ, еслибъ привычка поддерживать разговоръ съ особенной горячностью оставляла его въ неподвижномъ положеніи, и подбородкомъ, который легко бы могъ обвиснуть и раздѣлиться надвое, еслибъ не требовалась постоянная его помощь въ привычкѣ дѣлать сильныя ударенія на нѣкоторыхъ словахъ,-- это былъ, говорю я, не только джентльменъ по внѣшнимъ своимъ признакамъ, но и истый джентльменъ въ своихъ манерахъ: до такой степени онъ былъ рыцарски внимателенъ, его лицо озарялось такой пріятной и нѣжной улыбкой и, по видимому, такъ ясно говорило, что мистеру Бойторну нечего было скрывать отъ другихъ, и выказывало его точно такимъ, какимъ онъ былъ на самомъ дѣлѣ (выказывало его, какъ выражался Ричардъ, человѣкомъ, который вовсе не способенъ былъ на малыя дѣла, и который стрѣлялъ холостыми зарядами изъ огромныхъ пушекъ потому, что не носилъ при себѣ орудій меньшаго калибра),-- до такой степени все это обнаруживалось въ немъ, что во время обѣда, говорилъ ли онъ непрерывно улыбаясь съ Адой и мной, или разряжалъ страшный залпъ побранокъ, вызванный на это мистеромъ Джорндисомъ, или, закинувъ голову назадъ, оглушалъ насъ своимъ потрясающимъ хохотомъ,-- я любовалась имъ съ одинаковымъ удовольствіемъ.
   -- А привезъ ли ты съ собой свою пташку? спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Клянусь небомъ, это удивительнѣйшая птица въ цѣлой Европѣ! отвѣчалъ нашъ гость.-- Преудивительное созданіе! За эту птичку я бы не взялъ десяти тысячь гиней. Я уже назначилъ ей пенсію, въ случаѣ, если умру раньше ея. По уму и привязанности, это -- настоящій феноменъ. Отецъ ея былъ точно такой же умница!
   Предметомъ этихъ похвалъ была крошечная канарейка, до такой степени ручная, что человѣкъ мистера Бойторна принесъ ее въ комнату на пальцѣ, и она, покружившись по комнатѣ, спустилась на голову своего господина. Мнѣ кажется, что нѣсколько самыхъ неукротимыхъ и вспыльчивыхъ выраженій со стороны мистера Бойторна, въ то время, какъ это слабое созданіе сидѣло на его головѣ, послужатъ превосходнымъ поясненіемъ его характера.
   -- Клянусь жизнью, Джорндисъ! сказалъ онъ, весьма нѣжно поднося къ носику канарейки кусочекъ булки: -- будь я на твоемъ мѣстѣ, то не далѣе, какъ завтра утромъ схватилъ бы канцлера за горло и началъ бы трясти его до тѣхъ поръ, пока изъ кармановъ его не посыпались бы деньги, пока бы его кости не забрянчали въ его кожѣ. Позволительными или непозволительными средствами, но я непремѣнно бы покончилъ дѣло. Вздумай ты уполномочить меня на этотъ подвигъ, и повѣрь, что я бы совершилъ его къ полному твоему удовольствію!
   Во все это время канарейка преспокойно клевала изъ его руки кусочекъ булки.
   -- Благодарю тебя, Лоренсъ, сказалъ мистеръ Джорндисъ, въ свою очередь захохотавъ:-- но въ настоящее время тяжба находится въ такомъ положеніи, что едва ли можно разсчитывать на ея дальнѣйшій ходъ, даже и въ такомъ случаѣ, если весь составъ юриспруденціи будетъ законнымъ образомъ поколебленъ въ самомъ основаніи.
   -- На всемъ земномъ шарѣ не было еще такого Суда! сказалъ мистеръ Бойторнъ.-- Мнѣ кажется, подвести хорошую мину вовремя дѣятельнаго засѣданія и съ помощью десяти тысячь пудовъ пороху взорвать на воздухъ это судилище, со всѣми его дѣлами и продѣлками, со всѣми новыми и старыми постановленіями, со всѣми служащими, отъ мала до велика, отъ креселъ до скамеекъ,-- послужило бы для него чудеснѣйшей реформой!
   Невозможно было удержаться отъ смѣха при видѣ этой, такъ сказать, энергической серьёзности, съ которой онъ предлагалъ такую усиленную мѣру реформы. Лишь только начинали мы смѣяться, какъ онъ, откинувъ голову назадъ, потрясалъ хохотомъ свою широкую, могучую грудь, и снова окрестности, казалось, вторили его громогласному, оглушительному "ха, ха, ха!" Его смѣхъ нисколько не пугалъ канарейки, которая вполнѣ была увѣрена въ свою безопасность и прыгала по скатерти, повертывая головкой съ одной стороны на другую и отъ времени до времени бросая моментальный свѣтлый взглядъ на своего господина, какъ будто передъ ней сидѣла другая канарейка.
   -- А какъ идутъ у тебя дѣла съ твоимъ сосѣдомъ насчетъ спорной тропинки? спросилъ мистеръ Джорндисъ.-- Вѣдь и ты не можешь похвастать, что тяжебные труды незнакомы тебѣ?
   -- Чего, братецъ! подалъ на меня прошеніе за нарушеніе чужихъ предѣловъ; а я подалъ на него прошеніе за то же самое, возразилъ мистеръ Бойторнъ.-- Клянусь небомъ, это такое надменное созданіе, какое когда либо дышало на бѣломъ свѣтѣ. По моему мнѣнію, морально не возможно допустить, что его зовутъ сэръ Лэйстеръ: его имя должно быть не Лэйстеръ, а Люциферъ.
   -- Каковъ комплиментъ нашему дальнему родственнику! сказалъ мистеръ Джорндисъ, обращаясь къ Адѣ и Ричарду.
   -- Я поставилъ бы себѣ въ непремѣнную обязанность попросить извиненія миссъ Клэръ и мистера Карстона, отвѣчалъ нашъ гость: -- еслибъ, судя по прекрасному личику лэди и улыбкѣ джентльмена, я не былъ увѣренъ, что это совершенно не нужно, и что они сами держатся отъ дальняго своего родственника на благородной дистанціи.
   -- Или онъ отъ насъ держится, возразилъ Ричардъ.
   -- Клянусь жизнью, воскликнулъ мистеръ Бойторнъ, дѣлая новый залпъ изъ своей баттареи: -- вся эта фамилія по своей надменности невыносима для меня! Впрочемъ, дѣло не въ томъ: ему не запереть мнѣ дороги, даже еслибъ онъ состоялъ изъ пяти десятковъ баронетовъ, слитыхъ воедино, живущихъ въ десяти десяткахъ такихъ помѣстій, какъ Чесни-Воулдъ, и заключающихся другъ въ другѣ какъ китайскіе рѣзные шарики изъ слоновой кости. Этотъ человѣкъ, черезъ агента своего, черезъ секретаря, или черезъ кого вамъ угодно, пишетъ мнѣ слѣдующее: "Сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, баронетъ, свидѣтельствуетъ свое почтеніе мистеру Лоренсу Бойторну и предлагаетъ ему обратить особенное вниманіе на то обстоятельство, что тропинка близъ стараго пасторскаго дома, поступившаго нынѣ въ собственность мистера Бойторна, принадлежитъ, по всѣмъ правамъ, баронету Лэйстеру, какъ часть парка Чесни-Воулдъ, и что сэръ Лэйстеръ считаетъ удобнѣйшимъ немедленно загородить эту тропинку." -- Въ отвѣтъ на это посланіе я посылаю такой отзывъ: "Мистеръ Лоренсъ Бойторнъ свидѣтельствуетъ свое почтеніе баронету Лэйстеру Дэдлоку и покорнѣйше проситъ обратить свое вниманіе на обстоятельство слѣдующаго рода: что онъ вполнѣ отвергаетъ всѣ претензіи сэра Лэйстера Дэдлока касательно закрытія тропинки, и къ тому имѣетъ честь присовокупить, что онъ отъ души будетъ радъ увидѣть того человѣка, который рѣшится принять на себя подобный подвигъ." Несмотря на такое, кажется, убѣдительное посланіе, сосѣдъ мой посылаетъ какого-то безглазаго бездѣльника поставить загородку. Я навожу на этого отъявленнаго плута пожарную трубу и задаю ему такую острастку, что у нею еле-еле душа въ тѣлѣ. Сосѣдъ мой ставитъ загородку ночью, а поутру я срубаю ее и сожигаю до основанія. Онъ нарочно посылаетъ своихъ тунеядцевъ шататься по моей тропинкѣ взадъ и впередъ. Я ловлю ихъ въ капканы, стрѣляю имъ въ ноги моченымъ горохомъ, заливаю ихъ пожарной трубой,-- словомъ сказать, рѣшаюсь освободить человѣчество отъ невыносимаго бремени, сообщаемаго существованіемъ этихъ полу-ночныхъ разбойниковъ. Онъ подаетъ жалобу на нарушеніе чужихъ предѣловъ, я тоже подаю точно такую же жалобу. Онъ подаетъ жалобы на мои нападенія и побои,-- я оправдываюсь и продолжаю нападать и колотить.... Ха, ха, ха!
   Слушая, какъ онъ выражалъ все это съ необыкновенной энергіей, другой бы принялъ его за самаго свирѣпаго изъ всего человѣчества. Глядя на него и въ то же время на его канарейку, сидѣвшую у него на пальцѣ, и перышки которой онъ слегка поглаживалъ, другой бы подумалъ, что это самый нѣжный, самый кроткій, добродушный человѣкъ. Слушая его чистосердечный хохотъ и усматривая, какъ на лицѣ его отражалась вся его добрая душа, другой непремѣнно бы подумалъ, что это самый беззаботный человѣкъ, что всякаго рода споры и неудовольствія невѣдомы ему, и что всѣ событія его жизни составляли безпрерывную цѣпь свѣтлой радости.
   -- Нѣтъ, ужь извините, говорилъ онъ: -- Дэдлокамъ не удастся заслонить мнѣ дорогу, хотя надобно признаться (при этомъ тонъ его нѣсколько смягчился), и я охотно признаюсь, что лэди Дэдлокъ образованнѣйшая женщина въ мірѣ, и готовъ оказывать ей почтеніе, какимъ только можетъ располагать обыкновенный джентльменъ, и какого не въ состояніи оказать ни одинъ баронетъ съ головой въ семь столѣтій не дюймовъ и не футовъ, а въ семь столѣтій толщиной.... ха, ха, ха! Человѣкъ, поступившій въ военную службу на двадцатомъ году и спустя недѣлю вызвавшій на дуэль самаго заносчиваго и надменнаго фата и отставленный за это отъ службы -- ужь извините!-- не позволитъ ступить себѣ на ногу, клянусь всѣми Люциферами, живыми и мертвыми, замкнутыми и отпертыми -- {Авторъ играетъ здѣсь словами "Лэйстеръ Дэдлокъ" (Leicester Deadlock): Лэйстеръ онъ превращаетъ въ Lucifer, которое произносится Люсиферъ; дедъ dead) въ переводѣ значитъ мертвый, а локъ (lock) -- замокъ. Прим. перев.} Ха, ха, ха!
   -- Однако, я думаю, не всякій и тебѣ позволитъ сдѣлать это, сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Ну, разумѣется! что и говорить объ этомъ! отвѣчалъ мистеръ Бойторнъ, съ видомъ покровительства ударивъ мистера Джорндиса по плечу; въ этомъ поступкѣ проглядывало что-то серьёзное, хотя и сопровождался онъ непринужденнымъ смѣхомъ.-- Разумѣется, не всякій позволитъ. Однако, заговоривъ о нарушеніи чужихъ предѣловъ и извинясь прежде всего передъ вами, миссъ Клэръ и миссъ Соммерсомъ, за развитіе такой сухой матеріи, я долженъ спросить тебя, Джорндисъ, нѣтъ ли ко мнѣ писемъ отъ твоихъ пріятелей Кэнджа и Карбоя?
   -- Кажется, что нѣтъ ничего, Эсѳирь? спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Ничего, сказала я.
   -- Премного обязанъ вамъ, миссъ, сказалъ мистеръ Бойторнъ.-- Мнѣ не слѣдовало бы и спрашивать объ этомъ послѣ моего непродолжительнаго знакомства съ предусмотрительностію миссъ Соммерсонъ. (Странно, право! всѣ находили во мнѣ прекрасныя качества, которыхъ я сама не замѣчала; всѣ ободряли меня, всѣ какъ будто рѣшились, какъ будто сговорились дѣлать это!) -- Я спросилъ потому, что, выѣхавъ изъ Линкольншэйра, разумѣется, не заѣзжалъ въ столицу, и полагалъ, что, можетъ статься, нѣкоторыя письма присланы сюда. Надѣюсь, что завтра утромъ они отрапортуютъ мнѣ о ходѣ дѣла.
   Въ теченіе вечера, проведеннаго пріятнѣйшимъ образомъ, я замѣчала очень часто, что онъ съ особеннымъ участіемъ и удовольствіемъ любовался Ричардомъ и Адой, слушая музыку въ недальномъ отъ нихъ разстояніи. Ему не нужно было признаваться, что онъ страстно любилъ музыку: эта любовь ясно выражалась на его лицѣ. Мои наблюденія, въ то время, какъ я и мистеръ Джорндисъ играли въ бэггемонъ, невольнымъ образомъ возбудили во мнѣ желаніе узнать, не былъ ли женатъ мистеръ Бойторнъ, и я спросила объ этомъ моего партнёра.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: -- нѣтъ, не былъ.
   -- А какъ будто онъ былъ женатъ? сказала я.
   -- Почему ты это заключаешь? съ улыбкой спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Потому, отвѣчала я, покраснѣвъ немного отъ одной мысли, что такъ смѣло рѣшилась высказать свое предположеніе: -- потому, что въ его манерѣ есть что-то особенно нѣжное, что, къ тому же, онъ такъ учтивъ, ласковъ и внимателенъ къ намъ, и что....
   Только что я высказала это, какъ мистеръ Джорндисъ устремилъ свои взоры туда, гдѣ сидѣлъ мистеръ Бойторнъ.
   Я больше не сказала и слова.
   -- Ты правду говоришь, милая хозяюшка, сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Разъ какъ-то онъ задумалъ жениться и совсѣмъ было женился. Но это было давнымъ-давно и только разъ.
   -- Неужели жь умерла его невѣста?
   -- Нѣтъ.... впрочемъ, пожалуй, для него она умерла. Это событіе, или, лучше сказать, та минувшая пора имѣла вліяніе на всю его послѣдующую жизнь. Неужели ты думаешь, что голова его и сердце и теперь еще полны романтичности?
   -- Да; почему же и не думать? Впрочемъ, теперь мнѣ нетрудно отвѣчать вамъ, когда вы разъяснили мнѣ такъ много.
   -- Послѣ той поры онъ никогда не былъ тѣмъ, чѣмъ бы могъ быть, отвѣчалъ мистеръ Джорндисъ: -- теперь онъ въ лѣтахъ и совершенно одинокій: при немъ нѣтъ ни души, кромѣ слуги и этой капарейки.... Тебѣ бросать кости, душа моя.
   Соображаясь съ манерами мистера Джорндиса, я понимала, что нельзя было продолжать этого разговора, не подвергаясь опасности произвесть перемѣну вѣтра. Вслѣдствіе этого я удержалась отъ дальнѣйшихъ вопросовъ. Я принимала участіе въ мистерѣ Бойторнѣ, но не любопытствовала узнать о немъ особенныхъ подробностей. Впрочемъ, я принималась мечтать объ этой старинной любовной исторіи; но громкое храпѣнье мистера Бойторна прогоняло отъ меня всѣ мои мечты. Я старалась совершить весьма трудное дѣло -- представить себѣ старыхъ людей молодыми и облачить ихъ красотою юности. Но прежде, чѣмъ успѣла въ этомъ, я уже спала крѣпкимъ сномъ, и мнѣ снились дни, проведенные мною въ домѣ моей крестной маменьки. Не знаю, заслуживаетъ ли вниманія обстоятельство, по которому я почти всегда мечтала объ этомъ періодѣ моей жизни: я еще такъ мало знакома съ дѣлами подобнаго рода.
   Поутру пришло къ мистеру Бойторну письмо отъ Кэнджа и Карбоя, которымъ увѣдомляли, что въ полдень явится къ нему одинъ изъ конторскихъ писцовъ. Такъ какъ наступившій день былъ днемъ, въ который я обыкновенно очищала недѣльные счеты, заключала расходныя книги и вообще приводила въ порядокъ всѣ дѣла по хозяйственной части, и потому я осталась дома въ то время, какъ мистеръ Джорндисъ, Ада и Ричардъ, пользуясь прекрасной погодой, поѣхали прогуляться. Мистеръ Бойторнъ остался подождать писца изъ конторы Кэнджа и Карбоя и потомъ обѣщался выйти на встрѣчу гулявшимъ.
   Я была очень занята, разсматривая долговыя книги, подводя итоги, выплачивая деньги, принимая квитанціи и, вообще, дѣлая необыкновенно много суеты и шуму, когда пришли сказать мнѣ о пріѣздѣ мистера Гуппи, который вслѣдъ за тѣмъ и явился въ комнату. Я уже нѣсколько догадывалась, что писецъ, командированный Кэнджемъ и Карбоемъ къ мистеру Бойторну, долженъ быть тотъ самый молодой джентльменъ, который встрѣтилъ меня при первомъ моемъ появленіи въ Лондонѣ, и, разумѣется, мнѣ пріятно было увидѣть его, потому что и онъ имѣлъ нѣкоторую связь съ моимъ благополучіемъ, которымъ наслаждалась я въ настоящее время.
   Я едва узнала его: такимъ удивительнымъ щеголемъ показался онъ мнѣ. На немъ была новая глянцовитая пара платья, лиловаго цвѣта перчатки, шейный платокъ, отличавшійся пестротою колеровъ, лоснистая шляпа, огромный оранжерейный цвѣтокъ и толстый золотой перстень на мизинцѣ. Ко всему этому, отъ него по всей комнатѣ разливался запахъ медвѣжьяго жиру и другихъ благовоній. Въ то время, какъ я попросила его присѣсть, пока воротится лакей, онъ взглянулъ на меня такъ пристально, что я совершенно сконфузилась, и когда онъ сѣлъ и началъ прибирать болѣе эффектное положеніе своимъ ногамъ, и когда я въ свою очередь начала распрашивать его, доставила ли ему поѣздка въ нашъ край удовольствіе, и выразила надежду на доброе здоровье мистера Кэнджа, я ни разу не взглянула на него, но замѣчала, какъ онъ продолжалъ осматривать меня тѣмъ же испытующимъ и любопытнымъ взоромъ.
   Когда лакей возвратился и попросилъ мистера Гуппи наверхъ, въ комнату мистера Бойторна, я намекнула, что внизу будетъ его ждать завтракъ, отъ котораго, какъ надѣялся мистеръ Джорндисъ, онъ, вѣроятно, не откажется.
   -- Буду ли я имѣть честь видѣть васъ за этимъ завтракомъ? спросилъ онъ съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ, держась за ручку дверей.
   Я отвѣчала утвердительно, и онъ вышелъ, сдѣлавъ передъ уходомъ вѣжливый поклонъ и еще разъ бросивъ на меня прежній испытующій взглядъ.
   Мистеръ Гуппи очевидно находился въ крайнемъ замѣшательствѣ; но я приписывала это единственно его неловкости и застѣнчивости и разсудила за лучшее подождать его возвращенія, посмотрѣть, исправно ли будетъ поданъ завтракъ, всего ли будетъ довольно, и потомъ удалиться. Завтракъ былъ поданъ и долго стоялъ на столѣ. Свиданіе съ мистеромъ Бойторномъ было довольно продолжительно и, какъ казалось мнѣ, довольно шумно, потому что хотя комната мистера Бойторна и находилась отъ столовой въ значительномъ разстояніи, но я слышала, отъ времени до времени, какъ голосъ его бушевалъ наверху подобно отдаленному урагану, порывы котораго разряжались залпами страшныхъ угрозъ и побранокъ.
   Наконецъ мистеръ Гуппи воротился и казался вовсе неспособнымъ для пріятной бесѣды.
   -- Клянусь честью, миссъ, сказалъ онъ въ полголоса: -- это настоящій вандалъ.
   -- Пожалуста, покушайте чего нибудь, сказала я.
   Мистеръ Гуппи подсѣлъ къ столу и началъ натачивать разрѣзной ножъ о разрѣзную вилку, продолжая осматривать меня (мнѣ казалось такъ, хотя сама я вовсе не глядѣла на него) тѣмъ же страннымъ, необыкновеннымъ взглядомъ. Натачиванье ножа длилось такъ долго, что наконецъ я вынужденной нашлась приподнять свои взоры, полагая этимъ разсѣять чарующую силу, подъ вліяніемъ которой находился мистеръ Гуппи, и отъ которой онъ не могъ освободиться.
   И въ самомъ дѣлѣ, взглядъ мой произвелъ желаемое дѣйствіе: мистеръ Гуппи взглянулъ на блюдо и началъ рѣзать.
   -- А что же вы, миссъ? не прикажете ли чего нибудь?
   -- Нѣтъ, благодарю, отвѣчала я.
   -- Не прикажете ли, миссъ, маленькій кусочекъ чего нибудь? сказалъ онъ, однимъ глоткомъ выпивая рюмку вина.
   -- Рѣшительно нѣтъ, отвѣчала я: -- я осталась здѣсь удостовѣриться, что вы ни въ чемъ не нуждаетесь. Не прикажете ли подать еще чего нибудь?
   -- О, нѣтъ, миссъ, я крайне обязанъ вамъ. Здѣсь есть все, что нужно для моего аппетита, для моего спокойствія и счастія.... по крайней мѣрѣ.... то есть, не то, чтобы совершеннаго спокойствія и счастія.... мнѣ еще незнакомо это блаженство.
   И мистеръ Гуппи выпилъ еще двѣ рюмки вина, одну за другою.
   Я разсудила за лучшее уйти.
   -- Ахъ, миссъ, помилуйте, сказалъ онъ, увидѣвъ, что я встала, и въ свою очередь всталъ.-- Неужели вы не удостоите меня позволеніемъ объясниться съ вами наединѣ?
   Не зная, что отвѣчать, я снова сѣла.
   -- Надѣюсь, миссъ, разговоръ этотъ не будетъ имѣть для меня дурныхъ послѣдствій? сказалъ мистеръ Гуппи, съ лихорадочнымъ безпокойствомъ придвигая стулъ къ моему столу.
   -- Я не понимаю, что вы хотите сказать, сказала я, болѣе и болѣе удивляясь.
   -- Я хочу сказать, миссъ, что вы не воспользуетесь этимъ объясненіемъ повредить мнѣ въ конторѣ Кэнджа и Карбоя или вообще гдѣ бы то ни было. Если разговоръ нашъ не приведетъ насъ къ желаемой цѣли, надѣюсь, я по прежнему останусь мистеромъ Гуппи, мое положеніе въ конторѣ или вообще всѣ мои виды на будущее не пострадаютъ отъ него. Короче сказать, я долженъ объясниться съ вами по секрету.
   -- Я теряюсь, сэръ, въ догадкахъ, сказала я:-- не могу представить себѣ, что бы такое могли вы сказать мнѣ по секрету,-- мнѣ, которую вы видѣли всего только разъ; во всякомъ случаѣ, мнѣ самой было бы очень прискорбно повредить вамъ.
   -- Благодарю васъ, миссъ. Я увѣренъ въ этомъ.... для меня этого совершенно достаточно.
   Во все это время мистеръ Гуппи то приглаживалъ носовымъ платкомъ переднюю часть головы, то сильно потиралъ ладонь лѣвой руки ладонью правой.
   -- Съ вашего позволенія, миссъ, я выпью еще рюмку; это доставитъ мнѣ возможность приступить къ объясненію безъ дальнѣйшаго отлагательства и продолжать его безъ всякаго замѣшательства, для насъ взаимно непріятнаго.
   Онъ выпилъ рюмку вина и снова подошелъ ко мнѣ. Я воспользовалась этимъ случаемъ -- отодвинуться за столъ.
   -- Не прикажете ли, миссъ, и вамъ налить рюмку? спросилъ мистеръ Гуппи, по видимому, совершенно ободренный.
   -- Нѣтъ, отвѣчала я.
   -- Хоть полъ-рюмочки? сказалъ мистеръ Гуппи: -- ну хоть четверть рюмочки? Не угодно? Въ такомъ случаѣ можно начать. Въ настоящее время, миссъ Соммерсонъ, я получаю жалованья въ конторѣ Кэйджа и Карбоя два фунта въ недѣлю. Когда я имѣлъ счастіе впервые увидѣть васъ, это жалованье ограничивалось только однимъ фунтомъ и пятнадцатью шиллингами и оставалось на этой цыфрѣ довольно продолжительное время. Прибавка къ жалованью сдѣлана недавно, и надѣюсь, что точно такая же прибавка будетъ сдѣлана не далѣе, какъ по истеченіи годичнаго срока, считая отъ сегодня. Моя матушка имѣетъ маленькое состояніе, въ видѣ небольшой пожизненной пенсіи; на этой пенсіи она живетъ независимо, хотя и черезчуръ неприхотливо, въ Старой Стритъ-Роадъ. Она въ высшей степени имѣетъ качества доброй свекрови. Она ни во что не вмѣшивается; это олицетворенная тишина съ самымъ нѣжнымъ характеромъ. Правда, и она имѣетъ свои недостатки -- дай кто ихъ не имѣетъ?-- но я еще не знаю, чтобы она когда нибудь обнаруживала ихъ при собраніи гостей: въ подобномъ случаѣ вы смѣло можете довѣрить ей распоряженіе всѣми винами, всѣми спиртуозными и другими напитками. Самъ я проживаю въ Пентонвилѣ. Это, конечно, простенькое, но веселое и, какъ находятъ другіе, самое здоровое мѣстечко.... Миссъ Соммерсонъ! позвольте мнѣ съ самымъ нѣжнымъ и самымъ пламеннымъ чувствомъ выразить вамъ, что я обожаю васъ! Будьте такъ великодушпы и позвольте мнѣ, такъ сказать, заключить мое объясненіе, позвольте предложить вамъ вмѣстѣ съ сердцемъ мою руку!
   Мистеръ Гуппи упалъ на колѣни. Насъ раздѣлялъ мой столъ, и потому движеніе мистера Гуппи нисколько меня не испугало.
   -- Оставьте сію минуту это смѣшное положеніе, сказала я: -- въ противномъ случаѣ, я принуждена буду нарушить свое обѣщаніе и позвонить въ колокольчикъ.
   -- Выслушайте меня, миссъ! сказалъ мистеръ Гуппи, скрестивъ руки на груди.
   -- Я не хочу и не могу слушать васъ, возразила я: -- пока вы не встанете немедленно съ ковра и не сядете за столъ, гдѣ бы и слѣдовало вамъ сидѣть, если только вы имѣете хоть сколько ни будь благоразумія.
   Мистеръ Гуппи плачевно взглянулъ на меня, медленно всталъ съ колѣней и подошелъ къ столу.
   -- Не смѣшно ли, миссъ, сказалъ онъ, приложивъ руку къ сердцу и печально кивая головой надъ подносомъ съ завтракомъ: -- не смѣшно ли, миссъ, думать о пищѣ и смотрѣть на нее въ то время, когда душа полна любви!
   -- Вы просили меня выслушать, сказала я: -- неугодно ли говорить? я слушаю васъ.
   -- Извольте, миссъ, сказалъ мистеръ Гуппи.-- Сколько люблю и васъ и почитаю, столько же и повинуюсь вамъ. О, если бы ты, прекрасное созданіе, была предметомъ священнаго обѣта, въ которомъ предъ брачнымъ алтаремъ произносятся эти слова!
   -- Это невозможно, сказала я: -- объ этомъ не стоитъ говорить.
   -- Я знаю, сказалъ мистеръ Гуппи, высунувъ впередъ лицо свое и всматриваясь въ меня (какъ я еще разъ ощущала, хотя глаза мои вовсе не смотрѣли на него) своимъ внимательнымъ, испытующимъ взоромъ: -- я знаю, что въ отношеніи къ моему положенію въ свѣтѣ, и принимая въ соображеніе всѣ обстоятельства, я знаю, что мое предложеніе самое жалкое. Но, миссъ Соммерсонъ, душа моя! мой ангелъ! не звоните! я воспитывался въ дѣльной школѣ и пріобрѣлъ уже значительный запасъ опытности. При всей молодости, я уже на многое наглядѣлся, многое узналъ, многое испыталъ. Осчастливленный вашей рукой, о! накихъ бы средствъ не отъискалъ я къ увеличенію вашего благополучія! чего бы только не узналъ я, что такъ близко касается собственно васъ! Разумѣется, теперь я ничего не знаю; но чего бы только не могъ узнать я, пользуясь вашимъ довѣріемъ и поощреніемъ на подвиги!
   Я сказала, что онъ разсчитывалъ на мои интересы, или на то, что, по его мнѣнію, составляло мои интересы, такъ же неудачно, какъ и на мое къ нему расположеніе, и что я прошу его немедленно уѣхать отсюда.
   -- Жестокая миссъ Соммерсонъ! продолжалъ мистеръ Гуппи: -- выслушайте отъ меня еще одно слово. Я полагаю, вы замѣтили, до какой степени поразили меня ваши прелести въ тотъ незабвенный день, когда я встрѣтилъ васъ въ Лондонѣ. Я думаю, вы должны замѣтить, что я не могъ не отдать должной справедливости тѣмъ прелестямъ, когда захлопывалъ дверцы наемной кареты. Это была слабая дань тебѣ, о несравненная, но дань отъ чистаго сердца, отъ души, сгараемой чувствомъ безпредѣльной любви. Твой образъ впечатлѣлся въ этой душѣ навсегда. Сколько вечеровъ проведено было мною въ прогулкѣ мимо оконъ Джэллиби, собственно затѣмъ, чтобъ посмотрѣть на стѣны, которыя нѣкогда служили для тебя пріютомъ! Сегодняшняя поѣздка, въ сущности не нужная, была придумана мною однимъ и для тебя одной! Если я говорю объ интересахъ, то для того, чтобъ выказать всю мою готовность быть полезнымъ и все мое злополучіе. Любовь,-- одна любовь, управляла и управляетъ моими словами и поступками.
   -- Мнѣ было бы очень прискорбно, мистеръ Гуппи, сказала я, вставъ съ мѣста и взявъ въ руку снурокъ колокольчика: -- мнѣ было бы очень прискорбно оказать вамъ или кому бы то ни было несправедливость пренебреженіемъ такого благороднаго чувства, хотя бы оно было высказано еще непріятнѣе. Если вы намѣрены были только представить доказательство вашего прекраснаго мнѣнія обо мнѣ, хотя это было сдѣлано и не вовремя и неумѣстно, то, конечно, мнѣ слѣдуетъ поблагодарить васъ. Я очень мало имѣю причины гордиться своими достоинствами, и я не горжусь. Надѣюсь, сэръ, (кажется я прибавила эти слова, сама не зная, что говорила), надѣюсь, сэръ, вы уѣдете отсюда съ полнымъ убѣжденіемъ, что никогда еще не были до такой степени малодушны, и займетесь дѣлами Кэнджа и Карбоя.
   -- Позвольте, миссъ, еще полъ-минуточки! вскричалъ мистеръ Гуппи, останавливая мое намѣреніе позвонить въ колокольчикъ.-- Все, что было сказано, останется между нами? это не повредитъ мнѣ?
   -- Я буду молчать объ этомъ до тѣхъ поръ, пока вы сами не подадите повода къ нарушенію моей скромности.
   -- Миссъ Соммерсонъ, еще четверть минуточки! Въ случаѣ, если вы подумаете -- когда бы то ни было, спустя сколько вамъ угодно времени -- это рѣшительно все равно, ибо чувства мои никогда не измѣнятся -- если вы обдумаете все, что я сказалъ вамъ, дайте знать мистеру Вильяму Гуппи, въ Пентонвилѣ, No 87; а если я переѣду, или умру, или скроюсь куда нибудь съ своими поблекшими надеждами, или вообще случится со мной что нибудь въ этомъ родѣ, достаточно будетъ вѣсточки къ мистриссъ Гуппи, въ Старую Стритъ -- Роадъ, 302.
   Я позвонила; на звонокъ явилась служанка. Мистеръ Гуппи, положивъ на столъ визитную карточку, съ собственноручной надписью, и сдѣлавъ унылый поклонъ, удалился. Я смѣлѣе взглянула теперь и еще разъ увидѣла, какъ онъ; затворяя двери за собой, остановилъ на мнѣ свой прежній пристальный взглядъ.
   Я просидѣла въ столовой еще съ часъ или болѣе, заключила книги и разсчеты и вообще сдѣлала очень много,-- послѣ того привела въ порядокъ всѣ свои бумаги, спрятала ихъ и была такъ спокойна и весела, какъ будто вовсе не происходило этого неожиданнаго случая. Но когда я очутилась въ моей комнатѣ, мнѣ стало удивительно, почему я начала смѣяться надъ этимъ, а еще удивительнѣе -- почему я расплакалась. Короче сказать, на нѣкоторое время я находилась въ какомъ-то нервическомъ состояніи; я чувствовала, какъ будто до струны моего сердца, остававшейся такъ долго безмолвною, дотронулись грубѣе, чѣмъ дотрогивались до нея съ тѣхъ поръ, какъ единственной моей подругой въ жизни была моя ненаглядная куколка, давнымъ-давно зарытая подъ деревомъ въ саду крестной маменьки.
   

X. Адвокатскій писецъ.

   На восточномъ углу переулка Чансри, или, вѣрнѣе сказать, на Подворьи Кука, близъ улицы Курситоръ, мистеръ Снагзби, присяжный коммиссіонеръ канцелярскихъ принадлежностей, торгуетъ принадлежностями, нераздѣльными отъ его профессіи. Осѣняемый тѣнью присутственныхъ мѣстъ, образующихъ, такъ называемое, "Подворье Кука", почти во всякую пору года самое тѣнистое и даже мрачное мѣсто, мистеръ Снагзби занимается продажею всякаго рода бланкетныхъ бумагъ; онъ продаетъ пергаменъ, въ его различныхъ размѣрахъ и видоизмѣненіяхъ; продаетъ всякаго рода бумагу, какъ-то: картонную, оберточную, рисовальную, писчую сѣрую, писчую бѣлую, полубѣлую и пропускную; продаетъ эстампы; продаетъ перья чиненыя и нечиненыя, рѣзину, сандараковый порошокъ, иголки, нитки, карандаши, сургучъ и облатки; продаетъ красный шолкъ и зеленую тесьму, бумажники, календари, памятныя книжки, судейскіе списки, линейки, чернилицы -- стеклянныя и оловянныя, перочинные ножи, ножницы и другія канцелярскія орудія,-- короче сказать, продаетъ неисчислимое множество предметовъ, и продастъ ихъ съ тѣхъ поръ, какъ кончился срокъ его ученическаго состоянія, съ тѣхъ поръ, какъ сдѣлался самъ хозяиномъ и вступилъ въ товарищество съ мистеромъ Пефферомъ. При этомъ случаѣ на Подворьѣ Кука совершился нѣкотораго рода переворотъ. Надъ магазиномъ канцелярскихъ принадлежностей появилась новая и свѣжими красками надпись: Пефферъ и Снагзби, замѣнивъ освященную временемъ и нелегко позволявшую изгладить себя надпись изъ единственнаго слова Пефферъ. Дымъ, который въ этомъ случай можно назвать лондонскимъ плющомъ, до такой степени обвивался вокругъ имени Пеффера и ластился къ мѣсту его жительства, что преданное чужеядное растеніе, увиваясь около плодороднаго дерева, довело его до совершеннаго изнеможенія.
   Самого Пеффера уже давно не видно въ этихъ предѣлахъ. Вотъ уже четверть столѣтія, какъ онъ покоится на кладбищѣ церкви Сентъ-Андрю, на улицѣ Голборнъ гдѣ цѣлый день и половину ночи съ шумомъ и трескомъ рыщутъ мимо его загруженные вагоны и легкіе экипажи, какъ какой нибудь громадный, баснословный драконъ. Если Пефферу и вздумается когда нибудь прокатиться изъ своего заточенія и прогуляться по знакомому подворью -- эта прогулка обыкновенно начинается съ той минуты, какъ громадный драконъ усталый уляжется спать, и длится до тѣхъ поръ, пока бойкій пѣтухъ (понятіе котораго о наступленіи дня интересно было бы узнать, тѣмъ болѣе, что, судя по его личнымъ наблюденіямъ, онъ, кажется, ровно ничего не знаетъ объ этомъ), принадлежавшій къ курятнику на улицѣ Курситоръ, не пропоетъ своей утренней пѣсенки, не подастъ сигнала къ ретирадѣ -- если Пефферъ и вздумаетъ иногда посѣтить предѣлы Подворья Кука, покрытые неопредѣлимымъ свѣтомъ ночи, и взглянуть на тусклые очерки зданій этого мѣста (а этого факта ни одинъ еще присяжный коммиссіонеръ канцелярскихъ принадлежностей не рѣшался опровергнуть), онъ являлся невидимкой, и отъ этого никому не было ни хуже, ни лучше.
   Въ бытность свою, а равнымъ образомъ въ періодъ ученичества мистера Снагзби,-- ученичества, длившагося семь скучныхъ, тяжелыхъ лѣтъ, вмѣстѣ съ Пефферомъ, и въ предѣлахъ, опредѣленныхъ для помѣщенія присяжнаго коммиссіонсрства, проживала племянница, невысокаго роста,-- лукавая племянница, которой станъ какъ-то особенно былъ сплюснутъ въ таліи, и острый носъ которой удивительно напоминалъ собою о рѣзкомъ, остромъ, пронзительномъ осеннемъ вечерѣ, предвѣщавшемъ къ ночи сильную стужу. Между обитателями Подворья Кука носилась молва, будто бы мать этой племянницы, въ дѣтскомъ возрастѣ своей дочери, побуждаемая слишкомъ ревностнымъ чувствомъ материнской заботливости о томъ, что наружныя формы ея дѣтища должны быть доведены до совершенства, шнуровала ее каждое утро, упираясь материнской ногой въ ножку кровати, для пущей ловкости и болѣе твердой точки опоры, и что въ душѣ этой маменьки, судя по выраженію ея лица, заключался значительный запасть уксусу и лимоннаго соку -- жидкости, освѣжавшія но временамъ обоняніе дочери и окислявшія ея характеръ. Но какимъ бы множествомъ языковъ ни обладала эта молва, она не долетала до слуха молодого Снагзби, а если и долетала, то не производила на него никакого вліянія. Вступивъ въ права зрѣлаго возраста, Снагзби сначала ухаживалъ за предметомъ своего обожанія, потомъ пріобрѣлъ ея расположеніе и наконецъ сразу вступилъ въ два товарищества: въ одно -- по части коммиссіонерской, а въ другое -- по части супружеской; такъ что въ настоящее время мистеръ Снагзби и племянница представляютъ собою одно и то же лицо; племянница по прежнему продолжаетъ заниматься своей таліей, которая, хотя о вкусахъ спорить нельзя, безспорно, такъ тонка, такъ тонка, какъ шпилька.
   Мистеръ и мистриссъ Снагзби не только представляютъ собою едино тѣло и единъ духъ, но, по мнѣнію сосѣдей, и единъ гласъ. Этотъ гласъ, или голосъ, вылетающій, по видимому, исключительно изъ устъ мистриссъ Снагзби, частенько раздается по всему Подворью Кука. Мистера Снагзби рѣдко слышно, а если и бываетъ онъ Слышенъ, то чрезъ посредство сладкозвучныхъ тоновъ своей супруги. Это больше ничего, какъ тихій, плѣшивый, боязливый человѣкъ, съ лоснящейся головой и взъерошеннымъ клочкомъ темныхъ волосъ, торчавшихъ на затылкѣ какъ щетина. Онъ имѣетъ наклонность къ смиренію и тучности. Когда онъ стоитъ у дверей своего дома, въ своемъ сѣренькомъ рабочемъ сюртукѣ съ нарукавниками изъ чернаго каленкора и смотритъ на облака, или когда стоитъ за прилавкомъ своего грязнаго магазина, съ тяжелой линейкой въ рукѣ, размѣривая, разрѣзывая и раскладывая куски пергамена, съ пособіемъ двухъ своихъ прикащиковъ,-- въ это время онъ смѣло можетъ назваться самымъ одинокимъ и незатѣйливымъ человѣкомъ. Въ подобныя минуты, изъ подъ самыхъ ногъ его, какъ будто изъ могилы какого нибудь безпокойнаго покойника, зачастую раздаются плачъ и рыданіе вышепомянутаго голоса, и случается иногда, что тоны этихъ рыданій достигаютъ самыхъ высокихъ нотъ,-- и тогда мистеръ Снагзби дѣлаетъ своимъ прикащикамъ слѣдующій намекъ: "это вѣрно моя хозяюшка задаетъ трезвону Густеръ!" {Густеръ (отъ слова gust -- порывъ вѣтра); авторъ употребляетъ это названіе сокрашенно вмѣсто Августы -- Augusta. Прим. пер.}
   Это прозвище, употребляемое мистеромъ Снагзби, долгое время служило поводомъ къ изощренію ума молодыхъ людей на Подворьѣ Кука, и по замѣчанію которыхъ должно бы составлять неотъемлемую принадлежность мистриссъ Снагзби, потому что, въ знакъ особеннаго предпочтенія бурливому характеру, мистриссъ Снагзби съ большею силою и выразительностію могла бы носить имя Густеръ. Но, какъ бы то ни было, это прозвище составляло собственность, и притомъ единственную (кромѣ пятидесяти шиллинговъ годового жалованья и очень небольшого, плохо наполненнаго сундучка съ разными пожитками), худощавой, молодой женщины изъ призрительнаго дома, получившей, по предположеніямъ нѣкоторыхъ людей, при святомъ крещеніи имя Августы. Эта женщина, несмотря, что во время своего дѣтскаго возраста находилась подъ особеннымъ покровительствомъ какого-то благотворителя и пользовалась, или всѣхъ благопріятныхъ обстоятельствахъ, всѣми средствами и способами къ развитію своихъ тѣлесныхъ качествъ и душевныхъ способностей, имѣла припадки, о которыхъ приходъ, содержавшій помянутый призрительный домъ, ничего не вѣдалъ.
   Густеръ, имѣвшая отъ роду двадцать-три-двадцать-четыре года, но на лицо цѣлыми десятью годами старше, по милости этихъ неизвѣданныхъ припадковъ, получаетъ самую незавидную плату и до такой степени боится поступить обратно подъ покровительство своего патрона, что работаетъ неусыпно, безостановочно, исключая только тѣхъ случаевъ, когда уткнется головой въ ведро, въ котелъ, въ кострюлю или въ какой нибудь тому подобный предметъ, который случится поблизости въ моментъ ея припадка. Она служитъ источникомъ удовольствія для родителей и содержателей прикащиковъ, которые вполнѣ убѣждены, что къ пробужденію нѣжныхъ ощущеній въ сердцахъ молодыхъ людей не предвидится съ этой стороны ни малѣйшей опасности; она служитъ источникомъ удовольствія для мистриссъ Снагзби, которая во всякое время находитъ въ ней недостатки и замѣчаетъ ошибки въ исполненіи ея обязанностей; она служитъ источникомъ удовольствія для мистера Снагзби, который содержаніе ее въ своемъ домѣ считаетъ за величайшій подвигъ благотворительности. Магазинъ присяжнаго коммиссіонера, въ глазахъ Густеръ, есть не что другое, какъ храмъ изобилія и роскоши. По ея мнѣнію, маленькая гостиная вверху, постоянно содержимая, какъ другой бы выразился, въ папильоткахъ и передничкѣ, есть самая элегантная комната изъ цѣлаго міра. Видъ, который открывается изъ оконъ ея, и именно Подворье Кука съ одной стороны (не принимая въ разсчетъ частички улицы Курситоръ, видимой по косвенному направленію), и съ другой -- видъ задняго двора долгового отдѣленія Коавинсеса,-- Густеръ считаетъ за картину неподражаемой красоты. Портреты масляными красками, и въ большомъ количествѣ,-- портреты мистера Снагзби, любующагося своей мистриссъ Снагзби, и обратно,-- въ глазахъ Густеръ -- верхъ совершенства мастерскихъ произведеній Рафаэля и Тиціана. Изъ всего этого можно заключить, что Густеръ, подвергаясь множеству лишеній, имѣетъ нѣкоторыя въ своемъ родѣ вознагражденія.
   Все, что не относится до тайнъ практическаго дѣлопроизводства по части присяжнаго коммиссіонерства, мистеръ Снагзби препоручаетъ мистриссъ Снагзби. Она распоряжается деньгами, бранится съ сборщиками городскихъ повинностей, назначаетъ мѣсто и время для воскресныхъ митинговъ, дозволяетъ мистеру Снагзби задавать себѣ пирушки и никому не отдаетъ отчета въ своихъ хозяйственныхъ распоряженіяхъ; короче сказать, мистриссъ Снагзби, вдоль всего переулка Чансри, на той и на другой сторонѣ, и даже частію на улицѣ Голборнъ, служитъ образцомъ сравненія для сосѣднихъ женъ, которыя, въ случаѣ домашнихъ несогласій, обыкновенно предлагаютъ своимъ мужьямъ обратить вниманіе на различіе между ихъ (то есть женъ) положеніемъ и положеніемъ мистриссъ Снагзби и ихъ (то есть мужей) поведеніемъ и поведеніемъ мистера Снагзби. Правда, молва, безпрестанно и невидимо порхающая по Подворью Кука, какъ летучая мышь влетая въ окна каждаго дома и вылетая, жужжитъ, будто бы мистриссъ Снагзби ревнива и любознательна, и что мистеру Снагзби до такой степени надоѣдаетъ домъ и все домашнее, что еслибъ онъ имѣлъ хоть сколько нибудь твердости духа, то не вынесъ бы этого положенія. Замѣчено даже, что жоны, представлявшія мистера Снагзби блестящимъ примѣромъ для своихъ заносчивыхъ мужей, на самомъ-то дѣлѣ смотрѣли на него съ нѣкотораго рода презрѣніемъ, и что ни одна изъ нихъ не смотрѣла на него съ такою надменностью, какъ въ своемъ родѣ замѣчательная лэди, которой мужа сильно подозрѣваютъ въ томъ, что онъ не разъ употреблялъ на ея спинѣ свой дождевой зонтикъ, въ видѣ исправительной мѣры. Впрочемъ, эти неосновательные слухи, быть можетъ, проистекали изъ того, что мистеръ Снагзби былъ въ нѣкоторомъ родѣ человѣкъ съ созерцательными и поэтическими наклонностями: въ лѣтнюю пору онъ любилъ прогуляться въ Стапль-Иннъ и наблюдать, какое близкое имѣли сходство тамошніе воробьи и листья съ сельскими воробьями и листьями; любилъ въ воскресные дни бродить по Архивному Двору и замѣчать (если только былъ въ хорошемъ расположеніи духа), что и на этомъ мѣстѣ старина оставила слѣды свои, и что здѣсь можно бы отъискать подъ самой церковью нѣсколько каменныхъ гробницъ, въ чемъ онъ совершенно ручался, и для удостовѣренія стоило бы только порыться въ землѣ. Онъ лелѣетъ свое воображеніе воспоминаніемъ о множествѣ усопшихъ канцлеровъ, вице-канцлеровъ и прокуроровъ; разсказывая двумъ своимъ прикащикамъ о томъ, что въ старину, какъ говорили дѣды, на самой серединѣ улицы Голборнъ гfpoтeкaлъ ручеекъ, "прозрачный какъ кристаллъ", когда Торнстэйль {Turnstile (рогатка) -- такъ называется восточный конецъ улицы Голборнъ, гдѣ она раздѣляется на три другія улицы. Прим. перевод.} была на самомъ дѣлѣ рогаткой для тропинокъ, идущихъ по полямъ,-- разсказывая это, мистеръ Снагзби испытывалъ такое наслажденіе отъ созерцанія картинъ сельской природы, что желаніе прогуляться за городъ совершенно исчезало въ немъ.
   День склоняется къ вечеру. Во многихъ мѣстахъ появляется зажженный газъ; но дѣйствіе его очень слабо, потому что не совсѣмъ еще стемнѣло. Мистеръ Снагзби стоитъ у дверей своего магазина, поглядываетъ на темныя облака и видитъ запоздалую ворону, летящую къ западу подъ свинцовымъ клочкомъ неба, прикрывающаго Подворье Кука. Ворона летитъ прямехонько черезъ переулокъ Чансри и Линкольнинскій Садъ въ Линкольнинскія Поля. {Такъ называется огромнѣйшая площадь близъ Линкольнинскаго Суда. Прим. перевод.}
   Здѣсь, въ огромномъ домѣ, принадлежащемъ нѣкогда какому-то вельможѣ, проживаетъ мистеръ Толкинхорнъ. Въ настоящее время домъ этотъ раздѣляется на множество отдѣльныхъ комнатъ, и въ этихъ тѣсныхъ обломкахъ отъ величавыхъ барскихъ хоромъ живутъ присяжные адвокаты и стряпчіе, какъ червяки въ гнилыхъ орѣхахъ. Впрочемъ, отъ прежняго величія хоромъ уцѣлѣли и по сіе время широкія лѣстницы, обширные коридоры и прихожія; уцѣлѣли также росписные плафоны, гдѣ Аллегорія, въ римскомъ шлемѣ и въ одѣяніи небожителей, барахтается между балюстрадами, колоннами, цвѣтами, облаками и пухленькими купидонами, глядя на которыхъ, дѣлается головная боль, какъ это, кажется, бываетъ со всѣми аллегоріями болѣе или менѣе. Вотъ здѣсь-то, между множествомъ сундуковъ, съ надписанными на нихъ и переходчивыми именами, проживаетъ мистеръ Толкинхорнъ,-- само собою разумѣется, проживаетъ въ то время, когда не находится въ загородныхъ домахъ, гдѣ британскіе вельможи проводятъ дни въ неисходной скукѣ. Вотъ здѣсь-то и находится сегодня мистеръ Толкинхорнъ; безмолвно и спокойно сидитъ онъ за столомъ, какъ какая нибудь устрица старинной школы, которую никто не въ состояніи открыть.
   Какимъ кажется онъ, такимъ кажется и его кабинетъ при сумракѣ сегодняшняго вечера: ржавымъ, устарѣлымъ, закрытымъ для. взора любопытныхъ. Массивные, тяжеловѣсные, съ высокими спинками, краснаго дерева и обитые волосяной матеріей стулья, старинные ветхіе столы на тоненькихъ точеныхъ ножкахъ, покрытые шерстяными салфетками и слоями пыли; гравюры, изображающія портреты лордовъ послѣдняго или предпослѣдняго поколѣнія, окружаютъ его. Мягкій и грязный турецкій коверъ окутываетъ полъ на томъ мѣстѣ, гдѣ сидитъ мистеръ Толкинхорнъ; двѣ свѣчки въ старинныхъ серебряныхъ подсвѣчникахъ разливаютъ весьма слабый свѣтъ сравнительно съ огромной комнатой. Заглавія книгъ отъ времени истерлись и какъ будто спрятались въ сафьянные корешки. Все, что можно было замереть, находилось подъ замкомъ; но ключей отъ этихъ замковъ никогда не видать. Кое-гдѣ лежитъ на свободѣ нѣсколько бумагъ. Передъ мистеромъ Толкинхорномъ лежитъ какая-то рукопись; но онъ не смотритъ на нее. Круглой крышечкой отъ чернилицы и двумя кусочками сургуча онъ молча и медленно гадаетъ ими и довѣряетъ случаю разсѣять свою нерѣшительность. Онъ бросаетъ на столъ этихъ оракуловъ, и въ середину выпадаетъ крышечка; бросаетъ еще разъ, и выпадаетъ кусочекъ краснаго сургуча, еще разъ -- и въ серединѣ является черный сургучъ. Нѣтъ, не выходитъ! Мистеръ Толкинхорнъ снова и снова собираетъ гадательныя кости и бросаетъ.
   Здѣсь, подъ росписнымъ плафономъ, откуда укороченная, по правиламъ перспективы, Аллегорія съ изумленіемъ смотритъ на вторженіе мистера Толкинхорна и какъ будто хочетъ слетѣть на него, между тѣмъ какъ мистеръ Толкинхорнъ и не думаетъ о ней,-- здѣсь, говорю я, мистеръ Толкинхорнъ имѣетъ свой домъ и свою контору. Онъ не держитъ у себя канцелярскихъ служителей; одинъ только пожилыхъ лѣтъ мужчина, обыкновенно съ истертыми локтями, составляетъ всю его прислугу: онъ сидитъ въ это время въ пріемной на высокомъ стулѣ и не можетъ сказать, что обязанность его обременительна. Мистеръ Толкинхорнъ ведетъ свои дѣла не какъ другіе. Онъ не нуждается въ письмахъ. Онъ представляетъ собою громадный резервуаръ семейныхъ тайнъ и довѣрій и потому живетъ въ счастливомъ одиночествѣ. Онъ не нуждается въ своихъ кліентахъ, но они нуждаются въ немъ; онъ весь и все для всѣхъ. Нужно ли составить документъ для кого нибудь изъ кліентовъ, онъ составляется адвокатами, спеціально занимающимися этимъ предметомъ, и составляется подъ руководствомъ таинственныхъ наставленій; нужно ли снять чистенькую копію съ какой нибудь бумаги, она снимается по заказу въ магазинѣ присяжнаго коммиссіонера, нещадя при этомъ случаѣ издержекъ. Пожилой лакей на высокомъ стулѣ знаетъ о дѣлахъ аристократіи едва ли болѣе подметальщика на улицѣ Голборнъ.
   Но вотъ мистеръ Толкинхорнъ снова беретъ кусочекъ краснаго сургуча, кусочекъ чернаго сургуча, крышечку съ одной чернилицы, крышечку съ другой и маленькую песочницу. Готово! Это должно упасть на середину, это направо, это налѣво. Надобно же когда и и будь отдѣлаться отъ этой нерѣшимости,-- когда нибудь или никогда. Кончено! вышло! Мистеръ Толкинхорнъ встаетъ, поправляетъ очки, надѣваетъ шляпу, кладетъ въ карманъ рукопись, выходитъ изъ комнаты, говоритъ пожилому мужчинѣ съ оборванными локтями: "я скоро ворочусь." Очень рѣдко случается, когда онъ говоритъ ему что нибудь больше.
   Мистеръ Толкинхорнъ идетъ туда, откуда летѣла ворона... не совсѣмъ, можетъ быть, туда, по почти туда, къ Подворью Кука, близъ улицы Курситоръ. Онъ идетъ въ долину, украшенную вывѣской мистера Снагзби, присяжнаго коммиссіонера канцелярскихъ принадлежностей, у котораго принимаютъ заказы на переписку бумагъ, на снимку копій, на чистое письмо канцелярскихъ бумагъ по всѣмъ ихъ отраслямъ и проч., и проч., и проч.
   Время приближается къ шести часамъ вечера и по всему Подворью Кука разносится ароматическое благоуханіе чаю. Благоуханіе это дѣйствуетъ на обоняніе и у дверей магазина мистера Снагзби. День въ этомъ домѣ имѣетъ раннее распредѣленіе: обѣдаютъ въ немъ въ половинѣ второго, ужинаютъ въ половинѣ десятаго. Мистеръ Снагзби только что намѣревается спуститься въ подземные регіоны напиться чаю, но передъ этимъ выглядываетъ за двери своего магазина и видитъ запоздалую ворону.
   -- Дома ли хозяинъ?
   Присмотръ за магазиномъ поручается служанкѣ Густеръ, потому что оба прикащика отправляются пить чай на кухню вмѣстѣ съ мистеромъ и мистриссъ Снагзби; вслѣдствіе этого двѣ дочери дамскаго портного, расчесывая свои кудри передъ двумя зеркалами въ двухъ окнахъ второго этажа сосѣдняго дома, не сведутъ съ ума своими прелестями двухъ прикащиковъ мистера Снагзби: онѣ пробуждаютъ только безкорыстное удивленіе въ душѣ Густеръ, у которой волоса не ростутъ, никогда не росли и, утвердительно можно сказать, никогда не будутъ рости.
   -- Дома ли хозяинъ? спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   Хозяинъ дома, и Густеръ сію минуту позоветъ его. Густеръ исчезаетъ, весьма довольная случаемъ отдѣлаться отъ магазина, на который она смотритъ съ чувствомъ страха и уваженія, смотритъ какъ на складочное мѣсто страшныхъ орудій страшной пытки законнаго дѣлопроизводства, считаетъ его за мѣсто, въ которое нельзя входить послѣ того, какъ потушатъ газъ.
   Мистеръ Снагзби является, засаленный, разгоряченный, пропитанный запахомъ душистой травы, жующій. Съ трудомъ проглатываетъ онъ кусокъ хлѣба съ масломъ и говоритъ:
   -- Боже мой! кого я вижу? Мистеръ Толкинхорнъ!
   -- Пару словъ, Снагзби!
   -- Помилуйте, сэръ! зачѣмъ вы не послали за мной? Сдѣлайте одолженіе, сэръ, войдите въ заднее отдѣленіе нашего магазина.
   Лицо мистера Снагзби въ одну секунду просвѣтлѣло.
   Тѣсная комнатка, сильно пропитанная запахомъ пергаментнаго жира, въ одно время служитъ и кладовой, и конторой, и комнатой для переписки бумагъ. Мистеръ Толкинхорнъ озирается кругомъ и садится на стулъ подлѣ конторки.
   -- Я пришелъ къ вамъ, Снагзби, по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ.
   -- Слушаю, сэръ.
   Мистеръ Снагзби повертываетъ кранъ въ газовомъ рожкѣ и кашляетъ въ горсточку, скромно предусматривая выгодный заказъ. Мистеръ Снагзби, какъ робкій человѣкъ, сдѣлалъ привычку кашлять различнымъ образомъ для различныхъ выраженій своихъ понятій и ощущеній и такимъ образомъ сохранять слова.
   -- У васъ недавно переписывали для меня нѣсколько объясненій по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ.
   -- Точно такъ, сэръ, у насъ переписывали.
   -- Вотъ одно изъ нихъ, говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, безпечно обшаривая совсѣмъ не тотъ карманъ, который бы слѣдовало.-- О тонкая, непроницаемая, нераскрываемая устрица старинной школы!-- Почеркъ этого письма отличается отъ другихъ почерковъ и очень нравится мнѣ. Проходя случайно мимо васъ, я вспомнилъ, что эта рукопись при мнѣ, и зашелъ сюда спросить васъ.... впрочемъ, нѣтъ, я ошибся: ея нѣтъ при мнѣ. Но ничего: можно и въ другой разъ.... Ахъ, позвольте, вотъ она здѣсь!... я зашелъ сюда спросить васъ, кто переписывалъ эту бумагу?
   -- Кто переписывалъ эту бумагу, сэръ? повторяетъ мистеръ Снагзби, беретъ рукопись въ руки, раскладываетъ ее на конторку и начинаетъ перелистывать ее лѣвой рукой съ такой быстротой, которой обладаютъ только одни присяжные коммиссіонеры.-- Это мы отдавали переписывать. Я помню, вмѣстѣ съ этой бумагой мы отдавали очень много другихъ работъ. Сію минуту, сэръ, я справлюсь по книгѣ и скажу, кто переписывалъ.
   Мистеръ Снагзби снимаетъ книгу съ полки, еще разъ старается проглотить кусокъ хлѣба съ масломъ, который, по видимому, остановился въ горлѣ, поглядываетъ искоса на бумагу и указательнымъ пальцемъ правой руки проводитъ по оглавленію книги и читаетъ: "Джюби, Паккеръ, Джорндисъ."
   -- А вотъ и Джорндисъ! Сію минуту, сэръ, говорятъ мистеръ Снагзби.-- Ну, такъ и есть! Странно, что я не запомнилъ. Мы отдавали это, сэръ, переписчику, который квартируетъ какъ разъ на другой сторонѣ переулка.
   Мистеръ Толкинхорнъ заглянулъ тоже въ книгу, отъискалъ запись коммиссіонера, и, пока тотъ водилъ пальцемъ по страницѣ, онъ уже прочиталъ имя переписчика.
   -- Какъ вы называете его? Немо? спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- Точно такъ, сэръ, Немо. Вотъ онъ здѣсь.-- Сорокъ-два листа большого формата. Отдано въ среду вечеромъ, въ восемь часовъ; возращено въ четвергъ утромъ, въ половинѣ десятаго.
   -- Немо! повторяетъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Немо по латыни значитъ никто.
   -- А по англійски, сэръ, это, вѣроятно, означаетъ кого нибудь, почтительно замѣчаетъ мистеръ Снагзби, употребляя при этомъ случаѣ приличный кашель.-- Этого господина именно такъ зовутъ. Не угодно ли, сэръ, взглянуть сюда? Извольте видѣть: сорокъ-два листа большого формата. Отдано въ среду вечеромъ, въ восемь часовъ, возвращено въ четвергъ, въ девять съ половиной часовъ утра.
   Мистеръ Снагзби маленькой частичкой своего зрачка усматриваетъ голову мистриссъ Снагзби, вполовину просунутую въ дверь магазина, съ цѣлію узнать, что за причины принудили его покинуть чайный столъ. Мистеръ Снагзби посылаетъ къ мистриссъ Снагзби объяснительный кашель, какъ будто говоря ей: "душа моя, явился покупатель! "
   -- Въ половинѣ десятаго, сэръ, повторяетъ мистеръ Снагзби.
   -- Наши переписчики, сэръ, которые живутъ только заказной работой, народъ весьма странный; можетъ статься, что это не настоящее его имя, но что онъ только выдаетъ себя подъ этимъ именемъ. Теперь я вспомнилъ, сэръ, что онъ подписывается этимъ именемъ на письменныхъ объявленіяхъ, которыя онъ выставляетъ во всѣхъ почти присутственныхъ мѣстахъ, вѣроятно, вамъ извѣстно это объявленіе о предложеніи услугъ на переписку бумагъ?
   Мистеръ Толкинхорнъ бросаетъ взглядъ въ небольшое окно на задній фасадъ дома Коавинсеса, въ окнахъ котораго свѣтятся огни. Кофейная комната у Коавинсеса находится въ задней половинѣ, и тѣни нѣсколькихъ джентльменовъ, окруженныхъ облаками табачнаго дыма, тускло и въ увеличенномъ видѣ отражаются на сторахъ. Мистеръ Снагзби пользуется случаемъ слегка обернуться назадъ и взглянуть черезъ плечо на свою хозяюшку и сдѣлать, въ видѣ извиненія, движеніе губами, мысленно произнося слова: "Тол-кинхорнъ, бо-гачъ съ боль-шимъ влі-я-ні-емъ!"
   -- А что, давали вы работу этому человѣку и прежде? спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- О, какже, сэръ! мы отдавали ему ваши бумаги.
   -- Думая о болѣе важныхъ дѣлахъ, я совсѣмъ забылъ, гдѣ онъ живетъ.
   -- Перейдя переулокъ, сэръ. Онъ живетъ.... мистеръ Снагзби дѣлаетъ еще усиленный глотокъ, какъ будто кусокъ хлѣба съ масломъ превратился въ горлѣ въ кусокъ камня.... онъ живетъ въ магазинѣ стараго тряпья и разнаго хламу.
   -- Я иду теперь домой: не можете ли вы указать мнѣ этотъ домъ?
   Мистеръ Снагзби скидаетъ съ себя сѣренькій сюртукъ, надѣваетъ черный, снимаетъ шляпу съ гвоздика.
   -- А вотъ и моя хозяюшка! говоритъ онъ вслухъ.-- Душа моя, будь такъ добра, пошли кого нибудь изъ молодцовъ поглядѣть за магазиномъ, а я провожу мистера Толкинхорна черезъ переулокъ.... Рекомендую вамъ, сэръ, это мистриссъ Снагзби... я отлучусь минутки на двѣ, душа моя.
   Мистриссъ Снагзби дѣлаетъ поклонъ адвокату, уходитъ за конторку, наблюдаетъ за ними изъ подъ сторы, потихоньку уходитъ въ заднюю половину магазина и смотритъ въ книгу, которая осталась открытою. По всему видно, что любопытство сильно овладѣло ею.
   -- Вамъ это мѣсто покажется, сэръ, весьма угрюмымъ, говоритъ мистеръ Снагзби, почтительно шествуя по мостовой и предоставляя узенькій тротуаръ въ полное распоряженіе адвоката: -- ну да ужъ и люди-то тамъ крайне угрюмые. Вообще это какой-то дикій народъ, сэръ. Преимущество господина, къ которому идемъ, состоитъ въ томъ, что онъ никогда не спитъ. Дайте ему работу, и онъ не сомкнетъ глазъ, пока не кончитъ.
   На дворѣ уже совершенно стемнѣло и газовые фонари производятъ полный эффектъ. Сталкиваясь съ писцами, торопившимися на почту съ заготовленными въ теченіе дня письмами, встрѣчаясь съ стряпчими и прокурорами, идущими домой къ обѣду, со всякаго рода челобитчиками, истцами и отвѣтчиками, и вообще съ толпами народа, на пути котораго вѣковая мудрость юриспруденціи поставила милліоны преградъ къ совершенію самыхъ обыкновеннѣйшихъ занятій въ жизни, пробираясь по уличной грязи (изъ чего составляется эта грязь, никло не знаетъ, откуда и зачѣмъ она собирается вокругъ насъ, также никто не знаетъ,-- знаемъ только, что когда ея соберется слишкомъ много, мы находимся въ необходимости счистить ее),-- пробираясь по такому пути, адвокатъ и присяжный коммиссіонеръ подходятъ къ магазину тряпья и всякаго хламу, къ складочному мѣсту никуда негоднаго товара, расположенному подъ тѣнію стѣны Линкольнинскаго Суда и содержимому, какъ возвѣщаетъ вывѣска всѣмъ, до кого это можетъ касаться, нѣкіимъ мистеромъ Крукомъ.
   -- Вотъ тутъ живетъ вашъ переписчикъ, говоритъ присяжный коммиссіонеръ.
   -- А! такъ вотъ онъ гдѣ живетъ! безпечнымъ тономъ произноситъ адвокатъ.-- Благодарю васъ, Снагзби.
   -- Вамъ не угодно ли зайти къ нему?
   -- Нѣтъ, благодарю васъ; теперь я не имѣю надобности въ немъ.... я тороплюсь теперь домой. Добрый вечеръ, Снагзби! благодарю васъ.
   Мистеръ Снагзби приподнимаетъ шляпу и возвращается къ своей хозяюшкѣ и къ чаю.
   Но мистеръ Толкинхорнъ вовсе не торопится домой. Онъ отходитъ на небольшое разстояніе, ворочается назадъ, снова подходитъ къ магазину мистера Крука и прямо входитъ къ нему. Въ магазинѣ темно; въ окнѣ стоитъ свѣча или что-то въ родѣ свѣчи съ нагорѣвшей свѣтильней; въ самой отдаленной части магазина передъ каминомъ сидитъ старикъ и подлѣ него кошка. Старикъ встаетъ и съ другой нагорѣвшей свѣчой идетъ навстрѣчу адвокату.
   -- Скажи пожалуста, дома твой постоялецъ?
   -- Который изъ нихъ, сэръ? мужчина или женщина? спрашиваетъ мистеръ Крукъ.
   -- Мужчина,-- тотъ самый, который занимается перепиской бумагъ.
   Мистеръ Крукъ внимательно осматриваетъ незнакомца, узнаетъ его съ перваго взгляда, получаетъ инстинктивное убѣжденіе въ его аристократической извѣстности.
   -- Угодно вамъ видѣть его?
   -- Да.
   -- Это мнѣ самому рѣдко удается, говоритъ мистеръ Крукъ, оскаливъ зубы.-- Не прикажете ли позвать его сюда? Впрочемъ, сэръ, едва ли можно надѣяться, что онъ спустится сюда.
   -- Въ такомъ случаѣ я самъ поднимусь къ нему, говоритъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- Такъ не угодно ли подняться во второй этажъ? Возьмите свѣчку. Пожалуйте сюда.
   Мистеръ Крукъ и рядомъ съ нимъ кошка останавливаются у лѣстницы и взорами провожаютъ мистера Толкинхорна.
   -- Хи, хи! произноситъ мистеръ Крукъ, когда мистеръ Толкинхорнъ почти совсѣмъ скрылся изъ виду.
   Адвокатъ смотритъ внизъ черезъ перилы. Кошка раскрываетъ пасть и начинаетъ шипѣть.
   -- Смирно, лзди Джэнъ! Будь скромна передъ гостями! Вѣдь ты знаешь, что поговариваютъ о моемъ постояльцѣ, шопотомъ произноситъ Крукъ, поднимаясь по лѣстницѣ на двѣ ступеньки.
   -- Что же о немъ поговариваютъ?
   -- Да говорятъ, что продался нечистой силѣ; но вѣдь мы съ вами лучше знаемъ объ этомъ... нечистый не купитъ его. Но смѣю доложить вамъ, что мой постоялецъ такой нелюдимъ, такой угрюмый, что не отказался бы отъ сдѣлки съ нечистымъ. Пожалуста, сэръ, не разсердите его: вотъ мой совѣтъ.
   Мистеръ Толкинхорнъ киваетъ головой и продолжаетъ итти дальше. Онъ подходитъ къ мрачной двери во второмъ этажѣ, стучитъ въ эту дверь, не получаетъ отвѣта, отворяетъ ее и въ это время нечаянно загашаетъ свѣчку.
   Воздухъ въ комнатѣ до такой степени спертъ, что свѣча потухла бы сама собой, даже если бы мистеръ Толкинхорнъ не затушилъ ея. Комната эта очень небольшая, почти черная отъ копоти, сала и грязи. На ржавой, перегорѣлой рѣшоткѣ камина, согнутой на серединѣ, какъ будто нищета сжимала ее въ своихъ желѣзныхъ когтяхъ, краснѣетъ потухающій огонь обожженнаго каменнаго угля. Въ углу, подлѣ камина, стоятъ простой досчатый столъ и ломаная конторка, которыхъ поверхность окроплена чернильнымъ дождемъ. Въ другомъ углу, на одномъ изъ пары стульевъ, лежитъ оборванный старый чемоданъ, замѣняющій платяной шкафъ; болѣе обширнаго помѣщенія для гардероба и не требовалось, потому что бока чемодана ввалились во внутрь, какъ щоки голоднаго человѣка. Полъ ничѣмъ не прикрытъ,-- только подлѣ камина тлѣетъ веревочный матъ, истертый до самой основы. Ни одна занавѣсь не прикрываетъ ночной темноты; вмѣсто ихъ окна задвинуты ставнями неопредѣленнаго цвѣта, и сквозь два узкія отверстія въ этихъ ставняхъ голодъ могъ бы увидѣть свою жертву на одрѣ.
   Противъ камина, на низенькой кровати, адвокатъ, нерѣшавшійся сдѣлать шагу отъ дверей, видитъ лежащаго человѣка. Цвѣтъ лица его жолтый. Его длинные, взъерошенные волосы сливаются съ его бакенбардами и бородой, точно также взъерошенными и длинными.
   -- Ало, мой другъ! восклицаетъ мистеръ Толкинхорнъ и въ то же время стучитъ въ дверь желѣзнымъ подсвѣчникомъ.
   Ему кажется, что онъ разбудилъ своего друга. Но другъ между тѣмъ, отвернувшись немного въ сторону, лежитъ неподвижно, хотя глаза его совершенно открыты.
   -- Ало, мой другъ! еще разъ кричитъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Ало, ало!
   Свѣча, которой свѣтильня такъ долго тлѣла, окончательно потухаетъ въ подсвѣчникѣ, которымъ вмѣстѣ съ возгласами повторялись удары въ дверь, и мистеръ Толкинхорнъ остается въ непроницаемомъ мракѣ, и только два узенькихъ глаза въ ставняхъ пристально смотрятъ на грязную кровать.
   

XI. Нашъ любезный собратъ.

   Легкое прикосновеніе къ морщинистой рукѣ адвоката, въ то время, какъ онъ въ крайней нерѣшимости стоитъ въ мрачной комнатѣ, заставляетъ его вздрогнуть и вскрикнуть:
   -- Это кто?
   -- Это я, возражаетъ старикъ, хозяинъ дома, котораго тяжелое дыханіе отзывается въ ушахъ адвоката.-- Неужели вы не можете разбудить его?
   -- Не могу.
   -- Что сдѣлали вы съ вашей свѣчей?
   -- Она погасла. Вотъ она; возьми ее.
   Крукъ беретъ свѣчку, подходитъ къ камину, наклоняется надъ потухающей золой и старается выдуть изъ нея огонь. Но въ потухающей золѣ не оказывается и искры огня, и старанія Крука остаются тщетными. Сдѣлавъ нѣсколько безотвѣтныхъ возгласовъ къ своему постояльцу и проворчавъ, что спустится внизъ и принесетъ огня изъ магазина, старикъ уходитъ. Мистеръ Толкинхорнъ, по причинамъ, ему одному извѣстнымъ, не рѣшается ждать возвращенія Крука внутри комнаты, но выходитъ на площадку лѣстницы.
   Желанный свѣтъ вскорѣ разливается по закоптѣлымъ стѣнамъ лѣстницы, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ Крукъ медленно поднимается наверхъ, въ сопровожденіи зеленоглазой кошки, слѣдующей за нимъ по слѣдамъ.
   -- Скажи, неужели твой постоялецъ спитъ всегда такъ крѣпко? въ полголоса спрашиваетъ адвокатъ.
   -- Хи, хи! не знаю, сэръ! отвѣчаетъ Крукъ, тряся головой и вздергивая кверху свои махнатыя брови.-- Я почти ровно ничего не знаю о его привычкахъ; знаю только, что онъ держитъ себя назаперти.
   Перешептывяясь такимъ образомъ, они вмѣстѣ входятъ въ комнату, и когда огонь озаряетъ ее, два огромные глаза въ ставняхъ, по видимому, плотно смыкаются. Но не смыкаются глаза спящаго на жалкой постели.
   -- Господи помилуй насъ! восклицаетъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Онъ умеръ!
   Крукъ опускаетъ оледенѣвшую руку, которую приподнялъ было, и опускаетъ ее такъ внезапно, что она какъ камень свѣшивается съ кровати.
   Крукъ и Толкинхорнъ бросаютъ другъ на друга моментальный взглядъ.
   -- Пошлите за докторомъ! Кликните сверху миссъ Фляйтъ! Я вижу ядъ подлѣ кровати! Кликните скорѣе миссъ Фляйтъ! произноситъ Крукъ, раскидывая, какъ крылья вампира, свои костлявыя руки надъ трупомъ постояльца.
   Мистеръ Толкинхорнъ выбѣгаетъ на лѣстницу.
   -- Миссъ Фляйтъ! кричитъ онъ.-- Кто бы вы ни были, миссъ Фляйтъ! Фляйтъ! скорѣе сюда! Торопитесь, миссъ Фляйтъ!
   Крукъ глазами провожаетъ Толкинхорна, и въ то время, какъ послѣдній кличетъ миссъ Фляйтъ, онъ находитъ случай подкрасться къ старому чемодану и крадучи удалиться отъ него на прежнее мѣсто.
   -- Бѣгите, Фляйтъ, бѣгите! къ ближайшему доктору! бѣгомъ бѣгите, Фляйтъ!
   Этими словами Крукъ обращается къ дряхлой, полоумной старушонкѣ, своей квартиранткѣ. Миссъ Фляйтъ вбѣгаетъ, въ мгновеніе ока исчезаетъ и вскорѣ приводитъ угрюмаго, по видимому, весьма недовольнаго, оторваннаго отъ обѣда врача, съ толстой верхней губой, покрытой слоемъ табаку, и съ грубымъ шотландскимъ произношеніемъ.
   -- Эге, друзья мои! утѣшьтесь! говоритъ угрюмый докторъ, окинувъ, послѣ минутнаго молчанія, окружающихъ внимательнымъ взоромъ.-- Утѣшьтесь, друзья мои! онъ мертвъ, какъ мертвый человѣкъ!
   Мистеръ Толкинхорнъ, стоя подлѣ стараго чемодана, спрашиваетъ, давно ли онъ умеръ.
   -- Давно ли онъ умеръ? повторяетъ медикъ.-- Разумѣется, недавно! Да такъ себѣ часа три тому назадъ!
   -- Да-съ, смѣю сказать-съ, не дальше этого времени, замѣчаетъ темнолицый молодой человѣкъ.
   Какъ и когда явился онъ по другую сторону кровати, никто не знаетъ.
   -- А вы, должно быть, тоже по нашей части, сэръ? спрашиваетъ первый докторъ.
   Темнолицый молодой человѣкъ отвѣчаетъ утвердительно.
   -- Въ такомъ случаѣ я могу уйти отсюда, замѣчаетъ первый докторъ: -- мнѣ нечего здѣсь дѣлать.
   Вмѣстѣ съ этимъ кратковременный визитъ кончается, и докторъ спѣшитъ окончить начатый обѣдъ.
   Темнолицый молодой человѣкъ нѣсколько разъ подноситъ свѣчку къ лицу покойника, тщательно осматриваетъ адвокатскаго писца, который, сдѣлавшись рѣшительно никѣмъ, окончательно подтверждаетъ права свои на принятую имъ на себя, но никѣмъ не признанную фамилію.
   -- Я очень хорошо припоминаю этого человѣка, говоритъ молодой врачъ.-- Года полтора тому назадъ онъ купилъ у меня опію. Скажите, есть кто побудь изъ васъ сродни ему? заключаетъ медикъ, окинувъ взглядомъ предстоящихъ.
   -- Я здѣшній домохозяинъ, угрюмо отвѣчаетъ Крукъ, принимая свѣчку изъ протянутой руки молодого доктора.-- Впрочемъ, когда-то онъ сказывалъ мнѣ, что я ближайшій ему родственникъ.
   -- Нѣтъ никакого сомнѣнія, что онъ умеръ отъ излишней дозы опія, продолжаетъ медикъ.-- Вы замѣчаете, какой сильный запахъ разливается по всей комнатѣ. Да вотъ и тутъ (принимая чайникъ изъ костлявой руки Крука) положено этого яду такое количество, какого весьма довольно для отравы цѣлой полъ-дюжины людей.
   -- Неужели вы думаете, что онъ сдѣлалъ это съ умысломъ?
   -- То есть что вы хотите сказать? съ умысломъ ли онъ принялъ лишнюю дозу?
   -- Ну да! отвѣчаетъ Крукъ, облизывая губы подъ вліяніемъ любопытства, сообщающаго невыразимый ужасъ.
   -- Не умѣю сказать вамъ, но долженъ считать такое предположеніе невѣроятнымъ, потому что онъ привыкъ принимать большія дозы. Впрочемъ, никто не можетъ сказать вамъ утвердительно. Я полагаю, онъ былъ очень бѣденъ?
   -- Полагаю, что былъ. По крайней мѣрѣ его комната не показываетъ, что онъ былъ богатъ, говоритъ Крукъ, окидывая комнату своими зелеными, сверкающими глазами.-- Надобно вамъ сказать между прочимъ, что съ тѣхъ поръ, какъ онъ поселился здѣсь, я ни разу не заглядывалъ къ нему; а онъ былъ слишкомъ молчаливъ, чтобъ открывать передо мной свои обстоятельства.
   -- А что, онъ остался вамъ долженъ за квартиру?
   -- За шесть недѣль только.
   -- Ну такъ можно смѣло сказать, что онъ вамъ не заплатитъ, говоритъ молодой человѣкъ, снова приступая къ разсмотрѣнію трупа.-- Нечего и сомнѣваться, онъ мертвъ какъ фараонъ. Судя по его наружности я положенію, смерть послужила ему отрадой. А должно быть въ молодости онъ былъ красавецъ, былъ мужчиной благовиднымъ.
   И докторъ, помѣстясь на концѣ постели, съ лицомъ, обращеннымъ къ лицу покойника, и рукой, положенной на охладѣвшее сердце, произноситъ эти, слова не безъ чувства.
   -- Я припоминаю, что въ его манерѣ, несмотря на всю его небрежность къ своей наружности, было что-то особенное, обличающее его паденіе въ жизни. Скажите, правда ли это? продолжаетъ онъ, еще разъ окидывая взоромъ предстоящихъ.
   -- Пожалуй вы захотите, чтобы я разсказалъ вамъ біографію тѣхъ барынь, волосами которыхъ у меня внизу биткомъ набиты мѣшки? говоритъ Крукъ.-- Кромѣ того, что онъ былъ моимъ постояльцемъ въ теченіе осьмнадцати мѣсяцевъ и жилъ, или, пожалуй, не жилъ, одной только перепиской бумагъ, я больше ничего не знаю о немъ.
   Во время этого разговора, мистеръ Толкирхорнъ, закинувъ руки назадъ, стоялъ въ сторонѣ отъ прочихъ, подлѣ стараго чемодана, совершенно чуждый всякаго рода чувствъ, обнаруживаемыхъ у кровати,-- чуждый профессивнаго вниманія молодого доктора къ покойнику,-- вниманія, тѣмъ болѣе замѣчательнаго, что оно, по видимому, вовсе не имѣло никакой связи съ его замѣчаніями касательно личности покойника,-- чуждый какого-то неизъяснимаго удовольствія, которое, противъ всякаго желанія, обнаруживалось на лицѣ Крука,-- чуждый благоговѣйнаго страха, подъ вліяніемъ котораго находилась полоумная старушка. Его невозмутимое лицо было такъ же невыразительно, какъ и его платье, не имѣющее на себѣ нисколько лоску. Взглянувъ на него, другой бы сказалъ, что въ эти минуты онъ вовсе ни о чемъ не думалъ. Онъ не обнаруживалъ ни терпѣнія, ни нетерпѣнія, ни вниманія, ни разсѣянія. Онъ ровно ничего не обнаруживалъ, кромѣ своей холодной скорлупы. Легче бы, кажется, можно было извлечь музыкальный тонъ изъ футляра какого нибудь нѣжнаго инструмента, чѣмъ самый слабый тонъ души мистера Толкинхорна -- изъ его оболочки.
   Но вотъ наконецъ и онъ вступаетъ въ разговоръ: онъ обращается къ молодому медику съ своей холодной манерой, какъ нельзя болѣе соотвѣтствующей его профессіи.
   -- Я только что передъ вами заглянулъ сюда, замѣчаетъ онъ: -- и заглянулъ съ тѣмъ намѣреніемъ, чтобы дать этому уже умершему человѣку, котораго, мимоходомъ сказать, я никогда не видѣлъ въ живыхъ, нѣсколько бумагъ для переписки. Я узналъ о немъ отъ нашего коммиссіонера -- Снагзби, живущаго на Подворьѣ Кука. Здѣсь, какъ кажется, никто ничего не знаетъ объ этомъ человѣкѣ: такъ недурно, я думаю, послать за Снагзби. Да вотъ кстати: не сходите ли вы?
   Послѣднія слова относились къ полоумной старушкѣ, которая часто видала его въ Верховномъ Судѣ, которую онъ тоже часто видалъ, и которая охотно вызывается сходить за коммиссіонеромъ.
   Между тѣмъ какъ миссъ Фляйтъ исполняетъ порученія, медикъ прекращаетъ дальнѣйшія, безплодныя изслѣдованія и накидываетъ на предметъ ихъ стеганое одѣяло, покрытое безчисленнымъ множествомъ заплатъ. Послѣ этого докторъ мѣняется съ мистеромъ Крукомъ парой словъ. Мистеръ Толкинхорнъ соблюдаетъ безмолвіе и, по прежнему, остается подлѣ стараго чемодана.
   Въ комнату торопливо вбѣгаетъ мистеръ Снагзби, въ сѣренькомъ сюртучкѣ и въ черныхъ нарукавникахъ.
   -- О, Боже мой, Боже мой! говоритъ онъ.-- Неужли это правда? Господи помилуй! какъ это удивительно!
   -- Снагзби, не можете ли вы сообщить хозяину здѣшняго дома какія нибудь свѣдѣнія объ этомъ несчастномъ созданіи? спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Кажется, на немъ остался долгъ за квартиру; да къ тому же, вы знаете, его нужно похоронить.
   -- Я, право, ничего не знаю, сэръ, отвѣчаетъ мистеръ Снагзби и въ знакъ оправданія кашляетъ въ кулакъ: -- я рѣшительно не знаю, что посовѣтовать вамъ,-- развѣ только одно -- послать за приходскимъ старостой.
   -- Я не прошу вашего совѣта, возражаетъ мистеръ Толкинхоръ.-- Я бы и самъ могъ посовѣтовать....
   (Я увѣренъ, сэръ, лучше вашего никто не посовѣтуетъ, говоритъ мистеръ Снагзби, не словами, но своимъ почтительнымъ кашлемъ.)
   -- Я спрашиваю васъ о томъ, не можете ли вы указать на кого нибудь изъ его родственниковъ, не можете ли сказать, откуда онъ прибылъ сюда, или вообще что касается его.
   -- Увѣряю васъ, сэръ, отвѣчаетъ мистеръ Снагзби, предваривъ отвѣтъ свой кашлемъ, выражающимъ глубокое смиреніе: -- увѣряю васъ, сэръ, что мнѣ столько же извѣстно, откуда онъ прибылъ сюда, сколько извѣстно....
   -- Сколько извѣстно вамъ, куда онъ отправился отсюда, дополняетъ докторъ, чтобъ вывести мистера Снагзби изъ затруднительнаго положенія.
   Наступаетъ молчаніе.
   Мистеръ Толкинхорнъ устремляетъ взоры на присяжнаго коммиссіонера.
   Мистеръ Крукъ, съ разинутымъ ртомъ, ожидаетъ, кто первый нарушитъ молчаніе.
   -- Что касается до родственниковъ покойнаго, говоритъ мистеръ Снагзби: -- то скажи мнѣ теперь кто нибудь: "Снагзби, вотъ тебѣ двадцать тысячь фунтовъ билетами англійскаго банка,-- только скажи, кто родственники этого человѣка", и клянусь вамъ, сэръ, я и тогда не умѣлъ бы сказать! Года полтора тому назадъ, если только память не измѣняетъ мнѣ,-- года полтора тому назадъ, онъ впервые явился жильцомъ въ домѣ владѣльца нынѣшняго магазина тряпья и всякаго хламу....
   -- Именно такъ: это было въ ту самую пору, замѣчаетъ Крукъ, утвердительно кивая косматой головой.
   -- Такъ года полтора тому назадъ, продолжаетъ мистеръ Снагзби, замѣтно ободренный словами Крука: -- однажды утромъ, сейчасъ послѣ завтрака, этотъ человѣкъ явился ко мнѣ въ лавку и, встрѣтивъ мою хозяюшку (употребляя это названіе, я подразумѣваю мистриссъ Снагзби), представилъ образецъ своего почерка и далъ ей понять, что желаетъ заняться перепиской бумагъ, и находился -- не придавая этому слишкомъ важнаго значенія (любимая поговорка мистера Снагзби во время чистосердечныхъ объясненій, къ которой онъ постоянно прибѣгалъ, для большей выразительности своего чистосердечія) -- этотъ человѣкъ находился въ затруднительномъ положеніи. Моя хозяюшка, надо вамъ замѣтить, не имѣетъ обыкновенія оказывать излишней благосклонности къ незнакомымъ людямъ, особливо къ такимъ -- не придавая этому слишкомъ важнаго значенія -- которые въ чемъ нибудь нуждаются. Впрочемъ, этотъ человѣкъ понравился моей женѣ,-- не знаю, потому ли, что борода его была не брита, потому ли, что волоса его требовалй нѣкотораго попеченія, или просто по одной только женской прихоти -- и предоставляю вамъ самимъ рѣшить это обстоятельство; знаю только, что она взяла образчикъ почерка и спросила его адресъ. Нужно вамъ сказать, что моя хозяюшка немного туговата на ухо насчетъ собственныхъ именъ, продолжаетъ мистеръ Снагзби, посовѣтуясь сначала съ многозначительнымъ кашлемъ въ кулакъ: -- и потому имя Немо она безъ всякаго различія смѣшивала съ именемъ Нимрода. Вслѣдствіе этого она взяла себѣ въ привычку дѣлать мнѣ за нашей трапезой такого рода вопросы: мистеръ Снагзби, неужли вы не достали работы для Нимрода?-- или мистеръ Снагзби, почему вы не дадите Нимроду громадныхъ тетрадей по дѣлу Джорндиса? или что нибудь въ этомъ родѣ. Такимъ-то образомъ онъ и началъ получать отъ насъ заказы; и въ этомъ заключается все, что я знаю о немъ; могу еще одно только прибавить, что онъ писалъ бойко и не гнался за отдыхомъ, до того не гнался, что если бы вы, напримѣръ, отдали ему въ среду вечеромъ тридцать-пять канцлерскихъ листовъ, онъ возвратилъ бы въ совершенной исправности на другое утро въ четвергъ. Все это, заключаетъ мистеръ Снагзби, дѣлая весьма джентильное движеніе шляпой къ постели: -- я нисколько не сомнѣваюсь, подтвердилъ бы мой почтенный другъ, еслибъ находился въ состояніи исполнить это.
   -- Не лучше ли разсмотрѣть бумаги покойника? говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, обращаясь къ Круку.-- Можетъ статься, онѣ наведутъ на слѣдъ. По случаю скоропостижной смерти твоего постояльца, тебя, безъ всякаго сомнѣнія, призовутъ къ слѣдствію. Умѣешь ты читать?
   -- Нѣтъ, не умѣю, возражаетъ старикъ, оскаливъ зубы.
   -- Снагзби! говоритъ мистеръ Толкинхорнъ: -- осмотрите съ нимъ комнату. Иначе онъ наживетъ себѣ хлопотъ. Поторопитесь, Снагзби; я подожду здѣсь; если окажется нужнымъ, я пожалуй засвидѣтельствую, что всѣ ваши показанія справедливы. Если ты подержишь, мой другъ, свѣчу для мистера Снагзби, онъ увидитъ, чѣмъ можетъ быть полезенъ для тебя.
   -- Во первыхъ, здѣсь есть старый чемоданъ, говоритъ мистеръ Снагзби.
   Ахъ, да! и въ самомъ дѣлѣ тутъ старый чемоданъ! А мистеръ Толкинхорнъ, по видимому, и не замѣчалъ его, хотя и стоялъ подлѣ него и хотя въ комнатѣ кромѣ чемодана ничего больше не было!
   Продавецъ морскихъ принадлежностей держитъ свѣчу, а присяжный коммиссіонеръ канцелярскихъ принадлежностей производитъ обыскъ. Медикъ облокачивается на уголъ камина; миссъ Фляйтъ дрожитъ отъ страха и отъ времени до времени выглядываетъ изъ за дверей. Даровитый послѣдователь старинной школы, въ тусклыхъ, черныхъ панталонахъ, перевязанныхъ на колѣняхъ черными лентами, въ своемъ огромномъ черномъ жилетѣ и длиннополомъ черномъ пальто, съ своимъ бантомъ шейнаго платка, такъ коротко знакомымъ англійской аристократіи, стоитъ аккуратно на прежнемъ мѣстѣ и въ прежнемъ положеніи.
   Въ старомъ чемоданѣ оказываются нѣсколько старыхъ, ни куда негодныхъ, ничего не стоющихъ платьевъ; въ немъ отъискивается пачка билетовъ на заложенныя вещи -- пачка этихъ паспортовъ чрезъ шоссейныя заставы по дорогѣ нищеты; тамъ же находится измятая, истертая бумага, издающая сильный запахъ опія; на ней нацарапано нѣсколько словъ, какъ видно для памяти: принялъ тогда-то, столько-то грановъ; принялъ вторично тогда-то; число грановъ увеличилъ на столько-то; видно было, что эти пріемы длились довольно долго, какъ будто съ намѣреніемъ регулярно продолжать ихъ, и потомъ вдругъ прекратились. Тутъ же находилось нѣсколько грязныхъ обрывковъ отъ газетъ, съ описаніемъ судебныхъ слѣдствій надъ мертвыми тѣлами, и больше ничего. Снагзби и Крукъ осматриваютъ маленькій буфетъ и ящикъ окропленнаго чернилами стола. Но и тамъ не отъискивается ни клочка отъ писемъ, ни отъ какой нибудь рукописи. Молодой медикъ осматриваетъ платье адвокатскаго писца. Перочинный ножикъ и нѣсколько мѣдныхъ монетъ -- вотъ все, что онъ находитъ. Наконецъ всѣ убѣждаются, что совѣтъ мистера Снагзби принадлежалъ къ числу практическихъ совѣтовъ, и приглашеніе приходскаго старосты оказывается необходимымъ.
   Вслѣдствіе этого маленькая полоумная квартирантка отправляется за старостой, а прочіе выходятъ изъ комнаты.
   -- Пожалуйста, не оставляйте кошку здѣсь, замѣчаетъ докторъ: -- это не годится.
   Мистеръ Крукъ выгоняетъ кошку, и она крадучи спускается по лѣстницѣ, размахивая гибкимъ, пушистымъ хвостомъ и облизывая морду.
   -- Доброй ночи! говоритъ мистеръ Толкинхорнъ и уходитъ домой бесѣдовать съ Аллегоріей и углубляться въ созерцанія.
   Между тѣмъ новость о скоропостижной смерти распространилась по всему кварталу. Группы сосѣдей толпами разсуждаютъ о происшествіи. Передовые посты обсерваціоннаго корпуса (преимущественно ребятишки) выдвигаются впередъ къ самымъ окнамъ мистера Крука, въ которыхъ они совершаютъ тщательную рекогносцировку. Полицейскій стражъ уже поднялся въ комнату покойника и снова спустился къ уличной двери, гдѣ онъ стоитъ, какъ неприступная крѣпость, случайно удостоивая своимъ взглядомъ ребятишекъ, собравшихся у его подножія; но при этихъ взглядахъ атакующіе окна мистера Крука колеблются и отступаютъ. Мистриссъ Перкинсъ, которая вотъ уже нѣсколько недѣль находится въ разрывѣ съ мистриссъ Пайперъ, вслѣдствіе неудовольствія, возникшаго по поводу сильной потасовки, претерпѣнной молодымъ Пайперомъ отъ молодого Перкинса, возобновляетъ при этой благопріятной оказіи дружескія отношенія. Прикащикъ изъ ближайшаго углового погребка, обладая оффиціальными свѣдѣніями о жизни человѣческой вообще и въ частности близкими сношеніями съ пьяными людьми, обмѣнивается съ полицейскимъ нѣсколькими сентенціями, обличающими взаимную другъ къ другу довѣрчивость; онъ имѣетъ видъ неприступнаго юноши, недосягаемаго для руки констебля, незаточаемаго въ съѣзжихъ домахъ. Разговоръ ведется изъ оконъ одной стороны Подворья въ окна противоположной стороны. Изъ переулка Чансри являются курьеры съ открытыми головами; они спѣшатъ узнать въ чемъ дѣло. Общее чувство, кажется, выражаетъ радость, что смерть похитила не мистера Крука, но его постояльца, хотя къ этой радости и примѣшивалось чувство обманутыхъ ожиданій насчетъ своихъ предположеній. Среди этихъ ощущеній является приходскій староста.
   Приходскій староста хотя въ обыкновенное время и не пользовался особеннымъ расположеніемъ сосѣдей, но въ настоящую минуту становится популярнымъ, какъ единственный человѣкъ, которому предоставлено право осматривать мертвыя тѣла. Полицейскій стражъ хотя и считаетъ его за существо безсильное, бездѣйственное, слабоумное, за останки отъ варварскихъ временъ, когда существовали сторожевыя будки въ Лондонѣ, но въ настоящую минуту пропускаетъ его въ двери, какъ особенное нѣчто, терпимое въ народѣ до тѣхъ поръ, пока правительству угодно будетъ стереть его съ лица земли. Любопытство усиливается, когда изъ устъ въ уста переходитъ молва, что староста уже явился и дѣлаетъ осмотръ.
   Но вотъ староста выходитъ и еще болѣе усиливаетъ любопытство, находившееся въ теченіе осмотра въ невыносимо-томительномъ состояніи. Оказывается, что для завтрашняго слѣдствія староста не имѣетъ въ виду свидѣтеля, которой могъ бы сказать что нибудь судьѣ и слѣдственному приставу объ умершемъ. Вслѣдствіе этого онъ немедленно обращается къ безчисленному собранію людей, которые ровно ничего не знаютъ. Со всѣхъ сторонъ раздаются восклицанія, что сынъ мистриссъ Гринъ былъ тоже адвокатскимъ писцомъ и, вѣроятно, зналъ покойника лучше другихъ. Это обстоятельство ставитъ старосту втупикъ, тѣмъ болѣе, что по наведеннымъ справкамъ оказалось, что сынъ мистриссъ Гринъ въ настоящее время находится на кораблѣ, мѣсяца три тому назадъ отплывшемъ въ Китай, и что, конечно, можно получить отъ него необходимыя свѣдѣнія посредствомъ телеграфа: стоитъ только получить на это позволеніе лордовъ Адмиралтейства. Послѣ этого староста заходитъ въ нѣкоторые магазины, собираетъ тамъ различныя свѣдѣнія и при этомъ случаѣ, затворяя за собою дверь, мѣшкая и вообще обнаруживая въ дѣйствіяхъ своихъ недостаточность соображеній, выводитъ изъ терпѣнія любознательную публику. Полицейскій стражъ мѣняется улыбками съ прикащикомъ изъ погребка. Любопытство и вниманіе народа ослабѣваютъ и уступаютъ мѣсто реакціи. Пронзительный голосъ ребятишекъ осыпаетъ старосту такимъ сильнымъ градомъ насмѣшекъ, что полицейскій стражъ считаетъ необходимымъ привести въ дѣйствіе свою неограниченную власть: онъ схватываетъ перваго дерзкаго и, разумѣется, освобождаетъ его при побѣгѣ прочихъ, но освобождаетъ съ условіемъ -- сію минуту замолчать и убраться прочь въ одну минуту! условіе это выполняется буквально. Такимъ образомъ общее ощущеніе и любопытство замираютъ на нѣкоторое время, и неподвижный полицейскій стражъ (на котораго пріемъ опіума, въ большемъ или меньшемъ количествѣ, не произведетъ особеннаго дѣйствія), съ его лакированной шляпой, съ его жесткимъ, накрахмаленнымъ воротникомъ, съ его несгибающимся сюртукомъ, крѣпкой перевязью и вообще всей аммуниціей, медленно подвигается по тротуару, постукиваетъ ладонями своихъ бѣлыхъ перчатокъ одной о другую и останавливается отъ времени до времени на перекресткѣ улицы, чтобъ убѣдиться, нѣтъ ли чего нибудь въ родѣ затерявшагося ребенка или убійцы.
   Подъ прикрытіемъ ночи, слабодушный староста какъ призракъ летаетъ по переулку Чансри съ своими повѣстками, въ которыхъ имя каждаго судьи жалкимъ образомъ искажено; даже самыя повѣстки написаны совершенно непонятно. Одно только имя старшины написано вѣрно и ясно; но его никто не читаетъ и никто не хочетъ его знать. Повѣстки наконецъ разнесены, свидѣтели приглашены, и старшина отправляется въ магазинъ мистера Крука, гдѣ онъ назначилъ свиданіе нѣсколькимъ бѣднякамъ. Бѣдняки эти сбираются, и ихъ проводятъ во второй этажъ, въ комнату покойника, гдѣ они предоставляютъ огромнымъ глазамъ въ ставняхъ случай посмотрѣть на что-то новенькое, что составляетъ послѣднее жилище для никого и для каждаго.
   И вотъ, въ теченіе всей той ночи, готовый гробъ стоитъ подлѣ стараго чемодана. На постели лежитъ одинокій трупъ, котораго стезя въ жизни прокладывалась въ теченіе сорока-пяти лѣтъ, но на этой стезѣ столько же осталось замѣтныхъ слѣдовъ, сколько остается ихъ отъ младенца, заброшеннаго и заблудившагося въ лабиринтѣ улицъ многолюднаго города.
   На другой день дворъ Крука оживился; такъ по крайней мѣрѣ мистриссъ Перкинсъ, болѣе, чѣмъ примирившаяся съ мистриссъ Пайперъ, замѣчаетъ въ дружеской бесѣдѣ съ этой превосходной женщиной. Слѣдственный судья долженъ держать засѣданіе въ гостинницѣ Солнца, гдѣ гармоническіе митинги собираются два раза въ недѣлю, и гдѣ стулъ президента бываетъ занятъ джентльменомъ, ознаменовавшимъ себя своей профессіей, а противоположный стулъ -- маленькимъ мистеромъ Свильзомъ, комическимъ пѣвцомъ, который питаетъ необъятныя надежды (согласно съ билетомъ, выставленнымъ въ окнѣ), что друзья соберутся вокругъ него и поддержатъ его первоклассный талантъ. Въ теченіе наступившаго утра гостинница Солнца ведетъ бойкую торговлю. Даже ребятишки, подъ вліяніемъ общаго волненія, до такой степени нуждаются въ подкрѣпленіи силъ, что пирожникъ, расположившійся на этотъ случай въ одномъ изъ угловъ Подворья, замѣчаетъ, что его пышки исчезаютъ какъ дымъ,-- между тѣмъ какъ приходскій староста, переваливаясь съ боку на бокъ во время прогулки своей между заведеніемъ мистера Крука и гостинницей Солнца, показываетъ нѣкоторымъ скромнымъ особамъ предметъ, ввѣренный его храненію, и въ замѣнъ того получаетъ приглашеніе выпить стаканчикъ элю или чего нибудь въ этомъ родѣ.
   Въ назначенный часъ пріѣзжаетъ слѣдственный судья, котораго присяжные ждутъ съ минуты на минуту, и пріѣздъ котораго привѣтствуетъ стукъ кеглей, принадлежащихъ гостинницѣ Солнца. Слѣдственный судья чаще всѣхъ другихъ смертныхъ посѣщаетъ общественныя заведенія. Запахъ опилокъ, пива, табачнаго дыма и спиртуозныхъ напитковъ составляетъ неразрывную связь его призванія съ смертію, во всѣхъ ея самыхъ страшныхъ видоизмѣненіяхъ. Приходскій староста и содержатель гостинницы провожаютъ его въ комнату гармоническихъ митинговъ, гдѣ онъ кладетъ свою шляпу на фортепьяно, и занимаетъ виндзорское кресло въ главѣ длиннаго стола, составленнаго изъ нѣсколькихъ различнаго рода столовъ, поверхность которыхъ украшена безконечно разнообразнымъ сцѣпленіемъ липкихъ колецъ, отпечатанныхъ донышками кружекъ и стакановъ. За столомъ размѣщается такое множество присяжныхъ, какое могутъ только допустить его размѣры. Всѣ прочіе располагаются между плевальницами и трубками или прислоняются къ фортепьяно. Надъ головой судьи виситъ шнуръ съ рукояткой для звонка и напоминаетъ собою висѣлицу.
   Начинается перекличка присяжныхъ и произносится клятвенное обѣщаніе. Въ то время, какъ происходитъ эта церемонія, между присутствующими производится нѣкоторое волненіе маленькимъ человѣкомъ съ влажными глазами и воспламененнымъ носомъ, пухлыя щеки котораго прикрываются огромными воротничками, и который смиренно занимаетъ мѣсто у самаго входа, какъ одинъ изъ прочихъ зрителей, но, по видимому, коротко знакомый съ гармонической комнатой. Быстро пролетѣвшій шопотъ говоритъ намъ, что эта особа -- маленькій Свильзъ. Полагаютъ, не безъ нѣкотораго основанія, что вечеромъ, во время гармоническаго митинга, этотъ мистеръ Свильзъ представитъ слѣдственнаго судью въ каррикатурномъ видѣ и доставитъ безпредѣльное удовольствіе всему собранію.
   -- Итакъ, джентльмены.... начинаетъ слѣдственный судья.
   -- Молчать! восклицаетъ приходскій староста.
   Разумѣется, это восклицаніе не относится къ судьѣ, хотя другіе и могли бы допустить подобное предположеніе.
   -- Итакъ, джентльмены, снова начинаетъ судья: -- вы приглашены сюда на слѣдствіе, по поводу скоропостижной смерти нѣкоторой особы. Что онъ дѣйствительно умеръ, это будетъ вамъ показано; касательно же обстоятельствъ, предшествовавшихъ кончинѣ, и рѣшенія, какое вамъ угодно будетъ положить, смотря на.... (кегли, опять кегли! господинъ староста! это нужно прекратить!) ...смотря на эти обстоятельства, а не на что нибудь другое. Первымъ дѣломъ намъ слѣдуетъ осмотрѣть мертвое тѣло...
   -- Эй, вы! разступитесь! восклицаетъ старшина.
   И сонмъ присяжныхъ выходитъ изъ гармонической комнаты, въ весьма неправильномъ порядкѣ, какъ разстроенное погребальное шествіе, и дѣлаетъ судебный осмотръ во второмъ этажѣ дома мистера Крука, откуда нѣкоторые изъ присяжныхъ выходятъ блѣдные и черезчуръ торопливо. Приходскій староста весьма заботится о томъ, чтобъ два джентльмена, съ замѣтно обтертыми обшлагами и съ замѣтнымъ недостаткомъ въ числѣ пуговицъ, видѣли все, что нужно было видѣть. Для вящшаго удобства, онъ нарочно приставляетъ маленькій столикъ въ комнатѣ гармоническихъ митинговъ, не вдалекѣ отъ почетнаго мѣста слѣдственнаго судьи. Эти джентльмены, по образу жизни и по призванію -- лѣтописцы городскихъ происшествій; а приходскій старшина не нуждъ человѣческихъ слабостей и питаетъ надежды прочитать въ печати о томъ, что говорилъ и дѣлалъ "Муни, этотъ дѣятельный, умный староста такого-то прихода"; онъ даже желаетъ увидѣть имя Муни упомянутымъ такъ же свободно и въ такомъ же покровительственномъ тонѣ, какъ упоминались въ предшествовавшихъ примѣрахъ имена великихъ людей!
   Маленькій Свильзъ ожидаетъ возвращенія судьи и присяжнаго суда. Ждетъ того же самаго и мистеръ Толкинхорнъ. Мистера Толкинхорна принимаютъ съ особеннымъ отличіемъ и сажаютъ подлѣ судьи; его сажаютъ между этимъ высокимъ блюстителемъ закона, между миніатюрнымъ столикомъ, поставленнымъ для лѣтописцевъ, и ящикомъ для каменнаго угля. Слѣдствіе ведется своимъ чередомъ. Судъ присяжныхъ узнаетъ, какимъ образомъ умеръ предметъ судебнаго слѣдствія, и больше ничего не узнаютъ!
   -- Джентльмены! говоритъ судья: -- съ нами присутствуетъ знаменитый адвокатъ, который, какъ мнѣ извѣстно, случайно находился въ домѣ Крука, когда сдѣлали открытіе смертнаго случая; но такъ какъ онъ, къ пополненію нашего слѣдствія, можетъ повторить только показанія медика, домовладѣльца и его квартирантки, поэтому я не считаю за нужное безпокоить его. Не знаетъ ли кто нибудь изъ сосѣдей что нибудь о покойникѣ?
   Мистриссъ Перкинсъ выталкиваетъ впередъ мистриссъ Пайперъ. Мистриссъ Пайперъ, для соблюденія дѣлопроизводства, произноситъ клятву въ справедливости своихъ показаній.
   -- Джентльмены! да будетъ вамъ извѣстно, это Анастасія Пайперъ, замужняя женщина.... Ну, что же мистриссъ Пайперъ, что вы нахмѣрены сказать намъ по этому предмету?
   Мистриссъ Пайперъ намѣрена и можетъ сказать очень многое, сказать большею частію въ скобкахъ и безъ соблюденія знаковъ препинанія, но высказать очень мало дѣльнаго. Мистриссъ Пайперъ живетъ на Подворьѣ (мужъ ея занимается столярнымъ ремесломъ), и уже между сосѣдями сдѣлалось давнымъ-давно извѣстно (и мменно дни за два передъ тѣмъ, какъ Александръ-Джемсъ Пайперъ, умеръ на восемьнадцати мѣсяцахъ и четырехъ дняхъ отъ роду; впрочемъ, никто и не ждалъ, что онъ будетъ долговѣченъ: во время прорѣзанія зубовъ этотъ младенецъ, джентльмены, перенесъ страшныя страданія!)... такъ вотъ, изволите видѣть, между сосѣдями давнымъ-давно распространились слухи, что подсудимый (мистриссъ Пайперъ непремѣнно хотѣла называть покойника подсудимымъ) продалъ себя дьяволу. Вѣроятно, угрюмая наружность подсудимаго послужила главнымъ поводомъ къ распространенію подобной молвы. Мистриссъ Пайперъ часто видала подсудимаго и находила, что видъ его былъ дѣйствительно свирѣпый, и, чтобъ не пугать дѣтей, ему бы не слѣдовало позволять показываться между ними (а если сомнѣваются въ ея показаніяхъ, то не угодно ли спросить у мистриссъ Перкинсъ: она тоже здѣсь и во всякое время готова доказать, что дѣлаетъ честь ея супругу, самой себѣ и своему семейству). Она видѣла, какъ дѣти сердили подсудимаго и выводили его изъ терпѣнія (вѣдь дѣти всегда останутся дѣтьми -- нельзя же требовать, чтобъ при ихъ живомъ, рѣзвомъ характерѣ они были такими-же солидными людьми, какими и вы, джентльмены, никогда не бывали). Но поводу всего этого и по поводу его мрачнаго вида, ей часто снилось во снѣ, будто бы онъ вынималъ мотыгу изъ кармана и разсѣкалъ голову маленькому Джонни (а этотъ ребенокъ не зналъ что такое страхъ и безпрестанно бѣгалъ за нимъ такъ близко, что чуть-чуть не наступалъ на пятки). Впрочемъ, она никогда не видѣла, чтобы подсудимый и въ самомъ дѣлѣ употреблялъ мотыгу или какое нибудь другое орудіе. Она видѣла, какъ онъ бѣгалъ отъ дѣтей, какъ будто не имѣлъ къ нимъ ни малѣйшаго расположенія; она не замѣчала, чтобы покойникъ когда нибудь разговаривалъ не только съ ребятами, но и взрослыми людьми (исключая, впрочемъ, мальчишки, который подметаетъ весь переулокъ до самого угла; и еслибъ этотъ мальчишка былъ здѣсь, онъ непремѣнно бы сказалъ вамъ, что подсудимый часто съ нимъ разговаривалъ).
   "Здѣсь ли этотъ мальчикъ?" вопрошаетъ судья. "Его здѣсь нѣтъ", отвѣчаетъ староста. "Привести его сюда!" говоритъ судья. Во время отсутствія дѣятельнаго и умнаго старосты судья разговариваетъ съ мистеромъ Толкинхорномъ.
   -- Ага! вотъ, джентльмены, и мальчикъ на лицо.
   Дѣйствительно, мальчикъ на лицо, весьма грязный, весьма оборванный и съ весьма хриплымъ голосомъ. Ну, мой милый! Впрочемъ, остановитесь на минуту. Предосторожность всегда не лишнее. Мальчику надо сдѣлать нѣсколько предварительныхъ вопросовъ.
   Зовутъ этого мальчика Джо. О своемъ имени онъ ничего больше не знаетъ. Ему вовсе неизвѣстно, что каждый человѣкъ имѣетъ по крайней мѣрѣ два имени. Онъ ничего подобнаго не слышалъ. Для него имя Джо лучше всякаго длиннаго названія. Джо полагаетъ, что и это имя слишкомъ длинно для него. Онъ не считаетъ себя виновнымъ въ этомъ. Можетъ ли онъ написать его? Нѣтъ. Онъ не умѣетъ писать. У него нѣтъ ни отца, ни матери, ни друзей. Въ школѣ не бывалъ. Родительскаго крова не знавалъ. Знаетъ, что метла есть метла, и знаетъ, что лгать -- грѣшно. Не помнитъ, кто ему сообщилъ понятіе о метлѣ и о лжи, но знаетъ то и другое. Не можетъ съ точностію сказать, что будетъ ему послѣ смерти, если скажетъ ложь джентльменамъ, но увѣренъ, что ему сдѣлаютъ что нибудь не хорошее, что его накажутъ за это, и накажутъ по-дѣломъ, а поэтому онъ будемъ говорить истину.
   -- Все это ни къ чему не ведетъ, джентльмены; это не идетъ къ нашему дѣлу! замѣчаетъ судья, печально покачавъ головой.
   -- Какъ вы думаете, сэръ, можно ли принять это за показаніе? спрашиваетъ одинъ изъ внимательныхъ присяжныхъ.
   -- Помилуйте, зачѣмъ? это, я вамъ говорю, не идетъ къ дѣлу! замѣчаетъ судья. Вѣдь вы слышали мальчика? слышали, какъ онъ сказалъ: "я не могу съ точностью сказать вамъ", а, согласитесь сами, это ни къ чему не ведетъ. Намъ нельзя слушать вздоръ передъ лицомъ правосудія. Это было бы ужасное злоупотребленіе. Отведите мальчика прочь.
   Мальчика отводятъ прочь, къ величайшему назиданію постороннихъ лицъ, особливо маленькаго Свильза, комическаго пѣвца.
   Ну, что же теперь дѣлать. Нѣтъ ли еще свидѣтелей? Но другихъ свидѣтелей не является.
   Очень хорошо, джентльмены! По произведенному слѣдствію оказывается, что неизвѣстный человѣкъ, сдѣлавшій, въ теченіе полутора года, привычку принимать опіумъ большими дозами, найденъ мертвымъ отъ излишняго пріема. Если вы имѣете причины думать, что онъ учинилъ самоубійство, вы можете сдѣлать это заключеніе. Если же вы приписываете смерть этого человѣка несчастному случаю, то согласно съ этимъ мнѣніемъ будетъ сдѣланъ приговоръ.
   Приговоръ дѣлается согласно съ этимъ мнѣніемъ. Смерть неизвѣстнаго человѣка приписывается несчастному случаю. Въ этомъ нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія. Джентльмены, засѣданіе кончилось. Прощайте!
   Слѣдственный судья застегиваетъ свой длиннополый сюртукъ и съ мистеромъ Толкинхорномъ даетъ въ углу частную аудіенцію непринятому свидѣтелю.
   Это несчастное, отталкивающее отъ себя созданіе только и знаетъ, что сосѣдніе ребятишки часто съ крикомъ и бранью гонялись за покойнымъ, котораго онъ узналъ по желтому лицу и чернымъ волосамъ; что однажды, въ холодную зимнюю ночь, когда онъ, то есть мальчикъ, дрожалъ отъ стужи на своемъ перекресткѣ, покойный, пройдя мимо, оглянулся назадъ, потомъ вернулся къ нему, сдѣлалъ мальчику нѣсколько вопросовъ и, узнавъ, что у него въ цѣломъ мірѣ не было друга, сказалъ: "у меня тоже нѣтъ друзей,-- нѣтъ ни души!" и подалъ ему денегъ на ужинъ и ночлегъ. Съ тѣхъ поръ этотъ человѣкъ часто разговаривалъ съ нимъ, часто спрашивалъ, каково онъ спалъ въ прошедшую ночь, какъ онъ переноситъ холодъ и голодъ, не желаетъ ли онъ скорѣе умереть, и тому подобные странные вопросы; что когда у этого человѣка не было денегъ, то, проходя мимо мальчика, онъ обыкновенно говорилъ: "сегодня., Джо, я такъ же бѣденъ, какъ и ты!"; при деньгахъ же онъ всегда былъ радъ подѣлиться съ нимъ (чему несчастный мальчикъ вѣрилъ отъ чистаго сердца).
   -- Онъ былъ очень добръ до меня, говоритъ мальчикъ, отирая глаза лохмотьями своего рукава.-- Я бы желалъ, чтобъ въ эту минуту онъ услышалъ меня. Онъ былъ очень добръ до меня, очень, очень добръ.
   Въ то время, какъ мальчикъ боязливо спускался съ лѣстницы, мистеръ Снагзби, дожидавшійся внизу, всовываетъ ему въ руку полкроны. "Если увидишь меня, когда я, съ своей хозяюшкой, то есть съ женой моей, буду проходить мимо твоего перекрестка, говоритъ мистеръ Снагзби, приложивъ указательный палецъ къ кончику носа, то, смотри, объ этомъ ни гу-гу!"
   Присяжные на нѣсколько минутъ остаются въ гостинницѣ Солнца въ дружеской бесѣдѣ. Спустя немного, шестеро изъ нихъ окружаются облаками табачнаго дыму, который неисходно господствуетъ въ помянутой гостинницѣ; двое отправляются въ Гамстетъ, а остальные четверо соглашаются итти вечеромъ за полцѣны въ театръ и заключить дневныя занятія устрицами. Маленькаго Свильза подчуютъ со всѣхъ сторонъ,-- спрашиваютъ его мнѣнія насчетъ утренняго засѣданія, и онъ выражаетъ его двусмысленными словами (его любимый способъ объясняться). Содержатель гостинницы, сдѣлавъ открытіе, что маленькій Свильзъ пользуется необыкновенной популярностью, въ изысканныхъ выраженіяхъ рекомендуетъ его присяжнымъ и всему собранію, и при этомъ замѣчаетъ, что въ характеристическихъ аріяхъ онъ неподражаемъ, и что гардероба его для драматическихъ лицъ не свезти на двухъ телѣгахъ.
   Такимъ образомъ гостинница Солнца постепенно покрывается темнотою ночи и наконецъ ярко освѣщается газовыми лучами. Часъ гармоническаго митинга наступаетъ. Джентльменъ, знаменитый по своей профессіи, занимаетъ почетное кресло; обращается лицомъ (краснолицымъ) къ крошечному Свильзу; друзья окружаютъ ихъ и поддерживаютъ первоклассный талантъ. Въ самомъ разгарѣ вечера, крошечный Свильзъ обращается къ собранію цѣнителей таланта съ слѣдующею рѣчью: "Джентльмены, если позволите, я попробую представить вамъ сцену изъ дѣйствительной жизни,-- сцену, которой я былъ свидѣтелемъ не далѣе, какъ сегодня." Громкія рукоплесканія сопровождаютъ рѣчь и весьма ободряютъ крошечнаго Свильза. Онъ выходитъ изъ комнаты Свильзомъ, а возвращается слѣдственнымъ судьей (не имѣющимъ ни малѣйшаго сходства съ дѣйствительнымъ судьей), описываетъ слѣдствіе, съ аккомпаниментомъ фортепьяно, для разнообразія и съ припѣвомъ (слѣдственнаго судьи) типпи-дол-ли-долъ, типпи-дол-ло-долъ, типпи-ли!
   Дребезжащее фортепьяно замолкаетъ наконецъ и гармоническіе друзья собираются вокругъ своихъ подушекъ. Одинокаго покойника, помѣщеннаго теперь въ его послѣднее земное обиталище, окружаютъ торжественный покой и безмолвіе. Въ теченіе немногихъ часовъ безмятежной ночи на него взираютъ только два огромные глаза, прорѣзанные въ ставняхъ. Еслибъ мать этого одинокаго, заброшеннаго человѣка, къ груди которой онъ, будучи младенцемъ, ластился, поднималъ глаза на ея лицо, озаренное чувствомъ материнской любви, и не зная какимъ образомъ нѣжной рученкой обнять шею, къ которой карабкался, если бы мать этого отшедшаго человѣка могла прозрѣть въ будущее,-- о, до какой степени это зрѣлище показалось бы ей невѣроятнымъ! О, если въ болѣе свѣтлые дни отлетѣвшей жизни въ душѣ этого человѣка пылалъ огонь къ любимой женщинѣ, навсегда потухшій теперь, то гдѣ же она въ эти минуты, когда бренные останки любимаго ею существа не преданы еще землѣ!
   Хотя ночь и наступила, но въ домѣ мистера Снагзби нѣтъ покоя; тамъ Густеръ убиваетъ сонъ, переходя, какъ выражается самъ мистеръ Снагзби -- не придавая этому слишкомъ важнаго значенія -- отъ одного припадка къ двадцати. Причина этихъ припадковъ состоитъ въ томъ, что Густеръ имѣетъ отъ природы нѣжное сердце, и что-то пылкое, весьма вѣроятно, пылкое воображеніе, которое, быть можетъ, развилось бы въ ней, еслибъ постоянный страхъ возвратиться въ благотворительное заведеніе не служилъ препятствіемъ къ этому развитію. Какъ бы то ни было, но только разсказъ мистера Снагзби, за чаемъ, о судебномъ слѣдствіи, при которомъ онъ лично присутствовалъ, до такой степени подѣйствовалъ на чувствительную Густеръ, что за ужиномъ она спустилась въ кухню, предшествуемая кускомъ голландскаго сыра, и упала въ обморокъ необыкновенно продолжительный; отъ этого припадка она оправилась только затѣмъ, чтобы упасть въ другой, въ третій и такъ далѣе, въ цѣлый рядъ припадковъ, отдѣляемыхъ одинъ отъ другого небольшими промежутками, которые она употребляла на убѣдительныя просьбы къ мистриссъ Снагзби не прогонять ее, "когда она очнется", и упрашивала всѣхъ вообще въ домѣ мистера Снагзби положить ее на каменный полъ и отправляться спать. Не смыкая глазъ въ теченіе ночи и услышавъ наконецъ, что пѣтухъ на ближайшемъ птичномъ дворѣ начинаетъ приходить въ искренній восторгъ по случаю наступавшаго разсвѣта, мистеръ Снагзби, этотъ тери еливѣйшій изъ людей, вдохнувъ въ себя длинный глотокъ воздуха, говоритъ: "наконецъ-то, любезный мой! а я ужь думалъ, не умеръ ли ты."
   Какой вопросъ разрѣшаетъ эта восторженная птица, распѣвая во все горло, или зачѣмъ она должна пѣть такимъ образомъ при наступленіи утренняго свѣта,-- обстоятельство, которое ни подъ какимъ видомъ не можетъ быть важнымъ для нея, мы не беремся объяснить: это ея дѣло (люди -- дѣло другое: они кричатъ громогласно, при различныхъ торжественныхъ оказіяхъ). Достаточно сказать, что вмѣстѣ съ крикомъ пѣтуха, наступаетъ разсвѣтъ, за разсвѣтомъ -- утро, за утромъ -- полдень.
   Дѣятельный и умный приходскій староста, имя котораго появилось въ утренней газетѣ, приходитъ съ отрядомъ бѣдняковъ въ домъ мистера Крука и уноситъ тѣло нашего отшедшаго любезнаго собрата на тѣсное, чумное грязное кладбище, откуда заразительныя болѣзни часто сообщаются тѣламъ нашихъ собратій и сестеръ, еще не отшедшихъ изъ этого міра. Они разрываютъ клочокъ смердящей земли, отъ которой турокъ отвернулся бы съ презрѣніемъ и затрепеталъ бы кафръ, и опускаютъ туда нашего любезнаго собрата, исполняя обрядъ христіанскаго погребенія.
   Тамъ, гдѣ дома окружили небольшое пространство земли плотной стѣной, прерываемой въ одномъ только мѣстѣ отверстіемъ, служащимъ входомъ,-- тамъ, гдѣ всѣ пороки жизни дѣйствуютъ прямо на смерть, и Гдѣ всякое заразительное дыханіе смерти, всѣ элементы тлѣнія дѣйствуютъ прямо на жизнь,-- тамъ предаютъ землѣ нашего любезнаго собрата, тамъ обрекаютъ его тлѣнію.
   Наступи скорѣе, ночь, наступи, непроницаемая темнота! впрочемъ, вы не можете явиться слишкомъ скоро или оставаться слишкомъ долго подлѣ такого мѣста! Явитесь скорѣе, блуждающіе огоньки, въ окнахъ этихъ безобразныхъ домовъ, и вы, которые совершаете пороки внутри этихъ домовъ, совершайте ихъ по крайней мѣрѣ опустивъ занавѣсъ на эту страшную сцену! Покажись скорѣе, газовое пламя, такъ угрюмо пылающее надъ желѣзными воротами, на которыхъ ядовитый воздухъ ложится какими-то скользкими слоями! О, какъ бы хорошо было, еслибъ эти слои говорили каждому прохожему: "Взгляни сюда!"
   Съ наступленіемъ ночи, сквозь арку воротъ проходитъ изогнутая фигура и приближается къ желѣзной оградѣ. Руками она придерживается за ворота, посматриваетъ сквозь рѣшетку и въ этомъ положеніи остается на нѣкоторое время.
   Послѣ этого фигура слегка обметаетъ ступеньки, ведущія на кладбище, очищаетъ проѣздъ подъ воротами. Она исполняетъ все это дѣятельно и аккуратно, потомъ снова смотритъ за рѣшетку и уходитъ.
   -- Джо! ты ли это? Да, ты!
   Хотя и отверженный свидѣтель, который "не умѣетъ сказать", что будетъ сдѣлано предмету его попеченій руками болѣе сильными, чѣмъ людскія руки, ты еще не совсѣмъ обрѣтаешься во тьмѣ. Въ твоихъ несвязныхъ словахъ: "онъ былъ добръ до меня, очень добръ!", является отдаленный и радостный лучъ свѣта!
   

XII. На стражѣ.

   Ненастье въ Линкольншэйрѣ прекратилось наконецъ и Чесни-Воулдъ какъ будто нѣсколько ожилъ. Мистриссъ Ронсвелъ обременена гостепріимными заботами: сэръ Лэйстеръ и миледи должны на дняхъ возвратиться изъ Парижа. Фешенебельная газета уже узнала объ этомъ и сообщаетъ радостныя вѣсти омраченной Англіи. Она узнала также, что сэръ Лэйстеръ и миледи соберутъ въ своей древней, гостепріимной фамильной линкольншэйрской резиденціи блистательный и отличный кругъ élite изъ beau monde (фешенебельная газета, какъ всѣмъ извѣстно, весьма слаба въ англійскомъ діалектѣ, но зато гигантски сильна во французскомъ).
   Для оказанія большей чести блистательному и отличнѣйшему кругу, а равнымъ образомъ и самому помѣстью Чесни-Воулдъ, разрушенный мостъ въ паркѣ исправленъ, и вода, вступившая теперь въ надлежащіе предѣлы, картинно въ нихъ колышется и придаетъ особенную прелесть всему ландшафту, видимому изъ оконъ господскаго дома. Свѣтлые, но холодные лучи солнца проглядываютъ сквозь чащу хрупкаго лѣса и награждаютъ улыбкой одобренія рѣзкій вѣтерокъ, развѣвающій поблекшія листья и осыпающій мохъ. Они скользятъ по всему парку, гоняясь за тѣнью облаковъ, какъ будто ловятъ ихъ и никогда не настигаютъ. Они заглядываютъ въ окна господскаго дома, бросая на дѣдовскіе портреты темныя полосы и пятна яркаго свѣта, о которыхъ живописцы и не помышляли. На портретъ миледи они бросаютъ ломанную полосу свѣта, которая какъ молнія спускается въ каминъ и, повидимому, хочетъ раздробить его въ дребезги.
   Подъ тѣми же свѣтлыми, но негрѣющими лучами солнца и при томъ же рѣзкомъ вѣтеркѣ миледи и сэръ Лэйстеръ возвращаются въ отечество въ своей дорожной возницѣ (позади которой въ пріятной бесѣдѣ сидятъ горничная миледи и камердинеръ милорда). Съ весьма значительнымъ запасомъ брянчанья, хлопанья бичемъ и множества другихъ побудительныхъ мѣръ и увѣщаній со стороны двухъ безсѣдельныхъ коней съ развѣвающимися гривами и хвостами, и двухъ центавровъ въ лакированныхъ шляпахъ и въ ботфортахъ, путешественники выѣзжаютъ изъ Отеля Бристоля на Вандомской площади, мчатся между колоннами улицы де-Риволи, испещренной полосами свѣта и тѣни, къ площади Конкордъ, въ Елисейскія Поля, къ воротамъ Звѣзды и наконецъ за шлагбаумъ Парижа.
   Правду надобно сказать, путешественники наши не могутъ ѣхать слишкомъ быстро, потому что миледи Дэдлокъ даже и здѣсь соскучилась до смерти. Концерты, собранія, опера, театры, поѣздки -- ничто не ново для миледи подъ этимъ устарѣлымъ небомъ. Не далѣе, какъ въ прошлое воскресенье, когда бѣдняки въ Парижѣ веселились, играя съ дѣтьми между подстриженными деревьями и мраморными статуями Дворцоваго Сада, или гуляли въ Елисейскихъ Поляхъ и извлекали элизіумъ изъ фокусовъ ученыхъ собакъ и качелей на деревянныхъ лошадкахъ, или за городомъ, окружа Парижъ танцами, влюблялись, пили вино, курили табакъ, бродили по кладбищамъ, играли на бильярдѣ, въ карты, въ домино, поддавались обману шарлатановъ и другимъ соблазнительнымъ приманкамъ. одушевленнымъ и неодушевленнымъ,-- не далѣе, какъ въ прошедшее воскресенье, миледи, подъ вліяніемъ неисходной скуки и въ когтяхъ гиганта отчаянія, почти возненавидѣла свою горничную, за то, что она находилась въ веселомъ расположеніи духа.
   Миледи, слѣдовательно, невозможно слишкомъ быстро удалиться отъ Парижа. Неисходная скука ожидаетъ ее впереди, точно такъ же, какъ остается позади. Одно только, и то невѣрное, средство избавиться отъ скуки: это -- бѣжать отъ того мѣста, гдѣ привелось испыталъ ее. Такъ исчезай же Парижъ въ туманной дали и пусть новыя сцены, новыя и безконечныя аллеи, пересѣкаемыя другими аллеями обнаженныхъ деревьевъ, заступятъ твое мѣсто! И когда придется еще разъ взглянуть на тебя, то откройся за нѣсколько миль, пусть ворота Звѣзды покажутся бѣленькимъ пятнышкомъ, озареннымъ яркими лучами солнца, пусть самый городъ представится безконечной стѣной на безпредѣльной равнинѣ и двѣ темныя четырехугольныя башни пусть высятся надъ нимъ какъ нѣкіе гиганты.
   Сэръ Лэйстеръ почти постоянно находится въ пріятномъ расположеніи духа; онъ не знаетъ, что такое скука. Когда нѣтъ у него другого занятія, онъ занимается созерцаніемъ своего собственнаго величія. Имѣть такой неизсякаемый источникъ для своего развлеченія -- это весьма важная выгода для человѣка. Прочитавъ полученныя письма, онъ разваливается въ уголъ кареты и, по обыкновенію, начинаетъ соображать, какую важную роль суждено ему разыгрывать въ обществѣ.
   -- У васъ сегодня необыкновенно много писемъ,-- говоритъ миледи послѣ продолжительнаго молчанія.
   Чтеніе утомило ее. На пространствѣ двадцати миль она съ трудомъ прочитала страницу.
   -- Да, очень много, но ни одного интереснаго.
   -- Въ числѣ ихъ, кажется, есть одно изъ предлинныхъ посланій мистера Толкинхорна?
   -- Отъ васъ ничто не можетъ скрыться,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ съ нѣкоторымъ восхищеніемъ.
   Миледи вздыхаетъ.
   -- Это несноснѣйшій изъ людей,-- замѣчаетъ она
   -- Онъ посылаетъ... извините, миледи, я совсѣмъ было забылъ... онъ посылаетъ и вамъ нѣсколько словъ,-- говорить сэръ Лэйстеръ, выбирая письмо и раскрывая его.-- Съ этими смѣнами лошадей я совсѣмъ было забылъ о его припискѣ. Извините, миледи. Онъ пишетъ (сэръ Лэйстеръ такъ медленно вынимаетъ очки, такъ медленно надѣваетъ ихъ, что миледи начинаетъ обнаруживать раздражительность) ...онъ пишетъ... "касательно спорнаго дѣла о тропинкѣ"'... Ахъ, извините, миледи, я совсѣмъ не то читаю. Онъ пишетъ... да! вотъ оно! Онъ пишетъ: "свидѣтельствую глубочайшее почтеніе миледи; надѣюсь, что перемѣна мѣста благодѣтельно подѣйствовала на ихъ здоровье. Сдѣлайте одолженіе, сэръ, передайте миледи (быть можетъ, это ихъ интересуетъ), что, по возвращеніи вашемъ, я имѣю нѣчто сообщить имъ касательно лица, переписывавшаго объясненія по извѣстному вамъ процессу, почеркъ котораго такъ сильно возбудилъ любопытство миледи. На дняхъ я видѣлъ его".
   Миледи, нагнувшись нѣсколько впередъ, смотритъ въ окно.
   -- Приписка мистера Толкинхорна этимъ и кончается,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ.
   -- Я бы хотѣла пройтись немного,-- говоритъ миледи, продолжая смотрѣть въ окно.
   -- Пройтись?-- повторяетъ сэръ Лэйстеръ съ удивленіемъ.
   -- Я бы хотѣла пройтись немного,-- говоритъ миледи съ большею опредѣленностью:-- велите остановиться.
   Карета останавливается; услужливый камердинеръ соскакиваетъ съ запятокъ, отворяетъ дверцы и откидываетъ ступеньки, повинуясь нетерпѣливому движенію руки миледи. Миледи такъ быстро выпрыгиваетъ изъ кареты и такъ бистро идетъ но дорогѣ, что сэръ Лэйстеръ, при всей своей вѣжливости, не успѣваетъ предложитъ ей услуги и остается позади. Однакожъ, спустя минуты двѣ, онъ ее нагоняетъ. Миледи улыбается, кажется такой хорошенькой, беретъ руку милорда, идетъ съ нимъ вмѣстѣ съ четверть мили, скучаетъ и, наконецъ, снова садится въ карету.
   Стукъ и трескъ продолжаются большую часть трехъ дней, съ большимъ или меньшимъ брянчаньемъ звонковъ, хлопаньемъ бичей и съ большими или меньшими увѣщаніями и проявленіями бодрости со стороны центавровъ и безсѣдельныхъ лошадей. Любезная вѣжливость со стороны супруговъ, въ гостиницахъ, гдѣ они останавливаются, служитъ предметомъ всеобщаго восхищенія. "Хотя милордъ немножко и старенекъ для миледи -- говорить содержательница гостиницы "Золотая Обезьяна" -- и хотя на видъ онъ годится ей въ отцы, ью нельзя не замѣтить съ перваго взгляда, что они нѣжно любятъ другъ друга. Посмотрите, какъ милордъ, съ сѣдой какъ лунь и непокрытой головой, помогаетъ миледи выйти изъ кареты и войти въ нее. Посмотрите, какъ миледи признаетъ всю вѣжливость милорда, отвѣчая ему легкимъ наклоненіемъ своей премиленькой головки и пожатіемъ своими нѣжными пальчиками. Ну, право, это восхитительно!"
   Одно только море не умѣетъ цѣнить вполнѣ великихъ людей и безъ зазрѣнія совѣсти распоряжается ими по своему. Сэръ Лэйстеръ не привыкъ бороться съ капризами этой стихіи, а вслѣдствіе этого она покрываетъ лицо его, на манеръ шалфейскаго сыра, зелеными пятнами и во всей его аристократической системѣ производить удивительно жалкій переворотъ. Но, несмотря на то, со вступленіемъ на берегъ достоинство милорда одерживаетъ совершенную надъ моремъ побѣду, и онъ, торжествующій, спѣшитъ съ миледи въ Чесни-Воулдъ отдохнувъ одну только ночь въ Лондонѣ, и то потому, что это случилось по дорогѣ въ Линкольншэйръ.
   Подъ тѣми же свѣтлыми, но холодными лучами солнца, тѣмъ болѣе холодными, что день уже вечерѣетъ, при томъ же рѣзкомъ вѣтеркѣ, и тѣмъ болѣе рѣзкомъ, что отдѣльныя тѣни обнаженныхъ деревьевъ сливаются въ одну длинную тѣнь, и когда Площадка Замогильнаго Призрака, озаренная съ западнаго угла огненнымъ заревомъ отъ заходящаго солнца, прикрывается ночной темнотой, миледи и сэръ Лэйстеръ въѣзжаютъ въ паркъ. Грачи, качаясь въ своихъ висячихъ домахъ, свитыхъ на верхушкахъ вязовой аллеи, повидимому, рѣшаютъ вопросъ о томъ, кто сидитъ въ каретѣ, проѣзжающей подъ ними. Нѣкоторые утверждаютъ, что сэръ Лэйстеръ и миледи возвращаются изъ заграничнаго путешествія, другіе отрицаютъ это; то вдругъ всѣ они замолчатъ, какъ будто несогласіе между ними устранилось и вопросъ окончательно рѣшенъ, то вдругъ всѣ закаркаютъ, какъ будто снова вступая въ жаркій споръ, возбужденный однимъ упорнымъ и соннымъ грачемъ, который ни на шагъ не хочетъ отступить отъ своего мнѣнія. Предоставляя имъ качаться и каркать, карета между тѣмъ катится впередъ къ подъѣзду господскаго дома, изъ немногихъ оконъ котораго вырывается свѣтъ зажженныхъ огоньковъ,-- не такой, однако же, яркій, чтобы придать обитаемый видъ мрачной массѣ лицевого фасада. Впрочемъ, блистательный и отличный крутъ избранныхъ гостей въ скоромъ времени пріѣздомъ своимъ совершенно оживитъ это унылое мѣсто.
   Мистриссъ Ронсвелъ встрѣчаетъ пріѣзжихъ и съ чувствомъ глубокаго уваженія и весьма низкимъ книксеномъ принимаетъ обычное пожатіе руки сэра Лэйстера.
   -- Ну, что, какъ вы поживаете, мистриссъ Ронсвелъ? Я очень радъ, что вижу васъ.
   -- Надѣюсь, сэръ Лэйстеръ, что я имѣю счастіе встрѣчать васъ въ добромъ здорокьи?
   -- Въ отличномъ здоровьѣ, мистриссъ Ронсвелъ.
   -- Миледи кажется очаровательно прекрасною,-- говоритъ мистриссъ Ронсвелъ, дѣлая другой реверансъ.
   Миледи безъ значительной растраты словъ замѣчаетъ, что здоровье ея въ такомъ томительномъ состояніи, какое, по ея мнѣнію, останется навсегда.
   Между тѣмъ Роза въ отдаленіи стоитъ позади ключницы; и миледи, не подчинившая еще быстроту своей наблюдательности, вмѣстѣ съ другими способностями души холодному равнодушію, спрашиваетъ:
   -- Что это за дѣвочка?
   -- Это моя ученица, миледи. Зовутъ ее Роза.
   -- Поди сюда, Роза!-- говоритъ леди Дэдлокъ, съ видомъ нѣкотораго участія.-- Знаешь ли, дитя мое, какъ ты хороша?-- говоритъ она, слегка касаясь ея плеча двумя пальчиками.
   -- Нѣтъ, миледи, не знаю,-- отвѣчаетъ Роза и, въ крайней застѣнчивости, смотритъ внизъ, смотритъ вверхъ, наконецъ совершенно не знаетъ, куда ей смотрѣть, и болѣе прежняго кажется хорошенькой.
   -- Сколько тебѣ лѣтъ?
   -- Девятнадцать, миледи.
   -- Девятнадцать?-- повторяетъ леди Дэдлокъ съ задумчивымъ сидомъ.-- Берегись, дитя мое, чтобы лесть не испортила тебя.
   -- Слушаю, миледи.
   Миледи слегка прикасается своими нѣжными, затянутыми въ перчатку, пальчиками къ пухленькой, съ ямочкою, щечкѣ Розы и идетъ на площадку широкой дубовой лѣстницы, гдѣ сэръ Лэйстеръ съ рыцарскою вѣжливостью ожидаетъ ее. Старый Дэдлокъ, нарисованный во весь ростъ, смотритъ на нихъ, выпуча глаза, какъ будто онъ не знаетъ, что ему дѣлать. Надобно полагать, что это состояніе было для него весьма обыкновеннымъ во времена королевы Елисаветы.
   Въ этотъ вечеръ, въ комнатѣ ключницы, Роза ничего больше не дѣлаетъ, какъ только твердитъ похвалы миледи. Миледи такъ ласкова, такъ прекрасна, такъ добра, такъ деликатна; у нея такой нѣжный голосъ, и такъ горячо ея прикосновеніе, что Роза до сихъ поръ чествуетъ его! Мистриссъ Ронсвелъ подтверждаетъ все это, не безъ нѣкотораго сознанія собственнаго своего достоинства, не соглашаясь съ Розой только въ одномъ, что миледи ласкова. Въ этомъ мистриссъ Ронсвелъ не совсѣмъ убѣждена. Впрочемъ, избави ее Боже сказать хоть слово въ порицаніе кого-нибудь изъ членовъ такой превосходной фамиліи, особливо въ порицаніе миледи, прекрасными качествами которой восхищается весь свѣтъ; но если-бъ миледи была немножко посвободнѣе, не такъ холодна и недоступна, то мистриссъ Ронсвелъ готова допустить, что миледи была бы еще прекраснѣе.
   -- Почти жалко,-- прибавляетъ мистриссъ Ронсвелъ (только почти, потому что сказать утвердительно насчетъ желанія видѣть лучшую перемѣну въ поступкахъ и дѣяніяхъ Дэдлоковъ было бы въ высшей степени предосудительно):-- почти жалко, что миледи не имѣетъ дѣтей. Если-бъ у нея была дочь, взрослая барышня, которая бы интересовала ее, мнѣ кажется, что недостатокъ, замѣчаемый въ миледи, совершенно бы исчезъ.
   -- Почемъ вы знаете, бабушка, можетъ статься, тогда миледи стала бы болѣе надменна?-- замѣчаетъ Ватъ, который побывалъ уже дома и снова пріѣхалъ къ бабушкѣ -- вѣдь онъ такой добрый, почтительный внучекъ!
   -- Болѣе и наиболѣе, мой милый,-- возражаетъ бабушка, съ чувствомъ оскорбленнаго достоинства:-- это такія слова, употреблять которыя и слушать не въ моемъ обыкновеніи, если они служатъ къ порицанію достоинства миледи.
   -- Извините, бабушка. Но развѣ она не надменна?
   -- Если надменна, стало быть имѣетъ на это свои причины. Фамилія Дэдлоковъ на все имѣетъ свои уважительныя причины.
   -- Конечно, конечно, бабушка,-- говоритъ Ватъ:-- вѣроятно, и они знаютъ изъ св. писанія, что гордость и тщеславіе -- смертный грѣхъ. Простите меня, бабушка. Вѣдь я сказалъ это въ шутку.
   -- Ну, ужъ извини, мой другъ, а надо сказать тебѣ, что сэръ Лэйстеръ и миледи не такіе люди, чтобы шутить надъ ними.
   -- Сэръ Лэйстеръ, конечно, такой человѣкъ, что шутить надъ нимъ было бы смѣшно,-- говоритъ Ватъ:-- и я со всею покорностію прошу его прощенія. Однако, знаете ли, бабушка, я полагаю, что пріѣздъ его сюда и съѣздъ его гостей не помѣшаютъ мнѣ пробыть денька два въ здѣшней гостиницѣ? Вѣдь это дозволяется всякому путешественнику.
   -- Безъ сомнѣнія, не помѣшаютъ, мой другъ.
   -- Я очень радъ,-- говоритъ Ватъ:-- потому что... потому что я имѣю невыразимое желаніе короче ознакомиться съ здѣшними прекрасными окрестностями.
   Взоры Вата случайно встрѣчаются съ Розой; Роза потупляетъ свои глазки и при этомъ очень раскраснѣлась. Но, по старинному повѣрью, должны бы, кажется, разгорѣться ея ушки, а не свѣженькія пухленькія щечки, потому что въ эту минуту горничная миледи говорить о ней съ величайшей энергіей.
   Горничная миледи француженка, тридцати-двухъ лѣтъ, родомъ изъ южныхъ провинцій, лежащихъ между Авиньономъ и Марселемъ, большеглазая, смуглолицая женщина, съ чорными волосами. Она была бы хороша собой, если-бъ не этотъ кошачій ротикъ и всегдашняя непріятная натянутость лица, отъ которой челюсти очерчивались слишкомъ рѣзко и лобъ казался слишкомъ выступающимъ. Во всемъ ея анатомическомъ составѣ было что-то неопредѣленно острое и болѣзненное; она имѣла замѣчательную способность смотрѣть во всѣ стороны, не поворачивая головы, а это придавало ея наружности еще болѣе непріятный видъ, особливо когда была она не въ духѣ и поблизости ножей. Несмотря на вкусъ въ ея одеждѣ и во всѣхъ ея скромныхъ украшеніяхъ, эти особенности придавали ея наружности такое выраженіе, что ее можно бы назвать очень чистенькой, но не совсѣмъ еще ручной волчицей. Кромѣ совершенства во всѣхъ свѣдѣніяхъ, приличныхъ ея званію, она, обладая совершеннымъ знаніемъ англійскаго языка, была настоящая англичанка и вслѣдствіе этого нисколько не затруднялась въ выборѣ словъ для описанія Розы, обратившей на себя вниманіе миледи. Она произноситъ эти слова, сидя за обѣдомъ, съ такой быстротой и съ такой язвительностью, что ея собесѣдникъ, преданный камердинеръ милорда, чувствуетъ нѣкоторое облегченіе, когда она подноситъ ложку ко рту.
   Ха, ха, ха! Ее, Гортензію, которая служитъ миледи болѣе пяти лѣтъ, всегда держали въ отдаленіи, а эту куклу, эту дрянь ласкаютъ... рѣшительно ласкаютъ! и когда еще? едва только миледи воротилась домой!.. Ха, ха, ха! Ей говорятъ: "Знаешь ли, дитя мое, что ты очень хороша собою?" "Нѣтъ, миледи".-- Ну, конечно, гдѣ ей знать!-- "Сколько тебѣ лѣтъ, дитя мое? Берегись, чтобъ лесть не испортила тебя!" О, какъ это забавно, это отлично хорошо.
   Короче сказать, это такъ отлично хорошо, что мадемуазель Гортензія не можетъ позабыть. Это до такой степени забавно, что нѣсколько дней сряду, за обѣдомъ, даже въ присутствіи своихъ соотечественницъ и прочихъ лицъ, занимающихъ одинаковую съ ней должность у собравшихся гостей, она безмолвно предастся удовольствію насмѣшки,-- удовольствію, которое выражается еще большею натянутостью лица, растянутостью тонкихъ сжатыхъ губъ и косвенными взглядами. Это неподражаемое расположеніе духа часто отражается въ зеркалахъ миледи,-- разумѣется, когда сама миледи не смотрится въ нихъ.
   Всѣ зеркала въ домѣ приведены въ дѣйствіе,-- многія изъ нихъ даже послѣ продолжительнаго отдыха. Они отражаютъ хорошенькія лица, улыбающіяся лица, молоденькія лица и лица старческія, которыя ни подъ какимъ видомъ не хотятъ покориться старости. Словомъ, во всѣхъ зеркалахъ отражается полная коллекція различныхъ лицъ, прибывшихъ провести недѣлю или двѣ января въ Чесни-Воулдѣ, и за которыми фешенебельная газета слѣдитъ, какъ гончая собака съ хорошимъ чутьемъ; она слѣдитъ за ними отъ представленія ихъ къ Сентъ-Джемскому Двору до перехода въ вѣчность. Линкольншэйрское помѣстье ожило. Днемъ раздаются въ лѣсахъ ружейные выстрѣлы и громкіе голоса; наѣздники и экипажи оживляютъ аллеи парка; лакеи и всякаго рода челядь наполняютъ деревню и деревенскую гостиницу. Ночью, сквозь длинныя просѣки, виднѣется рядъ оконъ длинной гостиной (гдѣ надъ каминомъ виситъ портретъ миледи); онъ кажется рядомъ алмазовъ въ черной оправѣ.
   Блистательный и избранный кругъ заключаетъ въ себѣ неограниченный запасъ образованія, ума, храбрости, благородства, красоты и добродѣтели. Но, несмотря на всѣ эти преимущества, въ немъ есть и маленькій недостатокъ. Какой же этотъ недостатокъ?
   Неужели дэндизмъ? Теперь уже нѣтъ болѣе (и о, какая жалость!) знаменитаго Джоржа, этого колонновожатаго всѣхъ дэнди; нѣтъ уже болѣе бѣлыхъ, какъ снѣгъ, и накрахмаленныхъ, какъ камень, галстуховъ, нѣтъ фраковъ съ коротенькими таліями, нѣтъ фальшивыхъ икръ, нѣтъ шнуровокъ. Теперь уже нѣтъ тѣхъ изнѣженныхъ дэнди, того или другого вида, которые въ театральныхъ ложахъ падали въ обморокъ отъ избытка восторга, и которыхъ другія, точно такія же нѣжныя созданія приводили въ чувство, подсовывая подъ носъ длинногорлые флаконы со спиртомъ. Нѣтъ тѣхъ щеголей, которые употребляютъ четверыхъ лакеевъ, для того, чтобъ натянуть лосину,-- которые съ удовольствіемъ смотрятъ на казнь, но переносятъ угрызеніе совѣсти за то, что проглотили горошину. Неужели въ этомъ блистательномъ и избранномъ кругу существуетъ дэндизмъ,-- дэндизмъ, имѣющій болѣе зловредное направленіе,-- дэндизмъ, который опустился ниже своего уровня, который занимается болѣе невинными предметами, чѣмъ крахмаленье галстуховъ и перетяжка талій, препятствующая свободному пищеваренію,-- дэндизмъ, который въ большей или меньшей степени прививается къ людямъ здравомыслящимъ?
   Да, существуетъ. Его невозможно скрыть. Въ теченіе этой январьской недѣли въ Чесни-Воулдъ нѣкоторые леди и джентльмены новѣйшаго фешенебельнаго тона обнаружили рѣшительный дэндизмъ, въ различныхъ случаяхъ. Эти джентльмены и леди, по свойственной имъ неспособности находить пріятныя развлеченія, рѣшились открыть маленькую бесѣду о томъ, что простой классъ народа не имѣетъ своего собственнаго убѣжденія, не имѣетъ вѣры въ обширномъ значеніи этого слова, какъ будто на убѣжденіе простолюдина непремѣнно должны дѣйствовать одни только внѣшнія чувства, какъ будто простолюдинъ тогда только убѣдится въ фальшивой монетѣ, когда изъ подъ верхней ея оболочки будетъ проглядывать грубый металлъ!
   Въ Чесни-Воулдъ находятся леди и джентльмены другого фешенебельнаго тона, не столь новаго, но очень элегантнаго, которые рѣшились придавать блескъ всему міру и держать подъ спудомъ всѣ его грубыя существенности, для которыхъ каждый предметъ долженъ имѣть одну только прекрасную сторону, которые открыли не вѣчное движеніе, но вѣчную остановку къ развитію всего прекраснаго, которые сами не знаютъ, чему нужно радоваться и о чемъ сокрушаться, которые не утруждаютъ себя размышленіями, для которыхъ все изящное должно прикрываться костюмами прошедшихъ поколѣній, должно поставить себѣ въ непремѣнную обязанность оставаться неподвижно на одномъ мѣстѣ и отнюдь не принимать впечатлѣній текущаго столѣтія.
   Тамъ, напримѣръ, находится милордъ Будль, человѣкъ съ значительнымъ вѣсомъ въ своей партіи, человѣкъ, которому извѣстно, что значитъ оффиціальная должность, и который съ большою важностію сообщаетъ сэру Лэйстеру Дэдлоку, послѣ обѣда, что онъ рѣшительно не можетъ постичь, къ чему стремится нынѣшній вѣкъ. Парламентскія пренія въ нынѣшнія времена не то, что бывало встарину; Нижній Парламентъ со всѣмъ не то, что прежде, и даже самый Кабинетъ совсѣмъ не то, чѣмъ бы ему слѣдовало быть. Съ крайнимъ изумленіемъ онъ замѣчаетъ, что, допустивъ паденіе нывѣшняго министерства, выборъ правительства падетъ непремѣнно или на лорда Кудля, или на сэра Томаса Дудля, но падетъ, конечно, въ такомъ случаѣ, если герцогъ Фудль не будетъ дѣйствовать за одно съ Гудлемъ; а такое предположеніе можно допустить вслѣдствіе разрыва между этими джентльменами по поводу несчастнаго происшествія съ Джудлемъ. Съ другой стороны, поручивъ Министерство Внутреннихъ Дѣлъ и Управленіе Нижнимъ Парламентомъ Джудлю, Министерство Финансовъ Нудлю, управленіе колоніями Лудлю, а иностранными Мудлю, что вы станете дѣлать тогда съ Нудлемъ? Нельзя же вамъ будетъ предложить ему мѣсто предсѣдателя въ Совѣтѣ: это мѣсто приготовлено уже для Нудля. Нельзя его назначить управляющимъ государственными лѣсами: эта обязанность болѣе всего прилична Будлю. Что же изъ этого слѣдуетъ? Изъ этого слѣдуетъ, что отечество наше претерпѣваетъ крушеніе, гибнетъ, распадается на части (что совершенно очевидно для патріотизма сэра Лэйстера Дэдлока), потому что никто не можетъ предоставить значительнаго мѣста Нудлю!
   .Между тѣмъ высокопочтеннѣйшій членъ Парламента Вильямъ Буффи держитъ черезъ столъ горячее преніе съ другимъ высокопочтеннѣйшимъ джентльменомъ, что совершенное паденіе отечества -- въ чемъ уже нѣтъ никакого сомнѣнія, хотя еще объ этомъ только говорятъ -- должно приписать распоряженіямъ Куффи. Еслибъ поступили съ Куффи, какъ бы слѣдовало поступить съ нимъ при самомъ его вступленіи въ Парламентъ, еслибъ не позволили ему перейти на сторону Дуффи, тогда бы невольнымъ образомъ принудили его соединиться съ Фуффи, имѣли бы въ всмъ сильнаго оратора въ защиту Гуффи, пріобрѣли бы при выборахъ вліяніе богатства Джуффи и завлекли бы въ эти выборы представителей трехъ графствъ -- Куффи, Луффи и Муффи; въ добавокъ къ этому вы бы упрочили административную часть государства оффиціальными свѣдѣніями и дѣятельностію Пуффи. И все это зависитъ, какъ намъ извѣстно, отъ одного только каприза Пуффи!
   Различіе мнѣній обнаруживается не только въ этомъ, но и въ другихъ, менѣе важныхъ предметахъ; а между тѣмъ для блистательнаго и образованнаго круга совершенно ясно, что это различіе мнѣній проистекаетъ единственно изъ защиты Будля и его партіи, изъ нападенія на Буффи и его партію. Эти два лица представлютъ собою двухъ великихъ актеровъ, которымъ предоставлена обширная сцена. Безъ сомнѣнія, кромѣ нихъ были и другія особы, но о нихъ упоминалось случайно, какъ о лицахъ замѣчательныхъ, но сверхъ-комплектныхъ, которымъ суждено было разыгрывать роли второстепенныя, закулисныя; на сценѣ же кромѣ Будля и Буффи съ ихъ послѣдователями, семействами, наслѣдниками, душеприкащиками, распорядителями и учредителями, кромѣ этихъ первоклассныхъ актеровъ, этихъ колонновожатыхъ своихъ партій, отнюдь никто не смѣлъ появляться.
   Вотъ въ этомъ-то, быть можетъ, находится столько дэндизма въ Чесни-Воулдъ, сколько блистательный и просвѣщенный кругъ не отыщетъ на всемъ своемъ протяженіи. За предѣлами самыхъ тихихъ и самыхъ деликатныхъ кружковъ, точь-въ-точь, какъ за кругомъ некроманта, которымъ онъ очерчиваетъ себя, являются въ быстрой послѣдовательности фантастическія видѣнія,-- съ тою только разницею, что здѣсь являются не призраки, но дѣйствительность, и потому можно опасаться за нарушеніе предѣловъ круга.
   Какъ бы то ни было, Чесни-Воулдъ биткомъ набитъ, такъ набитъ, что въ груди каждой изъ пріѣхавшихъ горничныхъ вспыхиваетъ пламя оскорбленнаго самолюбія, потушить которое нѣтъ никакой возможности. Одна только комната пуста. Эта комната, изъ третьеклассныхъ впрочемъ, устроена на башнѣ, просто, не комфортабельно меблирована и имѣетъ какой-то старинный дѣловой видъ. Эта комната принадлежитъ мистеру Толкинхорну; никто другой не смѣетъ занять ее, потому что мистеръ Толкинхорнъ можетъ пріѣхать совершенно неожиданно и имѣетъ право пріѣзжать во всякое время. Однако, онъ еще не пріѣхалъ. У него скромная привычка пройти, разумѣется, въ хорошую погоду пѣшкомъ отъ самой деревни по всему парку, и такъ тихо пробраться въ эту комнату, какъ будто онъ никогда не выходилъ изъ нея, попросить человѣка, чтобы онъ доложилъ сэру Лэйстеру о его пріѣздѣ, на тотъ конецъ, что, быть можетъ, его желаютъ уже видѣть, и наконецъ явиться за десять минутъ до обѣда въ тѣни дверей библіотеки. Мистеръ Толкинхорнъ спитъ въ своей башенкѣ, съ скрипучимъ флюгеромъ надъ головой; вокругъ башни разстилается свинцовая крыша, на которой, въ ясное утро, можно видѣть его гуляющимъ передъ завтракомъ, какъ какого нибудь ворона крупной породы.
   Каждый день передъ обѣдомъ миледи поглядываетъ въ дверь библіотеки, покрытую вечернимъ сумракомъ, и не видитъ тамъ мистера Толкинхорна. Каждый день за обѣдомъ миледи поглядываетъ, нѣтъ ли пустого мѣста за столомъ, которое мистеръ Толкинхорнъ могъ бы занять немедленно по своемъ пріѣздѣ; но пустого мѣста не видать. Каждый вечеръ миледи какъ будто случайно спрашиваетъ горничную:
   -- Не пріѣхалъ ли мистеръ Толкинхорнъ?
   И каждый вечеръ миледи получаетъ неизмѣнный отвѣтъ:
   -- Нѣтъ еще, миледи, не пріѣхалъ.
   Однажды вечеромъ, распустивъ свои волосы, миледи, послѣ обычнаго отвѣта своей горничной, углубляется въ размышленія,-- какъ вдругъ, въ противоположномъ зеркалѣ, видитъ свое задумчивое личико и подлѣ него пару черныхъ глазъ, наблюдающихъ за ней со вниманіемъ и любопытствомъ.
   -- Будь такъ добра,-- говоритъ миледи, обращаясь къ отраженію лица Гортензіи:-- займись своимъ дѣломъ. Ты можешь любоваться своей красотой въ другое время.
   -- Простите, миледи! Я любовалась вашей красотой.
   -- Напрасно,-- говоритъ миледи:-- это вовсе не твое дѣло.
   Наконецъ, однажды вечеромъ, не задолго до захожденія солнца, когда яркія группы фигуръ, часа два оживлявшія Площадку Замогильнаго Призрака, разсѣялись и на террасѣ остались только сэръ Лэйстеръ и миледи, мистеръ Толкинхорнъ является. Онъ подходитъ къ нимъ своимъ обычнымъ методическимъ шагомъ, который не бываетъ у него ни скорѣе, ни медленнѣе. На немъ надѣта его обыкновенная, ничего не выражающая маска -- если только это маска -- и въ каждомъ членѣ его тѣла, въ каждой складкѣ его платья онъ носитъ фамильныя тайны. Преданъ ли онъ всей душой своимъ великимъ кліентамъ, или только считаетъ ихъ за людей, которымъ продаетъ свои услуги, это его собственная тайна. Онъ хранитъ ее, какъ хранитъ тайны своихъ кліентовъ; въ этомъ отношеніи онъ считаетъ и себя своимъ кліентомъ и ужъ, разъѣстся, ни подъ какимь видомъ не измѣнитъ себѣ.
   -- Какъ ваше здоровье, мистеръ Толкинхорнъ?-- говоритъ сэръ Лэйстеръ, протягивая ему руку.
   Мистеръ Толкинхорнъ совершенно здоровъ. Сэръ Лэйстеръ тоже совершенно здоровъ и миледи также совершенно здорова. Всѣ остаются какъ нельзя болѣе довольны. Адвокатъ, закинувъ руки назадъ, прогуливается по террасѣ подлѣ сэра Лэйстера съ одной стороны; миледи идетъ съ другой.
   -- Мы ждали васъ раньше,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ.
   Замѣчаніе въ высшей степени милостивое. Другими словами, это значитъ: "Мы помнимъ, мистеръ Толкинхорнъ, о вашемъ существованіи даже и въ то время, когда вы не напоминаете о немъ своимъ присутствіемъ. Замѣтьте, сэръ, мы и на это удѣляемъ частичку нашихъ мыслей".
   Мистеръ Толкинхорнъ, вполнѣ понимая это, дѣлаетъ низкій поклонъ и говоритъ, что онъ премного обязанъ.
   -- Я бы раньше пріѣхалъ,-- объясняетъ онъ:-- еслибъ меня не задержали разныя дѣла по вашей тяжбѣ съ Бойторномъ.
   -- Это человѣкъ съ весьма дурно направленнымъ умомъ, съ съ нѣкоторою суровостію замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- въ высшей степени опасный человѣкъ для всякаго общества... человѣкъ съ весьма низкимъ характеромъ.
   -- Онъ ученъ упрямъ,-- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- Въ такомъ человѣкѣ эта черта весьма натуральна,-- возражаетъ сэръ Дэдлокъ,-- а между тѣмъ самъ оказывается упрямѣйшимъ человѣкомъ.-- Слышать такой отзывъ о немъ для меня вовсе не удивительно.
   -- Дѣло остановилось на томъ теперь,-- продолжаетъ адвокатъ:-- согласны ли вы сдѣлать какую нибудь уступку?
   -- Нѣтъ, сэръ,-- отвѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- ни на волосъ. Чтобы я сдѣлалъ уступку?
   -- Я не говорю какую нибудь важную уступку... этого, безъ сомнѣнія, вы не позволите себѣ. Я подразумѣваю подъ этимъ совершенную бездѣлицу.
   -- Позвольте вамъ сказать, мистеръ Толкинхорнъ,-- возражаетъ сэръ Лэистеръ:-- между мной и мистеромъ Бойторномъ не можетъ быть бездѣлицъ. Мало этого: я долженъ замѣтить вамъ, что мнѣ трудно представить себѣ, какимъ образомъ какое нибудь изъ моихъ правь можно считать за бездѣлицу. Я говорю это не столько относительно моей личности, сколько относительно той фамиліи, поддерживать и охранять достоинство которой лежитъ исключительно на мнѣ.
   Мистеръ Толкинхорнъ вторично дѣлаетъ низкій поклонъ.
   -- Теперь я имѣю по крайней мѣрѣ руководство къ дальнѣйшему дѣйствію,-- говоритъ онъ.-- Боюсь, однако, что мистеръ Бойторнъ надѣлаетъ намъ много хлопотъ...
   -- Дѣлать хлопоты, мистеръ Толкинхорнъ, въ характерѣ такихъ людей,-- прерываетъ сэръ Лэйстеръ.-- Я уже сказалъ вамъ, что это въ высшей стенени безнравственный, низкій человѣкъ,-- человѣкъ, котораго, лѣтъ пятьдесятъ тому назадъ, непремѣнно бы посадили въ тюрьму уголовныхъ преступниковъ за какое нибудь разбойничье дѣло и показали бы жестокимъ образомъ... еслибъ,-- прибавляетъ сэръ Лэйстеръ послѣ минутнаго молчанія:-- еслибъ только не повѣсили, не колесовали, не четвертовали его.
   Сэръ Лэйстеръ, высказавъ такой жестокій приговоръ, повидимому, сбросилъ съ груди своей тяжелый камень; казалось, ему было бы еще легче и пріятнѣе, еслибъ приговоръ этотъ можно было привести въ исполненіе.
   -- Однако, начинаетъ темнѣть,-- говоритъ онъ:-- и миледи, пожалуй, простудится. Душа моя, войдемъ въ комнаты.
   Въ то время, какъ они подходятъ къ двери пріемной залы, леди Дэдлокъ въ первый разъ обращается къ своему адвокату.
   -- Вы писали мнѣ нѣсколько строчекъ касательно лица, о почеркѣ котораго я когда-то спрашивала васъ. Только вы одни могли припомнить это обстоятельство; сама я совершенно забыла объ этомъ. Ваше письмо напомнило мнѣ снова. Не могу представить сбоѣ причины, по которой обратила вниманіе на этотъ почеркъ, но увѣрена, что тутъ должна скрываться какая нибудь причина.
   -- Вы увѣрены, миледи?-- повторяетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   -- О, да!-- разсѣянно повторяетъ миледи.-- Я думаю, что это случились не безъ причины. И вы приняли на себя трудъ отыскать человѣка, который переписывалъ эту бумагу... позвольте, какъ она называется по вашему... клятвенное показаніе?
   -- Точно такъ, миледи.
   -- Какъ это странно!
   Они входятъ въ мрачную столовую въ нижнемъ этажѣ, освѣщаемую днемъ двумя глубокими окнами. Наступили сумерки. Каминный огонь ярко играетъ на дубовой стѣнѣ и блѣдно отражается въ окнахъ, за которыми, сквозь холодное отраженіе пламени, видно, какъ вся окрестность будто дрожитъ, объятая холоднымъ вѣтромъ, и сѣрый туманъ, какъ одинокій путникъ, за исключеніемъ несущихся по небу облаковъ, ползетъ по полямъ и прогалинамъ парка.
   Миледи опускается въ кресло, стоящее въ сторонѣ отъ камина; сэръ Лэйстеръ занимаетъ другое кресло, противъ миледи. Адвокатъ становится противъ камина, прикрывая лицо рукой, протянутой во всю длину. Изъ за руки онъ наблюдаетъ за миледи.
   -- Да,-- говоритъ онъ:-- я спрашивалъ объ этомъ человѣкѣ и наконецъ нашелъ его. И какъ странно я нашелъ его...
   -- Неужели человѣкомъ, съ которымъ бы непріятно было встрѣтиться?-- разсѣянно и лѣниво замѣчаетъ миледи.
   -- Я нашелъ его мертвымъ.
   -- О, Боже мой!-- воскликнулъ сэръ Лэйстеръ.
   Его не столько изумило открытіе мистера Толкинхорна, сколько обстоятельство, что объ этомъ открытіи говорятъ въ его присутствіи.
   -- Мнѣ указали его квартиру -- жалкое мѣсто, гдѣ каждый предметъ носилъ отпечатокъ нищеты; въ этой квартирѣ я нашелъ его мертвымъ.
   -- Вы извините меня, мистеръ Толкинхорнъ,-- замѣчаетъ сэръ Лэйстеръ:-- но чѣмъ меньше будетъ сказано объ этомъ...
   -- Ахъ, нѣтъ, сэръ Лэйстеръ, дайте мнѣ до конца выслушать эту исторію,-- говоритъ миледи:-- она какъ нельзя лучше соотвѣтствуетъ сумеркамъ. О, какъ ужасно! И вы нашли его мертвымъ?
   Мистеръ Толкинхорнъ подтверждаетъ слова миледи низкимъ поклономъ и говоритъ:
   -- Умеръ ли онъ отъ своей собственной руки...
   -- Клянусь честью!-- восклицаетъ сэръ Лэйстеръ.-- Въ самомъ дѣлѣ, но...
   -- Позвольте мнѣ выслушать исторію,-- возражаетъ миледи.
   -- Если ты желаешь, душа моя. Но все же я долженъ сказать...
   -- Вамъ ничего не должно говорить!.. Продолжайте, мистеръ Толкинхорнъ.
   Сэръ Лэйстеръ, какъ учтивый кавалеръ, долженъ уступить, хотя онъ все еще чувствуетъ, что говорить такую нелѣпость въ кругу людей высокаго сословія, какъ вамъ угодно...
   -- Я хотѣлъ сказать,-- продолжаетъ адвокатъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ:-- умеръ ли онъ отъ своей руки, или нѣтъ, этого я не въ силахъ объяснить,-- но, во всякомъ случаѣ, могу утвердительно сказать, что причиной смерти былъ собственный его поступокъ; умышленный ли былъ его поступокъ, или нѣтъ, это не только мнѣ, но и никому неизвѣстно. Слѣдственный судья рѣшилъ, однако, что ядъ былъ принятъ случайно.
   -- Какого же рода человѣкъ былъ это несчастное созданіе?-- спрашиваетъ миледи.
   -- Весьма трудно сказать,-- отвѣчаетъ адвокатъ, мотая головой:-- онъ жилъ въ такой бѣдности, въ такой небрежности, цвѣтъ лица его былъ до такой степени цыганскій, волосы и борода его были такъ всклокочены, что, право, я долженъ считать его изъ самыхъ послѣднихъ простолюдиновъ за самаго послѣдняго. Докторъ говорилъ, однако, что нѣкогда онъ похожъ былъ на порядочнаго человѣка, какъ по манерамъ, такъ и по платью.
   -- Какъ звали этого несчастнаго?
   -- Его звали такъ, какъ онъ прозвалъ себя; но никто не зналъ его настоящаго имени.
   -- Неужели не знали и тѣ, кто находился при немъ во время болѣзни?
   -- При немъ никого не находилось. Онъ найденъ былъ мертвымъ. Вѣрнѣе сказать, я нашелъ его мертвымъ...
   -- Безъ всякаго слѣда узнать что нибудь больше?
   -- Безъ всякаго. Былъ тамъ старый чемоданъ,-- говоритъ адвокатъ задумчиво:-- но... нѣтъ, въ немъ не было никакихъ бумагъ.
   Произнося каждое слово этого короткаго разговора, леди Дэдлокъ и мистеръ Толкинхорнъ, безъ малѣйшаго измѣненія въ своей наружности, пристально смотрѣли другъ на друга. Быть можетъ это было весьма натурально при разсказѣ о такомъ необыкновенномъ происшествіи. Сэръ Лэйстеръ смотрѣлъ на огонь съ выраженіемъ одного изъ Дэдлоковъ, котораго портретъ стоялъ на лѣстницѣ. Съ окончаніемъ разсказа, онъ возобновляетъ свой протестъ говоря, что для него совершенно ясно, что миледи не имѣетъ никакой причины знать этого несчастнаго (развѣ потому только, что онъ писалъ просительныя письма), и надѣется не слышать болѣе о предметѣ, ни подъ какимъ видомъ не соотвѣтствующемъ положенію миледи.
   -- Конечно, это можно назвать стеченіемъ ужасовъ,-- говоритъ миледи, подбирая полы своего платья:-- но они могутъ заинтересовать на минуту. Сдѣлайте одолженіе, мистеръ Толкинхорнъ, отворите мнѣ дверь.
   Мистерь Толкинхорнъ исполняетъ это съ почтительностью и держитъ дисрь открытою, пока проходитъ миледи. Она проходить мимо него съ обычной усталостью во всѣхъ ея движеніяхъ и съ выраженіемъ холодной благодарности. Они снова встрѣчаются за обѣдомъ, встрѣчаются снова на дрлгой день, встрѣчаются снова въ теченіе многихъ послѣдовательныхъ дней. Леди Дэдлокъ попрежнему все та же истомленная богиня, окруженная поклонниками, ужасно склонная умереть отъ скуки, несмотря на блескъ, который окружаетъ ее. Мистеръ Толкинхорнъ попрежному все тотъ же безмолвный хранитель благородныхъ тайнъ. Очень замѣтно, что онъ не на своемъ мѣстѣ, но въ то же время совершенно какъ у себя дома. Они, повидимому, такъ мало обращаютъ вниманія другъ на друга, какъ всякія другія два лица, встрѣтившіяся изъ разныхъ мѣстъ въ одномъ и томъ же домѣ. Но наблюдаютъ ли они другъ за другомъ, подозрѣваютъ ли они другъ въ другѣ какую нибудь тайну, приготовились ли они сдѣлать нападеніе другъ на друга и никогда не допустить нападенія врасплохъ, и сколько бы далъ каждый изъ нихъ, чтобы узнать сокровенныя тайны своего противника,-- все это скрыто на нѣкоторое время въ глубинѣ ихъ сердецъ.
   

XIII. Разсказъ Эсѳири.

   Мы уже держали множество совѣщаній насчетъ будущей карьеры Ричарда, сначала одни, безъ мистера Джорндиса, какъ Ричардъ желалъ, а впослѣдствіи съ нимъ вмѣстѣ; но всѣ наши совѣщанія долгое время не подвигались впередъ. Ричардъ говорилъ, что онъ готовъ на все. Когда мистеръ Джорндисъ выражалъ свои сомнѣнія насчетъ того, не прошли ли лѣта Ричарда для поступленія его въ морскую службу, Ричардъ говорилъ, что онъ самъ думалъ объ этомъ и полагалъ, что было уже поздно пуститься на это поприще. Когда мистеръ Джорндисъ спрашивалъ его мнѣнія насчетъ военной службы, Ричардъ говорилъ, что онъ думалъ также и объ этомъ, и что эта идея очень недурна. Когда мистеръ Джорндисъ совѣтовалъ ему подумать и рѣшить безъ постороннихъ, было, ли въ немъ пристрастіе къ морю одною только обыкновенною ребяческою склонностію, или сильнымъ влеченіемъ, Ричардъ отвѣчалъ, что онъ уже не разъ серьезно раздумывалъ объ этомъ, но рѣшительно ничего же придумалъ.
   -- Не умѣю сказать,-- говорилъ мнѣ мистеръ Джорндисъ:-- до какой степени эта нерѣшительность въ характерѣ обязана какой-то неизвѣстности и отлагательству, которымъ обреченъ онъ былъ съ самаго рожденія. Я могу утвердительно сказать, что Верховный Судъ, при множествѣ своихъ грѣховъ, долженъ отвѣчать и за этотъ. Онъ развилъ въ немъ привычку откладывать всякое дѣло и надѣяться на рѣшеніе его при болѣе удобномъ случаѣ, вовсе не зная, когда и какой представится случай, и такимъ образомъ оставлять все начатое неконченнымъ, неопредѣленнымъ, затемненнымъ. Характеры болѣе взрослыхъ и степенныхъ людей часто мѣняются окружающими обстоятельствами. Невозможно же было ожидать, чтобы характеръ мальчика, подвергаясь въ развитіи своемъ такому сильному вліянію, не измѣнился къ худшему.
   Я чувствовала всю справедливость этихъ словъ, хотя, если позволено мнѣ будетъ выразить свое мнѣніе, мнѣ казалось, что надо было много сожалѣть о томъ, что воспитаніе Ричарда нисколько не противодѣйствовало вліянію обстоятельствъ и не служило къ правильному развитію характера. Ричардъ восемь лѣтъ провелъ въ школѣ и учился, сколько я понимаю, писать латинскіе стихи всѣхъ родовъ и размѣровъ и старался достичь въ этомъ искусствѣ совершенства. Но я никогда не слышала, чтобы кому либо изъ его наставниковъ вздумалось узнать, въ чемъ заключается его врожденныя наклонности, въ чемъ состоятъ его недостатки и какого рода лучше всего сообщить ему познанія. Онъ съ такимъ прилежаніемъ занимался стихосложеніемъ и достигъ этого искусства до такого совершенства, что если бы остался въ школѣ до совершеннолѣтія, то, мнѣ кажется, только бы и занимался стихами и въ заключеніе кончилъ бы свое воспитаніе забвеніемъ всѣхъ правилъ стихотворства. Хотя я не сомнѣваюсь, что его стихи были прекрасные, поучительные, очень полезные для множества жизненныхъ цѣлей и легко сохраняемые въ памяти въ теченіе всей жизни; но все же, мнѣ кажется, было бы гораздо полезнѣе для Ричарда заняться немного чѣмъ нибудь дѣльнымъ, нежели слишкомъ много одними латинскими стихами.
   Впрочемъ, я очень мало понимала въ этомъ предметѣ и даже теперь не знаю, занимались ли молодые люди классическаго Рима или Греціи стихосложеніемъ въ такихъ огромныхъ размѣрахъ, въ какихъ занимаются этимъ молодые люди нынѣшняго вѣка.
   -- Рѣшительно не могу придумать, за что мнѣ приняться,-- говорилъ Ричардъ, задумчиво.-- Въ одномъ только я увѣренъ, что къ духовному званію я совершенно не способенъ.
   -- Не имѣешь ли ты склонности къ занятіямъ мистера Кэнджа?-- намекнулъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Не знаю, сэръ,-- отвѣчалъ Ричардъ.-- Впрочемъ, катаніе на лодкахъ мнѣ очень нравится, а присяжные писцы очень часто проводятъ время на водѣ. Это славная профессія!
   -- А насчетъ докторскаго поприща?-- намекнулъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Вотъ это такъ дѣло !-- вскричалъ Ричардъ.
   Мнѣ кажется, что Ричардъ еще ни разу не подумалъ объ этомъ.
   -- Вотъ это дѣло!-- повторилъ Ричардъ, съ величашимъ энтузіазмомъ,-- Наконецъ-то мы добились дѣла! Какъ это чудесно! Я стану называться членомъ Королевскаго Медицинскаго Общества!
   Надъ его восклицаніями никто не смѣялся, хотя онъ самъ хохоталъ надъ ними отъ всего сердца. Онъ говорилъ, что выбралъ наконецъ профессію, и чѣмъ болѣе думалъ о ней, тѣмъ болѣе убѣждалея, что судьба еро рѣшена: наука врачеванія была въ его понятіи наукой всѣхъ другихъ наукъ. Я полагала, что онъ пришелъ къ такому заключенію потому только, что никогда не имѣлъ случая подумать хорошенько, къ чему именно способенъ онъ, и что, ухватясь за эту самую новенькую для него идею, онъ радовался, что навсегда отдѣлается отъ необходимости думать и раздумывать о выборѣ карьеры. Я старалась угадать, послужили ли такому выбору латинскіе стихи, или это уже само собой должно было случиться.
   Мистеръ Джорндисъ употребилъ много труда, чтобы серьезно переговорить съ Ричардомъ объ этомъ и убѣдиться, не обманывается ли Ричардъ въ такомъ важномъ предпріятіи. Обыкновенно послѣ этихъ совѣщаній Ричардъ становился нѣсколько серьезнѣе, но, сказавъ Адѣ и мнѣ, что "дѣло устроено чудесно", начиналъ говорить о чемъ нибудь другомъ.
   -- Клянусь небомъ!-- вскричалъ мистеръ Бойторнъ, сильно заинтересованный этимъ предметомъ. (Впрочемъ, мнѣ бы не слѣдовало и говорить объ этомъ, потому что мистеръ Бойторнъ ни въ какія дѣла не вмѣшивался слабо):-- клянусь небомъ, я въ восторгѣ, что молодой человѣкъ съ такимъ рвеніемъ посвящаетъ себя этому благородному призванію! А что касается до корпорацій, приходскихъ и другихъ общинъ, этихъ сходбищъ пустоголовыхъ олуховъ, которые собираются нарочно затѣмъ, чтобъ размѣняться такими спичами, за которые -- клянусь небомъ!-- ихъ всѣхъ поголовно слѣдовало бы присудить къ ссылкѣ на весь остатокъ ихъ ничтожной жизни въ ртутные рудники, и тѣмъ отвратить заразу, которую прививаютъ они къ нашему родному нарѣчію; въ вознагражденіе же тѣхъ неоцѣненныхъ услугъ, которыя молодые люди оказываютъ намъ, употребляя лучшую часть своей жизни на близкое изученіе предмета, на продолжительныя занятія, подвергая себя всевозможнымъ лишеніямъ, получая скудное содержаніе, котораго бы недостаточно было къ существованію какого нибудь адвокатскаго писца, я бы поставилъ за правило приготовлять изъ каждаго члена корпораціи анатомическіе препараты, собственно для того, чтобы молодые люди изучали на практикѣ, до какой степени можетъ растолстѣть пустая голова.
   Въ заключеніе такого пылкаго объясненія, мистеръ Бойторнъ окинулъ насъ взглядомъ съ пріятной улыбкой и потомъ вдругъ загремѣлъ своимъ оглушительнымъ "ха, ха, ха!" раскаты котораго продолжалось, конечно, съ умысломъ, до тѣхъ поръ, пока мы сами не присоединились къ этому чистосердечному смѣху.
   Такъ какъ Ричардъ послѣ неоднократныхъ отсрочекъ, даваемыхъ ему мистеромъ Джорндисомъ на размышленіе, все еще продолжалъ говорить, что онъ рѣшительно выбралъ для себя карьеру, и такъ какъ онъ все еще продолжалъ увѣрять Аду и меня, что "дѣло устроено чудесно", то рѣшено было пригласить на общее и окончательное совѣщаніе мистера Кэнджа. Вслѣдствіе этого, мистеръ Кэнджъ прибылъ въ одинъ прекрасный день къ обѣду, усѣлся въ покойное кресло, вертѣлъ футляръ изъ подъ очковъ между пальцами, говорилъ звучнымъ голосомъ и вообще дѣйствовалъ совершенно такъ, какъ дѣйствовалъ, сколько мнѣ помнится, въ то время, когда я впервые увидѣла его, будучи еще маленькой дѣвочкой.
   -- Конечно, конечно!-- говорилъ мистеръ Кэнджъ.-- Да, прекрасно! Весьма хорошая профессія, мистеръ Джорндисъ, отличная профессія!
   -- Курсъ наукъ и практическія приготовленія требуютъ прилежныхъ занятій,-- замѣчалъ мой опекунъ, бросая взглядъ на Ричарда.
   -- Безъ сомнѣнія,-- говорилъ мистеръ Кэнджъ: -- это требуетъ большого прилежанія.
   -- Впрочемъ, это болѣе или менѣе составляетъ главное условіе при избраніи всякаго рода профессіи,-- говорилъ мистеръ Джорндисъ.-- Я не знаю до какой степени можно уклониться отъ этого условія при всякомъ другомъ выборѣ.
   -- Совершенно справедливо,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ:-- и мистеръ Ричардъ Карстонъ, который такъ достохвально выказалъ себя на поприщѣ, если можно такъ выразиться, классическихъ наукъ, подъ сѣнію которыхъ протекла его счастливая юность, безъ сомнѣнія, примѣнитъ привычки, если не самыя правила и практическія упражненія стихосложенія того языка, на которомъ, гдѣ было сказано, если я не ошибаюсь, поэты не образуютсяя, но родятся,-- безъ сомнѣнія, онъ примѣнитъ все это къ воздѣлыванію въ высшей степени практическаго поля дѣйствія, на которое вступаетъ.
   -- Вы вполнѣ можете положиться, сэръ,-- сказалъ Ричардъ, съ всегдашнею безпечностью:-- что я охотно вступаю въ это поприще и готовъ употребить на немъ всѣ свои старанія и усилія.
   -- Очень хорошо, мистеръ Джорндисъ!-- сказалъ мистеръ Кэнджъ, плавно кивая головой.-- Если мистеръ Ричардъ Карстонъ увѣряетъ насъ, что вступаетъ на это поприще охотно и съ готовностью употребить на немъ всѣ свои старанія и усилія (еще плавнѣе кивая головой и сопровождая каждое слово плавными размахами руки), я долженъ представить вамъ на видъ, что намъ остается только разсмотрѣть, какимъ образомъ лучше всего достичь желаемой цѣли. И, во первыхъ, намъ слѣдуетъ принятъ въ соображеніе порученіе мистера Ричарда руководству свѣдующаго и опытнаго врача. Есть ли у васъ въ настоящее время кто нибудь въ виду?
   -- Кажется, никого нѣтъ, Рикъ?-- сказалъ опекунъ.
   -- Никого, сэръ,-- отвѣчалъ Ричардъ.
   -- Совершенно такъ!-- замѣтилъ мистеръ Кэнджъ.-- Во вторыхъ, касательно содержанія молодого человѣка -- не встрѣчается ли съ этой стороны ощутительнаго препятствія?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!-- отвѣчалъ Ричардъ.
   -- Совершенно такъ!-- повторилъ мистеръ Кэнджъ.
   -- Я бы желалъ имѣть нѣкоторое разнообразіе,-- сказалъ Ричардъ:-- желалъ бы пріобрѣсть нѣкоторую опытность и въ другихъ отношеніяхъ...
   -- Безъ сомнѣнія, это весьма, необходимо,-- возразилъ мистеръ Кэнджъ.-- Я думаю, мистеръ Джорндисъ, все это намъ нетрудно устроить? Намъ остается только, во первыхъ, отыскать въ достаточной степени искуснаго врача, и какъ скоро мы успѣемъ въ этомъ, смѣю прибавить, какъ скоро будемъ мы въ состояніи заплатитъ извѣстное вознагражденіе, единственное затрудненіе будетъ заключаться въ выборѣ именно одного врача изъ множества. Во вторыхъ, намъ слѣдуетъ соблюсти тѣ небольшія формальности, которыя окажутся необходимыми какъ въ отношеніи къ нашему возрасту, такъ и въ отношеніи къ опекѣ Верховнаго Суда; и тогда мы въ непродолжительномъ времени -- позвольте здѣсь употребить чистосердечное выраженіе мистера Ричарда -- "вступимъ на поприще" къ общему нашему удовольствію. Должно приписать стеченію обстоятельствъ,-- сказалъ мистеръ Кэнджъ съ оттѣнкомъ меланхоліи въ улыбкѣ,-- одному изъ тѣхъ стеченій обстоятельствъ, которыя пожалуй и не требуютъ особенныхъ объясненій, принимая въ разсчстъ ограниченность умственныхъ дарованій человѣка,-- должно приписать стеченію особенныхъ обстоятельствъ, что у меня есть кузенъ, который занимается искусствомъ врачеванія. Можетъ статься, вы примете его за искуснаго и опытнаго врача; можетъ и то статься, что онъ какъ нельзя лучше будетъ соотвѣтствовать этому предположенію. Я также мало могу ручаться за него, какъ и за васъ, но все же скажу -- можетъ статься!
   Такъ какъ это совѣщаніе было первымъ приступомъ къ открытію карьеры, то рѣшено было, что мистеръ Кэнджъ повидается и поговоритъ съ своимъ кузеномъ. А такъ какъ мистеръ Джорндисъ давно уже обѣщалъ свезти насъ въ Лондонъ на нѣсколько недѣль, то на другой же день положено было предпринять эту поѣздку и вмѣстѣ съ тѣмъ рѣшить дѣло Ричарда.
   Мистеръ Бойторнъ уѣхалъ отъ насъ черезъ недѣлю. Мы совершили путь и расположились въ хорошенькой квартиркѣ близъ Оксфордской улицы надъ лавкой обойщика. Лондонъ былъ для насъ великимъ чудомъ, и мы проводили цѣлые часы, любуясь его диковинками, которыхъ было такъ много, что онѣ казались намъ неистощимыми. Мы посѣщали главные театры и съ наслажденіемъ смотрѣли всѣ тѣ пьесы, которыя стоило смотрѣть. Я упоминаю объ этомъ потому, что въ театрѣ мистеръ Гуппи снова началъ безпокоить меня.
   Однажды вечеромъ я и Ада сидѣли впереди ложи, а Ричардъ занималъ любимое свое мѣсто -- за стуломъ Ады. Взглянувъ случайно въ партеръ, я увидѣла, что мистеръ Гуппи, съ растрепанными волосами и съ выраженіемъ глубокой горести на лицѣ, смотрѣлъ на меня. Въ продолженіе всего представленія, я чувствовала., что онъ смотрѣлъ не на сцену и актеровъ, а на нашу ложу и меня, и смотрѣлъ съ разсчитаннымъ выраженіемъ глубокой грусти и глубочайшаго отчаянія.
   Эта обстоятельство совершенно испортило мое удовольствіе въ тотъ вечеръ; оно приводило меня въ замѣшательство и было очень, очень забавно. Съ этого раза мы никогда не пріѣзжали въ театръ безъ того, чтобы не увидѣть въ партерѣ мистера Гуппи, съ растрепанными волосами, съ отложенными воротничками и съ уныніемъ въ лицѣ. Во время нашего прихода въ ложу, если его не оказывалось въ партерѣ, я начинала уже надѣяться, что онъ не придетъ, и заранѣе восхищалась на нѣкоторое время представленіемъ, но, взглянувъ въ сторону, совершенно неожиданно встрѣчалась съ его унылыми до глупости взорами, и съ той минуты была увѣрена, что эти взоры слѣдили за мной въ продолженіе всего вечера.
   Я не могу выразить, до какой степени меня это безпокоило. Еслибъ онъ причесалъ волосы и поднялъ бы кверху свои воротнички, это было бы только смѣшно; но полная увѣренность, что это глупое созданіе не спускаетъ съ меня глазъ, ни на минуту не измѣняетъ своего безсмысленнаго выраженія въ лицѣ, производила на меня такое непріятное впечатлѣніе, что я не могла смѣяться при самыхъ комическихъ сценахъ, не могла плакать при самыхъ трогательныхъ, не могла пошевелиться, не могла говорить; словомъ сказать, я была морально связана. Избѣгнуть наблюденій мистера Гуппи, перемѣнивъ мѣсто и удалясь въ глубину ложи -- я не могла этого сдѣлать: я знала, что Ричардъ и Ада были увѣрены, что я стану сидѣть подлѣ нихъ, и что они не могли бы такъ свободно бесѣдовать другъ съ другомъ, еслибь подлѣ нихъ сидѣла не я, а кто нибудь другой. Поэтому я оставалась на своемъ мѣстѣ, рѣшительно не зная, куда мнѣ смотрѣть, потому что куда бы я ни взглянула, я знала, что взоръ мистера Гуппи слѣдитъ за мной; да къ тому же мнѣ больно было подумать, что этотъ молодой человѣкъ собственно для меня, а не для удовольствія, обрекалъ себя страшнымъ издержкамъ.
   Иногда я думала сказать объ этомъ мистеру Джорндису и въ то же время боялась, что молодой человѣкъ потеряетъ мѣсто, и что я буду причиной его несчастія; иногда думала довѣрить это Ричарду, но боялась, что онъ раздерется и подобьетъ глаза мистеру Гуппи; иногда думала сердито посмотрѣть на него или строго покачать головой, но чувствовала, что этого мнѣ не сдѣлать; иногда я намѣревалась написать его матери, но это обыкновенно кончалось убѣжденіемъ, что начать переписку было бы гораздо хуже: такъ что я всегда приходила къ заключенію, что ничего не могу сдѣлать. Настойчивость мистера Гуппи заставляла его не только слѣдить за нами когда мы отправлялись въ театръ, но встрѣчать насъ въ толпѣ народа, при нашемъ выходѣ, и даже становиться на запятки нашей кареты; и я дѣйствительно видѣла его раза два или три, какъ онъ претерпѣвалъ тамъ мученія отъ ужасныхъ гвоздей. Когда мы пріѣзжали домой, онъ прислонялся къ фонарному столбу противъ нашего дома. Домъ обойщика, гдѣ мы квартировали, расположенъ былъ на углу, и окно моей спальни приходилось какъ разъ противъ фонарнаго столба. Вечеромъ я не рѣшалась подходить къ этому окну, опасаясь увидѣть мистера Гуппи (какъ это и случилось въ одну лунную ночь), прислонившагося къ столбу и подвергавшаго себя опасности схватить сильную простуду. Еслибъ мистеръ Гуппи, къ моему несчастію, не имѣлъ въ теченіе дня занятій, я бы рѣшительно не имѣла отъ него покоя.
   Пока мы предавались удовольствіямъ, въ которыхъ мистеръ Гуппи такъ странно участвовалъ, дѣло, которое привлекло насъ въ Лондонъ, подвигалось впередъ своимъ чередомъ. Кузенъ мистера Кэнджа былъ нѣкто мистеръ Бэйхамъ Баджеръ, имѣвшій хорошую практику въ Чельзи и, кромѣ того, въ одномъ изъ большихъ городскихъ лазаретовъ. Онъ изъявилъ совершенную готовность принять Ричарда въ свой домъ и слѣдить за его занятіями; а такъ какъ казалось, что занятія эти подъ руководствомъ мистера Баджера пойдутъ не безъ успѣха, что мистеръ Баджеръ полюбилъ Ричарда, а Ричардъ полюбилъ мистера Баджера, то заключено было условіе, получено согласіе лорда-канцлера, и дѣло совершенно кончилось.
   Въ тотъ день, когда Ричарду слѣдовало явиться къ мистеру Баджеру, мы всѣ приглашены были къ послѣднему на обѣдъ. Въ пригласительной запискѣ мистриссъ Баджеръ было сказано, что обѣдъ будетъ въ строгомъ смыслѣ семейный,-- и дѣйствительно: мы не встрѣтили ни одной леди, кромѣ самой мистриссъ Баджеръ. Она окружена была въ своей гостиной различными предметами, изобличающими, что мистриссъ Баджеръ немножко рисуетъ, немножко играетъ на фортепьяно, немножко играетъ на гитарѣ, немножко играетъ на арфѣ, немножко поетъ, немножко занимается рукодѣльемъ, немножко пишетъ стихи и немножко занимается ботаникой. Я должна думать, что ей было лѣтъ пятьдесятъ, но одѣта она была какъ молоденькая дѣвочка и имѣла нѣжный цвѣтъ лица. Если къ маленькому списку всѣхъ ея достоинствъ я прибавлю, что она румянилась немножко, то, мнѣ кажется, это нисколько не повредитъ дѣлу.
   Самъ мистеръ Бэйхамъ Баджеръ былъ краснощекій, свѣжелицый, хрупкій на взглядъ джентльменъ, съ слабымъ голосомъ, бѣлыми зубами, бѣлокурыми волосами, удивляющимися взорами и, въ заключеніе, нѣсколькими годами моложе мистриссъ Бэйхамъ Баджеръ. Онъ чрезвычайно восхищался ею, и по весьма забавному поводу (такъ по крайней мѣрѣ намъ казалось) -- что она имѣла уже третьяго мужа. Когда мы заняли мѣста, какъ мистеръ Баджеръ торжественно сказалъ мистеру Джорндису:
   -- Быть можетъ, вы не повѣрите, что я уже третій супругъ мистриссъ Бэйхамъ Баджеръ.
   -- Неужели?-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Да, третій! А вѣдь по наружности мистриссъ Баджеръ нельзя повѣрить, миссъ Соммерсонъ, чтобы эта леди имѣла уже двухъ супруговъ.
   Я отвѣчала, что дѣйствительно нельзя повѣрить.
   -- И еслибъ вы знали, какіе это были замѣчательные люди!-- сказалъ мистеръ Баджеръ сообщительнымъ тономъ.-- Капитанъ королевскаго флота, смѣю сказать, знаменитый офицеръ. Имя профессора Динго, моего непосредственнаго предмѣстника, стяжало европейскую извѣстность.
   Мистриссъ Баджеръ услышала это и улыбнулась.
   -- Да, душа моя!-- сказалъ мистеръ Баджеръ, въ отвѣтъ на эту улыбку:-- я сообщилъ мистеру Джорндису и миссъ Соммерсонъ, что ты уже была за двумя мужьями, и что оба мужа были люди знаменитые. Они находятъ, какъ и вообще всѣ, кому я говорю объ этомъ, что трудно повѣритъ мнѣ.
   -- Мнѣ едва было двадцать лѣтъ,-- сказала мистриссъ Баджеръ:-- когда я вышла за Своссера, капитана королевскаго флота. Я ходила съ нимъ въ Средиземное море, и теперь вы видите во мнѣ настоящаго моряка. Спустя двѣнадцать лѣтъ послѣ дня нашего бракосочетанія, я сдѣлалась женой профессора Динго.
   (...стяжавшаго европейскую извѣстность!-- прибавилъ мистеръ Баджерь въ полголоса.)
   -- День, въ который вѣнчали меня съ мистеромъ Баджеромъ,-- продолжала мистриссь Баджеръ:-- былъ днемъ моихъ предыдущихъ вступленій въ замужество. Къ этому дню я питаю особенную привязанность...
   -- Такъ что мистриссъ Баджеръ вѣнчалась съ тремя супругами -- двое изъ нихъ люди знаменитые,-- сказалъ мистеръ Баджеръ, подтверждая факты:-- аккуратно двадцать перваго марта, въ одиннадцать часовъ по полудни.
   Мы всѣ выразили удивленіе.
   -- Хотя я вполнѣ уважаю скромность мистера Баджера,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ:-- я рѣшаюсь, однако же, поправить его выраженіе и сказать, что мистриссъ Баджеръ выходила замужъ не за двухъ, но за трехъ знаменитыхъ людей.
   -- Благодарю васъ, мистеръ Джорндисъ! Я сама всегда говорю ему объ этомъ,-- замѣтила мистриссъ Баджеръ.
   -- Что же я говорю тебѣ на это, душа моя?-- сказалъ мистеръ Баджеръ.-- Нисколько не унижая этой извѣстности, которую пріобрѣлъ на медицинскомъ поприщѣ, и которую нашъ другъ мистеръ Карстонъ будетъ имѣть множество случаевъ оцѣнить, я еще не до такой степени слабоуменъ (эти слова относились ко всѣмъ намъ вообще), я еще не до такой степени безразсуденъ, чтобы ставить свою извѣстность на одну параллель съ извѣстностью такихъ знаменитыхъ людей, какъ капитанъ Своссеръ и профессоръ Динго. Быть можетъ, вамъ интересно будетъ, мистеръ Джорндисъ,-- продолжалъ мистеръ Бенхамъ Баджеръ, провожая насъ въ гостиную:-- взглянуть на портретъ капитана Своссера. Портретъ этотъ былъ написанъ, когда капитанъ возвратился въ отечество послѣ крейсерства у африканскихъ береговъ, гдѣ онъ страдалъ отъ туземной лихорадки. Мистриссъ Баджеръ находитъ, что онъ очень желтъ. Но, несмотря на то, черты лица его очень правильныя,-- очень правильныя.
   Мы всѣ въ одинъ голосъ отвѣчали: "да, очень правильныя!"
   -- Когда я смотрю на этотъ портретъ,-- сказалъ мистеръ Баджеръ:-- то всегда говорю про себя: "вотъ человѣкъ, на котораго бы я желалъ постоянно смотрѣть." Это желаніе ясно показываетъ, какой знаменитый человѣкъ былъ этотъ капитанъ. Но другую сторону,-- портретъ профессора Динго. Я зналъ его очень хорошо, я находился при немъ въ послѣднія минуты его жизни: похожъ, какъ двѣ капли воды, совершенно живой,-- только что по говорить! Надъ фортепьяно вы видите портретъ мистриссъ Бэйхамъ Баджеръ, когда была она мистриссъ Своссеръ. Надъ софою -- мистриссъ Бэйхамъ Баджеръ, когда называлась она мистриссъ Динго. Обладая оригиналомъ мистриссъ Баджеръ in esse, я не считаю за нужное имѣть съ нея копію.
   Когда провозгласили, что обѣдъ на столѣ, мы спустились внизъ. Это былъ въ своемъ родѣ маленькій, но во всѣхъ отношеніяхъ прекрасный банкетъ, въ теченіе котораго капитанъ и профессоръ упорно оставались въ головѣ мистера Баджера; а такъ какъ Ада и я находились подъ особеннымъ его покровительствомъ, то неизбѣжно должны были выслушивать всѣ похвалы, щедро расточаемыя на этихъ знаменитѣйшихъ людей.
   -- Вамъ угодно воды, миссъ Соммерсонъ? Позвольте, позвольте! Пожалуйста, не пейте изъ этого стакана. Джемсъ, принеси мнѣ кубокъ профессора.
   Ада очень восхищалась искусственными цвѣтами подъ стекляннымъ колпакомъ.
   -- Удивительно, какъ долго они сохраняются!-- сказалъ мистеръ Баджерь.-- Они подарены были мистриссъ Бэйхамъ Баджеръ еще въ ту пору, когда она плавала въ Средиземномъ морѣ.
   Мистеръ Баджеръ предложилъ мистеру Джорндису выпить стаканъ кларета.
   -- Но только не этого кларета!-- говорилъ онъ.-- Нѣть, ужъ извините! Сегодня день особенный, а на всякій особенный случай я имѣю обыкновеніе подчинять гостей особеннымъ винцомъ. (Джемсъ, подай кларетъ Своссера.) Вотъ это вино, мистеръ Джорндисъ, привезено изъ за границы капитаномъ Своссеромъ,-- ужъ и не умѣю вамъ сказать, какъ давно! Вы увидите, это чудо -- не вино. Душа моя, мнѣ пріятно отвѣдать этого винца съ тобой вмѣстѣ... (Джемсъ, подай кларетъ Своссера мистриссъ Баджеръ.) За твое здоровье, душа моя!
   Послѣ обѣда, когда мы, дамы, удалились въ гостиную, то взяли съ собой и первыхъ двухъ мужей мистриссъ Баджеръ. Мистриссъ Баджеръ представила намъ біографическій очеркъ жизни и службы капитана Своссера до его женитьбы и болѣе подробную его исторію съ того дня, какъ онъ влюбился въ нее во время бала на кораблѣ "Криплеръ", даннаго офицерамъ того корабля на Плимутскомъ рейдѣ.
   -- Неоцѣненный мой старикъ "Криплеръ"!-- говорила мистриссъ Баджеръ, качая головой.-- Это былъ благородный корабль. Чистенькій, боевой, весь рангоутъ, какъ говаривалъ капитанъ Своссеръ, вытянутъ въ струночку. Вы извините меня, если я употреблю морскія выраженія: вѣдь я была когда-то настоящимъ морякомъ. Капитанъ Своссерь любилъ этотъ корабль собственно изъ-за меня. Когда его сдали къ порту, покойникъ мой часто говаривалъ, что еслибъ былъ богатъ, то непремѣнно бы купилъ дряхлый его остовъ и велѣлъ бы сдѣлать надпись на тѣхъ шканечныхъ планкахъ, гдѣ мы стояли съ нимъ въ парѣ контрданса, и гдѣ онъ чувствовалъ, какъ пролетали сквозь него продольные выстрѣлы изъ обоихъ бортовъ моей артиллеріи: такъ онъ называлъ, по своему, мои глаза.
   Мистриссъ Баджеръ покачала головой, вздохнула и взглянула въ зеркало.
   -- Большая перемѣна была при переходѣ отъ капитана Своссера къ профессору Динго,-- продолжала мистриссъ Баджеръ съ плачевной улыбкой.-- При самомъ началѣ я сильно ощущала эту перемѣну. Въ образѣ моей жизни это была настоящая революція. Но привычка въ связи съ наукой -- въ особенности съ наукою,-- принудила меня забыть эту перемѣну. Будучи единственнымъ товарищемъ профессора въ его ботаническихъ изслѣдованіяхъ, я почти совсѣмъ забыла, что плавала когда-то по морямъ, и сдѣлалась сама настоящая ученая. Замѣчательно, что профессоръ во всѣхъ отношеніяхъ точно такъ же не имѣлъ ни малѣйшаго сходства съ капитаномъ, какъ и мистеръ Баджеръ не имѣетъ его съ обоими ими.
   Потомъ намъ слѣдовало выслушать печальное описаніе кончины капитана Своссера и кончины профессора Динго: оба они, какъ оказалось, одержимы были неизлечимыми недугами. Во время этого описанія мистриссъ Баджеръ замѣтила намъ, что въ жизни своей она была влюблена до безумія одинъ только разъ и что предметъ этой бѣшеной страсти, которой никогда не возвратиться къ ней со всей ея силой и пылкостью, былъ капитанъ Своссеръ. Въ то время, какъ профессоръ медленно умиралъ у насъ подъ вліяніемъ самыхъ ужасныхъ мученій, и когда мистриссъ Баджеръ, подражая умирающему, съ большимъ усиліемъ произнесла: "Гдѣ же Лаура? Пусть Лаура подастъ мнѣ тостъ и воды", изъ столовой вошли джентльмены, и -- профессоръ скончался.
   Я замѣтила въ этотъ вечеръ -- впрочемъ, я замѣтила это въ теченіе многихъ предшествовавшихъ дней -- что Ада и Ричардъ болѣе, чѣмъ когда-либо находились другъ подлѣ друга; конечно, это было весьма естественно, если взять въ разсчетъ близкую разлуку. И потому, когда мы пріѣхали домой и когда Ада и я удалились въ свою спальню, мнѣ нисколько не удивительно было увидѣть Аду молчаливѣе обыкновеннаго, и хотя я вовсе не была подготовлена, но меня нисколько не удивило, когда Ада бросилась въ мои объятія и, спрятавъ на груди моей свое печальное, личико, сказала:
   -- Моя милая Эсѳирь! Я хочу открыть тебѣ большую тайну,-- безъ сомнѣнія, моя милочка, самую большую завѣтную тайну!
   -- Какую тайну, ангелъ мой?
   -- О, Эсѳирь, тебѣ не отгадать ея!
   -- А если я попробую отгадать?
   -- О, нѣтъ! Нѣтъ! Ради Бога, не отгадывай!-- воскликнула Ада, крайне испуганная одной мыслью, что я и въ самомъ дѣлѣ отгадаю.
   -- По крайней мѣрѣ, до кого же касается эта тайна?-- спросила я, притворяясь задумчивою.
   -- Это касается,-- сказала Ада шепотомъ:-- это касается... до кузена Ричарда.
   -- Въ чемъ же дѣло, моя душечка?-- спросила я, цѣлуя ея золотистые волосы.-- Сквозь слезы я ничего не видѣла, кромѣ этихъ волосъ.-- Скажи же, что такое?
   -- О, Эсѳирь, тебѣ никогда не отгадать!
   До такой степени было для меня пріятно ощущеніе, когда Ада льнула ко мнѣ и скрывала на груди моей свое личико,-- до такой степени отрадно было для меня убѣжденіе, что она плакала не отъ горести, но отъ избытка радости, счастья и надежды, что мнѣ не хотѣлось помочь ей выйти такъ скоро изъ итого положенія.
   -- Онъ говоритъ... впрочемъ, я знаю, это покажется тебѣ смѣшнымъ: мы еще оба такъ молоды... но онъ говоритъ,-- и Ада залилась слезами... онъ говоритъ, что пламенно любитъ меня.
   -- Неужели?-- сказала я.-- Я ничего подобнаго не слышала, но, моя душечка, я бы могла сказать тебѣ объ этомъ недѣли четыре тому назадъ.
   Какъ плѣнительно было смотрѣть на Аду, когда лицо ея въ пріятномъ изумленіи покрывалось яркимъ румянцемъ, когда она крѣпко сжимала меня въ своихъ объятіяхъ и смѣялась, и плакала, и блѣднѣла, и вспыхивала, и снова смѣялась, и снова плакала!
   -- Я не знаю, право, за кого ты, моя милочка, считала меня,-- сказала я:-- вѣрно, за какую нибудь глупенькую. А эта глупенькая знала, что Ричардъ любитъ тебя такъ пламенно, какъ только можно, ужъ я и не знаю, съ которыхъ поръ.
   -- И ты ни слова не сказала мнѣ!-- вскричала Ада, цѣлуя меня.
   -- Я ждала, когда мнѣ самой скажутъ объ этомъ.
   -- Но теперь я сказала тебѣ, и какъ ты думаешь: дурно это съ моей стороны или нѣтъ?-- возразила Ада.
   Еслибъ я была самая жестокая женщина изъ цѣлаго міра, то, быть можетъ, нѣжными ласками своими она бы принудила меня сказать нѣтъ. Но, слава Богу, я не была жестокой, и потому безъ всякаго принужденія сказала нѣтъ.
   -- Теперь, значить, я все знаю,-- сказала я.
   -- О, нѣтъ, милая моя Эсѳирь, это еще не все!-- сказала Ада, обнимая меня крѣпче и снова скрывая свое личико у меня на груди.
   -- Еще не все?-- сказала я.-- Даже и это еще не все?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, не все!-- отвѣчала Ада, качая головкой.
   -- И ты не хотѣла открыть...-- начала я въ шутку.-- Но Ада взглянула на меня и, улыбаясь сквозь слезы, сказала:
   -- Ахъ, нѣтъ, Эсѳирь, я хотѣла открыть тебѣ все! Ты вѣдь знаешь, что я хотѣла! Я хотѣла открыть передъ тобой всю мою душу!
   Я, смѣясь, сказала ей, что знала это точно такъ же, какъ знала и все другое. Потомъ мы сѣли къ камину, и я предоставила себѣ право говорить одной; хотя съ моей стороны сказано было очень немного, но я вскорѣ успокоила Аду и нѣсколько развеселила.
   -- А какъ ты думаешь, хозяюшка Дорденъ, знаетъ объ этомъ кузенъ Джонъ или нѣтъ?-- спросила Ада.
   -- Если кузенъ Джонъ не слѣпъ,-- сказала я:-- то должно полагать, что онъ знаетъ объ этомъ не меньше нашего.
   -- Намъ надо переговорить съ нимъ до разлуки съ Ричардомъ,-- сказала Ада робкимъ голосомъ.-- Посовѣтуй намъ, душечка, какъ лучше сдѣлать это. Ты не разсердишься, если Ричардъ войдетъ сюда?
   -- Неужели Ричардъ здѣсь... за дверями?-- спросила я.
   -- Право, не знаю,-- возразила Ада съ наивнымъ простодушіемъ, которое одно бы плѣнило мое сердце, еслибъ оно уже давнымъ-давно не было плѣнено.-- А можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ, онъ не за дверями ли.
   И, въ самомъ дѣлѣ, онъ былъ за дверями. Ада и Ричардъ сѣли по обѣ стороны отъ меня и, повидимому, были влюблены не другъ въ друга, но въ меня: такъ были они довѣрчивы, внимательны и нѣжны ко мнѣ. Сначала они вели себя по принятому между ними обыкновенію. Я, впрочемъ, не останавливала ихъ: я отъ чистаго сердца любовалась ими и приходила въ восторгъ; но мало по малу мы углубились въ размышленіе и разсужденіе, о томъ, какъ молоды были они, сколько лѣтъ должно пройти, прежде чѣмъ осуществится ихъ любовь, какими путями приведетъ она ихъ къ счастію, и станетъ ли она одушевлять ихъ непоколебимою рѣшимостью исполнять обязанности другъ къ другу, станетъ ли она одушевлять ихъ постоянствомъ, твердостью и терпѣніемъ. Ричардъ говорилъ, что онъ готовъ для Ады избить пальцы до костей, Ада обѣщала сдѣлать то же самое для Ричарда. Они ласкали меня, называли меня самыми нѣжными именами, и, разсуждая и совѣтуясь, мы просидѣли такимъ образомъ почти до самаго разсвѣта. Наконецъ я обѣщала имъ въ то же утро сообщить обо всемъ кузену Джону.
   Съ наступившимъ утромъ я отправилась послѣ завтрака къ моему опекуну, въ комнату, которая въ Лондонѣ замѣняла для насъ Ворчальную Холоднаго Дома, и сказала ему, что хочу поговорить съ нимъ по секрету.
   -- Я увѣренъ, наша хозяюшка,-- сказалъ онъ, закрывъ книгу:-- я увѣренъ, если ты намѣрена говорить со мной по секрету, то въ этомъ нѣтъ ничего опаснаго?
   -- Я полагаю, что нѣтъ,-- отвѣчала я:-- и могу поручиться даже, что въ моемъ секретѣ ничего нѣтъ секретнаго. Это случилось не дальше, какъ вчера.
   -- Вчера? Говори же скорѣе, Эсѳирь, что это такое?
   -- Вы помните,-- сказала я:-- счастливый вечеръ, когда мы впервые явились въ Холодный Домъ? Помните, когда Ада пѣла въ темной комнатѣ?
   Мнѣ хотѣлось напомнить ему взглядъ, который онъ тогда бросилъ на меня; и если не ошибаюсь, то желаніе мое исполнилось.
   -- Помните, еще когда...-- сказала я, съ небольшимъ замѣшательствомъ.
   -- Да, да, помню, душа моя,-- сказалъ онъ.-- Пожалуйста, но торопись; говори спокойнѣе.
   -- Ну такъ я вамъ скажу, что Ада и Ричардъ влюблены другъ въ друга. Мало того: они уже признались въ этомъ другъ другу.
   -- Уже?-- воскликнулъ опекунъ мой, сильно изумленный.
   -- Да, признались,-- сказала я.-- И -- сказать ли вамъ правду, мой добрый опекунъ?-- я этого давно ждала.
   -- Какая же польза изъ твоихъ ожиданій?-- сказалъ онъ.
   Минуты двѣ онъ просидѣлъ задумавшись. На лицѣ его безпрестанно играла его всегдашняя добрая и пріятная улыбка. Потомъ онъ сказалъ, что желаетъ видѣть Ричарда и Аду. Когда они пришли, онъ одной рукой обнялъ Аду съ отеческой нѣжностью и обратился къ Ричарду серьезнымъ и въ то же время ласковымъ тономъ.
   -- Рикъ,-- сказалъ онъ:-- я радъ, что пріобрѣлъ твое довѣріе. Я надѣюсь сохранить его. Представляя себѣ наши отношенія, которыя такъ прояснили мою жизнь и надѣлили ее новыми интересами и радостями, я въ то же время представлялъ себѣ, заглядывая въ будущее, возможность, что ты и твоя милая кузина (не пугайся, Ада, не конфузься, душа моя!) пойдете вмѣстѣ по одной дорогѣ въ жизни. Я видѣлъ и вижу многія причины, по которымъ должно желать вашего союза. Но не забудь, Рикъ, я представлялъ себѣ это, заглядывая въ будущее.
   -- Мы тоже, сэръ, основываемъ наше счастье на будущемъ,-- возразилъ Рикъ.
   -- Прекрасно!-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Это весьма благоразумно! Теперь, друзья мои, выслушайте меня. Я бы могъ вамъ сказать, что вы еще не умѣете вполнѣ цѣнить своихъ душевныхъ наклонностей; что, быть можетъ, встрѣтится множество обстоятельствъ, которыя разлучатъ васъ на вѣки; что цѣпь, сплетенная вами изъ цвѣтовъ, можетъ разорваться или обратиться въ цѣпь свинцовую. Но я этого не сдѣлаю. Если суждено этому случиться, то оно само собой случится очень скоро. Я хочу оставаться въ томъ убѣжденіи, что, спустя нѣсколько лѣтъ, любовь ваша другъ къ другу не измѣнится. Все, что я, руководимый этимъ убѣжденіемъ, хочу сказать вамъ, заключается въ томъ, что если чувства ваши перемѣнятся, если вы откроете, что и въ зрѣломъ возрастѣ вы другъ для друга точно такіе же кузены (особенно въ твоей возмужалости, Рикъ! ужъ ты извини меня!), какими были въ ребячествѣ, не стыдитесь быть откровенными со мной: въ этомъ ничего не будетъ необычайнаго или чудовищнаго. Помните, что я для васъ не больше, какъ добрый другъ и дальній родственникъ. Помните, что я не имѣю надъ вами ни малѣйшей власти. Если я не извлекаю изъ нашихъ отношеній никакой пользы, то по крайней мѣрѣ имѣю право желать и надѣяться удержать за собой ваше расположеніе.
   -- Я убѣжденъ, сэръ, за себя,-- сказалъ Ричардъ:-- убѣжденъ и за Аду, что вы имѣете надъ нами обоими весьма сильную власть, укрѣпившую наше уваженіе, признательность и преданность къ вамъ, и что эта власть усиливается съ каждымъ днемъ.
   -- Неоцѣненный кузенъ!-- сказала Ада, склонясь къ нему на плечо:-- я чувствую, что вы замѣнили мнѣ мѣсто отца. Вся любовь, все послушаніе, которыя бы я должна питать къ отцу, вполнѣ передаются вамъ.
   -- Ну, хорошо, хорошо!-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Займемтесь теперь нашими предположеніями. Откроемъ глаза и съ надеждою заглянемъ въ даль. Рикъ, свѣтъ передъ тобою. Какъ ты вступишь въ него, такъ онъ и приметъ тебя это вѣрно, какъ дважды-два -- четыре. Надѣйся на одно только Провидѣніе и на свои усилія. Никогда не раздѣляй ихъ другъ отъ друга. Постоянство въ любви -- вещь превосходная; но она ровно ничего не значитъ безъ постоянства во всякаго рода трудахъ. Еслибъ ты имѣлъ дарованіе всѣхъ великихъ людей прошедшаго и нынѣшняго вѣка, ты ничего не сдѣлаешь путнаго безъ надлежащаго размышленія о предпринятомъ дѣлѣ и безъ особеннаго прилежанія. Если ты увлечешься убѣжденіемъ, что совершенный успѣхъ, въ большихъ дѣлахъ или малыхъ, зависѣлъ или могъ зависѣть, будетъ или можетъ зависѣть отъ фортуны, то разстанься съ этой ложной идеей, или разстанься съ кузиной своей Адой.
   -- Нѣтъ, ужъ я лучше разстанусь съ этой идеей, сэръ,-- сказалъ Ричардъ, съ улыбкой:-- я разстаюсь съ нею, если только принесъ ее сюда (надѣюсь, впрочемъ, что со мной этого не могло и не можетъ быть), и буду пробивать себѣ дорогу къ Адѣ съ надеждою на Провидѣніе и на свои усилія.
   -- Справедливо!-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Если тебѣ не суждено сдѣлать ее счастливой, то зачѣмъ бы ты сталъ преслѣдовать ее?
   -- Я не хотѣлъ бы сдѣлать ее несчастною, даже еслибъ она и не любила меня,-- гордо возразилъ Ричардъ.
   -- Славно сказано!-- воскликнулъ мистеръ Джорндисъ:-- славпо сказано! Итакъ, Ада останется здѣсь, въ своемъ домѣ, со мною. Люби ее, Рикъ, въ своей дѣятельной жизни, столько же, сколько и въ ея домѣ, когда ты посѣтишь его, и все пойдетъ хорошо. Въ противномъ случаѣ все пойдетъ дурно. Вотъ и конецъ моей проповѣди. Я думаю, недурно будетъ, если ты прогуляешься съ Адой.
   Ада съ нѣжностью обняла его. Ричардъ отъ души пожалъ ему руку и вмѣстѣ съ Адой вышелъ изъ комнаты, предварительно бросивъ взглядъ на меня, какъ будто давая этимъ знать, что они будутъ ждать меня. Дверь оставалась отворенною, и мы взорами слѣдили за ними въ то время, какъ они проходили по смежной комнатѣ, ярко освѣщенной лучами полуденнаго солнца, и скрылись въ двери въ отдаленной стѣнѣ ея. Ричардъ, склонивъ голову къ Адѣ, склонившейся къ нему на руку, что-то говорилъ ей съ большимъ жаромъ. Ада смотрѣла ему въ лицо, слушала и кромѣ Ричарда ничего не видѣла. Такъ молоды, такъ прекрасны, такъ полны надежды и блестящихъ ожиданій, они безпечно шли, озаряемые яркими лучами солнца; быть можетъ, въ это же самое времи въ ихь мысляхъ пролетали грядущіе годы, озаренные лучами безпредѣльнаго счастья. Яркій свѣтъ солнца, озарявшій ихъ, былъ случайный. Вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ скрылись они въ тѣни отдаленныхъ дверей, помрачилась и комната, и солнце скрылось за облака.
   -- Правъ ли я, Эсѳирь?-- спросилъ мой опекунъ, когда Ада и Ричардъ совершенно скрылись.
   Тотъ, который былъ такъ добръ, такъ мудръ, спрашиваетъ меня, правъ ли онъ!
   -- Быть можетъ, это обстоятельство доставитъ Рику качество, котораго не достаетъ въ немъ,-- не достаетъ въ сердцѣ, въ которомъ такъ много прекраснаго!-- сказалъ мистеръ Джорндисъ, кивая головой. Я ничего не сказалъ Адѣ, Эсѳирь,-- не сказалъ потому, что она во всякое время имѣетъ при себѣ добраго друга и прекраснаго совѣтника.
   И онъ положилъ руку мнѣ на голову, смотря на меня съ любовью.
   Я не могла скрыть маленькаго волненія, хотя употребила все съ своей стороны, чтобы скрыть его.
   -- Успокойся, мой другъ!-- сказалъ онъ.-- Намъ надо тоже позаботиться, чтобы жизнь нашей маленькой хозяюшки не протекла въ заботахъ за другихъ.
   -- Въ заботахъ? Неоцѣненный опекунъ мой, я считаю себя счастливѣйшимъ созданіемъ въ мірѣ!
   -- Вѣрю этому,-- сказалъ онъ.-- Но, быть можетъ, кто нибудь найдетъ -- о чемъ Эсѳирь никогда и не подумала -- что о маленькой хозяюшкѣ должно помнить болѣе всего на свѣтѣ.
   Я забыла сказать въ своемъ мѣстѣ, что за семейнымъ обѣдомъ въ домѣ мистера Бэджера сидѣлъ джентльменъ. Джентльменъ этотъ былъ врачъ, съ смуглымъ лицомъ. Онъ былъ очень скроменъ, но я находила его очень умнымъ и любезнымъ. По крайней мѣрѣ такъ отозвалась о немъ я Адѣ.
   

XIV. Гордая осанка и изящныя манеры.

   На другой день вечеромъ, Ричардъ разстался съ нами, чтобъ начать новое свое поприще, и, съ чувствомъ безпредѣльной любви къ Адѣ и безпредѣльнаго довѣрія ко мнѣ, поручилъ Аду моему попеченію. Мнѣ трогательно было подумать тогда, а еще трогательнее вспоминать теперь (особливо зная всѣ послѣдующія обстоятельства, которыя мнѣ нужно описать), до какой степени ихъ мысли были заняты мною, даже въ грустныя минуты разлуки. Я входила во всѣ планы ихъ въ настоящемъ и будущемъ. Я должна была писать къ Ричарду разъ въ недѣлю и сообщать ему вѣрныя извѣстія объ Адѣ, которая въ свою очередь должна была писать черезъ день. Я должна получать собственноручныя донесенія Ричарда о его занятіяхъ и успѣхахъ; я должна наблюдать, до какой степени будутъ сохраняться въ немъ рѣшительность и постоянство; мнѣ слѣдовало быть ближайшей подругой Ады въ день ея свадьбы, жить вмѣстѣ съ ними послѣ свадьбы, принять на себя ихъ домохозяйство,-- словомъ, мнѣ предстояло быть счастливой отъ этого дня и навсегда.
   -- А если, выигравъ процессъ, мы разбогатѣемъ, Эсѳирь... Вѣдь мы выиграемъ непремѣнно!-- сказалъ Ричардъ въ заключеніе.
   При этихъ словахъ по лицу Ады пробѣжала легкая тѣнь.
   -- Неоцѣненная Ада,-- сказалъ Ричардъ, послѣ минутнаго молчанія:-- почему же намъ не выиграть?
   -- Было бы лучше, еслибъ тяжба кончилась сейчасъ же, хотя бы мы остались бѣдными,-- сказала Ада.
   -- Ужъ не знаю, право,-- возразилъ Ричардъ:-- можетъ ли она рѣшиться такъ скоро. Она еще ничѣмъ не рѣшилась въ теченіе Богъ знаетъ какого множества лѣтъ.
   -- Къ несчастью, это слишкомъ справедливо,-- сказала Ада.
   -- Во всякомъ случаѣ,-- продолжалъ Ричардъ, отвѣчая скорѣе на взоры Ады, чѣмъ на ея слова:-- во всякомъ случаѣ, милая моя кузина, чѣмъ дольше она тянется, тѣмъ скорѣе должно ждать рѣшенія, какого бы рода оно ни было. Не правду ли я говорю?
   -- Ты знаешь лучше, Ричардъ. Но если мы станемъ надѣяться, я боюсь, что эта надежда сдѣлаетъ насъ несчастными.
   -- Но, моя Ада, вѣдь мы и не надѣемся на это!-- вскричалъ Ричардъ, весело.-- Мы вовсе не знаемъ, въ какой мѣрѣ можно полагаться на нее. Мы только говоримъ, что если тяжба обогатитъ насъ, то намъ не будетъ предстоять законнаго препятствія сдѣлаться богатыми. Верховный Судъ, по торжественному опредѣленію закона, нашъ угрюмый старикъ-опекунъ, и мы вправѣ полагать, что все, чѣмъ онъ награждаетъ насъ, составляетъ наше неотъемлемое достояніе. А согласись, что нѣтъ никакой необходимости находиться въ разладѣ съ нашими нравами.
   -- Конечно, нѣтъ,-- сказала Ада:-- но, мнѣ кажется, лучше было бы забыть все это.
   -- И прекрасно!-- вскричалъ Ричардъ.-- Дѣйствительно, лучше забыть все это. Мы предаемъ все это дѣло совершенному забвенію. Хозяюшка Дорденъ принимаетъ на себя одобряющее личико -- и дѣлу конецъ!
   -- Одобряющее личико хозяюшки Дорденъ,-- сказала я, выглянувъ изъ за сундука, въ который укладывала его книги:-- не было видно, когда вы дали ему это названіе... Впрочемъ, оно дѣйствительно одобряетъ это, и хозяюшка Дорденъ полагаетъ, что лучше этого нельзя поступить.
   Вслѣдствіе этого, Ричардъ еще разъ сказалъ, что дѣлу конецъ, и немедленно началъ, на точно такихъ же шаткихъ основаніяхъ, строить такое множество воздушныхъ замковъ, какого весьма было бы достаточно, чтобы вооружить великую китайскую стѣну. Онъ разстался съ нами въ самомъ пріятномъ расположеніи духа Ада и мы, приготовленныя въ сильной степени ощущать его отсутствіе, повели самую тихую жизнь.
   По пріѣздѣ въ Лондонъ, мы заходили съ мистеромъ Джорндисомъ къ мистриссъ Джеллиби, но, къ нашему несчастью, не застали ея дома. Оказалось, что она уѣзжала куда-то пить чай и брала съ собой миссъ Джеллиби. Кромѣ чаю ихъ ожидалъ значительный запасъ краснорѣчивыхъ спичей и убѣдительныхъ писемъ по предмету воздѣлыванія кофейныхъ плантацій и просвѣщенія туземцевъ колоніи Борріобула-Ха. Само собою разумѣется, все это требовало усиленной дѣятельности съ перомъ и чернилами, и, слѣдственно роль, которую миссъ Джеллиби разыгрывала въ этихъ совѣщаніяхъ, была весьма незавидная.
   Спустя нѣсколько времени, и именно, когда мистриссъ Джеллиби слѣдовало возвратиться въ городъ, мы еще разъ посѣтили ее. Она была въ городѣ, но только не дома. Немедленно послѣ завтрака она отправилась въ отдаленную часть Лондона по африканскому вопросу, возникшему изъ Общества подъ названіемъ Восточно-Лондонской Отрасли Развѣтвленія Пособій. Такъ какъ я не видѣла Пипи въ послѣднее наше посѣщеніе (въ тотъ разъ, когда нигдѣ не могли отыскать его, и когда, по мнѣнію кухарки, онъ, должно быть, бѣгалъ за телѣгой мусорщика),-- я освѣдомилась о немъ и теперь. Устричныя раковины, изъ которыхъ Пипи строилъ домики, находились въ корридорѣ; но его нигдѣ не усматривалось, и, вѣроятно, какъ полагала та же самая кухарка, "онъ убѣжалъ за баранами".
   -- За баранами?-- повторили мы съ нѣкоторымъ изумленіемъ
   -- О, да!-- отвѣчала кухарка.-- Въ торговые дни онъ часто провожаетъ ихъ за городъ и возвращается оттуда въ такомъ положеніи, что и представить невозможно!
   На слѣдующее утро, я сидѣла съ моимъ опекуномъ у окна, а Ада усердно занималась письмомъ,-- безъ сомнѣнія, къ Ричарду,-- когда намъ доложили о приходѣ миссъ Джеллиби. Вслѣдъ за тѣмъ она вошла къ намъ, ведя съ собой Пипи, сдѣлать котораго презентабельнымъ, она употребила большія съ своей стороны усилія. Онъ уже не былъ такимъ замарашкой, хотя грязь слоями лежала въ углахъ его лица и рукъ; его волосы были сильно намочены и не вычесаны щеткой, но приглажены ладонью. Все платье на этомъ миломъ ребенкѣ было или черезчуръ велико для него, или слишкомъ мало. Между прочими изъ его несоотвѣтствующихъ другъ другу украшеній, на немъ была надѣта шляпа съ широкими полями и крошечныя перчатки. Его сапоги пригодились бы, безъ всякаго преувеличенія, пахарю, между тѣмъ какъ ноги его, до такой степени испещренныя царапинами, что представляли собою географическія карты, были обнажены ниже того мѣста, гдѣ очень коротенькіе, толстые панталоны оканчивались двумя наставками совершенно изъ другой матеріи. Недостающее число пуговицъ на его неуклюжей курточкѣ очевидно было заимствовано отъ фракъ мистера Джеллиби. Самые разнообразные образчики швейнаго искусства выглядывали въ тѣхъ мѣстахъ его одежды, гдѣ требовалась необходимая и частая починка. Искусство штопанья я замѣчала и въ костюмѣ миссъ Джеллиби; но, несмотря на то, она удивительно какъ улучшилась въ своей наружности и казалась очень хорошенькою. Она убѣждена была, что маленькій Пипи былъ весьма неудачнымъ предметомъ всѣхъ ея трудовъ, и обнаружила свое убѣжденіе, взглянувъ сначала на него, потомъ на насъ.
   -- О, Боже мой!-- сказалъ мой опекунъ.-- Вѣтеръ дуетъ прямехонько съ востока.
   Ада и я радушно приняли миссъ Джеллиби и представили ее мистеру Джорндису. Сѣвъ на стулъ, она сказала:
   -- Ma свидѣтельствуетъ вамъ почтеніе и надѣется, что вы извините ее: она занимается теперь корректурою плана. На дняхъ она намѣрена выпустить въ свѣтъ пять тысячъ новыхъ циркуляровъ и знаетъ заранѣе, что для васъ интересно слышать это. Одинъ экземпляръ я принесла съ собой. Не угодно ли?
   И вмѣстѣ съ этимъ она довольно угрюмо вручила циркуляръ.
   -- Благодарю васъ,-- сказалъ мой опекунъ:-- премного обязанъ мистриссъ Джеллиби. Ахъ, Боже мой, какой это несноснѣйшій, мучительнѣйшій вѣтеръ!
   Мы занялись маленькимъ Пипи, сняли съ него шляпу, спрашивали его, помнитъ ли онъ насъ, и тому подобное. Сначала Пипи смотрѣлъ исподлобья, но при видѣ пирожнаго сдѣлался развязнѣе и позволилъ себѣ сѣсть ко мнѣ на колѣни, гдѣ онъ спокойно занимался лакомствомъ. Когда мистеръ Джорндисъ удалился во временную Ворчальную, миссъ Джеллиби открыла обычный свой отрывистый разговоръ.
   -- Мы живемъ попрежнему гадко,-- говорила она:-- я не имѣю покоя въ жизни. Разговоръ объ Африкѣ безконеченъ. Мнѣ бы нисколько не было хуже, еслибъ я была чѣмъ нибудь другимъ... пожалуй, хоть, какъ они называютъ человѣкомъ и собратомъ!
   Я хотѣла было сказать ей что-то въ утѣшеніе
   -- О, миссъ Соммерсонъ, это безполезно!-- воскликнула миссъ Джеллиби:-- хотя за ваше доброе вниманіе я отъ души благодарю васъ. Я знаю, какъ со мной обходятся, и потому ваши слова меня не разувѣрятъ. Васъ бы тоже никто не разувѣрилъ, еслибъ съ вами обходились такимъ образомъ. Пипи, поди прочь, поди подъ фортепьяно, играй тамъ въ кошку и мышку.
   -- Не пойду!-- сказалъ Пнпп.
   -- Хорошо же ты, неблагодарный, негодный, жестокій мальчишка!-- возразила миссъ Джеллиби, съ слезами на глазахъ.-- Больше я тебя никогда не стану одѣвать.
   -- Пойду, Кадди, сейчасъ пойду!-- вскричалъ Пипи.
   Дѣйствительно, это былъ такой милый и добрый ребенокъ и до такой степени былъ тронутъ огорченіемъ сестры своей, что тотчасъ же отправился по назначенію.
   -- Кажется, и словъ не стоитъ все это пустое дѣло,-- сказала бѣдная миссъ Джеллиби, въ видѣ извиненія:-- а оно между тѣмъ совсѣмъ утомило меня. Я занималась циркулярами до двухъ часовъ утра. Я до такой степени ненавижу это занятіе, что только отъ одного этого у меня болитъ голова, болитъ такъ сильно, что я рѣшительно ничего не вижу. Взгляните на этого жалкаго, несчастнаго ребенка. Видали ли когда нибудь такое пугало?
   Пипи, къ счастью, не сознававшій недостатковъ въ своей наружности, сидѣлъ на коврѣ позади ножки фортепьяно и спокойно выглядывалъ изъ своей конурки, продолжая ѣсть пирожное.
   -- Я затѣмъ послала его въ другой конецъ комнаты, чтобы онъ не слушалъ нашего разговора. Я этого не хочу,-- замѣтила миссъ Джеллиби, придвигая свой стулъ ближе къ нашимъ.-- Эти шалуны очень понятливы! Я хотѣла сказать вамъ, что дѣла наши идутъ хуже прежняго. Па скоро дѣлается банкротомъ, и тогда ма, я надѣюсь, будетъ совершенно довольна. За это никого больше не слѣдуетъ благодарить, какъ одну только ма.
   Мы выразили надежду, что дѣла мистера Джеллиби не въ такомъ дурномъ положеніи, какъ она полагаетъ.
   -- Безполезная надежда, хотя съ вашей стороны это весьма великодушно,-- возразила миссъ Джеллиби, качая головой.-- Па сказалъ мнѣ, не дальше, какъ вчера поутру (ахъ, онъ ужасно несчастливъ!), что ему не выдержать этого шторма. Да и въ самомъ дѣлѣ удивительно будетъ, если онъ выдержитъ. Когда всѣ наши лавочники присылаютъ къ намъ такую дрянь, какую вздумается имъ, когда прислуга наша дѣлаетъ съ этой дрянью, что хочетъ, когда у меня нѣтъ времени привести все это въ надлежащій порядокъ, когда ма рѣшительно ни о чемъ не заботится, такъ ужъ, право, я не знаю, удастся ли моему на выдержать ужасный штормъ... Признаюсь, будь я на его мѣстѣ, я бы давно убѣжала изъ дому!
   -- Душа моя!-- сказала я, улыбаясь,-- Вашъ папа безъ сомнѣнья, заботится о своемъ семействѣ?
   -- О, да, миссъ Соммерсонъ, у него славное семейство; но доставляетъ ли ему оно утѣшеніе? Его семейство! Это все равно, что векселя, грязь, опустошеніе, шумъ, полеты съ лѣстницы внизъ головой, суматоха и злополучіе! Его безалаберный домъ отъ конца одной недѣли до конца другой представляетъ собою какую-то прачешную, хотя въ ней ничего не стирается.
   Миссъ Джеллиби топнула ногой и утерла глаза.
   -- Консчпо, я сожалѣю на только въ этой мѣрѣ -- сказала она:-- но на ма я такъ сердита, такъ сердита, что не нахожу словъ выразить свой гнѣвъ! Нѣтъ, ужъ я не намѣрена переносить это,-- я рѣшилась. Я не хочу быть рабой во всю мою жизнь, но хочу дождаться поры, когда какой нибудь мистеръ Квэйль предложитъ мнѣ руку. Чудесная вещь, право, быть женой филантропа! Нѣтъ, ужъ извините: я и безъ того вдоволь насмотрѣлась на нихъ!
   Надобно признаться, что и я съ своей стороны не могла удержаться отъ гнѣва на мистриссъ Джеллиби, видя и слыша эту заброшенную дѣвочку и убѣждаясь, какъ много горькой и насмѣшливой истины заключалось въ ея словахъ.
   -- Еслибъ мы не полюбили другъ друга, когда вы останавливались въ нашемъ домѣ,-- продолжала миссъ Джеллиби:-- мнѣ бы стыдно было придти сюда сегодня: я знаю, какой бы смѣшной фигурой показалась я вамъ. Но, пользуясь вашимъ расположеніемъ, я рѣшилась навѣстить васъ, особливо, когда я не надѣюсь увидѣться съ вами при будущемъ пріѣздѣ вашемъ въ Лондонъ.
   Она сказала это такимъ многозначительнымъ тономъ, что Ада и я взглянули другъ на друга, ожидая отъ нея чего-то болѣе.
   -- О, нѣтъ, совсѣмъ не то, что вы думаете!-- сказала миссъ Джеллиби, кивая головкой.-- Впрочемъ, мнѣ кажется, я могу положиться на васъ. Я увѣрена, вы не измѣните мнѣ. Я сговорена.
   -- И неужели въ домѣ никто объ этомъ не знаетъ?-- спросила я.
   -- Ахъ, Боже мой!-- возразила она, скорѣе съ упрекомъ, нежели съ гнѣвомъ.-- Миссъ Соммерсонъ, можетъ ли и быть это иначе? Вы знаете, что такое моя ма; а что касается па, я не хотѣла сказать ему, боясь еще болѣе разсердить его.
   -- Но, душа моя, выйти замужъ безъ его вѣдома и согласія -- развѣ это не можетъ увеличить его несчастіе?-- спросила я.
   -- Нѣтъ,-- сказала миссъ Джеллиби, смягчаясь.-- Надѣюсь, надѣюсь, что нѣтъ. Замужемъ я бы всячески старалась успокоить его и развлечь, когда онъ вздумаетъ навѣстить меня. Ко мнѣ приходилъ бы намъ погостить, приходили бы и другіе,-- словомъ сказать, о нихъ кто нибудь сталъ бы заботиться!
   Въ Кадди было много нѣжнаго чувства. Говоря эти слова она смягчалась болѣе и болѣе и такъ много плакала надъ этой невѣдомой для нея картиной семейнаго счастія, что Пипи въ своемъ уголкѣ подъ фортепьяно былъ сильно растроганъ и опрокинулся на спинку съ горькими слезами. Только тогда могли мы совершенно успокоить его, когда я привела его поцѣловать свою сестру и показала ему, что Кадди смѣется (и дѣйствительно, чтобъ подтвердить мои слова, она смѣялась отъ чистаго сердца). Мы принуждены были позволить ему поочереди ласкать наши подбородки и гладить грязной рученкой наши лица. Наконецъ, когда онъ затихь, мы посадили его на стулъ смотрѣть въ окно, и миссъ Джеллиби, придерживая его за ногу, продолжала свою исповѣдь.
   -- Это началось съ перваго пріѣзда вашего къ намъ въ домъ -- сказала она.
   Весьма натурально, мы спросили ее: какимъ образомъ началось это?
   -- Я чувствовала, что была слишкомъ необразована,-- отвѣчала она:-- и потому рѣшилась, во что бы то ни стало, образовать себя и начала учиться танцовать. Я сказала ма, что мнѣ стыдно за себя, и что я должна учиться танцамъ. Ма взглянула на меня страннымъ своимъ взглядомъ, какъ будто я была внѣ предѣловъ ея зрѣнія; но я уже рѣшилась выучиться танцамъ, и потому отправилась въ танцевальную школу мистера Торвидропъ, на улицѣ Ньюманъ.
   -- И случилось тамъ, душа моя, что...-- начала я.
   -- Да, это случилось тамъ,-- прервала Кадди:-- я сговорена за мистера Торвидропъ. Впрочемъ, надо вамъ сказать, тамъ два мистера Торвидропа: отецъ и сынъ, и сынъ, безъ сомнѣнія, мой Торвидропъ. Я бы ничего не желала больше, какъ только быть получше воспитанной и сдѣлаться для него лучшею женой... я очень, очень люблю его.
   -- Надобно признаться,-- сказала я:-- мнѣ жаль слышать объ этомъ.
   -- Я не знаю, право, почему вамъ должно сожалѣть,-- возразила она съ нѣкоторымъ безпокойствомъ.-- Впрочемъ, какъ хотите, сожалѣйте или нѣтъ, но только я сговорена за мистера Торвидропъ, и онъ меня очень любитъ. Это еще тайна даже съ его стороны, потому что старикъ мистеръ Торвидропъ очень привязанъ къ своему сыну, и впезапное объявленіе о нашей помолвкѣ крайне огорчило бы его и даже причинило бы ему ударъ. Старикъ мистеръ Торвидропъ очень учтивый, очень благородный человѣкъ.
   -- Знаетъ ли объ этомъ его жена?-- спросила Ад
   -- Жена стараго Торвидропа?-- сказала миссъ Джеллиби, выпучивъ глаза.-- У него нѣтъ жены. Онъ вдовецъ.
   Мы были прерваны на этомъ мѣстѣ маленькимъ Пипи. Миссъ Джеллиби, увлеченная предметомъ своего разговора, безпрестанно дергала его за ногу, какъ за снурокъ отъ колокольчика, и притомъ такъ сильно, что страданія бѣднаго ребенка обличились, наконецъ глухимъ, но выразительнымъ стономъ. Пипи обратился ко мнѣ съ умоляющимъ взглядомъ; а такъ какъ я была только слушательницей въ разговорѣ, то взяла на себя трудъ подержать его. Миссъ Джеллиби, поцѣловавъ Пипи и увѣривъ его, что сдѣлала это безъ всякаго умысла, продолжала свое чистосердечное признаніе.
   -- Такъ вотъ въ какомъ положеніи находится дѣло!-- говорила Кадди.-- Если я должна краснѣть за это, то все же думаю, что виновата въ этомъ моя ма. Мы обвѣнчаемся при первой возможности, и тогда я пойду къ отцу въ контору и оттуда напишу объ этомъ къ ма. Это не слишкомъ огорчитъ ее: я вѣдь для нея не больше, какъ перо и чернила. Величайшее утѣшеніе мое заключается въ томъ, что послѣ свадьбы я не услышу больше объ Африкѣ,-- сказала Кадди, со слезами.-- Молодой мистеръ Торвидропъ ненавидитъ ее изъ любви ко мнѣ; а если старый мистерь Торвидропь и знаетъ, что существуетъ такая страна, то этимъ и ограничивается все его знаніе.
   -- Это тотъ самый человѣкъ, который такъ учтивъ и благороденъ?-- сказала я.
   -- Очень благороденъ,-- отвѣчала Кадди.-- Въ этомъ отношеніи онъ настоящій джентльменъ. Онъ извѣстенъ почти всюду за свою прекрасную осанку и изящныя манеры!
   -- Онъ тоже чему нибудь учитъ?-- спросила Ада.
   -- Нѣтъ, особенному онъ ничему не учитъ,-- отвѣчала Кадди.-- Но его осанка -- это просто прелесть!
   Кадди говорила потомъ, съ замѣтной нерѣшимостью, что осталась еще одна вещь, которую бы она хотѣла сообщить намъ, которую мы бы должны знать, и которая, она надѣялась, не могла показаться намъ непріятною. Дѣло въ томъ, что она упрочила знакомство съ миссъ Фляйтъ, съ маленькой, полоумной старушкой; что она часто ходитъ къ ней рано по утрамъ и встрѣчается тамъ съ своимъ возлюбленнымъ, но встрѣчается только на нѣсколько секундъ.
   -- Я хожу туда и въ другое время дня,-- говорила Кадди:-- но Принца тамъ не бываетъ. Молодого мистера Торвидропь зовутъ Принцемъ; мнѣ очень не нравится это имя, но что дѣлать! вѣроятно, онъ не самъ себя назвалъ этимъ именемъ. Старый мистеръ Торвидропъ назвалъ его Принцемъ, въ честь припца-рогента. за осанку и изящныя манеры. Надѣюсь, вы не станете думать обо мнѣ дурно за наши невинныя свиданія въ домѣ миссъ Фляйтъ. Я отъ души люблю бѣдную старушку, да, кажется, и она меня любитъ. Еслибъ вы увидѣли молодого мистера Торвидропа, то, я увѣрена, вы бы стали имѣть о немъ хорошее понятіе; по крайней мѣрѣ, я увѣрена, вы бы не подумали о немъ чего нибудь дурного. Я иду теперь на урокъ. Я не смѣю просить васъ прогуляться со мной, миссъ Соммерсонъ; но если хотите,-- говорила Кадди, дрожащими голосомъ:-- я была бы очень рада, очень рада.
   Случилось такъ, что мы условились съ опекуномъ сходить въ тотъ день къ миссъ Фляйтъ. Мы разсказали ему о нашемъ первомъ визитѣ, и нашъ разсказъ очень заинтересовалъ его; но всегда встрѣчалось какое нибудь обстоятельство, которое мѣшало намъ отправиться туда въ другой разъ. Если я вполнѣ принимала довѣріе, которое, миссъ Джеллиби такъ охотно возлагала на меня, то въ то же время я надѣялась на свое вліяніе, посредствомъ котораго разсчитывала отклонить ее отъ опрометчиваго шага, и потому рѣшила, что Пипи, я и она отправимся въ танцъ-классъ, и послѣ класса встрѣтимъ мистера Джорндиса и Аду въ домѣ миссъ Фляйтъ, имя которой я только теперь впервые узнала. Распоряженіе это сдѣлано было на томъ условіи, что миссъ Джеллиби и Пипи воротятся къ намъ обѣдать. Это условіе, было принято охотно какъ братомъ, такъ и сестрой. Съ помощью булавокъ, мыла, воды и головной щетки, мы принарядили Пипи, и вышли изъ дома, направивъ шаги къ улицѣ Ньюманъ, находившейся въ весьма недальнемъ разстояніи.
   Я нашла, что танцовальная школа была учреждена въ довольно мрачномъ домѣ, въ которомъ окна, освѣщающія лѣстницу, украшены были различными бюстами. Въ томъ же домѣ помѣщались, какъ я узнала по дощечкамъ на дверяхъ, рисовальный учитель, продавецъ каменнаго угля (хотя для помѣщенія его угля во всемъ домѣ не было свободнаго угла) и литографъ. На дощечкѣ, величиной и положеніемъ отличавшейся отъ всѣхъ прочихъ, я прочитала имя: "мистеръ Торвидропъ". Дверь была отворена и зала заставлена большимъ роялемъ, арфой и множествомъ другихъ музыкальныхъ инструментовъ въ футлярахъ; все это передвигаясь съ мѣста на мѣсто и при дневномъ свѣтѣ казалось какимъ-то хламомъ. Миссъ Джеллиби сообщила мнѣ, что школа отдавалась наканунѣ для концерта.
   Мы пошли выше. Это былъ домъ красивый нѣкогда, и именно въ то время, когда на комъ нибудь лежала обязанность поддерживать въ немъ чистоту и свѣжесть, и когда ни на комъ не лежало обязанности курить въ немъ въ теченіе цѣлаго дня. Наконецъ мы вошли въ большую комнату мистера Торвидропа, которая въ отдаленномъ концѣ раздѣлялась на нѣсколько клѣтушекъ и освѣщалась сверху. Это была пустая комната, съ большимъ резонансомъ и съ запахомъ конюшни; вдоль стѣны стояло нѣсколько камышовыхъ стульевъ; самыя стѣны украшались въ симметрическомъ порядкѣ изображеніемъ лиръ, съ небольшими вѣтвями для свѣчей, отъ которыхъ, повидимому, точно такъ же сыпались сальныя капли, какъ сыплются съ другихъ вѣтвей осеннія листья. Нѣсколько дѣвочекъ и дѣвицъ, отъ тринадцати и четырнадцати-лѣтняго до двадцати-двухъ и трехъ-лѣтняго возраста, составляли посреди комнаты неправильную группу. И въ то время, какъ я старалась отыскать между ними ихъ наставника, Кадди сжала мнѣ руку и сказала, съ соблюденіемъ всѣхъ правилъ свѣтскаго этикета:
   -- Миссъ Соммерсонъ, рекомендую вамъ мистера Принца Торвидропъ.
   Я сдѣлала реверансъ маленькому человѣчку ребяческой наружности, съ голубыми глазами, бѣлокурыми, шелковистыми волосами, которые раздѣлялись посрединѣ головы правильнымъ проборомъ и оканчивались кудрями. Подъ лѣвой мышкой онъ держалъ маленькую скрипку, какую я, бывало, видала въ школѣ, гдѣ мы называли ее карманнымъ инструментомъ; въ лѣвой же рукѣ его находился миніатюрный смычокъ. Бальные башмаки его отличались особенно малыми размѣрами. Его манеры до такой степени были невинны, даже, можно сказать, женоподобны, что онѣ не только понравились мнѣ, но произвели на меня въ своемь родѣ замѣчательное впечатлѣніе,-- до такой степени замѣчательное, что я невольнымъ образомъ подумала, что онъ имѣлъ большое сходство съ его матерью, и что его мать или оставалась въ небреженіи, или съ ней обходились очень дурно.
   -- Я считаю за счастье видѣть подругу миссъ Джеллиби,-- сказалъ онъ, дѣлая мнѣ низкій поклонъ.-- Теперь уже прошло назначенное время для начала класса,-- продолжала, онъ съ робкой нѣжностью;-- и я началъ бояться, что миссъ Джеллиби не пожалуетъ сегодня.
   -- Будьте такъ добры, прошу васъ, сэръ,-- сказала я;-- припишите мнѣ эту вину: я задержала мою подругу и за то извиняюсь передъ вами.
   -- О, помилуйте!-- сказалъ мистеръ Торвидропъ.
   -- Пожалуйста,-- продолжала я;-- не позволяйте мнѣ быть виновницей дальнѣйшей остановки.
   Вмѣстѣ съ этимъ извиненіемъ я отошла и сѣла на стулъ между Пипи и старушкой леди, съ угрюмымъ лицомъ, которая присутствовала въ классѣ съ двумя племянницами и крайне была недовольна сапогами Пипи. Принцъ Торвидропъ пробѣжалъ пальцами по струнамъ карманнаго инструмента, и ученицы его заняли свои мѣста. Въ это самое время изъ боковыхъ дверей появился старый мистеръ Торвидропъ въ полномъ блескѣ своего величія.
   Это былъ довольно тучный, пожилыхъ лѣтъ джентльменъ, съ искусственнымъ румянцемъ, искусственными зубами, искусственными бакенбардами и въ парикѣ. Онъ былъ перетянутъ, подбитъ ватой, натянутъ на штрипки, приглаженъ, примазанъ. Шейный платокъ его былъ такъ густо затянутъ (отчего и самые глаза его теряли свой натуральный видъ), его подбородокъ и даже уши до такой степени углублялись въ него, что, казалось, если бы не тугая повязка шеи, то голова его непремѣнно бы упала на грудь или на спину, какъ увядшій цвѣтокъ. Подъ мышкой у него находилась шляпа огромныхъ размѣровъ, которая отъ верхушки къ полямъ замѣтно суживалась; въ рукѣ онъ держалъ пару бѣлыхъ перчатокъ, которыми похлопывалъ по шляпѣ. Онъ остановился въ классѣ и, сосредоточивъ всю свою тяжесть на одной ногѣ и приподнявъ одно плечо, принялъ неподражаемо величавую позу. При немъ находилась трость, находилась лорнетка, находилась табакерка, находились кольца,-- словомъ, при немъ находилось все искусственное, но ничего натуральнаго; онъ не былъ похожъ на юношу, не имѣлъ сходства и съ почтеннымъ старцемъ; онъ не имѣлъ сходства ни съ чѣмъ въ мірѣ, какъ только съ образцомъ прекрасной осанки и изящныхъ манеръ.
   -- Батюшка, у насъ гости -- миссъ Джеллиби и ея подруга миссъ Соммерсонъ.
   -- Миссъ Сомерсонъ,-- сказалъ мистеръ Торвидропъ:-- сдѣлала мнѣ честь своимъ посѣщеніемъ.
   И въ то время, какъ онъ кланялся, сохраняя свое натянутое положеніе, мнѣ показалось, что на бѣлкахъ его глазъ образовались складки.
   -- Мой батюшка,-- сказалъ сынъ, обращаясь ко мнѣ, съ сыновнимъ убѣжденіемъ въ достоинствахъ своего родителя;-- мой батюшка -- человѣкъ весьма замѣчательный. Всѣ восхищаются моимъ родителемъ.
   -- Продолжай, Принцъ, продолжай свои занятія!-- сказалъ мистеръ Торвидропъ, стоя спиной къ камину и съ видомъ нѣжнаго покровительства махая перчаткой.-- Продолжай, дитя мое!
   При этомъ повелѣніи, или, вѣрнѣе, при этомъ милостивомъ разрѣшеніи, урокъ пошелъ своимъ чередомъ. Принцъ Торвидропъ, выплясывая различныя па, отъ времени до времени наигрывалъ на своемъ карманномъ инструментѣ; иногда, стоя, игралъ на фортепьяно; иногда, поправляя учениковъ, напѣвалъ вполголоса мотивы танца; безпрестанно и добросовѣстно выдѣлывалъ съ неповоротливыми каждый прыжокъ и каждую часть фигуры,-- словомъ, онъ минуты не оставался въ покоѣ. Блистательный родитель его во все это время ничего больше не дѣлалъ, какъ только грѣлся у камина, и представлялъ собою образецъ прекрасной осанки и изящныхъ манеръ.
   -- Да онъ ничего больше и не дѣлаетъ,-- сказала старушка леди съ угрюмымъ лицомъ.-- И послѣ этого неужли вы повѣрите, что на дверяхъ выставлено его имя, а не кого нибудь другого?
   -- Но вѣдь и сынъ его носитъ то же самое имя,-- сказала я.
   -- Помилуйте, да еслибъ только можно было, онъ бы вовсе не позволилъ сыну носить какое нибудь имя!-- возразила старушка.-- Взгляните на платье сына. (И дѣйствительно, оно было очень незатѣйливо -- мѣстами изношено, мѣстами даже оборвано) и взгляните вы на отца: вѣдь на немъ совершенно все съ иголочки; а почему? потому, что у него, видите, прекрасная осанка! Я бы ему показала осанку! Я бы его сослала съ этой осанкой въ Ботани-Бей.
   Любопытство подстрекало меня узнать что нибудь болѣе объ этой особѣ.
   Я спросила:
   -- Не даетъ ли онъ теперь уроковъ прекрасной осанки?
   -- Куда ему!-- рѣзко отвѣчала старушка.
   Послѣ минутнаго размышленія, я намекнула, что, быть можетъ, онъ даетъ уроки фехтовальнаго искусства?
   -- Да онъ самъ ровно ничего не смыслитъ въ этомъ,-- отвѣчала старушка.
   Я посмотрѣла съ удивленіемъ и любопытствомъ узнать еще болѣе. Старушка, болѣе и болѣе воспламеняясь гнѣвомъ противъ образца прекрасной осанки, распространилась по поводу этого предмета и сообщила мнѣ нѣсколько подробностей о карьерѣ мистера Торвидропа-старшаго, съ горячими увѣреніями, что съ ея стороны все это высказано было въ самой умѣренной степени, безъ всякаго преувеличенія.
   Не занимаясь въ жизни рѣвштельно ничѣмъ, кромѣ усовершенствованія своей прекрасной осанки и изящныхъ манеръ, онъ женился на кроткой учительницѣ танцованья съ посредственнымъ образованіемъ и, для поддержанія тѣхъ расходовъ, которые неизбѣжны были при его положони въ обществѣ, замучилъ несчастную жену свою до смерти, или, вѣрнѣе сказать, принуждалъ ее заниматься своей профессіей до такой степени, что, изнуренная, она сошла въ могилу. Чтобы обнаружить свою осанку передъ лучшими образцами и постоянно имѣть передъ собой лучшіе образцы, онъ считалъ необходимымъ посѣщать всѣ публичныя мѣста, куда собирается фешенебельный и праздный кругъ; считалъ за нужное въ фешенебельные сезоны показываться въ Брайтонѣ и другихъ мѣстахъ и вообще вести самую безпечную жизнь, въ платьѣ, сшитомъ по послѣднему фасону. Чтобъ доставить ему средства исполнять всѣ свои прихоти, преданная жена-танцмейстерша трудилась и работала и, быть можетъ, трудилось бы и работала теперь, еслибъ только достало силъ ея на столь долгое время.
   Сущность этого разсказа состояла въ томъ, что, несмотря на самолюбіе мужа, поглощавшее всѣ другія чувства, его жена, находясь подъ обаяніемъ его прекрасной осанки, до послѣдней минуты своей жизни вѣрила въ его прекрасныя качества и на смертномъ одрѣ, въ самыхъ трогательныхъ выраженіяхъ, поручила его сыну, какъ существу, имѣвшему полное право на родительскую любовь, и на котораго родитель, въ свою очередь, никогда не могъ бы смотрѣть съ излишней гордостію и равнодушіемъ. Сынъ, наслѣдовалъ убѣжденіе и довѣріе своей матери и имѣя всегда передъ собой образецъ прекрасной осанки, дожилъ до тридцатилѣтняго возраста, работалъ за отца по двѣнадцати часовъ въ день и съ особеннымъ подобострастіемъ смотрѣлъ на него, какъ на существо, выходившее изъ разряда обыкновенныхъ смертныхъ.
   -- И посмотрите, какъ онъ важничаетъ!-- говорила моя сосѣдка, съ безмолвнымъ негодованіемъ кивая головой на стараго мистера Торвидропа, который въ эту минуту натягивалъ узкія перчатки и, разумѣется, вовсе не подозрѣвалъ, какія чувства онъ внушалъ почтенной леди.-- Воображаетъ себѣ, что онъ рѣшительно аристократъ! Онъ такъ снисходительно ласковъ къ своему сыну, котораго такъ отлично надуваетъ, что, право, другой сочтетъ его за отличнаго отца! Гм! я бы сейчасъ укусила его!-- сказала старушка, осматривая его съ ногъ до головы, съ видомъ безпредѣльнаго негодованія.
   Въ душѣ я не могла удержаться отъ смѣха, хотя и слушала разсказъ старой леди съ чувствомъ искренняго участія. Имѣя передъ глазами отца и сына, трудно было сомнѣваться въ справедливости ея словъ. Какое бы могла я сдѣлать заключеніе о нихъ безъ разсказа сосѣдки, или какое бы могла я сдѣлать заключеніе о разсказѣ сосѣдки безъ нихъ,-- право, я не умѣю сказать. Во всемъ, что заставляло меня убѣждаться, не проглядывало ни малѣйшей несообразности.
   Мои глаза все еще перебѣгали отъ молодого мистера Торвидропа, такъ усердно работавшаго, на стараго мистера Торвидропа, такъ прекрасно державшаго себя, когда послѣдній величаво подошелъ ко мнѣ и вступилъ въ разговоръ.
   Онъ прежде всего спросилъ меня, сообщаю ли я очарованіе и блескъ столицѣ Британіи, проживая въ ней? Разумѣется, я не сочла нужнымъ высказать ему совершенное свое убѣжденіе въ противномъ, но просто отвѣчала ему, гдѣ находилась наша квартира.
   -- Такая прекрасная и образованная леди,-- сказалъ онъ, цѣлуя свою правую перчатку и потомъ указавъ на собраніе учащихся:-- вѣроятно будетъ смотрѣть снисходительнымъ окомъ на здѣшніе недостатки. Съ своей стороны, мы дѣлаемъ все, чтобы полировать молодыхъ людей,-- полировать и полировать!
   Онъ сѣлъ подлѣ меня, употребивъ нѣкоторыя усилія для сохраненія позы величаваго образца, изображеніе котораго висѣло надъ диваномъ. И дѣйствительно, онъ какъ нельзя болѣе былъ похожъ на него.
   -- Полировать молодыхъ людей,-- полировать и полировать!-- повторилъ онъ, взявъ щепотку табаку и нѣжно отряхая пальцы. Но въ настоящее время мы... если позволено мнѣ будетъ выразиться такъ передъ особой, которая одарена всѣми совершенствами отъ природы и искусства,-- и при этомъ мистеръ Торвидропъ, приподнявъ плечо, поклонился, чего, повидимому, не могъ исполнить безъ того, чтобъ не вздернуть бровей кверху и не прищуритъ глазъ... въ настоящее время мы совсѣмъ не то, чѣмъ бы слѣдовало быть намъ въ отношеніи къ прекрасной осанкѣ и изящнымъ манерамъ.
   -- Неужели, сэръ?-- сказала я.
   -- Мы совсѣмъ переродились,-- возразилъ онъ, кивая головой, но это киванье въ его галсухѣ не могло быть слишкомъ размашисто.-- Прозаическій вѣкъ неблагопріятенъ для прекрасной осанки. Онъ развиваетъ вульгарность. Можетъ статься, я говорю это съ маленькимъ пристрастіемъ. Мнѣ бы, можетъ быть, но слѣдовало говорить, что вотъ уже нѣсколько лѣтъ меня называли джентльменомъ Торвидропъ, не слѣдовало бы говорить, что Его Высочество Принцъ-Регентъ, возвращаясь изъ Брайтонскаго павильона (о какое чудное зданіе!) и замѣтивъ, съ какой граціей приподнималъ я шляпу, удостоилъ меня величайшей почести, спросивъ обо мнѣ: "Кто это такой? Почему я не знаю его? Почему не имѣетъ онъ доходу въ тридцать тысячъ фунтовъ стерлинговъ?" Впрочемъ, это маленькое событіе, обратившееся въ анекдотъ -- обыкновенная участь, сударыня, всѣхъ подобныхъ событій -- и теперь еще повторяется, при нѣкоторыхъ случаяхъ, между людьми высокаго сословія.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?-- сказала я.-- И мистеръ Торвидропъ подтвердилъ слова свои величавымъ поклономъ съ приподыманіемъ плеча.
   -- Вотъ только между этими людьми и сохранилось въ нѣкоторой степени то, что называемъ мы прекрасной осанкой и изящными манерами,-- прибавилъ онъ.-- Англія -- увы! бѣдное мое отечество! весьма замѣтно переродилась; она перерождается съ каждымъ днемъ. Въ ней уже очень, очень немного осталось джентльменовъ. Да, насъ очень немного. Я предвижу, что насъ смѣнитъ поколѣніе... ткачей!
   -- Надобно полагать, однако, что здѣсь, въ вашемъ домѣ, поколѣніе джентльменовъ останется непрерываемымъ,-- сказала я.
   -- Вы слишкомъ добры, сударыня,-- отвѣчалъ образецъ джентльменовъ, съ поклономъ, сопровождаемымъ улыбкой и приподнятіемъ плеча.-- Вы льстите мнѣ, сударыня. Но нѣтъ... нѣтъ! Я еще до сихъ поръ не могъ внушить моему сыну этой прекрасной частицы его искусства. Избави небо, чтобы я рѣшился унизить достоинства моего любезнаго сына, но все же скажу вамъ по правдѣ, у него нѣтъ прекрасной осанки, въ немъ нѣтъ изящныхъ манеръ!
   -- Однако, онъ, кажется, превосходный учитель,-- замѣтила я.
   -- Такъ точно, сударыня: онъ учитель превосходный. Все, что можно пріобрѣсть, онъ пріобрѣлъ. Все, что можно передать, онъ можетъ передать. Но есть вещи... при этомъ онъ взялъ другую щепотку табаку и сдѣлалъ поклонъ, какъ будто желая сказать, напримѣръ: вотъ какъ эта вещь!
   Я устремила свой взоръ къ срединѣ комнаты, гдѣ обожатель миссъ Джеллиби, занимаясь въ это время отдѣльно съ каждой ученицей, трудился сильнѣе прежняго.
   -- Мой милый сынъ,-- произнесъ мистеръ Торвидропъ, поправляя галстухъ.
   -- Вашъ сынъ неутомимъ,-- сказала я.
   -- Такой отзывъ для меня награда,-- сказалъ мистеръ Торвидропъ.-- Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, онъ, дѣйствительно, пошелъ по стопамъ покойной матери. Это было преданное созданіе. Но женщины,-- дивныя женщины!-- прибавилъ мистеръ Торвидропъ, съ такой вычурностью, которая мнѣ крайне не понравилась: -- вы созданія непостижимыя!
   Я встала и подошла къ миссъ Джеллиби, которая въ то время падѣвала шляпку. Время, опредѣленное для урока, миновало, и миновало давно, а потому началось общее надѣваніе шляпокъ. Когда, миссъ Джеллиби и ея нареченный находили случай объясняться другъ съ другомъ и влюбляться другъ въ друга, я не знаю. Знаю только, что при этомъ случаѣ имъ не удалось обмѣняться словомъ.
   -- Милый мой, знаешь ли, который часъ?-- благосклоннымъ тономъ спросилъ мистеръ Торвидропъ своего сына.
   -- Нѣтъ, батюшка, не знаю.-- У сына не было часовъ, а у отца были хорошенькіе золотые. Онъ вынулъ ихъ изъ кармана съ такимъ видомъ, который бы послужилъ примѣромъ человѣческому роду -- Два часа, мой сынъ; не забудь, что въ три тебѣ предстоитъ урокъ въ Кенсингтонѣ.
   -- Не безпокойтесь, батюшка, я еще успѣю,-- сказалъ Принцъ.-- Я пообѣдаю на скорую руку и отправлюсь.
   -- Все же, мой сынъ, не мѣшаетъ поторопиться. На столѣ стоитъ холодная баранина -- покушай на здоровье.
   -- Благодарю васъ, батюшка..-- Вы уже уходите?
   -- Да, мой другъ. Я полагаю, что мнѣ, по обыкновенію, должно показаться въ городѣ,-- сказалъ мистеръ Торвидропъ, прищуривъ глаза и приподнявъ плечи, въ знакъ скромнаго сознанія своего достоинства.
   -- Я бы совѣтовалъ вамъ съ комфортомъ пообѣдать гдѣ нибудь.
   -- Я и самъ думаю объ этомъ. Я полагаю, что отобѣдаю во французскомъ ресторанѣ -- Оперной Колоннадѣ...
   -- Вотъ это прекрасно! До свиданія, батюшка!
   -- До свиданія, мой сынъ, Господь надъ тобой!
   Мистеръ Торвидропъ сказалъ это съ отеческою нѣжностью и благочестіемъ, повидимому, какъ нельзя сильнѣе подѣйствовавшими на сына, который, разлучаясь съ отцомъ, до такой степени былъ доволенъ имъ, до такой степени почтителенъ къ нему, до такой степени гордился имъ, что въ эту минуту я была почти убѣждена, что безусловная преданность и почтительность къ старшимъ должны стоять въ главѣ всѣхъ обязанностей молодого человѣка. Нѣсколько минутъ, употребленныхъ Принцемъ на прощанье съ нами (и въ особенности съ одной изъ насъ), еще сильнѣе увеличило во мнѣ пріятное впечатлѣніе въ пользу его, можно сказать, дѣтскаго характера. Въ то время, какъ онъ укладывалъ въ карманъ свою миніатюрную скрипку, а вмѣстѣ съ ней и громадное желаніе остаться съ Кадди еще на нѣсколько секундъ, я чувствовала къ нему искреннее расположеніе и состраданіе. Въ пріятномъ настроеніи духа онъ отправился сначала къ холодной баранинѣ, а потомъ на урокъ въ Кенсингтонъ, тогда какъ все это едва ли не болѣе заставляло меня сердиться на отца, чѣмъ на угрюмую леди.
   Отецъ отворилъ намъ дверь и поклонился такъ величаво, что, признаюсь, онъ вполнѣ оправдывалъ собственное свое мнѣніе о своемъ высокомъ достоинствѣ и значеніи въ свѣтѣ, и въ то же время доказалъ, что онъ вполнѣ заимствовалъ и усвоилъ всѣ изящныя манеры отъ своего блестящаго патрона. Точно съ тою же ловкостью и вѣжливостью онъ проводилъ насъ черезъ улицу, отправляясь въ аристократическую часть города, гдѣ намѣренъ былъ показаться между весьма ограниченнымъ числомъ оставшихся джентльменовъ. Съ теченіе нѣсколькихъ минутъ я до такой степени углубилась въ размышленія о видѣнномъ мною въ улицѣ Ньюманъ, что совершенно не могла разговаривать съ Кадди, не могла даже сосредоточить своего вниманія надъ тѣмъ, о чемъ она говорила со мной. А думала и передумывала о томъ, неужли есть и въ самомъ дѣлѣ или бывали когда нибудь джентльмены, которые, не имѣя даже танцовальной профессіи, жили чужими трудами и пріобрѣли нѣкоторую извѣстность собственно за свою прекрасную осанку и изящныя манеры? Это размышленіе сдѣлалось, наконецъ, такъ запутанно и допускало возможность существованія такого множества джентльменовъ, подобныхъ мистеру Торвидропъ, что я сказала самой себѣ: "Эсѳирь, выкинь это изъ головы и будь внимательна къ Кадди". Я такъ и сдѣлала, и мы до самаго Линкольнъ-Ина безъ умолку говорили другъ съ другомъ.
   Кадди между прочимъ сообщила мнѣ, что воспитаніе ея возлюбленнаго оставлено было въ такомъ небреженіи, что не всегда легко можно прочитывать его записки. Она говорила, что было бы гораздо лучше, еслибъ онъ заботился больше о правописаніи и меньше употреблялъ старанія на наружную отдѣлку своихъ писемъ, что онъ вставлялъ въ слова такое множество буквъ, что иногда онѣ совершенно теряли свою національную наружность. "Конечно, я увѣрена, онъ дѣлаетъ это съ добрымъ намѣреніемъ -- замѣчала Кадди -- но бѣдняжка совсѣмъ не замѣчаетъ, какъ мало пользы отъ того!" Кадди послѣ того старалась доказать мнѣ, что нельзя ожидать отъ него образованія, когда онъ всю свою жизнь провелъ въ танцклассѣ и ничего больше не дѣлалъ, какъ только учился и трудился, трудился и училъ, и утромъ, и въ полдень, и вечеромъ! Да, впрочемъ, бѣда не велика! Она ручается, что сумѣетъ писать письма и за себя и за него, и что для него гораздо лучше быть любезнымъ, нежели ученымъ. "Да къ тому же и сама я не такъ образована, чтобы быть черезчуръ взыскательной,-- говорила Кадди.-- Я увѣрена, что сама ровно ничего не знаю, и за это, конечно, должна благодарить мою мама!"
   -- Есть еще одна вещь, которую мнѣ бы хотѣлось сообщить вамъ, пока мы однѣ,-- продолжала Кадди.-- Я не хотѣла сказать вамъ объ этомъ, миссъ Соммерсонъ, прежде, чѣмъ вы сами не увидите Принца. Вы вѣдь знаете, что такое нашъ домъ и наше хозяйство. Въ нашемъ домѣ безполезно было бы заняться пріобрѣтеніемъ свѣдѣній, которыя очень не мѣшаетъ имѣть женѣ Принца. Мы живемъ въ такой суматохѣ, что подобное предпріятіе совершенно невозможно, и я, принимаясь за него, каждый разъ упадала духомъ болѣе и болѣе. Поэтому я пріобрѣтаю маленькій навыкъ къ хозяйству -- какъ вы думаете отъ кого?-- отъ бѣдной миссъ Фляйтъ. Рано по утрамъ, я помогаю ей прибирать ее комнату, чистить клѣтки для ея птичекъ, приготовлять ей чашку кофе (до этого я, право, не умѣла и взяться за это), и я научилась приготовлять его такъ отлично, что Принцъ говоритъ, будто бы лучше этого кофе онъ никогда не пивалъ, и что такимъ кофе остался бы доволенъ даже и отецъ его, который въ этомъ отношеніи весьма разборчивъ. Я умѣю теперь приготовлять незатѣйливые пуддинги, умѣю купить кусокъ баранины, чаю, сахару, масла, и сдѣлать нѣкоторыя другія хозяйственныя распоряженія. Я не умѣю иголки взять въ руки, сказала Кадди, бросивъ взглядъ на заплатки курточки Пипи:-- но со временемъ надѣюсь усовершенствовать себя въ этомъ. Замѣчательно, что съ тѣхъ поръ, какъ сдѣлалась я нареченной Принца, съ тѣхъ поръ, какъ стала заниматься всѣмъ этимъ, я чувствую себя въ лучшемъ расположеніи духа и какъ-то охотнѣе прощаю моей ма. Сегодня утромъ мнѣ стало немного досадно и обидно, когда увидѣла васъ и миссъ Клэръ такими нарядными и такими хорошенькими,-- мнѣ стало стыдно и за Пипи и за себя; но при всемъ томъ, мнѣ кажется, что нравъ мой сдѣлался лучше прежняго, и что я болѣе прежняго готова прощать моей ма.
   Бѣдная дѣвочка, такъ много употреблявшая усилій для своего образованія, говорила это отъ чистаго сердца и трогала мое сердце.
   -- Милая Кадди,-- сказала я:-- я начинаю любить тебя, и, надѣюсь, современемъ мы будемъ друзьями.
   -- О, неужели?-- воскликнула Кадди:-- это было бы для меня величайшимъ счастіемъ!
   -- Кадди, душа моя,-- сказала я:-- будемъ друзьями съ этой минуты, станемъ говорить какъ можно чаще объ этихъ вещахъ и прокладывать прямую дорогу къ твоему благополучію.
   Кадди была въ восторгѣ. Чтобъ утѣшить и ободрить ее, я высказала ей по своему все, что могла,-- и въ тотъ день, мнѣ кажется, я не сдѣлала бы ни одного возраженія мистеру Торвидропу, изъ одного только искренняго желанія счастія его будущей невѣсткѣ.
   Между тѣмъ мы подошли къ дому мистера Крука, котораго парадная дверь была отворена. Надъ дверью приклеснь былъ билеть, объявлявшій объ отдачѣ въ наемъ комнаты во второмъ этажѣ. Это обстоятельство побудило Кадди сообщить мнѣ о скоропостижной смерти въ домѣ Крука и о слѣдствіи по поводу такого происшествія, и что миссъ Фляйтъ была больна при этомъ случаѣ отъ сильнаго испуга. Дверь и окно опустѣлой комнаты были открыты, и мы заглянули въ нее. Это была комната съ тѣмъ мрачнымъ входомъ, на который миссъ Фляйтъ обратила мое вниманіе при первомъ нашемъ посѣщеніи. Уныло и пустынно было это мѣсто! Мрачное, печальное мѣсто, производившее, во мнѣ какое-то странное ощущеніе унынія и даже ужаса.
   -- Вы поблѣднѣли,-- сказала Кадди, когда мы вышли изъ нея:-- вы озябли!
   И дѣйствительно, я чувствовала, что въ этой комнатѣ меня овѣвало могильнымъ холодомъ.
   Разговаривая по дорогѣ, мы шли медленно, и потому опекунъ мой и Ада пришли сюда ранѣе насъ и уже давно сидѣли въ комнаткѣ миссъ Фляйтъ. Они любовались птичками, между тѣмъ какъ медикъ, который взялъ трудъ на себя со вссю заботливостью и состраданіемъ лечить миссъ Фляйтъ, весело разговаривалъ съ ней подлѣ камина.
   -- Я кончилъ свой визитъ,-- сказалъ онъ, отходя отъ камина.-- Миссъ Фляйтъ гораздо лучше, и завтра ей можно будетъ отправиться въ присутствіе, если ей непремѣнно того хочется.-- Я понимаю, черезъ болѣзнь свою она многое теряетъ тамъ.
   Миссъ Фляйтъ приняла этотъ комплиментъ съ удовольствіемъ и сдѣлала намъ общій книксенъ.
   -- Второе посѣщеніе отъ всей опеки мистера Джорндиса приноситъ мнѣ болтшую честь,-- сказала она.-- За особенное счастіе вмѣняю себѣ принять Джорндиса изъ Холоднаго Дома въ моемъ смиренномъ пріютѣ (при этомъ особенный книксенъ мистеру Джорндису). Фицъ-Джорндисъ, душа моя, еще разъ здравствуйте!
   Это имя относилось къ Кадди, и миссъ Фляйтъ, кажется, иначе не звала ее.
   -- А что, она была очень нездорова?-- спросилъ мистеръ Джорндись джентльмена, котораго мы застали въ совѣщаніи съ миссъ Фляйтъ.
   -- Рѣшительно больна, очень, очень нездорова!-- сказала она, серьезнымъ тономъ и съ нѣкоторою таинственностію.-- Особенной боли не чувствовала, но, знаете, этакое безпокойство! Я страдала не столько тѣломъ, сколько нервами... да, нервами! Знаете ли,-- продолжала она, понизивъ голосъ и дрожа всѣмъ тѣломъ:-- вѣдь здѣсь была смерть. Въ этомъ домѣ былъ ядъ. А такія ужасныя вещи сильно дѣйствуютъ на весь мой организмъ. Это испугало меня. Одинъ только мистеръ Вудкортъ знаетъ, какъ сильно была я перепугана. Рекомендую вамъ, это мой врачъ, мистеръ Вудкортъ (съ особенной важностью)! Это опека Джорндиса, это самъ Джорндисъ изъ Холоднаго Дома, а это Фицъ-Джорндисъ!
   -- Миссъ Фляйтъ,-- сказалъ мистеръ Вудкортъ, такимъ серьезнымъ тономъ, какъ будто онъ говорилъ прямо ей, хотя слова его и относились къ намъ, и въ тоже время нѣжно взялъ ее за руку:-- миссъ Фляйтъ описываетъ свой недугъ съ свойственною ей аккуратностію. Она была разстроена происшествіемъ въ здѣшнемъ домѣ,-- происшествіемъ, которое бы встревожило и болѣе твердую особу; разстройство ея перешло въ довольно опасную болѣзнь. Она привела меня сюда при первой тревогѣ въ домѣ; но уже было слишкомъ поздно, чтобъ оказать съ моей стороны какую-нибудь пользу несчастному. За эту неудачу я вознаградилъ себя тѣмъ, что былъ хоть немного, но полезенъ ей.
   -- Это великодушнѣйшій медикъ изъ всѣхъ медиковъ,-- прошептала мнѣ миссъ Фллйтъ.-- Я ожидаю рѣшенія суда, то есть я жду дня страшнаго суда, и тогда передамъ ему все мое достояніе.
   -- Дня черезъ два,-- сказалъ мистеръ Вудкортъ, посматривая на старушку съ наблюдательной улыбкой:-- дня черезъ два, безъ сомнѣнія, она будетъ по прежнему здорова. Слышали вы объ ея особенномъ счастіи?
   -- О моемъ самомъ необыкновенномъ счастіи!-- подхватила, миссъ Фляйть, и лицо ея озарилось самодовольной улыбкой.-- Я увѣрена, душа моя, вы никогда и ничего подобнаго не слышали. Каждую субботу, сладкорѣчивый Кэнджъ, или Гуппи, писецъ сладкорѣчиваго Кэнджа, кладетъ мнѣ въ руку сверточекъ шиллинговъ. Да, шиллинговъ, увѣряю васъ! И каждый разъ въ этомъ сверточкѣ оказывается одно и то же число шиллинговъ. Всякій разъ приходится по шиллингу на каждый день въ недѣлѣ. Теперь вы знаете! И какъ кстати, не правда ли? очень кстати! А что вы скажете, откуда являются эти сверточки? Это весьма важный вопросъ. Очень естественно. Сказать ли вамъ, что я думаю объ этомъ? Я думаю,-- говорила миссъ Фляйтъ, отступивъ назадъ, съ весьма проницательнымъ взглядомъ и грозя пальцемъ весьма выразительно: -- я думаю, что ихъ посылаетъ великій канцлеръ, который убѣдился наконецъ въ медленномъ вскрытіи великой печати (а она давно-давно уже вскрывается). Это будетъ продолжаться, пока не кончится мое дѣло. Вѣдь, не правда ли, что это весьма правдоподобно? Однако, какъ хотите, но онъ черезчуръ ужъ тянетъ человѣческую жизнь -- это верхъ деликатности! Присутствуя въ Верховномъ Судѣ... а я присутствую тамъ, съ моими документами, очень аккуратно... я обвиняла его въ томъ, и онъ почти признался. Я это заключаю потому, что когда улыбнусь ему съ своей скамейки, онъ мнѣ тоже улыбнется. Однако, какъ вамъ угодно, а это ужъ мое особенное счастье, не правда ли? Фицъ-Джорндисъ откладываетъ эти денежки съ величайшей для меня выгодой. О, увѣряю васъ, съ величайшей выгодой!
   Я поздравляла ее съ этимъ счастливымъ приращеніемъ ея доходовъ и пожелала, чтобъ оно надолго продолжалось. Я не старалась отгадать, откуда проистекалъ этотъ источникъ, не удивлялась такому замѣчательному великодушію. Опекунъ мой стоялъ передо мной, разсматривая птичекъ, и я знала, о чемъ онъ думалъ въ это время.
   -- Скажите, ма'мъ, какъ вы называете своихъ птичекъ?-- спросилъ онъ своимъ пріятнымъ голосомъ.-- Не имѣютъ ли онѣ какихъ-нибудь особенныхъ названій?
   -- Въ этомъ случаѣ я могу отвѣчать за миссъ Фляйтъ, что у каждой изъ нихъ есть свое имя,-- сказала я.-- Миссъ Фляйтъ обѣщала намъ сказать эти имена. Ада, вѣроятно, помнить это обѣщаніе?
   Ада помнила очень хорошо.
   -- Неужели я и въ самомъ дѣлѣ обѣщала?-- сказала миссъ Фляйтъ.-- Однако, кто это стоитъ у моихъ дверей? Крукъ, зачѣмъ вы подслушиваете у дверей?
   Старикъ Крукъ, хозяинъ дома, распахнувъ дверь, очутился въ комнатѣ съ мѣховой своей шапкой въ рукѣ и своей кошкой позади, у самыхъ ногъ.
   -- Я вовсе не подслушивалъ, миссъ Фляйтъ,-- сказалъ Крукъ.-- Я только что хотѣлъ стукнуть въ вашу дверь, вотъ этимя косточками, а вы и крикнули.
   -- Прогоните вашу кошку. Вонъ ее отсюда!-- сердито воскликнула старушка.
   -- Ба! ба! Тутъ нѣтъ никакой опасности, господа,-- сказалъ мистеръ Крукъ, медленно и проницательно останавливая взглядъ свой на каждомъ изъ насъ поодиночкѣ:-- моя кошка не тронетъ птичекъ, если я не прикажу.
   -- Пожалуйста, извините вы моего домовладѣльца,-- сказала старушка, обнаруживая свое достоинство.-- Онъ, вѣдь, того... сумасшедшій.-- Чего же вы хотите, Крукъ, когда у меня гости?
   -- Ха, ха! Вѣдь вы знаете, что я лордъ-канцлеръ.
   -- Знаю,-- возразила миссъ Фляйтъ.-- Что же изъ этого слѣдуетъ?
   -- Какъ что?-- сказалъ старикъ, съ какимъ-то клокотаньемъ въ горлѣ.-- Для лорда-канцлера не быть знакомымъ съ Джорндисомъ было бы очень странно и смѣшно... не правда ли, миссъ Фляйтъ? Неужели я не смѣлъ позволить себѣ маленькую вольность? Вашъ покорнѣйшій слуга, сэръ. Я не хуже вашего, сэръ, знаю тяжбу Джорндисъ и Джорндисъ. Я знавалъ, сэръ, стараго сквайра Тома, но васъ ни разу не видалъ, не встрѣчалъ даже и въ судѣ, хотя, въ теченіе года, я таки частенько тамъ бываю.
   -- Я никогда не бываю тамъ,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ (и дѣйствительно, онъ ни подъ какимъ видомъ не заглядывалъ туда):-- я скорѣе соглашусь ходить куда-нибудь въ другое мѣсто.
   -- Неужели?-- возразилъ Крукъ, оскаливъ зубы.-- Вы, кажется, черезчуръ ужъ строги къ моему благородному и ученому собрату; впрочемъ, и то надобно и сказать, въ каждомъ Джорндисѣ это чувство весьма натурально. Пуганая ворона куста боится, сэръ! Вы любуетесь, мистеръ Джорндисъ, птичками моей постоялицы?
   Старикъ мало-по-малу входилъ въ комнату, пока не прикоснулся къ локтю моего опекуна, и пристально взглянулъ въ глаза его въ свои очки.
   -- Странная вещь, сэръ: она никому не говоритъ, какъ зовутъ этихъ птичекъ, а между тѣмъ каждая изъ нихъ имѣетъ свое имя.
   Эти слова были сказапы шопотомъ.
   -- Фляйтъ, можно сдѣлать перекличку имъ?-- спросилъ онъ вслухъ, подмигивая намъ и указывая на нее, въ то время, какъ она отвернулась отъ насъ, какъ будто затѣмъ, чтобъ поправить огонь въ каминѣ.
   -- Какъ хочешь,-- отвѣчала она сердито.
   Старикъ, бросивъ на насъ другой проницательный взглядъ, взглянулъ на клѣтки и прочиталъ слѣдующій списокъ:
   "Надежда, Радость, Юность, Тишина, Покой, Жизнь, Пыль, Прахъ, Расточительность, Нужда, Раззореніе, Отчаяніе, Сумасшествіе, Смерть, Хитрость, Глупость, Слова, Парики, Лохмотья, Пергаментъ, Грабежъ, Первенство, Жаргонъ, Окорокъ, и Шпинатъ".
   -- Вотъ вамъ и вся коллекція,-- сказалъ старикъ.-- Всѣ онѣ заперты по клѣткамъ моимъ благороднымъ и ученымъ собратомъ.
   -- Какой рѣзкій вѣтеръ!-- произнесъ мой опекунъ.
   -- Когда мой благородный и ученый собратъ рѣшитъ дѣло миссъ Фляйтъ, ихъ всѣхъ выпустятъ на волю,-- сказалъ Крукъ, снова подмигивая намъ.-- И тогда,-- прибавилъ онъ шопотомъ:-- и тогда, если только это случится когда-нибудь -- чего ожидать невозможно -- тогда птички, которыя не бывали взаперти, заклюютъ ихъ.
   -- Неужели и въ самомъ дѣлѣ восточный вѣтеръ?-- сказалъ мой опекунъ, показывая видъ, что смотритъ въ окно на флюгарку.-- Я думаю, что восточный!
   Мы увидѣли, какъ трудно было намъ выбраться изъ дому. Насъ задерживала не миссъ Фляйтъ: она вела себя весьма благоразумно, нисколько не стѣсняя другихъ,-- но мистеръ Крукь. Повидимому, онъ не могъ оторваться отъ мистера Джорндиса. Если-бъ онъ былъ прикованъ къ нему, то и тогда, кажется, не могъ бы держаться подлѣ него такъ безотвязно. Онъ вызвался показать намъ свой Верховный Судъ и странный хламъ, заключавшійся въ немъ. Во время обзора нашего (который умышленно былъ растянутъ), онъ держался подлѣ мистера Джорндиса и отъ времени до времени останавливалъ его подъ тѣмъ или другимъ предлогомъ, Какъ будто его мучило желаніе начать какое-то таинственное объясненіе, приступить къ которому, однако, онъ никакъ не рѣшался. Я не могу представить выраженіе лица и манеры мистера Крука, такъ сильно выражавшія и осторожность, и нерѣшительность, и безпрестанное побужденіе высказать или сдѣлать что-то особенное. Его наблюденія за моимъ опекуномъ были безпрерывны. Онъ не сводилъ глазъ съ его лица. Идучи подлѣ него, онъ наблюдалъ за нимъ съ хитростью старой лисицы. Если онъ шелъ впереди, то безпрестанно оборачивался. Когда мы останавливались, онъ обращался къ нему лицомъ и, потирая рукой открытый ротъ свой, съ какимъ-то страннымъ сознаніемъ своей власти надъ нами, выворачивая глаза кверху и хмуря сѣдыя брови свои до такой степени, что онѣ почти закрывали его глаза, казалось, слѣдилъ за каждою чертою лица мистера Джорндиса.
   Наконецъ, осмотрѣвъ весь домъ (кошка не отставала ни на шагъ отъ Крука) и весь запасъ разнообразнаго хламу, который, дѣйствительно, былъ очень интересенъ, мы вошли въ заднюю часть лавки. Здѣсь, на днѣ пустой бочки, находились стклянка съ чернилами, нѣсколько обгрызковъ перьевъ и нѣсколько грязныхъ театральныхъ афишъ; а противъ бочки, на стѣнѣ, наклеено было нѣсколько различныхъ прописей, съ различнымъ шрифтомъ.
   -- Что вы дѣлаете здѣсь?-- спросилъ мой опекунъ.
   -- Учусь читать и писать,-- отвѣчалъ Крукъ.
   -- И успѣшно?
   -- Медленно, дурно,-- возразилъ старикъ, съ недовольнымъ видомъ.-- Въ мои лѣта это дается не легко.
   -- Легче было бы, если-бъ васъ училъ кто-нибудь,-- сказалъ мой опекунъ.
   -- Конечно; но пожалуй еще выучатъ не такъ, какъ слѣдуетъ!-- возразилъ старикъ, и въ глазахъ его блеснуло подозрѣніе.-- Не знаю, право, сколько я потерялъ, не выучившись грамотѣ прежде, и потому не хочу потерять еще что-нибудь, если выучатъ меня навыворотъ.
   -- Навыворотъ?-- сказалъ мой опекунъ, съ своей добродушной улыбкой.-- Кто же, но вашему мнѣнію, станетъ учитъ васъ навыворотъ?
   -- Не знаю, мистеръ Джорндисъ изъ Холоднаго Дома!-- отвѣчалъ старикъ, приподнимая очки на лобъ и потирая руки.-- Не думаю, что сталъ бы кто-нибудь... Но все-таки я лучше довѣряю себя самому себѣ, нежели кому другому.
   Эти отвѣты и поведеніе мистера Крука заставили моего опекуна, въ то время, какъ мы проходили мимо Линкольнинскаго Суда, спроситъ мистера Вудкорта, дѣйствительно ли Крукъ помѣшанъ, какъ представляла его миссъ Фляйтъ. Молодой врачъ отвѣчалъ отрицательно и прибавилъ, что онъ не видѣлъ причины, на которой бы можно было основать подобное предположеніе. По своему невѣжеству, Крукъ былъ крайне недовѣрчивъ и къ тому же постоянно находился подъ вліяніемъ джина, котораго онъ употреблялъ огромное количество, которымъ не только онъ, но и вся его лавка, какъ мы и сами замѣтили, были пропитаны; во всякомъ случаѣ, мистеръ Вудкортъ не считалъ его за сумасшедшаго.
   Возвращаясь домой, я такъ примирилась съ маленькимъ Пипи, купивъ ему вѣтряную мельницу и два мѣшечка для муки, что онъ кромѣ меня никому не позволялъ снять шляпы съ себя и ни съ кѣмъ не соглашался сѣсть за столъ, какъ только со мной. Кадди сидѣла подлѣ меня, съ другой стороны, и подлѣ Ады, которой мы тотчасъ сообщили всю повѣсть любви, какъ только что пришли домой. За обѣдомъ мы больше всего занимались маленькимъ Пипи. и его сестрицей Кадди. Мой опекунъ былъ веселъ, какъ и всѣ мы. Вообще мы всѣ были веселы и счастливы. Наконецъ, Кадди, уже поздно вечеромъ, отправилась домой, въ наемной каретѣ, вмѣстѣ съ Пипи, который спалъ крѣпкимъ сномъ и въ то же время крѣпко держался за вѣтряную мельницу.
   Я забыла сказать -- по крайней мѣрѣ я не говорила до сихъ поръ что мистеръ Вудкортъ былъ тотъ самый смуглый врачъ, съ которымъ мы встрѣтились въ домѣ мистера Баджера; забыла сказать, что мистеръ Джорндисъ пригласилъ его обѣдать, и что онъ обѣдалъ съ нами; забыла сказать, что когда мы разошлись и когда я сказала Адѣ: "Ну, моя милочка, поговоримъ теперь о Ричардѣ!" Ада засмѣялась и сказала... Впрочемъ, не знаю, нужно ли говорить, что именно сказала Ада. Она всегда любила и любитъ шутить!
   

XV. Белъ-ярдъ.

   Во время пребыванія нашего въ Лонтонѣ, мистера Джорндиса безпрестанно осаждали толпы человѣколюбивыхъ леди и джентльменовъ, дѣйствія которыхъ такъ сильно изумляли насъ. Мистеръ Квэйлъ, который явился къ намъ вскорѣ послѣ нашего пріѣзда, былъ человѣколюбивѣе всѣхъ другихъ. Повидимому, его лоснящіяся выпуклости на вискахъ сдѣлались еще лоснистѣе, и онъ зачесывалъ свои волосы назадъ такъ сильно, что корни ихъ готовы были выскочить изъ головы и основаться въ благотворной почвѣ филантропіи. Главнѣйшая его способность состояла, кажется, къ способности восхищаться всѣмъ вообще, безъ всякаго различія. Онъ готовъ сидѣть сколько угодно часовъ сряду и, съ безпредѣльнымъ наслажденіемъ, освѣщать и согрѣвать свои виски лучами свѣта, истекающими отъ какого бы то ни было свѣтила. Увидавъ его въ первый разъ совершенно погруженнымъ въ созерцаніе достоинствъ мистриссъ Джеллиби, я считала ее всепоглощающимъ предметомъ его обожанія. Вскорѣ, однакожъ, я замѣтила свою ошибку и убѣдилась, что это былъ не болѣе, какъ прихвостень въ великой процессіи человѣческаго рода.
   Однажды явилась къ намъ мистриссъ Пардигль съ какой-то благотворительной подпиской, а вмѣстѣ съ ней и мистеръ Квэйлъ. Все, что говорила мистриссъ Пардигль, мистеръ Квэйлъ повторялъ намъ, и точно такъ же выхвалялъ достоинства мистриссъ Пардигль, какъ выхвалялъ до этого достоинства мистриссъ Джеллиби. Мистриссъ Пардигль написала рекомендательное письмо къ моему опекуну, въ которомъ превозносила до небесъ своего краснорѣчиваго друга мистера Гушерь. Съ мистеромъ Гушеръ явился также и мистеръ Квэйлъ. Мистеръ Гушеръ, будучи тщедушнымъ джентльменомъ, съ лоснящейся наружностью и глазами до такой степени маленькими для его огромнаго, луноподобнаго лица, что они, повидимому, сдѣланы были первоначально для чего-нибудь другого,-- съ перваго взгляда не располагалъ къ себѣ. Но едва только усѣлся онъ, какъ мистеръ Квэйлъ спросилъ Аду и меня: не правда ли, что это великое созданіе (дѣйствительно, правда, говоря относительно вялости; но мистеръ Квэйлъ подразумѣвалъ въ вопросѣ своемъ качества душевныя), и не поразила ли насъ массивная величина его лица? Короче сказать, намъ пришлось выслушать отъ этихъ людей о безчисленномъ множествѣ миссій различныхъ родовъ; но для насъ всего яснѣе было то обстоятельство, что миссіи мистера Квэйла суждено быть въ восторгѣ отъ миссіи каждаго другого человѣка, и что это была самая популярная изъ всѣхъ миссій.
   Мистеръ Джорндисъ попалъ въ это общество, побуждаемый своимъ мягкосердечіемъ и ревностнымъ желаніемъ оказывать съ своей стороны добро ближнему на сколько было въ его власти; но, несмотря на то, онъ откровенно признавался намъ, что это общество должно очень часто оказываться неудовлетворительнымъ, и именно тамъ, гдѣ благотворительность принимала судорожные формы, гдѣ милосердіе служило только блестящимъ прикрытіемъ для громогласныхъ самолюбцевъ и спекулянтовъ, имѣющихъ весьма слабую репутацію, ничтожныхъ въ своей профессіи, шумныхъ и тщеславныхъ въ своихъ поступкахъ, раболѣпныхъ и даже до нельзя унижающихъ себя въ глазахъ людей сильныхъ, льстецовъ другъ передъ другомъ и несносныхъ для тѣхъ, кто стремится спокойно и молча поддержать безсильнаго отъ паденія, но не ищетъ случая приподнять кого-нибудь на волосъ съ оглушительнымъ шумомъ и самохвальствомъ. Когда мистеръ Гушеръ предложилъ поднести подарокъ мистеру Квэйлу (мистеръ Гушеръ уже получилъ для себя подарокъ, по ходатайству мистера Квэйла), и когда онъ часа полтора проговорилъ объ этомъ предметѣ на митингѣ, въ которомъ участвовали двѣ школы для бѣдныхъ сиротъ мужескаго и женскаго пола, и убѣждалъ ихъ жертвовать на это предпріятіе своими пенсами и полу пенсами,-- вѣтеръ, я думаю, задувалъ тогда съ востока цѣлыхъ три недѣли.
   Я упоминаю объ этомъ потому, что перехожу къ мистеру Скимполю. Мнѣ казалось, что, въ противоположность подобнаго рода вещамъ, его безъискусственность, совершенно дѣтскій характеръ и безпечность служили для моего опекуна величайшимъ утѣшеніемъ; я увѣрена, что человѣкъ въ строгомъ значеніи слова прямодушный и честный, между множествомъ людей, совершенно противоположныхъ ему во всѣхъ отношеніяхъ, долженъ неизбѣжно служить для мистера Джорндиса источникомъ удовольствія. Мнѣ было бы прискорбно сказать, что мистеръ Скимполь угадывалъ это и вслѣдствіе того старался угождать моему опекуну; впрочемъ, и то сказать, я никогда не понимала его въ такой степени, чтобы сдѣлать о немъ вѣрное заключеніе. Мнѣ кажется, чѣмъ онъ былъ для моего опекуна, тѣмъ же самымъ былъ и для цѣлаго міра.
   Онъ былъ нездоровъ, и потому, хотя и жилъ въ Лондонѣ, но мы не видали его до настоящей поры. Онъ явился однажды утромъ, былъ очень любезенъ и попрежнему находился въ весьма пріятномъ расположеніи духа.
   "Вотъ и я -- говорилъ онъ -- къ вашимъ услугамъ!" Онъ страдалъ разлитіемъ желчи. Впрочемъ, всѣ богатые люди не изъяты отъ этого недуга, и, на этомъ основаніи, мистеръ Скимполь старался убѣдить себя, что онъ человѣкъ съ весьма значительнымъ достаткомъ. И дѣйствительно, онъ былъ богатъ желаніями и намѣреніями, не имѣвшими предѣлогъ. Самой щедрой рукой надѣлялъ онъ своего врача. Онъ постоянно удвоивалъ, а иногда учетверялъ плату за визиты. Онъ говорилъ доктору: "Послушайте, любезный докторъ, вы очень ослѣплены, если полагаете, что лечите меня безъ всякаго возмездія. Если-бъ вы знали, такъ я готовъ осыпать васъ золотомъ,-- конечно, въ моихъ желаніяхъ, не имѣющихъ предѣловъ".-- И въ самомъ дѣлѣ (говорилъ онъ), желаніе въ немъ было такъ безпредѣльно, что, по его понятіямъ, оно имѣло равносильное значеніе съ существеннымъ исполненіемъ. Если-бъ онъ имѣлъ кругленькіе кусочки этого металла или клочки этой тоненькой бумажки, которымъ родъ человѣческій приписываетъ такъ много важности, и если-бъ онъ имѣлъ возможность вручать ихъ доктору, то, конечно, вручилъ бы ихъ съ особеннымъ удовольствіемъ. Но, не имѣя ихъ, онъ, вмѣсто исполненія, предлагалъ свое желаніе. И превосходно! Если желаніе его было чистосердечно, если онъ дѣйствительно хотѣлъ отплатитъ за визиты доктора щедрой рукой, то чего же больше? Въ его понятіяхъ это замѣняло монету и вполнѣ выражало его благодарность.
   -- Это, можетъ статься, частію происходитъ оттого, что я не имѣю ни малѣйшаго понятія о цѣнности денегъ. Это такъ основательно, такъ благоразумно! Напримѣръ: мясникъ мой говоритъ, что у него есть на меня маленькій счетецъ, и что онъ хочетъ очистить его. Замѣчаете ли, какъ милая поэтическая наклонность души этого человѣка обнаруживается въ его собственныхъ словахъ? Желая, чтобы расплата не показалась затруднительной для обѣихъ сторонъ, онъ длинный счетъ свой постоянно называетъ маленькимъ счетцемъ. Я отвѣчаю мяснику: любезный другъ, если ты зналъ, что счетецъ нашъ маленькій, такъ я квитъ съ тобой. Право, тебѣ не стоило трудиться приходить съ своимъ маленькимъ счетцемъ. Мы съ тобой квитъ. По крайней мѣрѣ я такого мнѣнія, что мы квитъ съ тобой.
   -- Но что бы вы сказали, если-бъ мясникъ вмѣсто мяса ставилъ бы на счетъ вамъ однѣ только цифры?-- сказалъ мой опекунъ съ искреннимъ смѣхомъ.
   -- Любезный Джорндисъ, вы удивляете меня,-- сказалъ мистеръ Скимполь.-- Въ этомъ случаѣ вы занимаете мѣсто мясника. Мясникъ, съ которымъ однажды имѣлъ я дѣло, разсуждалъ совершенно по вашему.-- "Сэръ,-- говоритъ онъ,-- зачѣмъ вы кушаете весеннюю баранину, которой фунтъ стоитъ восемьнадцать пенсовъ?" -- "Зачѣмъ я ѣмъ весеннюю баранину?" -- повторилъ я, и, разумѣется, подобный вопросъ показался мнѣ крайне забавнымъ. "Затѣмъ, что я люблю ее!" -- Кажется, этотъ отвѣтъ весьма убѣдителенъ. "Прекрасно, сэръ,-- говоритъ мясникъ,-- но если-бъ я такъ же точно разсуждалъ о своей баранинѣ, какъ вы разсуждаете о своихъ деньгахъ!" -- "Любезный мой,-- сказалъ и,-- пожалуйста, будемъ разсуждать объ этомъ предметѣ, какъ подобаетъ разумнымъ существамъ. Какимъ же образомъ могло это быть? Это совершенно невозможно. У тебя была баранина, а у меня не было денегъ. Ты бы никакъ не могъ прислать ко мнѣ баранины, если-бъ у тебя ея не было: вѣдь это невозможно; между тѣмъ какъ со мной дѣло совсѣмъ другое: у меня нѣтъ денегъ, но я могу думать и думаю о нихъ, не имѣя возможности уплатить ихъ". Онъ не сказалъ на это слова, и тѣмъ дѣло кончилось.
   -- И онъ не принялъ законныхъ мѣръ ко взысканію?-- спросилъ мой опекунъ.
   -- Да, онъ принялъ,-- отвѣчалъ мистеръ Скимполь.-- Но уже въ этомъ случаѣ онъ дѣйствовалъ но внушенію не разсудка, но гнѣва. Гнѣвъ напомнилъ о Бойторнѣ, который пишетъ мнѣ, что вы и ваши барышни обѣщали пріѣхать на короткое время въ его холостой домъ въ Линкольншэйрѣ.
   -- Онъ большой фаворитъ моихъ питомицъ,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ:-- и я дѣйствительно обѣщалъ за себя и за нихъ.
   -- Да, жалко: природа какъ будто забыла защитить-его,-- замѣтилъ мистеръ Скимполь, обращаясь къ Адѣ и мнѣ.-- Не правда ли, что онъ немножко бурливъ, какъ море? Онъ немножко горячъ, какъ бѣшеный быкъ, который забралъ себѣ въ голову, что всякій цвѣтъ -- малиновый цвѣтъ! Впрочемъ, я съ своей стороны отдаю справедливость нѣкоторымъ его достоинствамъ.
   Мнѣ удивительно было, что эти два созданія такъ высоко цѣнили другъ друга: мистеръ Бойторнь придавалъ особенную важность весьма многимъ предметамъ, между тѣмъ какъ мистеръ Скимполь рѣшительно ни о чемъ но заботился. Кромѣ того, я замѣтила, что мистеръ Бойторнъ не разъ готовъ былъ выразить довольно сильно свое мнѣніе насчетъ мистера Скимполя, когда, но какому-нибудь случаю, въ разговорѣ, ссылались на послѣдняго изъ нихъ. Безъ сомнѣнія, я подтвердила слова Ады, когда она сказала, что мы какъ нельзя болѣе остались довольны посѣщеніемъ мистера Бойторна.
   -- Вѣдь онъ приглашалъ и меня,-- сказалъ мистеръ Скимполь:-- и если ребенокъ можетъ довѣрить себя подобнымъ рукамъ... Впрочемъ, предстоящаго ребенка, вѣроятно, будутъ охранять попеченія такихъ нѣжныхъ созданій, какъ вы, напримѣръ... Въ такомь только случаѣ я поѣду къ нему. Онъ предлагаетъ заплатить за меня все, что будетъ стоить дорога туда и обратно. Я полагаю, что это будетъ стоить денегъ,-- быть можетъ, шиллинговъ, даже фунтовъ или чего-нибудь въ этомъ родѣ? Ахъ, кстати: я вспомнилъ Коавинсеса. Миссъ Соммерсонъ, помните вы Коавинссса?
   Онъ спросилъ меня объ этомъ самымъ простосердечнымъ, веселымъ тономъ и безъ всякаго замѣшательства.
   -- О, какъ не помнить!-- сказала я.
   -- Представьте, Коавинсеса арестовала смерть. Теперь смѣло можно сказать, что онъ не отниметъ отъ другихъ свободы любоваться Божьимъ свѣтомъ.
   Эта новость непріятно изумила меня, тѣмъ болѣе, что, при началѣ разговора, я успѣла вспомнить этого человѣка и представляла себѣ его смѣшную фигуру, на софѣ въ Холодномъ Домѣ, безпрестанно утиравшагося платкомъ.
   -- Мнѣ только что вчера сообщилъ объ этомъ его преемникъ,-- сказалъ мистеръ Скимполь: -- его преемникъ теперь у меня въ домѣ; онъ овладѣлъ моимъ домомъ, судя по его выраженію. Онъ пришелъ вчера, въ день рожденія моей дочери съ голубыми глазами. Я доказывалъ ему, что это весьма безразсудно и неприлично. "Если-бъ, говорю я, у васъ была дочь съ голубыми глазами, вамъ бы непріятно было, если-бъ я пришелъ къ вамъ безъ всякаго приглашенія, въ день ея рожденія". Однако, онъ все-таки остался.
   Мистеръ Скимполь разсмѣялся этой пріятной нелѣпости и слегка пробѣжалъ по клавишамъ рояля, за которымъ сидѣлъ.
   -- Въ добавокъ онъ сказалъ мнѣ,-- говорилъ мистеръ Скимполь,-- продолжая брать аккорды, которые мѣнялись послѣ каждыхъ двухъ-трехъ словъ:-- въ добавокъ онъ сказалъ, что Коавинсесъ оставилъ... трехъ дѣтей... безъ матери... что профессія Коавинсеса... была непопулярна... и молодое поколѣніе Коавинсеса... находится въ пренепріятномъ положеніи.
   Мистеръ Джорндисъ всталъ и, потирая голову, началъ ходить по комнатѣ. Мистеръ Скимполь игралъ мелодическіе аккорды одной изъ любимыхъ пѣсенъ Ады. Ада и я глядѣли на мистера Джорндиса, угадывая, что происходило въ эти минуты въ его душѣ.
   Прохаживаясь по комнатѣ, останавливаясь, оставляя потирать себѣ голову и снова начиная, опекунъ мой положилъ руку на клавиши и тѣмъ остановилъ игру мистера Скимполя.
   -- Мнѣ не нравится это, Скимполь!-- сказалъ онъ съ задумчивымъ видомъ.
   Мистеръ Скимполь, совсѣмъ забывшій о чемъ говорилъ, взглянулъ на него съ изумленіемъ.
   -- Этотъ человѣкъ былъ необходимъ,-- продолжалъ мой опекунъ, прохаживаясь взадъ и впередъ по весьма ограниченному пространству между роялемъ и концемъ комнаты и въ то же время взъерошивая кверху волосы на затылкѣ, какъ будто раздувалъ ихъ сильный восточный вѣтеръ.-- Если мы чрезъ наши ошибки и заблужденія, чрезъ нашу недостаточность въ знаніи свѣта или чрезъ наши несчастія дѣлаемъ такихъ людей необходимыми, мы не должны изливать на нихъ свое мщеніе. Въ его ремеслѣ ничего не было зловреднаго. Онъ поддерживалъ свое семейство. Не мѣшало бы, право, разузнать объ этомъ побольше.
   -- О, о комъ? о Коавинсесѣ?-- вскричалъ мистеръ Скимполь, уразумѣвъ наконецъ значеніе словъ мистера Джорндиса.-- Ничего не можетъ быть легче. Прогуляйтесь въ главную квартиру Коавинсеса, и вы узнаете все, что угодно.
   Мистеръ Джорндисъ кивнулъ намъ головой; мы только и ждали этого сигнала.
   -- Пойдемте! Пойдемте по этой дорогѣ, друзья мои; да и почему же не идти по этой? Развѣ она хуже другихъ?
   Мы приготовились въ нѣсколько секундъ и вышли изъ дому. Мистеръ Скимполь шелъ съ нами и былъ въ восторгѣ отъ этой экспедиціи. Искать Коавинсеса,-- говорилъ онъ,-- вмѣсто того, чтобъ Коавинсесъ искалъ Скимполя, такъ ново для него и такъ отрадно для души.
   Прежде всего онъ провелъ насъ въ улицу Курситоръ, гдѣ находился домъ съ желтыми рѣшетками въ окнахъ, который онъ называлъ замкомъ Коавинсесь. На нашъ звонокъ у входа въ этотъ домъ, изъ рѣшетчатаго окна, сдѣланнаго въ воротахъ, показался мальчикъ отвратительной наружности.
   -- Кого вамъ тутъ нужно?-- спросилъ мальчикъ, опершись подбородкомъ на двѣ желѣзныя рѣшитины.
   -- Здѣсь служилъ одинъ человѣкъ,-- сказалъ мистеръ Джоридисъ:-- онъ недавно умеръ.
   -- Ну, такъ чтожъ?-- сказалъ мальчикъ.
   -- Мнѣ хочется знать, какъ его звали.
   -- Его звали Пеккетъ.
   -- А его адресъ?
   -- Въ кварталѣ Пеллъ-Ярдъ,-- сказалъ мальчикъ:-- на лѣвой рукѣ надь свѣчной лавкой, которую содержитъ Бляйндеръ.
   -- Скажи пожалуйста... не знаю, право, какъ бы спросить это получше,-- ворчалъ мой опекунъ:-- былъ этотъ человѣкъ трудолюбивъ?
   -- Былъ ли Пеккетъ трудолюбивъ?-- повторилъ мальчикъ.-- Да, онъ былъ весьма трудолюбивъ. Онъ никогда не уставалъ слѣдить за должниками. Бывало, ужь если возьмется за дѣло, такъ простоитъ на мѣстѣ битыхъ часовъ десять.
   -- Онъ могъ поступить и хуже,-- говорилъ про себя мой опекунъ,-- Онъ могъ бы взяться за дѣло и не сдѣлать его. Благодарю тебя, мой милый. Мнѣ ничего больше не нужно.
   Мы оставили мальчика, который, склонивъ голову на бокъ и облокотись рукой на ворота, ласкалъ и сосалъ концы желѣзныхъ рѣшетокъ, и пошли обратно къ Линкольнъ-Ину, гдѣ ждалъ насъ мистеръ Скимполь: онъ не имѣлъ расположенія подходить близко къ дому Коавинсеса. Соединясь вмѣстѣ, мы отправились въ Беллъ-Ярдъ, очень узкую улицу въ недалекомъ разстояніи. Мы скоро отыскали свѣчную лавку. Въ ней находилась добрая на взглядъ старушка, страдавшая водяною или удушьемъ, а можетъ быть и тѣмъ и другимъ вмѣстѣ.
   -- Гдѣ дѣти Пеккета?
   -- Пеккета?-- отвѣчала старушка на мой вопросъ.-- Да, конечно, миссъ. Вѣдь трое осталось. Первая дверь, миссъ, на самомъ верху лѣстницы.
   И вмѣстѣ съ этимъ черезъ прилавокъ она подала мнѣ ключъ.
   Я взглянула на ключъ и потомъ взглянула на нее; она слова не сказала мнѣ, какъ будто увѣренная, что я знала, что должно дѣлать съ нимъ. Полагая, что этотъ ключъ былъ отъ дверей, за которыми сидѣли дѣти, я вышла изъ лавки безъ дальнихъ разспросовъ и повела всѣхъ на лѣстницу. Мы шли такъ тихо, какъ только можно; но, несмотря на то, невольнымъ образомъ произвели шумъ, поднимаясь всѣ четверо по старой лѣстницѣ, такъ что поднявшись во второй этажъ, мы увидѣли, что шумомъ своимъ обезпокоили мужчину, который стоялъ тамъ, выглядывая изъ комнаты.
   -- Кого вамъ нужно, не Гридли ли?-- сказалъ онъ, устремивъ на меня пристальный, сердитый взглядъ.
   -- Нѣтъ, сэръ,-- сказала я -- я иду выше.
   Онъ осмотрѣлъ Аду, мистера Джорндиса и мистера Скимполя тѣмъ же сердитымъ взглядомъ, въ то время, какъ они шли за мной по лѣстницѣ. Мистеръ Джорндисъ пожелалъ ему добраго дня.
   -- Добрый день!-- отвѣчалъ онъ сердито и отрывисто.
   Это былъ мужчина высокаго роста, съ желто-блѣднымъ лицомъ, съ головой, на которой заботы оставили слѣды свои и на которой оставалось очень немного волосъ, съ глубокими морщинами на лицѣ и глазами на выкатѣ. Онъ имѣлъ воинственную наружность; его гнѣвная и раздражительная манера, въ соединеніи съ его фигурой, все еще громадной и могучей, хотя очевидно клонившейся къ упадку, наводила ужасъ на меня. Въ рукѣ держалъ онъ перо, и, сквозь растворенную дверь, я увидѣла, что вся комната была завалена кипами бумагъ.
   Оставивъ его у дверей, мы поднялись на самый верхъ. Я постучалась въ дверь, и въ комнатѣ раздался тоненькій, звонкій голосокъ.
   -- Мы заперты! Ключъ у мистриссъ Бляйндеръ!
   Услышавъ это, я приложила ключъ и отворила дверь. Въ бѣдной комнаткѣ, съ косымъ потолкомъ и съ весьма замѣтнымъ недостаткомъ въ мебели, находился крошечный мальчикъ -- лѣтъ пяти-шести; онъ нянчилъ и убаюкивалъ довольно тяжелаго ребенка мѣсяцевъ восемнадцати. Въ каминѣ не искрилось огня, хотя погода была холодная; оба ребенка были укутаны въ какіе-то лохмотья платковъ. Однакожъ эта одежда не грѣла ихъ, потому что носики ихъ покраснѣли и маленькія фигуры ихъ скорчились. Чтобы согрѣться, мальчикъ ходилъ по комнатѣ, убаюкивая ребенка, головка котораго лежала у него на плечѣ.
   -- Кто васъ заперъ здѣсь?-- это былъ нашъ первый и весьма натуральный вопросъ.
   -- Чарли,-- сказалъ мальчикъ,-- остававшійся на мѣстѣ съ самаго нашего прихода и съ любопытствомъ смотрѣвшій на насъ.
   -- Кто же это Чарли? Твой братъ?
   -- Нѣтъ. Это моя сестра Шарлотта. Батюшка всегда звалъ ее Чарли.
   -- Сколько же васъ всѣхъ, кромѣ Чарли?
   -- Только я,-- сказалъ мальчикъ:-- и Эмма (при этомъ онъ поправилъ чепчикъ на головѣ ребенка, котораго няньчилъ), да еще Чарли.
   -- Гдѣ же теперь Чарли?
   -- Ушла стирать,-- сказалъ мальчикъ и началъ ходить по комнатѣ.-- Стараясь въ то же время глядѣть на насъ, онъ чуть-чуть не задѣлъ головой ребенка объ уголъ кровати.
   Мы посматривали другъ на друга и на этихъ дѣтей, когда въ комнату вошла дѣвочка, дитя по наружнымъ формамъ, но взрослая и умная по выраженію въ личикѣ,-- очень маленькомъ личикѣ. На ней надѣта была шляпка, слишкомъ большая для нея, и передникъ, о который она вытирала руки. Ея пальцы были бѣлые, и кожа на нихъ сморщилась отъ стирки; на нихъ оставалась еще мыльная пѣна, которую она вытирала передникомъ. Безъ этихъ признаковъ, ее бы можно было принять за ребенка, который забавлялся стиркой бѣлья, подражая, съ бѣглою наблюдательностію и отчетливостью, всѣмъ дѣйствіямъ при этомъ занятіи опытной прачкѣ.
   Она прибѣжала откуда-то по сосѣдству и, какъ видно, торопилась, потому что, несмотря на свою легкость, она запыхалась, нѣсколько минутъ не могла говорить съ нами, и вмѣсто того переводила духъ, вытирала руки и спокойно глядѣла на насъ.
   -- А вотъ и Чарли!-- сказалъ мальчикъ.
   Ребенокъ, котораго онъ няньчилъ, протянулъ рученки и слезами просилъ Чарли взять его къ себѣ. Маленькая дѣвочка взяла ее и съ манерой взрослой женщины стала смотрѣть на насъ черезъ ношу, крѣпко прильнувшую къ ней.
   -- Возможно ли подумать, что этотъ ребенокъ трудится для цѣлаго семейства?-- прошепталъ мой опекунъ, когда мы придвинули стулъ для Чарли и усадили ее вмѣстѣ съ ребенкомъ, между тѣмъ какъ мальчикъ прижался къ ней и держался за передникъ.-- Посмотрите на нихъ, ради Бога, взгляните на нихъ!
   Дѣйствительно, было на что посмотрѣть: передъ нами находились три ребенка другъ подлѣ друга, и двое изъ нихъ съ надеждой смотрятъ на третьяго, который самъ такъ еще молодъ, а уже на дѣтскомъ лицѣ его и во всей фигурѣ отражалось такъ много и молодости, и взрослаго возраста, и степенности!
   -- Чарли, Чарли!-- сказалъ мой опекунъ:-- сколько тебѣ лѣтъ?
   -- Да ужъ побольше тринадцати, сэръ,-- отвѣчала Чарли.
   -- Неужели? О, какая ты большая!-- сказалъ мой опекунъ:-- Какая ты большая, Чарли.
   Не могу описать той нѣжности, съ которой опекунъ мой произносилъ эти слова: въ нихъ отзывались и ласка, и грусть, и состраданіе.
   -- И ты живешь здѣсь одна, съ этими малютками?
   -- Да, одна, съ тѣхъ поръ, какъ умеръ мой отецъ,-- отвѣчала Чарли, взглянувъ съ совершеннымъ довѣріемъ въ лицо моего опекуна.
   -- Какъ же ты живешь, Чарли?-- спросилъ онъ, отвернувшись отъ нея на нѣсколько секундъ.-- Скажи мнѣ, Чарли, какъ же ты живешь съ ними?
   -- Съ тѣхъ поръ, какъ умеръ мой отецъ, я хожу работать. Вотъ и сегодня я уходила на стирку.
   -- Помоги тебѣ Господи, Чарли!-- сказалъ мой опекунъ.-- Но, кажется, ты такъ еще мала, что едва ли достаешь до лоханки.
   -- Въ деревянныхъ башмакахъ я достаю, сэръ,-- быстро сказала она. Послѣ маменьки остались мнѣ очень высокіе башмаки.
   -- А давно ли умерла твоя маменька? Бѣдная мать!
   -- Маменька моя скончалась тотчасъ послѣ рожденія Эммы,-- сказала Чарли, взглянувъ на личико, прильнувшее къ ея груди.-- Батюшка сказалъ мнѣ тогда, чтобъ я была такой доброй матерью для Эммы, какъ только можно. И я старалась быть такою: я работала дома, я няньчила ее, мыла и холила, пока не. пришла пора работать на сторонѣ. Вотъ видите, сэръ, почему я могу и умѣю стирать.
   -- И часто ты выходишь на работу?
   -- Такъ часто, какъ только могу,-- сказала Чарли, смотря во всѣ глаза и улыбаясь:-- вѣдь надо же заработывать полу-шиллинги и шиллинги.
   -- И когда уходишь, такъ всегда запираешь ихъ?
   -- Да, чтобъ были цѣлы, сэръ,-- сказала Чарли.-- Иногда заглянетъ къ нимъ мистриссъ Бляйндеръ, иногда подымется сюда и мистеръ Гридли, иногда и я забѣгу,-- вѣдь они могутъ играть безъ меня. И Томъ совсѣмъ не боится, когда его запрутъ... Ты не боишься, Томъ?
   -- Нѣ-тъ!-- сказалъ Томъ протяжно, но рѣшительно.
   -- Когда стемнѣетъ и когда на дворѣ зажгутъ фонари, такъ здѣсь бываетъ свѣтло, почти совсѣмъ свѣтло. Не правда ли, Томъ?
   -- Да, Чарли,-- сказалъ Томъ:-- почти совсѣмъ свѣтло.
   -- Онъ у меня такой славный, настоящее золото!-- сказала Чарли,-- и о сколько материнской нѣжности, сколько зрѣлаго возраста отзывалось въ ея словахъ!-- Устанетъ Эмма, онъ уложитъ ее спать, устанетъ онъ -- и самъ ляжетъ отдохнуть; а когда я приду домой, зажгу свѣчку и накрою ужинъ, онъ встанетъ, сядетъ подлѣ меня, и мы вмѣстѣ поужинаемъ. Не правда ли, Томъ?
   -- О, да, Чарли!-- сказалъ Томъ:-- мы вмѣстѣ ужинаемъ.
   И, при этомъ ли отблескѣ величайшаго наслажденія въ жизни, или изъ признательности и любви къ Чарли, которая была для него всѣмъ на свѣтѣ, онъ спряталъ лицо свое въ складкахъ ея изношеннаго платья и перешелъ отъ искренняго смѣха къ горькимъ слезамъ.
   Съ минуты нашего прихода это были первыя слезы, пролитыя между этими дѣтьми. Маленькая осиротѣвшая дѣвочка говорила объ отцѣ своемъ и матери, какъ будто вся скорбь въ ея душѣ была подавлена необходимостью вооружиться бодростью, ея ребяческимъ сознаніемъ собственныхъ своихъ силъ и ея дѣятельностію для пріобрѣтенія насущнаго хлѣба. Но теперь, когда заплакалъ Томъ, хотя она смирнехонько сидѣла, спокойно глядѣла на насъ и ни малѣйшимъ движеніемъ не дотронулась до волоска на головѣ каждаго изъ двухъ маленькихъ своихъ питомцевъ, но я видѣла, какъ двѣ безмолвныя слезы катились по ея лицу.
   Я стояла вмѣстѣ съ Адой у окна, показывая видъ, будто любуюсь вершинами зданій, закоптѣлыми трубами, жалкими цвѣтами и птичками въ маленькихъ клѣткахъ, принадлежавшими ближайшимъ сосѣдямъ, когда въ комнату вошла мистриссъ Бляйндеръ (быть можетъ, она все это время взбиралась на лѣстницу) и заговорила съ моимъ опекуномъ.
   -- Ну что значитъ, сэръ, простить имъ деньги за квартиру!-- говорила она.-- Много ли это? Да и кто бы рѣшился взять отъ нихъ деньги?
   -- Прекрасно, прскрасно!-- сказалъ мой опекунъ, обращаясь къ намъ.-- Наступитъ время, когда эта добрая женщина увидитъ, что она сдѣлала очень много, и что, сдѣлавъ единому изъ малыхъ сихъ... Но этотъ ребенокъ,-- прибавилъ онъ, послѣ минутнаго молчанія:-- долго ли онъ можетъ поддерживать такимъ образомъ цѣлое семейство?
   -- Конечно, сэръ; я думаю, Чарли долго можетъ,-- сказала мистриссъ Бляйндеръ, съ трудомъ переводя дыханіе.-- Она такъ трудолюбива и проворна, какъ только можно быть въ ея лѣта.-- Да знаете ли, сэръ, послѣ смерти матери она такъ нѣжно берегла дѣтей, что сдѣлалась предметомъ разговора въ цѣломъ кварталѣ. Посмотрѣли бы вы, какъ она распоряжалась, когда захворалъ ея отецъ: это было просто чудо, да и только! "Мистриссъ Бляйндеръ,-- сказалъ онъ мнѣ, и эти слова были для мсня послѣдними его словами -- мистриссъ Бляйндеръ, каково бы ни было мое призваніе въ этой жизни, но вчера, въ этой самой комнатѣ, я видѣлъ, какъ ангелъ сидѣлъ подлѣ моей малютки, и я поручаю ее нашему Отцу Небесному!"
   -- У него не было другого занятія?-- спросилъ опекунъ.
   -- Нѣтъ, сэръ, не было,-- возразила мистриссъ Бляйндеръ.-- Когда онъ явился сюда и нанялъ квартиру, я не знала, кто и что онъ такой, и, признаюсь, когда узнала, чѣмъ онъ занимается, то въ ту же минуту назначила срокъ очистить квартиру. Знаете, это ремесло не слишкомъ уважается въ нашемъ кварталѣ, его не жаловали мои другіе постояльцы, вообще это призваніе нельзя назвать благороднымъ, и порядочные люди гнушаются имъ. Мистеръ Гридли сильнѣе всѣхъ другихъ гнушался имъ; а онъ, надо вамъ сказать, постоялецъ славный, хотя характеръ его куда какъ суровъ.
   -- Итакъ, вы назначили срокъ очистить квартиру?-- сказалъ мой опекунъ.
   -- Да, что дѣлать, назначила! Но когда наступилъ этотъ срокъ, и когда дурного за нимъ ничего не замѣтила, я, знаете, поусомнилась. Онъ былъ очень аккуратенъ и прилеженъ; онъ дѣлалъ то, что обязанъ былъ дѣлать,-- сказала мистриссъ Бляйндеръ, безъ всякаго умысла пристально устремивъ свои взоры на мистера Скимполя:-- а согласитесь, дѣлать что нибудь ужъ и то въ здѣшнемъ мірѣ много значитъ.
   -- Значитъ вы-таки оставили его въ покоѣ?
   -- Я сказала ему, что если онъ поладитъ съ мистеромъ Гридли, такъ я уладила бы съ прочими жильцами, и не стала бы обращать вниманія на то, что нравится здѣшнему кварталу и что ему не нравится. Мистеръ Гридли поворчалъ на это, однако согласился. Онъ всегда ворчалъ на покойника, зато къ дѣтямъ всегда былъ очень ласковъ. Вѣдь, право, не узнаешь человѣка, пока самъ не скажется.
   -- Ну, а другіе сосѣди были ласковы къ дѣтямъ?-- спросилъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Вообще, нельзя сказать, сэръ, чтобы не всѣ были ласковы Конечно, не такъ многіе, какъ можно ожидать, еслибъ ремесло отца было другое. Нѣкоторые сосѣди, бывало, трунили и постукивали другъ друга по плечамъ, когда старикъ проходилъ мимо ихъ, но когда онъ умеръ, то сейчасъ же сдѣлали подписку... Вообще, нельзя сказать, чтобы было дурно. Точно также и съ Шарлоттой. Нѣкоторые не хотѣли нанимать ее потому, что была дочь полицейскаго сыщика; другіе нанимали ее, и упрекали бѣдненькую ремесломъ отца; другіе давали ей груду работы, а плотили бездѣлицу, впрочемъ, она терпѣливѣе, чѣмъ были бы другія въ ея положеніи; къ тому же она очень умна, всегда охотно берется за работу и работаетъ безъ устали. Вообще, я должна сказать, не совсѣмъ дурно, сэръ... конечно, оно бы могло быть и лучше.
   Мистриссъ Бляйндеръ сѣла на стулъ съ тѣмъ, чтобъ предоставить себѣ благопріятный случай перевести дыханіе, крайне стѣненное такой длинной рѣчью. Въ то время, какъ мистеръ Джорндисъ повернулся къ намъ, съ намѣреніемъ сказать что-то, его вниманіе было отвлечено отъ насъ совершенно неожиданнымъ появленіемъ мистера Гридли, о которомъ только что говорили и котораго мы видѣли во время нашего подъема по лѣстницѣ.
   -- Я рѣшительно не знаю, леди и джентльмены, что вы дѣлаете здѣсь,-- сказалъ онъ, какъ будто недовольный нашимъ присутствіемъ:-- но во всякомъ случаѣ вы извините за мой приходъ. Я не затѣмъ хожу сюда, чтобъ на меня таращили глаза. Ну что Чарли? Что мой Томъ? Каково у васъ дѣла идутъ сегодня?
   Онъ нагнулся надъ группой весьма ласково и нѣжно: ясно было, что дѣти считали его за друга, хотя лицо его сохраняло суровое выраженіе, и хотя обращеніе его было такъ грубо, какъ только можно.
   -- Разумѣется, никто не осмѣлится сдѣлать это,-- кротко замѣтилъ мой опекунъ.
   -- Положимъ, что такъ, сэръ, положимъ,-- возразилъ постоялецъ, посадивъ Тома на колѣни и качая его съ какимъ-то раздраженіемъ.-- Я не хочу спорить съ леди и джентльменами. Я столько проспорилъ на своемъ вѣку, что, право, другому бы не достало на это человѣческаго вѣка.
   -- Весьма быть можетъ, что ваша вспыльчивость и раздражительность оправдываются основательными причинами,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.
   -- Все вздоръ!-- воскликнулъ незнакомецъ, становясь съ каждой минутой буйно раздражительнымъ.-- Я человѣкъ вздорнаго характера. Я вспыльчивъ. Я невѣжа.
   -- Ну не совсѣмъ, я думаю.
   -- Послушайте!-- воскликнулъ мистеръ Гридли, спуская съ колѣнъ мальчика и подходя къ моему опекуну, повидимому, съ намѣреніемъ ударить его.-- Знаете ли вы что нибудь о Верховномъ Судѣ?
   -- Можетъ статься, и знаю, къ моему крайнему сожалѣнію.
   -- Къ вашему сожалѣнію?-- сказалъ мистеръ Гридли, останавливая порывъ своего гнѣва.-- Если такъ, то я прошу у васъ прощенія. Я знаю, что я невѣжа. Простите меня, сэръ! (съ возрастающимъ изступленіемъ) Меня тянули по раскаленному желѣзу почти четверть столѣтія, и потому не удивительно что я отвыкъ отъ бархата. Сходите въ Верховный Судъ и спросите, что въ настоящее время больше всего ихъ забавляетъ, и они непремѣнно скажутъ вамъ, что никто не доставляетъ имъ такого удовольствія, какъ шропшэйрскій челобитчикъ! Я-то и есть,-- сказалъ онъ, гнѣвно ударяя одной рукой о другую:-- тотъ самый шропшейрскій челобитчикъ, который служитъ имъ предметомъ самыхъ язвительныхъ насмѣшекъ.
   -- Я вѣрю, вѣрю. Я и семейство мое имѣли честь доставлять удовольствіе этому серьезному мѣсту,-- сказалъ мой опекунъ спокойно.-- Можетъ статься, вы слышали обо мнѣ. Мое имя Джорндлсъ.
   -- Мистеръ Джорндисъ!-- сказалъ Гридли, дѣлая неловкій поклонъ:-- вы, мистеръ Джорндисъ, переносите свои притѣсненія и обиды спокойнѣе, чѣмъ я переношу. Я вамъ говорю: гораздо спокойнѣе, чѣмъ я. Пусть будутъ свидѣтелями вотъ этотъ джентльменъ и эти леди, что еслибъ я переносилъ свои обиды какъ нибудь иначе, то даннымъ бы давно сошелъ съ ума. Презирать и въ душѣ своей отмщать имъ и настойчиво требовать отъ нихъ правосудія -- вотъ единственное средство, которое доставляетъ мнѣ возможность сохранять разсудокъ свой съ здравомъ состояніи. Это только и есть единственное средство!-- сказалъ онъ грубо, невѣжливо и съ нѣкоторой запальчивостію.-- Пожалуй вы скажете, что я теряю терпѣніе, выхожу изъ себя; но я вамъ скажу, что это въ моей натурѣ, что я, какъ человѣкъ оскорбленный, долженъ выйти изъ себя. Лучше или сохранять это положеніе, или сидѣть и улыбаться, какъ полоумная женщина, которая является въ каждомъ засѣданіи Суда. Прими я на себя другую роль, и меня непремѣнно свели бы съ ума.
   Непріятно, даже больно было видѣть и этотъ гнѣвъ, и это изступленіе, въ которомъ находился онъ, и перемѣны въ выраженіи его лица, и буйные жесты, которыми сопровождалъ онъ каждое слово.
   -- Мистеръ Джорндисъ,-- говорилъ онъ:-- вы только разберите мое дѣло. Оно такъ ясно, какъ ясно небо, покрывающее насъ. Насъ было два брата. Отецъ мой, фермеръ, сдѣлалъ духовное завѣщаніе, которымъ отказалъ и ферму и все хозяйство въ пожизненное владѣніе, нашей матери. По смерти матери, все это достояніе законнымъ образомъ должно остаться мнѣ,-- рѣшительно все, кромѣ трехсотъ фунтовъ стерлинговъ, которые я, по волѣ покойнаго, обязанъ былъ выдать моему родному брату. Мать умерла. Спустя нѣсколько времени братъ потребовалъ свою долю. Я и нѣкоторые изъ моихъ родственниковъ говорили ему, что онъ, получая квартиру и кушанье и многое другое, получалъ уже съ избыткомъ то, что завѣщалъ отецъ. Теперь посмотрите, какой оборотъ приняло дѣло. Никто не опровергалъ духовнаго завѣщанія, ни о чемъ не было спору, кромѣ того только, выплачена ли была часть завѣщанныхъ трехсотъ фунтовъ, или нѣтъ. Чтобы рѣшить этотъ споръ, я принужденъ былъ обратиться въ Верховный Судъ. И, представьте себѣ, семнадцать человѣкъ сдѣлались отвѣтчиками въ этой пустой тяжбѣ! Въ первый разъ приступили къ ней спустя два года послѣ поданія просьбы. Послѣ того остановили еще на два года, въ теченіе которыхъ наводили справки о томъ (чтобы у нихъ руки отсохли!), дѣйствительно ли я сынъ моего отца? Да въ этомъ никто и не думалъ сомнѣваться. Потомъ оказались, что число отвѣтчиковъ недостаточно, что мы должны были принятть еще кого нибудь и потомъ снова начать всю исторію. Судебныя издержки, прежде чѣмъ приступлено было къ дѣлу надлежащимъ образомъ, превышали уже духовное завѣщаніе втрое! Мой братъ съ радостію отказался бы отъ наслѣдства, лишь бы избавиться только отъ дальнѣйшихъ издержекъ. Все мое достояніе, оставленное мнѣ духовнымъ завѣщаніемъ отца, превратилось въ издержки. Самая тяжба, до сихъ поръ еще не конченная, сдѣлалась для меня пыткой, гибелью; она довела меня до совершеннаго отчаянія, и вотъ видите, въ какомъ положеніи я нахожусь теперь! Въ вашей тяжбѣ, мистеръ Джорндисъ, дѣло идетъ о тысячахъ и тысячахъ, а въ моей только о сотняхъ. Но легче мнѣ выносить ее или тяжелѣе -- рѣшить нетрудно: стоитъ только представить, что въ этихъ сотняхъ заключались всѣ средства къ моему существованію, и всѣ они высосаны изъ меня самымъ низкимъ образомъ!
   Мистеръ Джорндисъ сказалъ, что онъ отъ души сожалѣетъ его, и что самъ вполнѣ испыталъ на себѣ всю несправедливость отъ этой чудовищной системы.
   -- Ну вотъ опять!-- возразилъ мистеръ Гридли, нисколько не смягчая своего гнѣвнаго тона.-- Система! Со всѣхъ сторонъ говорятъ мнѣ, что это система! Говорятъ, что я не долженъ никуда обращаться, потому что это такая ужъ система! Да, хороша система! Я не долженъ являться въ Судъ, не смѣй сказать тамъ: "милордъ, объясните мнѣ, справедливо это или нѣтъ? Есть ли у васъ на столько совѣсти, чтобы сказать мнѣ, что я получилъ правосудіе и потому долженъ удалиться?" Милордъ ровно ничего не знаетъ объ этомъ. Онъ засѣдаетъ тамъ, чтобъ поддерживать эту систему! Я не долженъ обращаться къ мистеру Толкинхорну, когда онъ приводитъ меня въ бѣшенство своимъ хладнокровіемъ и самодовольствіемъ; они всѣ бѣсятъ меня, ибо, я знаю, они пріобрѣтаютъ чрезъ это, между тѣмъ, какъ я теряю. Я не смѣй сказать ему, что хочу тѣми или другими средствами вытянуть что нибудь изъ одного изъ нихъ за мое раззореніе! На немъ, извольте видѣть, не лежитъ отвѣтственности. Это система виновата! Я не прибѣгаю къ насильственнымъ мѣрамъ въ отношеніи къ нимъ, но не знаю, что могло бы случиться со мной, еслибъ меня окончательно вывели изъ терпѣнія! Я стану судиться съ учредителями и представителями этой системы, лицомъ къ лицу, передъ Великимъ Всевѣчнымъ Судомъ!
   Гнѣвъ мистера Гридли былъ ужасенъ. Я бы не повѣрила, что бѣшенство можетъ доходить до такой степени, еслибъ не видѣла этого своими глазами.
   -- Я кончилъ!-- сказалъ онъ, опускаясь на стулъ и утирая лицо.-- Мистеръ Джорндисъ, я кончилъ! Я знаю, у меня буйный характеръ. Я долженъ знать это: я сидѣлъ въ тюрьмѣ за нарушеніе порядка въ Верховномъ Судѣ. Я сидѣлъ въ тюрьмѣ за угрозы адвакату. Я находился въ различныхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ и снова буду находиться. Я, извольте видѣть, шропшэйрскій челобитчикъ и отъ времени до времени являюсь въ судъ, не для того, чтобы забавлять ихъ, хотя они и находили забавнымъ, когда меня вводили въ судъ и выводили подъ стражей. Было бы лучше, говорятъ они, еслибъ я удерживалъ себя; а я имъ говорю, что еслибъ я удерживалъ себя, то по милости ихъ, давнымъ бы давно сошелъ съ ума. Вѣдь я когда-то былъ очень кроткій человѣкъ. Земляки мои говорятъ, что они помнятъ, до какой степени я быль кротокь и спокоенъ; но теперь, подъ вліяніемъ оскорбленія, нанесеннаго мнѣ, я по необходимости долженъ дать полную свободу такому направленію духа: иначе ничто не могло бы сохранить разсудокъ мой въ цѣлости. "Было бы гораздо лучше для васъ, мистеръ Гридли,-- сказалъ мнѣ лордъ-канцлеръ на прошлой недѣлѣ -- еслибъ вы не тратили здѣсь вашего времени, а оставались бы при полезныхъ занятіяхъ въ Шропшэйрѣ".-- "Милордъ, милордъ, я знаю, что это такъ -- отвѣчалъ я ему -- но было бы еще лучше для меня, еслибъ я никогда не слышалъ о вашемъ Верховномъ Судѣ; но, къ несчастію, я не могу передѣлать прошедшаго, а прошедшее тянетъ меня сюда!" Къ тому же,-- прибавилъ Гридли, снова приходя въ бѣшенство:-- я непремѣнно хочу пристыдить ихъ. До послѣдней минуты моей жизни я буду показываться въ Судѣ къ стыду его. Еслибъ я зналъ заранѣе минуту моей смерти, еслибъ въ эту минуту я могъ находиться тамъ, могъ владѣть языкомъ, я бы умеръ тамъ, сказавъ: "вы тянули меня сюда и выгоняли отсюда многое множество разъ. Теперь выгоните меня отсюда, вынесите меня отсюда ногами впередъ".
   Его лицо, быть можетъ, вслѣдствіе тяжелыхъ испытаній въ теченіе многихъ лѣтъ, до такой степени усвоило суровое выраженіе, но даже и теперь, когда, повидимому, ничто не возмущало души его, оно нисколько не смягчалось.
   -- Я пришелъ сюда, чтобы взять къ себѣ этихъ малютокъ,-- сказалъ онъ, снова подходя къ нимъ:-- пусть они поиграютъ у меня. Вѣдь я вовсе не намѣренъ былъ высказать вамъ это; впрочемъ, бѣда не велика, если и высказалъ... Томъ, ты не боишься меня? Да, не боишься?
   -- Нѣтъ!-- сказалъ Томъ.-- Зачѣмъ я стану бояться? Вѣдь вы не сердиты на меня?
   -- Правда, правда, дитя мое... Ты идешь назадъ, Чарли? Да?... Пойдемте же ко мнѣ, малютки!
   И Гридли взялъ на руки младенца, который охотно перешелъ къ нему съ рукъ Чарли.
   -- Не найдется ли у насъ внизу пряничнаго солдатика? Пойдемте-ка, поищемъ!
   Онъ сдѣлалъ мистеру Джорндису прежній холодный и даже грубый поклонъ, не лишенный, впрочемъ, нѣкотораго достоинства, слегка поклонился намъ и ушелъ въ свою комнату.
   Послѣ этого мистеръ Скимполь, въ первый разъ по нашемъ приходѣ сюда, заговорилъ съ прежнимъ веселымъ и безпечнымъ настроеніемъ духа.
   -- Въ самомъ дѣлѣ,-- говорилъ онъ:-- очень пріятно и назидательно видѣть, какъ все въ мірѣ, иногда даже противъ нашего желанія, устраивается къ лучшему. Вотъ, напримѣръ, хоть этотъ мистеръ Гридли, человѣкъ съ необьятной силою воли и удивительной энергіей,-- говоря яснѣе, человѣкъ въ родѣ необтесаннаго кузнеца, нѣсколько лѣтъ, быть можетъ, скитался въ жизни, отъискивая предметъ, надъ которымъ бы можно было развернуть свою избыточную наклонность къ упорной борьбѣ, какъ вдругь на дорогѣ встрѣтился ему Верховный Судъ и представилъ собою тотъ самый предметъ, который онъ отыскивалъ. Съ этой минуты они неразрывно соединились другъ съ другомъ. Въ противномь случаѣ онъ могъ бы сдѣлаться великимъ полководцемъ, взрывающимъ на воздухъ укрѣпленные и неукрѣпленные города, могъ бы сдѣлаться великимъ человѣкомъ въ политическомъ мірѣ, трактующимъ о судьбѣ народовъ съ соблюденіемъ всѣхъ правилъ парламентской риторики, но, какъ уже было сказано, онъ и Верховный Судъ столкнулись другъ съ другомъ пріятнѣйшимъ образомъ; никому отъ этого столкновенія не сдѣлалось хуже, и Гридли съ той минуты пристроился къ жизни. Обратимся теперь къ Коавинсесу! Бѣдный Коавинсесъ! (отецъ этихъ очаровательныхъ дѣтей!) какъ восхитительно поясняетъ онъ тотъ же самый принципъ! Мистеръ Скимполь самъ очень часто сѣтовалъ на существованіе Коавинсеса. Онъ встрѣтилъ Коавинсеса на своей дорогѣ. Онъ могъ бы обойтись и безъ него. Бывали времена, когда онъ, еслибъ былъ султаномъ и еслибъ великій визирь сказалъ ему въ одно прекрасное утро: чего желаетъ повелитель правовѣрныхъ отъ рукъ своего раба? онъ рѣшился бы отвѣтить ему: головы Коавинсеса!.. Но какой же оборотъ приняло все дѣло? Въ теченіе всего этого времени онъ доставлялъ занятіе достойнѣйшему человѣку; онъ былъ благодѣтель Коавинсеса, онъ непосредственно доставлялъ Коавинсесу возможность поднять на ноги этихъ плѣнительныхъ дѣтей и развить въ нихъ общественныя добродѣтели! И дѣйствительно, въ эту минуту сердце мистера Скимполя такъ было полно и слезы такъ замѣтно выступали на глаза его, что, окидывая взоромъ комнату, онъ какъ будто думалъ: "Я одинъ былъ сильнымъ покровителемъ Коавинсеса, и небольшой комфортъ, которымъ наслаждался онъ въ семейномъ быту -- это твореніе моихъ рукъ!"
   Въ его легкомъ прикосновеніи къ этимъ фантастическимъ струнамъ было столько очаровательнаго, это былъ такой милый, веселый, безпечный ребенокъ, сравнительно съ другимъ ребенкомъ, возмужалымъ не по лѣтамъ, который стоялъ подлѣ него, что онъ невольнымъ образомъ заставилъ моего опекуна улыбнуться, прервать разговора съ мистриссъ Бляйндеръ и взглянуть на насъ. Мы поцѣловали Чарли, спустились вмѣстѣ съ ней съ лѣстницы и остановились передъ домомъ посмотрѣть, какъ побѣжитъ она къ своей работѣ. Не знаю, гдѣ она работала, но мы видѣли, какъ это маленькое милое созданіе, въ женской шляпкѣ и передникѣ, побѣжало чрезъ крытую галлерею въ концѣ двора и вскорѣ слилось съ борьбой и шумомъ многолюднаго города, какъ капли росы съ волнами океана.
   

XVI. Улица одинокаго Тома.

   Миледи Дэдлокъ безпокойна, очень безпокойна; она не можетъ долго оставаться на одномъ и томъ же мѣстѣ. Изумленная такимъ событіемъ, фешенебельная газета не успѣваетъ слѣдить за ней, не знаетъ иногда, гдѣ ее найти. Сегодня она въ своемъ помѣстьи Чесни-Воулдъ, вчера была въ своемъ столичномъ домѣ, завтра, быть можетъ, умчится за границу: фешенебельная газета не можетъ сказать ничего положительнаго. Даже сэръ Лэйстеръ, при всей своей любезности и при всемъ желаніи, не можетъ безотлучно находиться при миледи. Его вѣрная и неразрывная подруга -- подагра, насильственнымъ образомъ пробирается въ старинную дубовую спальню въ Чесни-Воулдъ и сжимаетъ въ своихъ объятіяхъ его обѣ ноги.
   Сэръ Лэйстеръ принимаетъ подагру, какъ непріятную гостью, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, какъ гостью въ нѣкоторомъ родѣ изъ высшаго аристократическаго круга. Всѣ Дэдлоки, по прямой мужской линіи, со временъ незапамятныхъ, имѣли подагру. Это не требуетъ даже доказательства. Отцы другихъ людей могли умирать отъ ревматизма или отъ сообщенія въ ихъ организацію зараженной какимъ нибудь другимъ недугомъ крови простолюдина, но фамилія Дэдлоковъ представляла собою что-то исключительное даже въ общемъ для всѣхъ смертныхъ процессѣ умиранія. Причиной смерти всѣхъ Дэдлоковъ была ихъ собственная, фамильная подагра! Она составляла фамильное наслѣдство блистательной линіи Дэдлоковъ и переходила изъ рода въ родъ, какъ серебро, какъ помѣстье въ Линкольншэйрѣ. Она принадлежала къ числу главнѣйшихъ достоинствъ и почестей этой линіи. Быть можетъ, сэръ Лэйстеръ имѣетъ нѣкоторое убѣжденіе, хотя и никогда не рѣшался высказать его, что ангелъ смерти, исполняя свои обязанности, явится въ извѣстный день въ царство аристократическихъ тѣней со слѣдующимъ донесеніемъ: "милорды и джентльмены, имѣю честь представить вамъ еще Дэдлока: онъ присоединяется къ вашему обществу чрезъ фамильную подагру".
   Вслѣдствіе этого, сэръ Лэйстеръ спокойно предоставляетъ свои фамильныя ноги фамильному недугу, какъ-будто имя его и богатство много поддерживаются этимъ феодальнымъ правомъ. Онъ считаетъ, что лежать въ постели и испытывать судорожпое сжатіе и язвительную боль въ ногахъ -- принадлежитъ исключительно однимъ Дэдлокамъ; объ этомъ онъ такого мнѣнія:
   "Мы всѣ обрекали себя этому недугу; онъ принадлежитъ намъ, какъ наша неотъемлимая собственность; въ теченіе многихъ столѣтій мы нисходили въ фамильные склепы не иначе, какъ пострадавъ сначала отъ этого недуга, и поэтому я съ готовностью покоряюсь тому, чему покорялись мои предки".
   И какое величественное зрѣлище представляетъ онъ собою, окруженный малиновымъ бархатомъ, съ золотыми бахромами, по срединѣ великолѣпной гостиной, передъ любимымъ портретомъ миледи! Широкія полосы яркаго солнечнаго свѣта врываются сквозь длинный рядъ оконъ, пересѣкаясь нѣжными отливами тѣней. Снаружи, величавые дубы, пускавшіе въ теченіе вѣковъ корни свои въ почву, покрытую бархатистой зеленью,-- почву, которая никогда не знала плуга, которая служила сборнымъ пунктомъ для героевъ, когда они съ мечомъ и щитомъ отправлялись на бранное поле, или когда съ лукомъ и стрѣлой спѣшили на шумную звѣриную охоту,-- все это безмолвно свидѣтельствуетъ о величіи Дэдлока. Внутри -- его предки, глядя на него съ высокихъ стѣнъ, какъ будто говорятъ: "Каждый изъ насъ провелъ здѣсь свой вѣкъ и оставилъ по себѣ намалеванную тѣнь, уносясь изъ воспоминанія точно такъ, какъ уносится отдаленное карканье грачей, которые теперь убаюкиваютъ тебя!" Эти предки безмолвно свидѣтельствуютъ о его величіи. И дѣйствительно, въ этотъ день Дэдлокъ очень величественъ! И горе Бойторну или всякой дерзновенной твари, которая, въ безумствѣ своемъ, рѣшится оспаривать его величіе.
   Въ настоящую минуту присутствіе миледи подлѣ сэра Лэйстера Дэдлока замѣняется ея портретомъ. Она умчалась въ столицу, безъ намѣренія, впрочемъ, остаться тамъ, и скоро примчится сюда снова, къ крайнему недоумѣнію фешенебельныхъ листковъ. Столичный домъ не приготовленъ надлежащимъ образомъ къ ея пріему. Онъ весь подъ чехломъ и полонъ мрачнаго унынія. Одинъ только Меркурій въ пудрѣ безутѣшно зѣваетъ у окна пріемной залы; не дальше, какъ вчера онъ сообщалъ другому Меркурію, своему знакомцу, привыкшему къ порядочному обществу, что если продолжится эта скука еще дольше (невыносимая скука, потому что человѣкъ съ его душой не могъ бы вынести ея),-- если продолжится эта скука, для него, по чести говоря, останется одно только средство -- перерѣзать себѣ горло!
   Какая можетъ быть связь между помѣстьемъ въ Линкольншейрѣ, столичнымъ домомъ, Меркуріемъ въ пудрѣ и какимъ-то Джо, отверженнымъ свидѣтелемъ, на которомъ отражался отдаленный лучъ отраднаго свѣта, въ то время какъ онъ подметалъ ступеньки кладбища? Какая можетъ быть связь между многими людьми, которые съ противоположныхъ береговъ огромной бездны, ихъ раздѣляющей, какъ-то странно сталкиваются другъ съ другомъ?
   Джо въ теченіе цѣлаго дня подметаетъ свой перекрестокъ, совсѣмъ не помышляя объ этомъ звенѣ, если только есть тутъ какое нибудь звено. Умственное его состояніе всего вѣрнѣе опредѣляется собственными его словами: "я ничего не знаю". Онъ знаетъ, впрочемъ, что въ ненастную погоду тяжело счищать грязь съ перекрестка, и что еще тяжелѣе, жить такой работой. Никто не училъ его даже и этому: онъ самъ доискался того. Джо живетъ, или, вѣрнѣе сказать, Джо до сихъ поръ еще не умеръ, въ грязномъ мѣстѣ, извѣстномъ подобнымъ ему бѣднякамъ, подъ названіемъ Улицы Одинокаго Тома. Это самая грязная улица въ Лондонѣ, которую обѣгаютъ порядочные люди,-- улица, гдѣ ветхія зданія, весьма близкія къ своему паденію, заселены отважными бродягами, которые, вступивъ во владѣніе руинами, отдаютъ ихъ въ наемъ отдѣльными квартирами. Ночью, эти жалкія, падающія обиталища заключаютъ въ себѣ цѣлый рой нищеты. Какъ на тлѣющемъ трупѣ человѣческомъ появляются плотоядные черви, такъ и эти изгнившіе пріюты питаютъ толпу отверженныхъ созданій, которыя вползаютъ сюда и выползаютъ, свертываются въ груду и спятъ въ мѣстахъ, гдѣ дождевая вода обливаетъ ихъ, куда они приходятъ и уходятъ, принося и унося съ собой заразительныя болѣзни и разсѣвая на каждомъ шагу столько зла и разврата, что искоренить то и другое мало было бы пятисотъ лѣтъ для лорда Кудля и сэра Томаса Дудля и герцога Зудля, хотя они и рождены на свѣтъ исключительно для этой цѣли.
   Еще не такъ давно въ этой улицѣ два раза произошелъ ужасный трескъ и въ то же время поднялось облако пыли, какъ будто отъ взрыва мины, и каждый разъ разрушался какой нибудь домъ. Эти происшествія доставляли матеріалъ для газетной статейки и наполняли больными ближайшіе госпитали. Несмотря на то, щели остаются незаткнутыми, и въ этомъ хламѣ нѣтъ одной квартиры, которая не была бы биткомъ набита жалкимъ народомъ. Такъ какъ нѣкоторые дома уже готовы къ паденію, то ожидаютъ, что слѣдующій взрывъ будетъ весьма замѣчательный.
   Безъ всякаго сомнѣнія, эта пріятная недвижимость составляетъ собственность или опеку Верховнаго Суда. Каждый слѣпецъ знаетъ это очень хорошо. Почему эта улица носитъ такое странное названіе -- никто не знаетъ. Потому ли, что "Томъ" считается народнымъ представителемъ челобитчика или отвѣтчика въ тяжбѣ Джорндисъ и Джорндисъ; потому ли, что Томъ жилъ здѣсь одинъ въ то время, когда тяжба опустошила всю улицу, и жилъ до тѣхъ поръ, пока не поселились другіе сосѣди,-- или потому, что титулъ этотъ, основанный на преданіи, служитъ общимъ названіемъ убѣжища совершенно отрѣзаннаго отъ общества честныхъ людей и лишеннаго всякой надежды? Никому не извѣстно. Разумѣется, и Джо ничего не знаетъ объ этомъ.
   -- Я,-- говоритъ Джо:-- ничего не знаю.
   Должно быть, весьма странно находиться въ такомъ положеніи, въ какомъ находится Джо! Шататься по улицамъ и оставаться въ совершенномъ мракѣ касательно значенія таинственныхъ символовъ, въ такомъ изобиліи вывѣшенныхъ надъ лавками, по угламъ улицъ, надъ дверьми и въ окнахъ! Видѣть, какъ люди читаютъ, видѣть, какъ люди пишутъ, видѣть, какъ почтальоны вручаютъ письма -- и не имѣть ни малѣйшаго понятія о томъ, какимъ образомъ это дѣлается,-- оставаться глухимъ и нѣмымъ, оставаться камнемъ для всякой каракульки, которую видѣлъ въ письменахъ родного языка! Должно быть, очень, очень странно видѣть, какъ добрые люди, съ книжками въ рукахъ, отправляются по воскреснымъ днямъ въ храмъ Божій -- и подумать (быть можетъ, Джо и думаетъ иногда), что все это значитъ, и если это что-нибудь да значитъ, то почему же для меня оно не имѣетъ никакого значенія? Подвергаться давкѣ, толкотнѣ, уноситься вмѣстѣ съ толпами народа и, нѣкоторымъ образомъ, убѣждаться въ истинѣ, что я не имѣю никакого дѣльнаго занятія ни здѣсь, ни тамъ, нигдѣ, и между тѣмъ приходить въ замѣшательство при одной мысли, что вѣдь я попалъ же сюда какъ-нибудь и зачѣмъ нибудь, и невольнымъ образомъ спросить себя: что же такое я! Должно быть, странное положеніе не только слушать отъ другихъ, что я почти не имѣю сходства съ другими людьми (какъ, напримѣръ, при случаѣ, когда я предлагалъ себя въ свидѣтели), но и чувствовать это по убѣжденію въ теченіе всей своей жизни! Видѣть, какъ проходятъ мимо меня лошади, собаки и всякій скотъ -- и сознаваться, что, по невѣжеству, я принадлежу къ нимъ, а отнюдь не къ превосходнымъ созданіямъ, благородное и высокое назначеніе которыхъ я оскорбляю! До какой степени должны быть странны понятія Джо (если только онъ имѣетъ ихъ) о всѣхъ государственныхъ учрежденіяхъ. Вся его матеріальная и нематеріальная жизнь удивительно странна; а еще страннѣе его смерть.
   Джо выходитъ изъ Улицы Одинокаго Тома, встрѣчая запоздалое утро, которое въ этой части Лондона занимается еще позже, и, пробираясь по ней, жуетъ грязный кусокъ хлѣба. Его путь пролегаетъ по множеству улицъ, гдѣ дома еще не отперты.
   Онъ идетъ на свой перекрестокъ и начинаетъ очищать его на предстоящій день. Городъ пробуждается; громадная машина заводится на цѣлый день; непостижимое чтеніе и писаніе, прекращавшіяся на нѣсколько часовъ, снова начинаются. Джо и другіе вступаютъ въ общій хаосъ, кто какъ умѣетъ. Сегодня торговый день. Быки съ завязанными глазами, не вмѣру загнанные, не вмѣру покупаемые, никѣмъ не руководимые, забѣгаютъ въ мѣста, куда имъ не слѣдуетъ вбѣгать и откуда выгоняютъ ихъ сильными побоями. Съ глазами, налитыми кровью и съ пѣной у рта, они бросаются на каменныя стѣны и часто наносятъ сильный вредъ невиннымъ, часто наносятъ сильный вредъ себѣ. Точь-въ-точь, какъ Джо и ему подобные,-- точь-въ-точь!
   Вотъ подходитъ труппа странствующихъ музыкантовъ и начинаетъ играть. Джо слушаетъ музыку. Ту же музыку слушаетъ и собака,-- собака гуртовщика, которая ждетъ своего хозяина у дверей мясника и, очевидно, думаетъ о трехъ баранахъ, которые въ теченіе нѣсколькихъ часовъ составляли предметъ ея заботъ, и отъ которыхъ, къ счастью, она отдѣлалась. Повидимому, она находится въ недоумѣніи касательно трехъ-четырехъ другихъ барановъ, не можетъ припомнить, гдѣ оставила ихъ, посматриваеть вдоль улицы то въ одну, то въ другую сторону, какъ-будто думаетъ, не заблудились-ли они, и все еще надѣется ихъ увидѣть,-- но вдругъ приподнимаетъ уши, виляетъ хвостомъ и вспоминаетъ все, что сдѣлалось съ ними. Совершенно бездомная собака, привыкшая къ низкимъ обществамъ и питейнымъ домамъ,-- страшная собака для барановъ, готовая по первому свистку вскочить на спину каждаго изъ нихъ и вырвать клокъ шерсти; но, при всемъ томъ, это воспитанная, ученая, съ развитыми способностями собака, которую научили исполнять свою обязанность, и она умѣетъ ее исполнять. Она и Джо слушаютъ музыку, вѣроятно, съ тою же степенью животнаго удовольствія: вѣроятно, они стоятъ на одной параллели въ отношеніи къ тѣмъ душевнымъ ощущеніямъ, которыя производятъ на нихъ окружающіе, предметы, одушевленные и неодушевленные.
   Обратите потомковъ этой собаки въ дикое состояніе,-- состояніе, въ которомъ находится Джо, и черезъ нѣсколько лѣтъ они такъ переродятся, что потеряютъ способность лаять,-- но не потеряютъ способности кусаться.
   День, вмѣстѣ съ исходомъ своимъ, измѣняется и, отъ мелкаго дождя, становится мрачнымъ. Джо, послѣ тяжелой борьбы на своемъ перекресткѣ съ грязью, колесами, лошадьми, бичами и зонтиками, заключаетъ его и собираетъ сумму, едва достаточную для того, чтобъ заплатить за отвратительный уголокъ въ улицѣ Одинокаго Тома. Наступаютъ сумерки; газъ яркими полосами свѣта начинаетъ вырываться изъ окопъ магазиновъ; фонарщикъ, съ своей лѣсенкой, перебѣгаетъ по окраинѣ тротуара отъ одного столба къ другому. Несносные сумерки замѣняются несноснѣйшимъ вечеромъ.
   Мистеръ Толкинхорнъ сидитъ въ своей комнатѣ и замышляетъ о полученіи, на другое утро, отъ ближайшаго судьи приказанія на чей-то арестъ. Гридли, этотъ несчастный, обманутый въ своихъ ожиданіяхъ челобитчикъ, являлся сюда сегодня и былъ ужасенъ. Согласитесь, намъ не слѣдуетъ подвергать себя страху, и этого полоумнаго человѣка, ожесточеннаго противъ цѣлаго міра, непремѣнно нужно снова посадить въ тюрьму. Съ плафона, приплюснутая Аллегорія, въ лицѣ небывалаго римлянина, неизмѣнно указываетъ рукой Самсона (вывихнутой и нѣсколько странной) за окно. Неужели мистеръ Толкинхорнъ станетъ для такихъ пустяковъ смотрѣть за окно? Развѣ рука не указываетъ туда постоянно? Вслѣдствіе этого онъ и не смотритъ за окно.
   А еслибъ онъ и взглянулъ, то что вышло бы изъ того, еслибъ увидѣлъ женщину, проходящую мимо его оконъ? По мнѣнію мистера Толкинхорна, въ мірѣ есть много женщинъ,-- даже очень много; онѣ болѣе всего встрѣчаются тамъ, гдѣ въ обыкновенномъ порядкѣ вещей происходятъ безпорядки, хотя, чрезъ это самое, онѣ доставляютъ занятія адвокатамъ. Что бы вышло изъ того, еслибъ увидѣлъ онъ проходящую женщину,-- проходящую даже скрытнымъ, таинственнымъ образомъ? Всѣ женщины скрытны: это извѣстно всякому, а мистеру Толкинхорну больше всѣхъ другихъ.
   Впрочемъ, не всѣ женщины имѣютъ сходство съ той, которая въ эту минуту оставляетъ за собой и мистера Толкинхорна и его домъ. Между ея простой одеждой и ея изящными манерами есть что-то чрезвычайно несообразное. По платью она должна быть служанка высшаго разряда, а по осанкѣ и походкѣ -- это настоящая леди. Ея лицо закрыто вуалью, а все же изъ-подъ вуали хорошо видно прекрасное лицо, которое невольно заставляетъ многихъ проходящихъ останавливаться и бросать на нее быстрые и проницательные взгляды.
   Она не смотритъ ни въ ту, ни въ другую сторону. Леди это или служанка, но, вѣроятно, она имѣетъ свою цѣль, и стремится къ ней. Она не смотритъ ни въ которую сторону, до самаго перекрестка, гдѣ Джо занимается своей метлой. Джо переходитъ съ ней на другую сторону и проситъ за труды. Она по прежнему не повертываетъ своей головы ни въ ту, ни въ другую сторону. Наконецъ, она останавливается и слегка киваетъ Джо и говоритъ ему: "поди сюда!"
   Джо идетъ за ней; они дѣлаютъ нѣсколько шаговъ и входятъ въ безлюдный дворъ.
   -- Ты-ли тотъ мальчикъ, о которомъ я читала въ газетахъ?-- спрашиваетъ она изъ-подъ вуали.
   -- Не знаю,-- отвѣчаетъ Джо, угрюмо и пристально вглядываясь въ вуаль:-- я ничего не знаю о газетахъ. Я вовсе ничего и ни о чемъ не знаю.
   -- Но вѣдь тебя приводили къ какому-нибудь слѣдствію и допрашивали тамъ?
   -- Я ничего не знаю... Ахъ, да! Не то ли вы хотите спросить, куда приводилъ меня староста?-- говорилъ Джо.-- Въ газетахъ-то какъ зовутъ мальчика? Джо?
   -- Да.
   -- Ну, такъ это я!-- говоритъ Джо.
   -- Пойдемъ со мной дальше.
   -- Мы, вѣрно, насчетъ того... насчетъ человѣка, который умеръ?-- говоритъ Джо, слѣдуя за женщиной.-- Хотите знать, какъ онъ умеръ?
   -- Тс! Говори шепотомъ! Слышишь! Скажи, какимъ онъ казался при жизни? Очень больнымъ и бѣднымъ?
   -- Онъ былъ похожъ...
   -- На кого похожъ... не на тебя-ли?-- спрашиваетъ женщина съ отвращеніемъ.
   -- Не то, чтобъ на меня,-- говоритъ Джо:-- онъ былъ лучше меня! Вы, вѣрно, знали его?
   -- Какъ ты смѣешь объ этомъ спрашивать меня?
   -- Не сердитесь, миледи,-- говоритъ Джо, съ величайшимх уничиженіемъ: даже онъ подозрѣваетъ, что передъ нимъ стоитъ леди.
   -- Я не леди, я служанка.
   -- Значитъ, вы такая славная служанка!-- говоритъ Джо. безъ малѣйшаго умысла сказать что-нибудь оскорбительное: онъ выражаетъ только свой восторгъ.
   -- Слушай и молчи. Не говори со мной и держись отъ меня поодаль. Можешь-ли ты указать мнѣ всѣ тѣ мѣста, о которыхъ я читала въ газетахъ, указать мнѣ мѣсто, гдѣ онъ писалъ, гдѣ онъ умеръ, гдѣ происходили слѣдствія и гдѣ его похоронили? Знаешь-ли ты мѣсто, гдѣ его похоронили?
   Джо утвердительно киваетъ головой. Онъ кивалъ точно такъ же послѣ каждаго ея вопроса.
   -- Иди впередъ и укажи мнѣ всѣ эти ужасныя мѣста. Останавливайся противъ каждаго изъ нихъ и не говори со мной, пока не спрошу тебя. Не оглядывайся. Дѣлай, что я хочу, и я заплачу тебѣ хорошо.
   Джо внимательно выслушиваетъ каждое слово, повторяетъ ихъ надъ палкой своей метлы, находитъ, что трудно ихъ запомнить, старается угадать ихъ значеніе, угадываетъ и еще разъ утвердительно киваетъ своей всклокоченной головой.
   -- Я готовъ,-- говоритъ Джо:-- но, знаете, тутъ есть того... чтобъ насъ не поймали на крючокъ.
   -- Что хочетъ сказать это странное созданіе!-- восклицаетъ служанка, отвернувшись отъ него.
   -- Чтобъ намъ не подрѣзали крыльевъ,-- говоритъ Джо.
   -- Я не понимаю тебя. Иди впередъ! Я дамъ тебѣ столько денегъ, сколько ты не видывалъ въ жизни!
   Джо складываетъ губы, чтобы свистнуть, почесываетъ свою всклокоченную голову, беретъ подъ мышку метлу и отправляется указывать дорогу, ловко пробираясь босыми ногами по камнямъ черезъ лужи и грязь.
   Вотъ подворье Кука. Джо останавливается. Минутное молчаніе.
   -- Кто здѣсь живетъ?
   -- Тотъ, кто давалъ ему работу и подарилъ мнѣ полъ-кроны,-- шепотомъ говоритъ Джо, не оглядываясь даже черезъ плечо.
   -- Ступай дальше.
   Вотъ домъ Крука. Джо опять останавливается. Молчаніе продолжительнѣе прежняго.
   -- Кто здѣсь живетъ?
   -- Онъ здѣсь жилъ,-- отвѣчаетъ Джо, какъ и прежде.
   Послѣ минутнаго молчанія его спрашиваютъ: "въ которой комнатѣ?"
   -- Въ задней комнатѣ... вонъ тамъ. Съ этого угла вы можете увидѣть ее. Вонъ тамъ... Тамъ я видѣлъ его мертваго. А вотъ это гостиница, въ которую приводили меня.
   Слѣдующій переходъ длиннѣе первыхъ; но Джо, откинувъ свои опасенія, строго соблюдаетъ условія, возложенныя на него, и не оглядывается назадъ. Разными улицами и переулками, встрѣчая множество непріятностей, они приходятъ къ небольшому проѣзду подъ зданіемъ, ведущему во дворъ, подходятъ къ газовому фонарю (зажженному теперь) и къ желѣзнымъ воротамъ.
   -- Вонъ его тамъ положили,-- говоритъ Джо, держась за рѣшетки и вглядываясь въ даль.
   -- Гдѣ?.. О, какая ужасная сцена!
   -- Да вонъ тамъ,-- говоритъ Джо, указывая пальцемъ:-- вонъ, вонъ тамъ,-- между грудами костей и какъ разъ подъ окномъ вонъ этой кухни. Они зарыли его неглубоко, такъ неглубоко, что нужно было притоптать ногами. Я, пожалуй, своей метлой открылъ бы его вамъ, еслибъ ворота были отворены. Вотъ почему, я думаю, и запираютъ ихъ (при этомъ Джо сильно потрясъ ворота). Они всегда на-заперти. Взгляните-ка! Крыса, крыса!-- восклицаетъ Джо съ нѣкоторымъ восхищеніемъ.-- Ха, ха!.. Взгляните, вонъ она идетъ! Вонъ, вонъ! Ушла! О, вѣрно, въ чью-нибудь могилу.
   Служанка прижимается въ уголъ, и влажныя испаренія отъ мертвецовъ заражаютъ ея платье.. Она протягиваетъ руки и упрашиваетъ провожатаго уйти отъ нея. Онъ становится для нея невыносимо-тяжелымъ. Джо стоитъ, выпуча глаза. Служанка оправилась, наконецъ, отъ страшнаго впечатлѣнія.
   -- Неужели это страшное, отвратительное мѣсто отведено для кладбища?
   -- Я ничего не знаю,-- говоритъ Джо, выпуча глаза.
   -- Освящено-ли оно?
   -- Что-о?-- говоритъ Джо, въ высшей степени изумленный.
   -- Освящено-ли оно?
   -- Не знаю ничего,-- говоритъ Джо, выпуча глаза сильнѣе прежняго:-- ничего не знаю.
   Служанка не обращетъ вниманія на слова Джо и, по видимому, не обращаетъ вниманія на свои слова. Она снимаетъ перчатку, чтобы достать изъ кошелька нѣсколько денегъ. Джо, молча замѣчаетъ бѣленькую маленькую ручку и представляетъ себѣ, какая должна быть она славная служанка, если носитъ такія блестящія кольца.
   Она опускаетъ монету ему въ руку, не касаясь къ ней и содрогаясь отъ одного сближенія ихъ рукъ.
   -- Теперь,-- прибавляетъ она:-- покажи мнѣ еще разъ могилу.
   Джо просовываетъ сквозь рѣшетку палку отъ метлы и съ аккуратностью, какою только могъ располагать, указываетъ на могилу. Наконецъ, взглянувъ въ сторону, чтобъ удостовѣриться, понимаютъ-ли его, онъ видитъ, что подлѣ него нѣтъ ни души.
   Первымъ дѣломъ онъ считаетъ поднести монету къ газовому фонарю, и испугаться при видѣ ея желтаго цвѣта, при видѣ золота. Потомъ для удостовѣренія въ достоинствѣ монеты, онъ кусаетъ ея ребро; потомъ, для безопасности, кладетъ ее въ ротъ, подметаетъ съ особеннымъ тщаніемъ ступеньки кладбища и проѣздъ. Дѣло его кончено, и онъ отправляется въ улицу Одинокаго Тома, останавливаясь у безчисленнаго множества фонарей, чтобъ вынуть изо рта золотую монету, попробовать ее на зубахъ и убѣдиться, что она не фальшивая.
   Меркурій въ пудрѣ не жалуется въ этотъ вечеръ на недостатокъ въ обществѣ. Миледи отправляется на великолѣпный обѣдъ и на три или четыре бала. Сэръ Лэйстеръ скучаетъ въ Чесни-Воулдъ. Онъ бесѣдуетъ съ своей подагрой. Онъ жалуется мистриссъ Ронсвелъ, что дождь такъ монотонно стучитъ на террасѣ, что невозможно читать газеты даже подлѣ камина въ его спальнѣ.
   -- Сэръ Лэйстеръ лучше бы сдѣлалъ, еслибъ перебрался въ другую половину дома,-- говоритъ мистриссъ Ронсвелъ, обращаясь къ Розѣ.-- Его спальня подлѣ спальни миледи; а въ теченіе этихъ лѣтъ я еще ни разу не слышала шаговъ на Площадкѣ Замогильнаго Призрака такъ ясно, какъ сегодня вечеромъ.
   

XVII. Разсказъ Эсѳири.

   Ричардъ очень часто навѣщалъ насъ, пока мы оставались въ Лондонѣ, зато условленная переписка между нами совершенно прекратилась. Съ своимъ умомъ, своимъ одушевленіемъ, добрымъ характеромъ, веселостью и свѣжестью чувствъ, онъ былъ для насъ всегда очарователенъ. Узнавая его лучше съ каждымъ днемъ, я болѣе и болѣе привязывалась къ нему и вмѣстѣ съ тѣмъ очень сожалѣла, что воспитаніе не сообщило ему привычекъ примѣнять къ дѣлу или сосредоточивать на чемъ-нибудь свои способности. Система, но которой онъ воспитывался точно такъ же, какъ воспитывались и сотни другихъ мальчиковъ, отличающихся другъ отъ друга и характеромъ и способностями, доставляла ему возможность исполнять свои обязанности съ честью, часто съ отличіемъ, но всегда такъ быстро и ослѣпительно, что это еще болѣе укрѣпляло въ немъ увѣренность въ собственныхъ своихъ способностяхъ, которыя требовали правильнаго направленія. Способности Ричарда были, безспорно, обширныя; какъ огонь и вода, онѣ были прекрасными слугами, но весьма дурными господами. Если-бъ управленіе ими зависѣло отъ Ричарда, то онѣ были бы его друзьями; но когда Ричардъ находился въ зависимости отъ нихъ, онѣ дѣлались его врагами.
   Я высказываю эти мнѣнія не потому, что они и въ самомъ дѣлѣ справедливы, но потому, что они казались мнѣ справедливыми, и потому, что я хочу быть откровенна во всѣхъ своихъ мнѣніяхъ и поступкахъ. Ко всему этому, по моимъ наблюденіямъ, я убѣждалась, до какой степени опекунъ мой справедливъ былъ въ своихъ предположеніяхъ. Онъ говорилъ истину, что неопредѣлительность и медленность дѣйствій Верховнаго Суда сообщили природѣ Ричарда какую-то безпечность игрока,-- Ричардъ чувствовалъ, что онъ принадлежалъ къ какой-то обширной игорной системѣ.
   Однажды вечеромъ, когда опекуна моего не было дома, къ намъ пріѣхали мистеръ и мистриссъ Баджеръ. Въ разговорѣ съ ними я, безъ сомнѣнія, спросила о Ричардѣ.
   -- Мистеръ Ричардъ Карстонъ,-- сказала мистриссъ Баджеръ:-- слава Богу, здоровъ и, увѣряю васъ, составляетъ большое, пріобрѣтеніе для нашего общества. Капитанъ Своссеръ часто бывало отзывался обо мнѣ, что появленіе мое въ мичманской каютъ-компаніи лучше всякаго постнаго вѣтра, который песетъ къ роднымъ берегамъ. Къ этимъ словамъ онъ обыкновенно прибавлялъ свое замѣчаніе, что я служила пріобрѣтеніемъ для каждаго общества. Я увѣрена, что съ своей стороны могу оказать ту же самую честь и мистеру Карстону. Но я... вы не сочтете меня слишкомъ опрометчивой, если упоминаю объ этомъ?
   Я отвѣчала отрицательно, тѣмъ болѣе, что вкрадчивый тонъ мистриссъ Баджеръ, повидимому, требовалъ такого отвѣта.
   -- И миссъ Клэръ тоже не сочтетъ?-- сказала мистриссъ Баджеръ нѣжнымъ голосомъ.
   Ада тоже отвѣчала нѣтъ и казалась очень безпокойною.
   -- Такъ вотъ что, мои милыя,-- сказала мистриссъ Баджеръ... вѣдь вы извините меня, если я называю васъ милыми?
   Мы просили мистриссъ Баджеръ не безпокоиться объ этомъ.
   -- Потому что вы и въ самомъ дѣлѣ такія милыя,-- продолжала мистриссъ Баджеръ:-- вы такія очаровательныя. Такъ вотъ что, мои милыя, хотя я еще и молода... по крайней мѣрѣ такъ говоритъ мистеръ Баджеръ, вѣроятно изъ вѣжливости...
   -- О, нѣтъ,-- воскликнулъ мистеръ Баджеръ такимъ голосомъ, какъ будто онъ дѣлалъ возраженіе въ публичномъ митингѣ.-- Совсѣмъ нѣтъ!
   -- Очень хорошо,-- сказала мистриссъ Баджеръ, улыбаясь:-- положимъ, что я все еще молода.
   (-- Безъ сомнѣнія!-- произнесъ мистеръ Баджеръ).
   -- Итакъ, мои милыя, хотя я еще и молода, но, несмотря на то, уже имѣла множество случаевъ наблюдать за молодыми людьми. Такихъ людей много перебывало на палубѣ дорогого старичка Крипіера, увѣряю васъ. Будучи спутницей капитана Своссера въ Средиземномъ морѣ, я не упускала ни одного случая узнать и обласкать молодыхъ мичмановъ, находившихся подъ командою капитана Своссера. Вы, вѣроятно, никогда не слышали объ этихъ молодыхъ джентльменахъ и, вѣроятно, не поймете тѣхъ выраженій, которыми бы я вздумала описать ихъ; для меня это дѣло другое: я, можно сказать, сроднилась съ моремъ; я была нѣкогда настоящимъ матросомъ. То же самое скажу и о профессорѣ Динго.
   (-- Человѣкъ европейской извѣстности!-- проворчалъ мистеръ Баджеръ).
   -- Когда я лишилась моего дорогого перваго и сдѣлалась женою дорогого второго,-- продолжала мистриссъ Баджеръ, отзываясь о первыхъ своихъ супругахъ, какъ о частяхъ какой нибудь шарады:-- я продолжала пользоваться случаями наблюдать за юношами. Число слушателей лекцій профессора Динго было весьма обширно, и, какъ жена замѣчательно-ученаго человѣка, сама ищущая въ наукѣ то высокое наслажденіе, которое наука можетъ сообщить я поставлила себѣ въ особенную честь открывать домъ молодымъ студентамъ, какъ складочное мѣсто, какъ коммерческій банкъ, въ которомъ вмѣсто капиталловъ хранились полезныя свѣдѣнія. Каждый вторникъ вечеромъ у насъ готовъ былъ лимонадъ и бисквиты для тѣхъ, кто хотѣлъ освѣжиться. Но что касается до науки, то запасъ ея былъ необъятный.
   (-- Да, миссъ Соммерсонъ; это были въ своемъ родѣ замѣчательныя собранія,-- сказалъ мистеръ Баджеръ съ почтительностью.-- На этихъ собраніяхъ, подъ непосредственнымъ присмотромъ такого ученаго чслонѣка, происходило величайшее развитіе у мовъ).
   -- И теперь,-- продолжала мистриссъ Баджеръ:-- сдѣлавшись женою моего дорогого, третьяго, мистера Баджера, я все еще слѣдую привычкамъ, образовавшимся при жизни капитана Своссера и примѣненнымъ къ новымъ и неожиданнымъ цѣлямъ въ теченіе жизни профессора Динго. Поэтому я рѣшаюсь дѣлать заключеніе о мистерѣ Карстонѣ не опрометчиво, не какъ новичокъ въ этомъ дѣлѣ, и съ увѣренностью могу сказать, мои милыя, что онъ выбралъ профессію, не подумавъ о ней основательно.
   Ада взглянула теперь съ такимъ безпокойствомъ, что и поспѣшила спросить мистриссъ Баджеръ: на чемъ она основывала свое предположеніе?
   -- Милая моя миссъ Соммерсонъ,-- отвѣчала она:-- ни на чемъ больше, какъ на характерѣ мистера Карстона и его поведеніи. У него такой вѣтреный характеръ, что, вѣроятно, онъ никогда не считалъ за нужное выразить свои чувствованія; а я знаю, что эта профессія ему не понутру. Онъ не имѣетъ того положительнаго интереса, который служитъ основой его призванію. Если у него есть какое нибудь опредѣленное мнѣніе касательно этого призванія, такъ только одно, что медицина есть самая скучная наука. А это, позвольте вамъ сказать, многаго не обѣщаетъ. Молодые люди, какъ напримѣръ, мистеръ Алланъ Вудкортъ, занимаясь этой наукой изъ сильнаго интереса, обрекая себя величайшему прилежанію за самую маленькую плату, и терпѣнію, въ теченіе многихъ лѣтъ, словомъ сказать, преодолѣвая всѣ трудности, получитъ современемъ надлежащее вознагражденіе. Но я совершенно увѣрена, что съ мистеромъ Карстономъ этого никогда не будетъ.
   -- Раздѣляетъ ли и мистеръ Баджеръ это мнѣніе?-- робко спросила Ада.
   -- Да,-- сказалъ мистеръ Баджеръ:-- сказать правду, миссъ Клэръ, до сихъ поръ я еще не обращалъ на этотъ предметъ должнаго вниманія. Но когда мистриссъ Баджеръ изложила его въ такомъ свѣтѣ, я, весьма естественно, придаю ему весьма важное значеніе, особливо, когда я знаю, что мистриссъ Баджеръ въ придачу ко всѣмъ ея врожденнымъ дарованіямъ имѣетъ то неоцѣненное преимущество, что дарованія ея сформировались такими замѣчательными, смѣю сказать, знаменитыми людьми, какъ капитанъ Своссеръ королевскаго флота и профессоръ Динго. Заключеніе, къ которому я прихожу, есть... есть... короче сказать, я совершенно одного мнѣнія съ мистриссъ Баджеръ.
   -- У капитана Своссера было непреложное правило,-- сказала мистриссъ Баджеръ:-- что если, говоря его фигуральнымъ морскимъ языкомъ, если дано тебѣ кипятить смолу, то кипяти ее до нельзя, если заставятъ тереть палубу, то три ее такъ, какъ будто сзади тебя стоятъ десять линьковъ. Мнѣ кажется, что это правило такъ же примѣнимо къ медицинской, какъ и къ морской профессіи.
   -- Рѣшительно ко всѣмъ профессіямъ,-- замѣтилъ мистеръ Баджеръ:-- это превосходно было сказано капитаномъ Своссеромъ.
   -- Когда мы, послѣ свадьбы, жили съ профессоромъ Динго на сѣверѣ Девоншэйра,-- продолжала мистриссъ Баджеръ -- тамошніе жители выражали профессору свое неудовольствіе за то, что онъ портилъ ихъ дома и публичныя зданія, откалывая отъ нихъ кусочки своимъ маленькимъ геологическимъ молоткомъ. На это профессоръ обыкновенно отвѣчалъ имъ, что ему извѣстно только одно зданіе -- храмъ науки. Мнѣ кажется, что въ этихъ словахъ заключается одинъ и тотъ же принципъ.
   -- Рѣшительно одинъ и тотъ же!-- сказалъ мистеръ Баджеръ.-- Отлично выражено! Во время своей послѣдней болѣзни, профессоръ сдѣлалъ тоже самое замѣчаніе. Когда разсудокъ начиналъ уже измѣнять ему, онъ непремѣнно хотѣлъ, чтобы достали изъ подъ подушки его миніатюрный молотокъ, и чтобы съ помощію его онъ могъ сколотить угловатости физіономій его окружающихъ. Это ясно обнаруживаетъ господствующую страсть.
   Хотя мы могли бы обойтись безъ подробностей разговора мистера и мистриссъ Баджеръ, однакожъ, я и Ада чувствовали, что, безъ помощи этихъ подробностей, мнѣніе нашихъ гостей лишено было бы въ глазахъ ихъ существеннаго интереса, и что, во всякомъ случаѣ, въ словахъ ихъ заключалось много истины. Мы, однакожъ, условились ничего не говорить мистеру Джорндису, пока не переговоримъ съ Ричардомъ; а такъ какъ ему слѣдовало явиться къ намъ на другой день вечеромъ, то мы рѣшились имѣть съ нимъ весьма серьезный разговоръ.
   Такимъ образомъ, послѣ небольшого промежутка, проведеннаго Ричардомъ съ Адой, я вошла въ комнату и застала мою милочку (впрочемъ, этого мнѣ нужно было ждать заранѣе) готовою считать слова Ричарда совершенно справедливыми.
   -- Ну, Ричардъ, какъ идутъ ваши дѣла?-- спросила я.
   Я всегда садилась подлѣ него. Я привязалась къ исму какъ къ родному брату
   -- Ничего, довольно хорошо!-- сказалъ Ричардъ.
   -- Что же можетъ сказать онъ лучше этого, Эсѳирь?-- воскликнула моя милочка торжественно.
   Я попробовала бросить на нее серьезный взглядъ, но, безъ сомнѣнія, не могла.
   -- Довольно хорошо?-- повторила я.
   -- Да.-- сказалъ Ричардъ:-- довольно хорошо, хотя немного медленно и скучно. Однимъ словомъ, мои дѣла идутъ такъ, какъ и все другое!
   -- О, милый Ричардъ!-- возразила я съ нѣкоторымъ упрекомъ.
   -- А что же такое?-- сказалъ Ричардъ.
   -- Ваши занятія идутъ, какъ и все другое!
   -- Что же ты находишь дурного въ этомъ, хозяюшка Дордонъ,-- сказала Ада, бросая на меня черезъ плечо Ричарда взглядъ, полный увѣренности.-- Если его занятія идутъ такъ, какъ и все другое, то я полагаю, что они идутъ превосходно.
   -- О, да, я самъ полагаю, что прекрасно,-- возразилъ Ричардъ, безпечно поправляя своя волосы.-- Вѣдь все это, мнѣ кажется, одно только испытаніе, пока наша тяжба... ахъ! я совсѣмъ было забылъ, что мнѣ запрещено упоминать объ ней. Да, да, все идетъ прекрасно. Поговоримъ-те лучше о чемъ нибудь другомъ.
   Ада охотно соглашалась на это и была вполнѣ убѣждена, что цѣль нашего разговора была достигнута весьма удовлетворительно. Съ своей стороны я считала безполезнымъ останавливаться на этомъ и потому снова начала.
   -- Нѣтъ, Ричардъ,-- сказала я:-- нѣтъ, милая Ада, по моему не такъ. Подумайте вы сами, какъ важно для васъ обоихъ, какъ справедливо въ отношеніи къ нашему кузену, поговорить объ этомъ серьезно, безъ всякаго отлагательства. Я думаю, намъ теперь же слѣдуетъ посовѣтоваться объ этомъ; спустя немного будетъ, пожалуй, слишкомъ поздно.
   -- Конечно, конечно, намъ надо поговорить объ этомъ!-- сказала Ада.-- Но все же, я думаю, что Ричардъ совершенно правъ.
   Какая была польза изъ моего желанія казаться умницей, когда Ада была такъ мила, такъ плѣнительна и смотрѣла на Ричарда съ такою любовію!
   -- Вчера были у насъ мистеръ я мистриссь Баджеръ,-- сказала я:-- и они, кажется, думаютъ, что вы не имѣете большого расположенія къ медицинѣ.
   -- Неужели они такъ думаютъ?-- сказалъ Ричардъ.-- Это обстоятельство совершенно измѣняетъ дѣло. Мнѣ и въ голову не приходило, что они такъ думаютъ, и мнѣ бы не хотѣлось обманывать ихъ ожиданія или поставить ихъ въ непріятное положеніе. Въ самомъ дѣлѣ, я не слишкомъ забочусь объ этомъ, да и что за бѣда! Дѣла мои идутъ такъ хорошо, какъ и все другое!
   -- Слышишь, Ада, что онъ говоритъ!-- сказала я.
   -- Дѣло въ томъ,-- продолжалъ Ричардъ полузадумчиво, полушутя:-- что эта профессія мнѣ совсѣмъ не по душѣ, поэтому я и не привязываюсь къ ней; да къ тому же мнѣ крайне надоѣли первый и второй супруги мистриссъ Бэйсамъ Баджеръ.
   -- Я увѣрена, что это весьма натурально!-- съ восторгомъ воскликнула Ада.-- Вѣдь мы то же самое говорили съ тобою, Эсѳирь, вчера вечеромъ.
   -- И потомъ,-- продолжалъ Ричардъ:-- все такъ монотонно, сегодня какъ вчера, и завтра какъ сегодня.
   -- Но мнѣ кажется,-- сказала я: это есть главное затрудненіе во всякаго рода занятіямъ, даже въ самой жизни, исключая только изъ нея какія нибудь весьма необыкновенныя обстоятельства.
   -- Вы такъ думаете?-- возразилъ Ричардъ, все еще задумчиво.-- Весьма быть можетъ! Ха, ха! Значитъ,-- прибавилъ онъ, внезапно принимая свой веселый, беззаботный видь:-- вы тоже нѣкоторымъ образомъ убѣждены въ справедливости моихъ словъ. Мнѣ нравится это занятіе, какъ и всякое другое. Однимъ словомъ, все идетъ превосходно! Поговоримъ-те же о чемъ нибудь другомъ.
   При этомъ даже Ада, съ своимь личикомъ, на которомъ отражалась ея любящая душа,-- и если это личико казалось мнѣ невиннымъ и довѣрчивымъ, когда я впервые увидѣла его во время памятнаго для меня ноябрьскаго тумана, то тѣмъ болѣе оно должно показаться мнѣ точно такимъ же теперь, когда я вполнѣ узнала ея невинное и довѣрчивое сердце,-- даже Ада. говорю я, покачала при этомъ своей маленькой головкой и приняла серьезный видъ. Я находила это прекраснымъ случаемъ намекнуть Ричарду, что если онъ и оказывался иногда немного безпечнымъ къ самому себѣ, то нельзя допустить мысли, что онъ будетъ точно также безпеченъ въ отношеніи къ Адѣ, и что приписывать высокое значеніе той карьерѣ, которая будетъ имѣть вліяніе какъ на его жизнь, такъ и на жизнь Ады, должно составлять часть его нѣжныхъ попеченій о его подругѣ. Это замѣчаніе сдѣлало его серьезнымъ.
   -- Это совершенно справедливо, моя милая матушка Гоббардъ,-- сказалъ онъ.-- Я самъ думалъ объ этомъ нѣсколько разъ и очень часто сердился на себя, что во мнѣ недостаетъ постоянства. И право, не знаю почему это мнѣ кажется, что всѣми моими поступками долженъ управлять кто нибудь другой. Вы не можете представить себѣ какъ я люблю Аду (милая кузина, я обожаю тебя!), а между тѣмъ не знаю, какимъ образомъ усвоить постоянство для другихъ вещей. Мое занятіе такое трудное и такъ много отнимаетъ времени!
   Послѣднія слова Ричардъ произнесъ съ видимой досадой.
   -- Это, можетъ быть, потому,-- намекнула я:-- что вамъ не нравится избранная вами карьера!
   -- Бѣдняжка!-- сказала Ада.-- Я увѣрена въ томъ, и не удивляюсь!
   Нѣтъ, совершенно было невозможно съ моей стороны казаться умницей! Я еще разъ дѣлала эту попытку; но могла ли я успѣть въ этомъ, а еслибъ и успѣла, то могло ли это имѣть благопріятное дѣйствіе, когда Ада скрестила свои руки на плечѣ Ричарда, и когда Ричардъ смотрѣлъ въ ея нѣжные, голубые глазки, устремленные на него.
   -- Дѣло въ томъ, моя ненаглядная Ада,-- сказалъ Ричардъ, пропуская сквозь пальцы ея золотистые локоны:-- я, быть можетъ, немного поторопился, или, быть можетъ, я не понялъ моихъ наклонностей. Мнѣ кажется, онѣ имѣютъ совсѣмъ другое направленіе, но я не могъ сказать, какое именно, не попробовавъ. Вопросъ теперь въ томъ стоитъ ли снова передѣлать все то, что было сдѣлано? Это очень похоже на поговорку: дѣлать много шуму изъ ничего.
   -- Ахъ, Ричардъ,-- сказала я:-- возможно ли говорить подобнымъ образомъ?
   -- А не думаю, чтобы совсѣмъ изъ ничего,-- возразилъ онъ.-- Я хочу сказать этимъ, что эта карьера мнѣ не нравится.
   Въ отвѣтъ на это, Ада и я старались увѣрить его, что не только стоитъ передѣлать то, что было сдѣлано, но и должно передѣлать это немедленно. Послѣ того я спросила Ричарда: подумалъ ли онъ и другой карьерѣ, болѣе сообразной съ его наклонностями?
   -- Вотъ это дѣло, моя милая мистриссъ Шинтонъ,-- сказала Ричардъ:-- вы какъ разъ отгадали мои мысли. Да, я думалъ. Я думалъ, что быть адвокатомъ лучше всего соотвѣтствуетъ мнѣ.
   -- Быть адвокатомъ!-- повторила Ада, съ такимъ изумленіеы какъ будто одно названіе страшило ее.
   -- Еслибъ я поступилъ въ контору Кэнджа,-- сказалъ Ричардъ:-- и еслибъ я находился подъ руководствомъ этого джентльмена, я бы сталъ слѣдить за... гм!.. за нашей запрещенной тяжбой, имѣлъ бы возможность изучать ее, приводить въ порядокъ и находить удовольствіе въ увѣренности, что она не остается въ небрежности, но ведется правильно. Я бы имѣлъ возможность наблюдать за интересами Ады и за своими собственными интересами -- вѣдь это одно и то же!
   Я, разумѣется, ни подъ какимъ видомъ не была увѣрена въ справедливости его словъ и видѣла, какъ его стремленіе за неясными, неопредѣленными призраками, возникавшими изъ безконечно длившихся надеждъ и ожиданій, набросило тѣнь на личико Ады. Но во всякомъ случаѣ, я считала за лучшее ободрять его въ какомъ бы то ни было предпріятіи и при этотъ только посовѣтовала ему убѣдиться въ томъ, что намѣреніе его вступить на новое поприще есть рѣшительное и окончательное.
   -- Милая моя Минерва,-- сказалъ Ричардъ:-- я такъ же рѣшителенъ, какъ и вы. Я сдѣлалъ ошибку, но мы всѣ подвержены ошибкамъ; впередъ этого со мной не будетъ, и я сдѣлаюсь такомъ адвокатомъ, какого, быть можетъ, никогда не видали. Такъ правду ли я говорилъ,-- сказалъ Ричардъ, впадая вновь въ сомнѣніе:-- что не стоило дѣлать столько шуму изъ ничего!
   Это замѣчаніе принудило насъ съ большею важностію повторить все сказанное и сдѣлать то же самое заключеніе. Мы такъ убѣдительно совѣтовали Ричарду откровенно и нисколько немедля признаться во всемъ мистеру Джорндису, да къ тому же въ его характерѣ такъ мало было скрытности, что онъ немедленно отыскалъ своего кузена (взявъ насъ съ собою) и сдѣлалъ ему полное признаніе.
   -- Рикъ,-- сказалъ мой опекунъ, выслушавъ его внимательно:-- мы еще можемъ отступить съ честью -- и отступимъ. Но надобно стараться -- ради насъ, Рикъ, и ради нашей кузины -- не дѣлать въ другой разъ подобныхъ ошибокъ. Поэтому, прежде, чѣмъ сдѣлать прыжокъ на другую карьеру, мы подумаемъ о ней серьезнѣе и не торопясь.
   Энергія Ричарда была такого нетерпѣливаго и пылкаго рода, что онъ въ ту же минуту готовь быль отправиться къ мистеру Кэнджу и поступить къ нему въ контору. Покоряясь, однакожъ, со всею готовностію предосторожностямъ, необходимость которыхъ такъ ясно была выказана нами, онъ ограничился тѣмъ, что сѣлъ между нами въ самомъ пріятномъ расположеніи духа и сталъ говорить, какъ будто его неизмѣнная цѣль въ жизни отъ самаго дѣтства была та самая, которая такъ сильно занимала его въ эту минуту. Мой опеку въ былъ очень ласковъ и любезенъ съ нимъ, но нѣсколько серьезенъ, впрочемъ, до такой степени серьезенъ, что это заставило Аду, когда мы отправились спать, спросить его:
   -- Кузенъ Джонъ, я надѣюсь, вы не думаете хуже о Ричардѣ?
   -- Нѣтъ, душа моя,-- сказалъ онъ.
   -- Мнѣ кажется весьма естественнымъ, что Ричардъ долженъ былъ ошибиться въ такомъ трудному дѣлѣ. Я не вижу въ этомъ ничего необыкновеннаго.
   -- Да и нѣтъ ничего,-- сказалъ мой опекунъ.-- Ты не печалься, моя милая.
   -- Я не печалюсь, кузенъ Джонъ,-- сказала Ада, съ безпечной улыбкой положивъ руку на плечо кузена.-- Но мнѣ было бы прискорбно, еслибъ вы стали хуже думать о Ричардѣ.
   -- Милая моя,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ,-- я сталъ бы думать о немъ хуже только тогда, когда замѣтилъ бы, что чрезъ него ты несчастлива. Но и тогда бы я былъ расположенъ бранить скорѣе самого себя, нежели бѣднаго Рика, потому что я доставилъ намъ случай сблизиться другъ съ другомъ. Но оставимъ объ этомъ, все это, по моему, вздоръ! Ричарду дано время подумать, и ему открыта новая дорога. Чтобы я сталъ дурно думать о немъ? Нѣтъ, моя влюбленная кузина! Я увѣренъ, и отъ тебя этого не можетъ статься!
   -- О, нѣтъ, мой добрый кузенъ,-- сказала Ада:-- я убѣждена, что не могла бы... убѣждена, что не сумѣла бы думать о Ричардѣ дурно, даже и тогда, еслибъ весь міръ былъ другого мнѣнія о немъ. Тогда бы я стала еще лучше думать о немъ, нежели во всякое другое время.
   Ада говорила это такъ спокойно и такъ откровенно, что сложивъ руки на плечо мистера Джорндиса и глядя ему въ лицо, она представляла собою олицетворенную истину.
   -- Помнится,-- сказалъ мой опекунъ, задумчиво глядя на нее:-- помнится мнѣ, гдѣ-то было написано, что добродѣтели матерей часто переходятъ къ ихъ дѣтямъ, точно такъ же, какъ и пороки имъ отцовъ... Спокойной ночи, мой цвѣточекъ! Спокойной ночи, милая хозяюшка! Пріятныхъ сновъ вамъ желаю! Счастливыхъ сновъ!
   Въ первый разъ я увидѣла, что онъ провожалъ Аду взорами, въ кроткомъ выраженіи которыхъ замѣтна была легкая тѣнь. Я очень хорошо помнила тотъ взглядъ, которымъ онъ наблюдалъ за Адой и Ричардомъ, когда Ада пѣла въ комнатѣ, освѣщенной потухавшимъ пламенемъ камина; я не забыла и тотъ взоръ, которымъ онъ провожалъ ихъ, когда они шли по комнатѣ, озаренной яркими лучами солнца, и скрылись въ тѣни; но теперешній взглядъ -- о, какъ онъ перемѣнился! Даже безмолвное довѣріе ко мнѣ, сопровождавшее этотъ взглядъ, не имѣло уже той надежды и спокойствія, которыя такъ вѣрно и такъ ясно обличались въ немъ въ первые разы.
   Въ этотъ вечеръ Ада выхваляла мнѣ Ричарда болѣе, чѣмъ когда нибудь. Она легла спать съ браслетомъ на рукѣ, который Ричардъ ей подарилъ. Мнѣ казалось, что она видѣла его во снѣ, когда я поцѣловала ее спящую, и сколько спокойствія, сколько счастія отражалось на ея лицѣ!
   Сама я въ тотъ вечеръ такъ мало имѣла расположенія ко сну, что для развлеченіи сѣла за работу. Собственно объ этомъ не стоило бы и говорить; но безсонница какъ-то странно овладѣла мною, и я находилась въ крайне-непріятномъ расположеніи духа. Почему это было со мной -- не знаю. По крайней мѣрѣ мнѣ кажется, что я не знаю. А если и знаю, то не считаю за нужное разъяснять это обстоятельство.
   Во всякомъ случаѣ, я рѣшилась сѣсть за рукодѣлье и такимъ образомъ не позволять себѣ ни минуты оставаться въ дурномъ расположеніи духа. Я не разъ говорила самой себѣ: "Эсѳирь! Ну, идетъ ли тебѣ быть въ дурномъ расположеніи духа!" И дѣйствительно нужно было напомнить себѣ объ этомъ: зеркало показывало мнѣ, что я чуть не плакала. "Какая ты неблагодарная, Эсѳирь,-- сказала я.-- Вмѣсто того, чтобъ радоваться всему и радовать все, что окружаетъ тебя, ты кажешься такой сердитой!"
   Еслибъ я могла принудить себя заснуть, я бы тотчасъ легла въ постель; но не имѣя возможности сдѣлать это, я вынула изъ рабочаго ящика вышиванье, предназначенное къ украшенію Холоднаго Дома, и сѣла за него съ величайшей рѣшимостью. При этой работѣ необходимо было считать по канвѣ всѣ крестики, и я увѣрена была, что это утомить меня, и тогда сонъ сомкнетъ мои глаза.
   Работа моя быстро подвигалась впередъ, и подвигалась бы долго, но, къ сожалѣнію, я оставила въ нашей временной Ворчальной мотокъ шелку. Мнѣ слѣдовало, по необходимости, оставить свое занятіе, но сонъ все еще далекъ былъ отъ меня, и потому я взяла свѣчку и спустилась внизъ. При входѣ въ Ворчальную, я, къ величайшему моему удивленію, застала тамъ моего опекуна, сидѣвшаго передъ каминомъ. Онъ углубленъ быль въ размышленія, подлѣ него лежала книга, въ которую, казалось, онъ не заглянулъ ни разу; его серебристые волосы въ безпорядкѣ лежали на головѣ, какъ будто въ глубокомъ раздумьи онъ безпрестанно сбивалъ ихъ рукой; его лицо казалось сильно озабоченнымъ. Испуганная своимъ внезапнымъ приходомъ, я съ минуту стояла неподвижно, и, быть можетъ, не сказавъ ни слова, ушла бы назадъ; но онъ, еще разъ сбивая рукой свои волосы, увидѣлъ меня и съ изумленіемъ взглянулъ на меня.
   -- Эсѳирь!-- сказалъ онъ.
   Я сказала ему зачѣмъ я пришла.
   -- Сидѣть за работой такъ поздно, моя милая?
   -- А нарочно сѣла за нее, сказала я.-- Я не могла заснуть и хотѣла утомить себя. Но, дорогой опекунъ мой, вы тоже не спите и кажетесь такимъ грустнымъ. Надѣюсь, у насъ нѣтъ безпокойства, которое бы отнимало у васъ сонъ?
   -- Да, моя милая хозяюшка, нѣтъ такого безпокойства, которое бы ты легко могла понять.
   Онъ сказалъ это такимъ грустнымъ и такимъ новымъ для меня тономъ, что я мысленно повторила слова его, какъ будто этимь хотѣла постичь ихъ значеніе.
   -- Останься на минуту здѣсь, Эсѳирь,-- сказалъ онъ.-- Я думалъ о тебѣ.
   -- Надѣюсь, однако, что не я причиной вашего безпокойства?
   Онъ тихо махнулъ рукой и принялъ на себя свой обычный видъ.
   Перемѣна эта была такъ замѣтна и, повидимому, совершилась посредствомъ такого усилія воли, что я еще разъ повторила про себя:
   -- Нѣтъ такого безпокойства, которое бы я легко могла понять!
   -- Милая хозяюшка,-- сказалъ мой опекунъ:-- оставаясь здѣсь одинъ, я думалъ о томъ, что ты должна узнать о своей исторіи все, что я знаю. Впрочемъ, это очень немного. Такъ немного, что почти ничего!
   -- Дорогой опекунъ мой,-- сказала я:-- помните, когда вы заговорили со мной объ этомъ...
   -- Но съ тѣхъ поръ,-- прервалъ онъ серьезно, догадываясь, что хотѣла я сказать... съ тѣхъ поръ, я всегда былъ такого мнѣнія, Эсѳирь, что вопросы съ твоей стороны и отвѣты по этому предмету съ моей вещи совершенно разныя. Быть можетъ, это мой долгъ сообщить тебѣ все, что я знаю.
   -- Если вы такъ думаете, то я не смѣю сказать слова противъ этого.
   -- Да, я такъ думаю,-- сказалъ онъ очень нѣжно, очень ласково и очень опредѣлительно.-- Да, моя милая, теперь я такъ думаю. Если твое положеніе въ глазахъ какого бы то ни было мужчины или женщины, заслуживающихъ вниманія, можетъ показаться существенно невыгоднымъ, то по крайней мѣрѣ ты одна изъ цѣлаго міра не должна увеличивать его въ собственныхъ своихъ глазахъ, имѣя о немъ неопредѣленное понятіе.
   Я сѣла и, съ нѣкоторымъ усиліемъ успокоивъ себя, сказала:
   -- Одно изъ самыхъ раннихъ моихъ воспоминаніи заключается въ слѣдующихъ слонахъ: "Твоя мать, Эсѳирь, позоръ для тебя, а ты позоръ для нея. Настанетъ время и настанетъ скоро, когда ты лучше это поймешь и оцѣнишь такъ, какъ можетъ оцѣнить только женщина".
   Я закрыла лицо мое обѣими руками и еще разъ повторила эти слова. Подъ вліяніемъ непонятнаго для меня стыда, я открыла лицо и сказала, что ему одному я обязана тѣмъ счастіемъ, которымъ наслаждалась съ дѣтскаго возраста до настоящей минуты. Опекунъ мой приподнялъ руку, какъ будто за тѣмъ, чтобъ я остановилась. Я очень хорошо знала, что онъ вообще не любилъ благодарностей, и потому замолчала.
   -- Прошло девять лѣтъ, моя милая,-- сказалъ онъ послѣ минутнаго размышленія:-- прошло девять лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ я получилъ письмо отъ одной леди, жившей въ уединеніи, письмо, написанное съ такимъ гнѣвомъ и силой, что оно не имѣло никакого сходства со всѣми письмами, которыя мнѣ когда либо случалось читать. Оно было написано ко мнѣ, быть можетъ, потому, что со стороны леди было безуміе довѣряться мнѣ, быть можетъ потому, что съ моей стороны было безуміе оправдать это довѣріе. Въ письмѣ говорилось о ребенкѣ, сиротѣ-дѣвочкѣ, двѣнадцати лѣтъ отъ роду и говорилось въ тѣхъ жестокихъ словахъ, которыя сохранились въ твоей памяти. Въ немъ говорилось, что пишущая ко мнѣ не только скрыла отъ ребенка ея происхожденіе, но даже изгладила всякіе слѣды къ открытію его, такъ что съ ея смертію ребенокъ останется совершенно безъ друзей, безъ имени. Леди спрашивала меня: согласенъ ли я, въ случаѣ ея смерти, окончить то, что она начала?
   Я слушала молча и внимательно смотрѣла на него.
   -- Твои раннія воспоминанія, моя милая, объяснятъ тебѣ то мрачное расположеніе духа, подъ вліяніемъ котораго леди выражалась такъ жестоко и приняла такія мѣры къ твоему воспитанію; они объяснятъ тебѣ то ложное понятіе о приличіи, которое омрачало ея умъ и утверждало ее въ мысли, что ребенокъ долженъ загладить преступленіе, въ которомъ былъ совершенно невиненъ. Я принялъ живое участіе въ малюткѣ и отвѣчалъ на письмо.
   Я взяла его руку и поцѣловала.
   -- Письмо налагало на меня запрещеніе видѣться съ пишущей, которая уже давно отстранила себя отъ всѣхъ сношеній съ міромъ, но, несмотря на то, она соглашалась принять отъ меня довѣренное лицо, если я назначу его. Я довѣрилъ мистеру Кэнджу. Леди, собственно по своему желанію, но не по убѣжденію его, призналась ему, что она носитъ не настоящую свою фамилію, что, если должны существовать родственныя узы въ отношеніи къ бѣдному ребенку, то она называла себя его теткой, что больше этого, несмотря ни на какія убѣжденія, она ни чего не согласится открыть. Я сказалъ тебѣ все, моя милая.
   Я нѣсколько времени держала его руку въ моей рукѣ.
   -- Я видалъ мою питомицу чаще, нежели она меня,-- прибавилъ онъ, принимая на себя веселый видъ:-- и всегда зналъ, что она любима, полезна для другихъ и счастлива сама въ себѣ. Она отплатила мнѣ въ двадцать тысячъ разъ и продолжаетъ отплачивать въ двадцать разъ болѣе того на каждомъ часу въ теченіе каждаго дня.
   -- И еще чаще,-- сказала я: -- продолжаетъ благословлять своего опекуна, который замѣнилъ ей отца.
   При словѣ отецъ, я замѣтила прежнее безпокойство на его лицѣ. Однако, онъ тотчасъ превозмогъ себя, но все же я видѣла его безпокойство и была увѣрена, что причиной его были мои слова. Изумленная, я опять повторила про себя:
   -- Нѣтъ такого безпокойства, которое бы я легко могла понятъ.
   Да, дѣйствительно я не могла понять. Не могла понять этого въ теченіе многихъ и многихъ дней.
   -- Такъ успокойся же, моя милая,-- сказалъ онъ, поцѣловавъ меня въ лобъ:-- и иди отдохнуть. Теперь поздно и работать и думать. Ты, маленькая хозяюшка, и безъ того хлопочешь за всѣхъ насъ съ утра и до вечера.
   Въ эту ночь я не только не работала, но и не думала. Я открыла мое сердце передъ Богомъ и въ теплой молитвѣ принесла всю благодарность за Его милости и попеченія о мнѣ, и спокойно заснула.
   На другой день у насъ былъ гость. Мистеръ Алланъ Вудкортъ пріѣхалъ къ намъ проститься. Въ качествѣ врача, онъ отправлялся на какомъ-то кораблѣ въ Китая и Индію. Ему предстояла долгая, долгая отлучка.
   Я думаю, я знаю почти навѣрное, что онъ не богатъ. Все, что имѣла его мать, было издержано на его воспитаніе. Занятія молодого врача, не имѣющаго еще никакого вѣса въ Лондонѣ, не доставляютъ существенныхъ выгодъ. Хотя мистеръ Вудкортъ готовъ былъ, во всякое время дня и ночи, къ услугамъ безчисленнаго множества бѣдныхъ людей, и хотя онъ оказывалъ чудеса своего искусства и своего великодушія, но денегъ чрезъ это не пріобрѣталъ. Онъ быль семью годами старше меня. Мнѣ не слѣдовало бы говорить объ этомъ, потому что оно ни къ чему не ведетъ.
   Онъ говорилъ намъ, что онъ занимался практикой три, или четыре года, и если бы надѣялся, что останется довольнымъ своей практикой еще года на три, на четыре, то не предпринялъ бы такого дальняго вояжа. Счастіе не хотѣло улыбнуться ему въ отечествѣ, и потому онъ рѣшился отправиться въ другую часть свѣта. Въ послѣднее время онъ бывалъ у насъ довольно часто, и мы всѣ сожалѣли о его отъѣздѣ,-- тѣмъ болѣе, что онъ быль искусный врачъ, и нѣкоторые изъ замѣчательныхъ людей его сословія всегда отзывались объ немъ съ отличной стороны.
   Пріѣхавъ къ намъ проститься, онъ въ первый разъ привезъ съ собой свою матушку. Это была хорошенькая старушка, съ черными глазами, полными еще жизни и огня; но она казалась немного надменною. Она была родомъ изъ Валлиса. Въ числѣ весьма отдаленныхъ предковъ она имѣла знаменитаго человѣка, по имени Морганъ ан-Керригъ, изъ какого-то мѣстечка, названіе котораго звучало что-то въ родѣ Джимлетъ. Слава этого предка гремѣла нѣкогда повсюду, и всѣ родственники его были въ родственныхъ связяхъ съ королями Британіи. Повидимому, онъ провелъ всю свою жизнь въ битвахъ съ горными шотландцами; и какой-то бардъ, по имени что-то въ родѣ Крумлинволлинваръ, воспѣлъ его доблѣсти въ пѣсни подъ названіемъ, сколько было оно уловимо для меня, Мьюлинвиллинводъ.
   Мистриссъ Вудкортъ, сообщивъ намъ прежде всего о славѣ своего знаменитаго предка, сказала, что сынъ ея, Алланъ, куда бы ни быль заброшенъ судьбой никогда не забудетъ своего происхожденія и ни подъ какимъ видомъ не вступитъ въ бракъ, не соотвѣтствующій его положенію въ обществѣ. Она говорила ему, что въ Индіи онъ встрѣтитъ много хорошенькихъ леди, которыя съ богатствомъ своимъ отправляются туда для брачныхъ спекуляцій; но никакія прелести, никакое богатство, безъ знаменитаго происхожденія, не могутъ обольстить потомка такой достославной линіи. Она такъ много говорила о знаменитомъ пронсхожденіи, что мнѣ невольно пришла въ голову мысль -- впрочемъ, какая глупая мысль!..-- будто бы она вела свой разговоръ къ тому, чтобы узнать о моемъ происхожденіи!
   Мистеръ Вудкортъ, повидимому, былъ крайне недоволенъ ея многословіемъ, но считалъ за лучшее не показывать ей виду и старался деликатнымъ образомъ свести разговоръ на признательность свою къ моему опекуну за его гостепріимство и за самые счастливые часы, проведенные въ нашемъ кругу. Воспоминаніе объ этихъ часахъ -- самыхъ счастливыхъ, по его словамъ, онъ обѣщался носить въ душѣ своей повсюду, какъ величайшее сокровище. И такимъ образомъ, въ минуту прощанья мы пожали ему руку другъ подлѣ друга; онъ поцѣловалъ руку Ады, потомъ мою,-- и потомъ отправился въ дальній, очень дальній вояжъ!
   Во весь этотъ день я была необыкновенно дѣятельна: писала въ Холодный домъ нѣкоторыя приказанія, писала записки для моего опекуна, сметала пыль съ его книгъ и почти безъ умолку гремѣла ключами. Даже и въ сумерки я не хотѣла оставаться безъ дѣла; я пѣла у окна за своимъ рукодѣльемъ, какъ вдругъ отворилась дверь, и совершенно неожиданно вошла Кадди.
   -- Ахъ, милая Кадди,-- сказала я:-- какіе прелестные цвѣты!
   Въ рукахъ у нея былъ премиленькій букетъ.
   -- Да, Эсѳирь, прелестные цвѣты,-- сказала Кадди:-- прелестнѣе ихъ я никогда не видѣла.
   -- Вѣрно отъ Принца -- да?-- сказала я шепотомъ.
   -- Нѣтъ,-- отвѣчала Кадди, кивая головой и давая мнѣ понюхать пхь.-- Нѣтъ, не отъ Принца.
   -- Какъ же это, Кадди!-- сказала я.-- Значитъ, у тебя два обожателя?
   -- Какъ? что? Развѣ эти цвѣты говорятъ, что у меня два обожателя? сказала Кадди.
   -- Развѣ они говорятъ, что у меня два обожателя!-- повторила я, ущипнувъ ее за щечку.
   Въ отвѣтъ на это Кадди только разсмѣялась и, объявивъ мнѣ, что она зашла всего на полчаса, потому что Принцъ будетъ ждать ее на ближайшемъ углу, сѣла къ окну, подлѣ меня и Ады, и безпрестанно то обращала вниманіе мое на букетъ, то прикладывала его къ моимъ волосамъ и любовалась имъ. Наконецъ, съ приближеніемъ срока, она увела меня въ мою спальню и прикрѣпила букетъ на моей груди.
   -- Развѣ это для меня?-- спросила я съ удивленіемъ.
   -- Для васъ, сказала Кадди и въ добавокъ поцѣловала меня.-- Ихъ забылъ взять съ собой одинъ джентльменъ.
   -- Забылъ взять?
   -- Да, одинъ джентльменъ въ домѣ миссъ Фляйтъ,-- сказала Кадди.-- Джентльмень, который былъ очень, очень добръ къ этой старушкѣ. Съ часъ тому назадъ, онъ торопился на корабль и забылъ эти цвѣты. Нѣтъ, Эсѳирь, не бросай ихъ! Такіе прелестные цвѣты пускай тутъ будутъ!-- сказала Кадди, бережно поправляя ихъ.-- Пускай они побудутъ тутъ, на твоей груди, потому что я не думаю, чтобъ джентльменъ забылъ ихъ безъ умысла!
   -- Вотъ теперь ужъ они не скажутъ Эсѳири, что у тебя два обожателя!-- сказала Ада, смѣясь позади меня и обнимая меня.-- Я ручаюсь, милая Эсѳирь, что они не скажутъ!
   

XVIII. Леди Дэдлокъ.

   Не такъ легко было для Ричарда, какъ казалось съ самаго начала, поступить на испытаніе въ контору мистера Кэнджа. Главной помѣхой въ этомъ дѣлѣ былъ самъ Ричардъ. Какъ только онъ узналъ, что имѣетъ полную свободу оставить мистера Баджера, онъ началъ сомнѣваться въ томъ, дѣйствительно ли нужно было оставить его. Ричардъ говорилъ, что онъ не имѣлъ повода къ тому; вѣдь медицинская профессія -- хорошая профессія; онъ не могъ утвердительно сказать, что она ему не нравится; можетъ статься, она нравилась ему какъ и всякая другая; нѣтъ, надобно еще попробовать! При этомъ онъ запирался на нѣсколько недѣль съ своими книгами и костями и, казалось, пріобрѣталъ съ величайшею быстротой значительный запасъ свѣдѣній. По прошествіи мѣсяца, это прилежаніе начинало охлаждаться; а охладившись совершенно, начинало снова возгораться. Колебаніе Ричарда между юриспруденціею и медициною продолжалось такъ долго, что наступила середина лѣта прежде, чѣмъ онъ окончательно отсталъ отъ мистера Баджера и поступилъ на испытаніе въ контору Кэнджа и Карбоя. Во всемъ этомъ Ричардъ винилъ себя одного и, чтобъ загладить свой проступокъ, онъ рѣшился на "этотъ разъ" заняться дѣломъ серьезно и основательно. Онъ былъ такъ веселъ, такъ одушевленъ, такъ нѣжно и страстно любилъ Аду, что сердиться на него было весьма трудно.
   Что касается до мистера Джорндиса, который, мимоходомъ сказать, въ теченіе этого промежутка находилъ, что вѣтеръ часто задувалъ съ востока,-- что касается до мистера Джорндиса, говорилъ мнѣ Ричардъ:-- такъ это, Эсѳирь, прекраснѣйшій въ мірѣ человѣкъ. Даже для того только, чтобы доставить ему удовольствіе, я долженъ прилежно заняться сбоямъ дѣломъ и извлечь изъ занятій существенную выгоду!
   Мысль Ричарда прилежно заняться своимъ дѣломъ, высказанная съ его беззаботно смѣющимся лицомъ, съ его мечтой, которая могла бы, кажется, поймать все на свѣтѣ и ничего не удержать, эта мысль была забавно невѣроятна. Какъ бы то ни было, отъ времени до времени онъ говаривалъ намъ, что онъ такъ прилежно занимается, и занятія его приняли такіе огромные размѣры, что онъ удивляется, какъ еще до сихъ поръ не посѣдѣла его голова.
   Все это время въ денежныхъ отношеніяхъ, онъ былъ тѣмъ же самымъ Ричардомъ, какимъ я описывала его прежде: онъ оставался все тѣмъ же великодушнымъ, расточительнымъ, безумно безпечнымъ и совершенно убѣжденнымъ, что онъ былъ разсчетливъ и благоразуменъ. Однажды, около того времени, какъ онъ поступилъ въ контору Кэнджа, я полу-шутя, полу-серьезно сказала Адѣ, въ его присутствіи, что ему необходимо имѣть богатства Креза: до такой степени онъ безпеченъ къ своимъ деньгамъ.
   -- Слышишь, моя милая, неоцѣненная кузина,-- отвѣчалъ на это Ричардъ: -- слышишь, что говоритъ наша старушка! Знаешь ли, почему она говоритъ это? Потому, что нѣсколько дней тому назадъ я заплатилъ какихъ нибудь восемь фунтовъ стерлинговъ за бѣлый атласный жилетъ и за пуговки! Я не вижу въ этомъ ничего дурного. Оставайся я въ домѣ Баджера, я тогда по необходимости бы долженъ былъ истратить сразу двѣнадцать фунтовъ за какія нибудь сердце раздирающія лекціи. Изъ этого слѣдуетъ, что, купивъ жилетъ и пуговки, я остался въ барышахъ на четыре фунта!
   Мой опекунъ нѣсколько разъ совѣщался съ Ричардомъ о томъ, какимъ образомъ устроить его въ Лондонѣ на время его испытанія въ юриспруденціи. Намъ давно уже слѣдовало воротиться въ Холодный Докъ, отдаленность котораго не позволяла Ричарду являться къ намъ болѣе раза въ недѣлю. Мой опекунъ говорилъ мнѣ, что если-бь Ричардъ поступилъ совсѣмъ въ контору мистера Кэнджа, то нанялъ бы нѣсколько комнатъ, гдѣ мы, по пріѣздѣ въ Лондонъ, могли бы останавливаться на нѣсколько дней; "но, моя хозяюшка, прибавилъ онъ, потирая себѣ голову значительно -- онъ еще не поступалъ туда, и Богъ знаетъ поступитъ ли!" Совѣщанія эти кончились тѣмъ, что для Ричарда наняли помѣсячно маленькую, чистенькую, меблированную квартиру въ спокойномъ старомъ домѣ, близъ Квинъ-Сквера. Ричардъ немедленно приступилъ къ растратѣ своихъ денегъ на покупку разныхъ украшеній и бездѣлушекъ для своей квартиры. Несмотря, что Ада и я отговаривали его отъ задуманныхъ покупокъ, совершенно лишнихъ и слишкомъ цѣнныхъ, онъ соглашался съ нами, что это будетъ стоить денегъ, и доказывалъ, что покупки эти необходимы, но, что купить ихъ подешевле значитъ остаться непремѣнно въ барышѣ.
   Пока устраивались эти дѣла, поѣздка наша къ мистеру Бойторну откладывалась отъ одного дня до другого. Наконецъ Ричардъ вступилъ во владѣніе своей квартирой, и нашему отъѣзду ничто болѣе не мѣшало. Ричардъ въ это время года, охотно бы поѣхалъ съ нами, но его удерживали въ Лондонѣ и новизна его положенія и энергическія старанія разъяснить всѣ мистеріи роковой тяжбы. Поэтому мы поѣхали одни, и моя милочка была въ восторгѣ, выхваливая Ричарда за его безпримѣрную дѣятельность и трудолюбіе.
   Мы совершили пріятную поѣздку въ Линкольншэйръ въ дилижансѣ и въ очаровательномъ обществѣ мистера Скимпиля. Человѣкъ, завладѣвшій домомъ мистера Скимполя въ день рожденія его дочери съ голубыми глазками, очистилъ весь домъ отъ мебели,-- но мистеръ Скимполь, повидимому, былъ весьма доволенъ этимъ происшествіемъ.
   -- Столы и стулья,-- говорилъ онъ:-- весьма тягостныя вещи: они не сообщаютъ вамъ новыхъ идей, не имѣютъ способности измѣнять наружный свой видъ, надоѣдаютъ своимъ однообразіемъ, и вамъ становится скучно отъ нихъ. Какъ пріятно по этому не имѣть въ домѣ постоянно одни и тѣ же столы и стулья! Брать мебель на прокатъ гораздо лучше: перелетаешь, какъ бабочка, изъ одной лавки въ другую, отъ розоваго дерева къ красному, отъ краснаго къ орѣховому, отъ одного фасона къ другому, смотря къ чему имѣешь болѣе расположенія!
   -- Странно, право,-- продолжалъ мистеръ Скимполь: -- я ни гроша не заплатилъ за свои стулья и столы, а между тѣмъ хозяинъ дома уноситъ ихъ отъ меня съ невозмутимымъ спокойствіемъ. Это презабавно, пресмѣшно! Вѣдь мебельный мастеръ не обязался платить за меня квартирныя деньги. Къ чему же хозяинъ мой затѣваетъ съ нимъ ссору? Это все равно, мнѣ кажется, еслибъ росла у меня бородавка на носу, которая, по понятіямъ о красотѣ моего домовладѣльца, была бы непріятна для него, и онъ, ни съ того ни съ другого, бросился бы царапать носъ мебельному мастеру, на которомъ нѣтъ вовсе бородавки! Какъ хотите, а это ясно доказываетъ недостатокъ здраваго смысла!
   -- Тутъ очень ясно,-- сказалъ мой опекунъ, въ веселомъ расположеніи духа: -- что кто обязался заплатить за тѣ столы и стулья, тотъ и долженъ заплатить за нихъ.
   -- Разумѣется!-- возразилъ мистеръ Скимполь.-- Это обстоятельство рѣшаетъ все дѣло. Я сказалъ моему хозяину: "любезный мой, если ты уносишь такъ неделикатно всю мою мебель, то вѣрно не знаешь, что за нее заплатитъ мой превосходный другъ, Джорндисъ. Неужели ты не хочешь принять во вниманіе права его собственности?" А онъ и подумать не хотѣлъ о нихъ.
   -- И отказался отъ всякихъ предложеніи?-- сказалъ мой опекунъ.
   -- Совсѣмъ отказался,-- возразилъ мистеръ Скимполь.-- Я дѣлалъ ему весьма дѣльныя предложенія. Я привелъ его къ себѣ въ кабинетъ и сказалъ: "надѣюсь, любезный мой, ты человѣкъ дѣловой?" -- Да, отвѣчалъ онъ.-- "И прекрасно -- сказалъ я -- будемъ же говорить, какъ дѣловые люди. Вотъ тутъ чернильница, перья, бумага и облатки. Что ты хочешь отъ меня? Я жилъ въ твоемъ домѣ весьма значительное время, и жилъ къ общему нашему спокойствію и удовольствію, пока не возникло между нами это непріятное недоразумѣніе. Будемъ же по прежнему въ одно и то же время и друзьями и дѣловыми людьми. Скажи, чего ты хочешь отъ меня?" Въ отвѣтъ на это онъ употребилъ фигуральное выраженіе -- одно изъ тѣхъ, которыя такъ употребительны у восточныхъ народовъ, что будто бы онъ ни разу еще не видѣлъ, какой цвѣтъ имѣютъ мои деньги. "Это потому, любезный мой другъ,-- сказалъ я -- что у меня никогда не бываетъ денегъ. Я о нихъ не имѣю никакого понятія".-- Очень хорошо,-- сказалъ онъ,-- что же вы мнѣ предложите, если я отсрочу вашъ долгъ на нѣкоторое время?-- "Любезный мой,-- отвѣчалъ я -- да я точно также не имѣю никакого понятія о времени. Ты сказалъ мнѣ, что ты человѣкъ дѣловой, въ такомъ случаѣ все, что ты предложишь мнѣ дѣловое, вотъ съ помощью пера, чернилъ, бумаги и, пожалуй, облатокъ -- я готовъ исполнять безъ всякихъ разговоровъ. Пожалуйста, брось правило (довольно глупое) получать долгъ не съ должника своего, но совсѣмъ съ другого человѣка; будь, пожалуйста, дѣловымъ человѣкомъ!" Однако, онъ не послушался меня, и дѣло тѣмъ кончилось.
   Если это можно назвать нѣкоторыми несообразностями въ ребячествѣ мистера Скимполя, то нѣтъ никакого сомнѣнія, что оно не лишено было своихъ особенныхъ выгодъ. Во время дороги, онъ имѣлъ весьма хорошій аппетитъ къ тѣмъ кушаньямъ и лакомствамъ, какія встрѣчались намъ по дорогѣ (въ томъ числѣ къ корзиночкѣ отборныхъ персиковъ), но никогда не помышлялъ платить за нихъ. Точно также, когда извозчикъ, обходя всѣхъ пассажировъ, просилъ себѣ на водку, мистеръ Скимполь ласково спросилъ его: какую плату для себя считаетъ онъ самой щедрой?-- и на отвѣтъ его: не больше полу-кроны,-- сказать, что это весьма немного, и предоставилъ мистеру Джорндису заплатить ему.
   Погода была очаровательная. Поля, засѣянныя хлѣбомъ, роскошно волновались, жаворонки плавали въ воздухѣ и весело пѣли, живыя изгороди были покрыты дикими цвѣтами, а деревья густой зеленью; легкій вѣтерокъ разносилъ по воздуху сладкое благоуханіе съ полей, покрытыхъ бобами и горохомъ! Уже было далеко за полдень, когда дилижансъ нашъ остановился въ небольшомъ городкѣ, очень скучномъ городкѣ, съ церковнымъ шпицемъ, съ рынкомъ, съ площадью, съ улицей, совершенно открытой для солнечныхъ лучей, и съ прудомъ, въ которомъ старая лошадь освѣжала свои ноги. Въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ узкія полосы тѣни доставляли небольшое прохладу, стояли нѣсколько человѣкъ, или лежали въ полу-дремотѣ. Послѣ шелеста древесныхъ листьевъ и волненія полей, окаймлявшихъ дорогу, этотъ городокъ казался такимъ тихимъ, знойнымъ и бездѣятельнымъ, какой въ состояніи произвести одна только Англія.
   У самой гостиницы мы увидѣли мистера Бойторна. Онъ сидѣлъ верхомъ на лошади и поджидалъ насъ съ открытой коляской, въ которой предстояло намъ отправиться въ его домъ, за нѣсколько миль отъ города. Увидавъ насъ, онъ очень обрадовался и быстро соскочилъ съ лошади.
   -- Клянусь честью!-- сказалъ онъ, послѣ радушныхъ привѣтствій:-- это самый безславный дилижансъ! Онъ можетъ служить отличнымъ примѣромъ отвратительныхъ публичныхъ возницъ, которыя когда-либо отягощали землю! Представьте себѣ, онъ опоздалъ сегодня двадцать-пять минутъ! Извозчика слѣдовало бы повѣсить за это!
   -- Неужели онъ опоздалъ?-- сказалъ мистеръ Скимполь, къ которому относились слова мистера Бойторна.-- Вы вѣдь знаете мои слабость: я никакого понятія не имѣю о времени.
   -- Да, да, двадцать-пять... нѣтъ, позвольте, двадцать-шесть минутъ!-- отвѣчалъ Бойторнъ, справляясь съ часами.-- Опоздать съ двумя барышнями въ дилижансѣ; да этотъ бездѣльникъ съ умысломъ опоздалъ двадцать-шесть минутъ! Рѣшительно съ умысломъ! Это нельзя приписать случаю! Да и отецъ его и дядя были самыми отъявленными плутами, которыхъ когда-либо видали на козлахъ!
   Говоря это съ чувствомъ глубокаго негодованія, онъ сажалъ насъ нѣжно въ коляску и быль весь улыбка и удовольствіе.
   -- Мнѣ очень жаль,-- сказалъ онъ, стоя съ непокрытой головой подлѣ коляски:-- мнѣ очень жаль, что я долженъ сдѣлать мили двѣ крюку. Дѣло въ томъ, что прямая дорога ко мнѣ пролегаетъ черезъ паркъ сэра Дэдлока, а я далъ клятву, пока живу на бѣломъ свѣтѣ и пока будутъ продолжаться нынѣшнія наши отношенія другъ къ другу, ни моя нога, ни лошадиная не вступятъ во владѣнія этого надменнаго человѣка!
   И при этомъ, подмѣтивъ выразительный взглядъ моего опекуна, онъ разразился своимъ страшно громкимъ смѣхомъ, который, казалось, пробудилъ даже сонный городокъ.
   -- А что, Лоренсъ, Дэдлоки здѣсь?-- сказалъ мой опекунъ, когда мы тронулись съ мѣста, и мистеръ Бойторнъ поскакалъ подлѣ кареты по зеленому лугу.
   -- Да, сэръ Гордецъ здѣсь,-- отвѣчалъ мистеръ Бойторнъ.-- Ха, ха, ха! Сэръ Дэдлокъ здѣсь, и я съ удовольствіемъ могу сказать, что подагра прижала ему хвостъ. Миледи,-- при этомъ имени онъ всегда перемѣнялъ тонъ и манеры, какъ будто она была совсѣмъ неприкосновенна къ его ссорѣ съ милордомъ: -- миледи ожидаютъ сюда ежедневно. Я нисколько не удивляюсь, что она откладываетъ свое прибытіе сюда по возможности на дальнѣйшее время. Что могло принудить эту превосходную женщину выйти замужъ за такое чучело; право, по моему, это одна изъ тѣхъ тайнъ, которыя остаются и останутся неразрѣшимыми для человѣческаго разума. Ха, ха, ха, ха!
   -- Я полагаю, однако,-- сказалъ мой опекунъ, смѣясь: -- иногда мы можемъ погулять въ паркѣ? Запрещеніе твое, вѣроятно, не распространяется на насъ?
   -- Я не смѣю налагать никакихъ запрещеній на моихъ гостей,-- сказалъ онъ, кланяясь Адѣ и мнѣ, съ той милой вѣжливостью, которая такъ шла къ нему:-- кромѣ только одного, и именно, на счетъ ихъ отъѣзда. Мнѣ очень жаль, что лишаюсь удовольствія быть вашимъ провожатымъ по Чесни-Воулда; это, я вамъ скажу, прекраснѣйшее мѣсто! Но, Джорндисъ, если ты вздумаешь зайти къ владѣтелю помѣстья, во время своего пребыванія въ моемъ домѣ, то, клянусь свѣтомъ лѣтняго дня, ты встрѣтишь тамъ весьма холодный пріемъ. Онъ держитъ себя какъ недѣльные часы, то есть такіе часы, которые вставлены въ великолѣпный футляръ, но никогда не ходятъ и никогда не ходили. Ха, ха, ха! Для друзей же его друга и сосѣда, Бойторна, у него всегда бываетъ лишній запасъ невыносимаго высокомѣрія, въ этомъ я могу ручаться.
   -- Не безпокойся, я не предоставлю ему случай подтвердить справедливость твоихъ словъ,-- сказалъ мой опекунъ.-- Смѣю сказать, что ни онъ, ни я не имѣемъ расположенія познакомиться другъ съ другомъ. Погулять въ паркѣ, полюбоваться пріятнымъ мѣстоположеніемъ, осмотрѣть господскій домъ, я думаю, позволено каждому, а для меня этого совершенно довольно.
   -- И прекрасно!-- сказалъ мистеръ Бойторнъ,-- Я очень радъ такому скромному желанію! На меня смотрятъ здѣсь какъ на Аякса, вызывающаго на бой громъ и молнію! Ха, ха, ха! Когда, въ воскресенье, я прихожу въ нашу маленькую церковь, значительная часть нашего незначительнаго общества такъ и ожидаетъ, что я повалюсь опаленный и обезображенный подъ молніями негодованія Дэдлока. Ха, ха, ха, ха! Я не сомнѣваюсь, что онъ одинаковаго мнѣнія съ нашимъ обществомъ, потому что такого надменнаго человѣка я никогда еще не видывалъ!
   При въѣздѣ на вершину холма нашему другу представился случай показать намъ самый Чесни-Воулдъ и отвлечь свое вниманіе отъ его владѣтеля.
   Это было живописное старинное зданіе, внутри роскошнаго парка. Между деревьями и не въ дальнемъ разстояніи отъ господскаго дома возвышался шпицъ небольшой церкви, о которой говорилъ мистеръ Бойторнъ. Какими восхитительными казались и торжественное безмолвіе парка, надъ которымъ свѣтъ и тѣни перелетали, какъ будто крылья, разносившія по лѣтнему воздуху, полному упоительнаго аромата, небесную благодать, и бархатная зелень косогоровъ, и искристыя воды, и садъ, гдѣ въ симметрическихъ клумбахъ красовались яркіе цвѣты. Домъ, съ его величавымъ фронтономъ, башней, павильонами, широкой террасой и балюстрадой, около которой вились пышныя розы, казался чѣмъ-то сверхъестественнымъ, среди глубокаго безмолвія, окружавшаго его со всѣхъ сторонъ. И домъ, и садъ, и терраса, и зеленые косогоры, и пруды, и вѣковые дубы, и желтый папоротникъ, и мохъ, и паркъ, съ его длинными аллеями, въ концѣ которыхъ виднѣлся пурпуръ горизонта,-- все, все носило на себѣ отпечатокъ невозмутимаго спокойствія!
   Когда мы въѣхали въ небольшое селеніе и поравнялись съ маленькой гостиницей, подъ вывѣской "Гербъ Дэдлоковъ", мистеръ Бойторнъ раскланялся съ молодымъ, сидѣвшимъ на скамейкѣ, подлѣ дверей, джентльменомъ, подлѣ котораго лежалъ рыболовный снарядъ.
   -- Это внукъ управительницы дома Дэдлоковъ, молодой мистеръ Ронсвелъ,-- сказалъ мистеръ Бойторнъ:-- онъ страстно влюбленъ въ одну миленькую дѣвушку. Леди Дэдлокъ полюбила эту дѣвушку и намѣрена взять ее къ себѣ въ услуженіе -- честь, которую молодой мой другъ не умѣетъ вовсе оцѣнивать. Какъ бы то ни было, но онъ не можетъ теперь жениться на ней, хотя бы розанчикъ и былъ согласенъ на это; потому-то онъ и ищетъ теперь развлеченій и частенько пріѣзжаетъ сюда денька на два, на три, чтобъ... чтобъ удить рыбу. Ха, ха, ха, ха!
   -- А вы не знаете, мистеръ Бойторнъ, они уже обручены!-- спросила Ада.
   -- Я знаю только одно, моя милая миссъ Клэръ,-- возразилъ онъ: что они совершенно понимаютъ чувства другъ друга; впрочемъ, вы сами скоро увидите ихъ, и увидите въ какомъ отношеніи они находятся другъ къ другу; такимъ вещамъ надо учиться мнѣ у васъ, а не вамъ у меня.
   Ада закраснѣлась; а мистеръ Бойторнъ далъ шпоры своему старому коню, соскочилъ съ него у дверей своего дома и стоялъ, готовый встрѣтить насъ, съ распростертыми объятіями и непокрытой головой.
   Онъ жилъ въ хорошенькомъ домикѣ, впереди котораго разстилался зеленый лужокъ, съ боку премиленькій цвѣтникъ и позади прекрасный фруктовый садъ и обильный огородъ. Все это обнесено было плотной стѣной, красноватый цвѣтъ которой напоминалъ собою цвѣтъ зрѣлаго плода. Впрочемъ, все въ этомъ мѣстѣ носило отпечатокъ зрѣлости и обилія. Старая липовая аллея представляла зеленую стѣну; густыя вишни и яблони была обременены плодами, вѣтви крыжовника гнулись подъ тяжестью ягодъ и верхушками своими лежали на землѣ; земляника и клубника росли въ изобиліи, и персики сотнями спѣли на солнцѣ. Подъ растянутыми сѣтками и стеклянными рамами блистали и дрожали подъ лучами солнца зеленый горохъ, бобы и огурцы въ такомъ изобиліи, что каждый футъ земли казался прозябаемымъ сокровищемъ. Между тѣмъ пріятный запахъ душистыхъ травъ и другихъ лекарственныхъ растеній, не говоря уже о сосѣднихъ лугахъ, гдѣ сушилось свѣжее сѣно, обращали весь воздухъ въ огромный букетъ. Въ предѣлахъ старинной красной стѣны царствовали такая тишина и такое спокойствіе, что даже гирлянды перьевъ, развѣшенныя для пуганья птицъ, едва колебались въ воздухѣ.
   Домъ, хотя и не въ такомъ порядкѣ, въ какомъ находился садъ, былъ настоящій старинный домъ, съ простымъ очагомъ на кухнѣ, выстланной кирпичомъ, и съ большими балками подъ потолками. Въ одной стороны его находился страшный пунктъ спорной земли, гдѣ мистеръ Бойторнъ держалъ день и ночь часового въ синей блузѣ, котораго обязанность состояла въ томъ, чтобъ, въ случаѣ нападенія, немедленно ударить набатъ въ огромный колоколъ, повѣшенный для этой цѣли, спустить съ цѣпи огромнаго бульдога и съ помощью его разить непріятеля. Недовольный этими предостереженіями, мистеръ Бойторнъ выставилъ тамъ своего собственнаго сочиненія столбы съ черными досками, на которыхъ крупными буквами: написаны были слѣдующія угрозы; "Берегись бульдога. Онъ страшно золъ. Лоренсъ Бойторнъ". "Ружье заряжено картечью. Лоренсъ Бойторнъ". "Капканы и ловушки стоятъ здѣсь во всякое время дня и ночи. Лоренсъ Бойторнь". "Предостереженіе: всякій, кто осмѣлится войти на эту собственность безъ дозволенія владѣльца, будетъ жестоко наказанъ частнымъ образомъ и, кромѣ того, подвергнется всей строгости законовъ. Лоренсъ Бойторнъ".
   Показывая намъ эти надписи изъ окна гостиной, мистеръ Бойторнъ заливался громкимъ смѣхомъ, между тѣмъ какъ его канарейка спокойно распѣвала у него на головѣ.
   -- Но вѣдь вся эта продѣлка требуетъ страшныхъ хлопотъ,-- сказалъ мистеръ Скимполь, съ обыкновенной своею безпечностью;-- а вы, какъ кажется, принимаете ее за шутку!
   -- За шутку!-- возразилъ мистеръ Бойторнъ, съ невыразимымъ жаромъ.-- За шутку! Нѣтъ, извините, сэръ! Я готовъ купить льва вмѣсто собаки, если-бъ только могъ сдѣлать его ручнымъ, и спустилъ бы его съ цѣпи на перваго безумца, который бы осмѣлился посягнуть на нарушеніе предѣловъ моей собственности. Пусть сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ согласится рѣшить этотъ споръ дуэлью, и я готовъ встрѣтиться съ нимъ съ оружіемъ какихъ угодно временъ и какихъ угодно народовъ. Вотъ до какой степени я принимаю это за шутку! Ни больше, ни меньше!
   Мы пріѣхали къ мистеру Бойторну въ субботу. Въ воскресенье утромъ мы всѣ отправились пѣшкомъ въ маленькую церковь, въ паркѣ. При входѣ въ паркъ, почти тотчасъ за чертой спорнаго участка земли, мы вступили на веселую тропинку, которая, извиваясь между деревьями и по роскошнымъ лугамъ, оканчивалась у самой церкви.
   Собраніе въ церкви было весьма небольшое: оно состояло почти изъ однихъ крестьянъ, за исключеніемъ только барской прислуги. Въ числѣ послѣдней находились статные лакеи и настоящій образецъ стариннаго кучера, до такой степени надменнаго, что онъ казался мнѣ оффиціальнымъ представителемъ всей пышности и тщеславія, которыя возилъ на своемъ вѣку въ каретахъ. Очень миленькія молодыя женщины сидѣли на своихъ мѣстахъ, и между ними прекрасное лицо и статная почтенная фигура домоправительницы обращали на себя вниманіе больше всѣхъ другихъ. Хорошенькая дѣвочка, о которой говорилъ мистеръ Бойторнъ, сидѣла рядомъ съ ней. Она была такъ мила, такъ хороша, что, мнѣ кажется, я бы узнала ее по ея красотѣ, даже и тогда, если-бъ не видѣла ея стыдливаго румянца, выступавшаго на ея пухленькія щечки подъ вліяніемъ глазъ молодого рыбака, который сидѣлъ не подалеку отъ нея. Одно лицо и довольно непріятное, хотя и красивое, повидимому, злобно слѣдило за каждымъ движеніемъ хорошенькой дѣвочки, слѣдило за всѣми и за всѣмъ. Это было лицо француженки.
   Пока колоколъ еще гудѣлъ въ ожиданіи Дэдлоковъ, я осматривала церковь, которая имѣла довольно мрачный, старинный, торжественный видъ. Окна, густо отѣненныя деревьями, пропускали весьма слабый свѣтъ, отъ котораго лица, окружавшія меня, казались необыкновенно блѣдными, монументы и мѣдныя доски надъ могилами потемнѣвшими болѣе обыкновеннаго, между тѣмъ какъ паперть освѣщалась ослѣпительно ярко. Но вскорѣ движеніе въ народѣ, почтительное благоговѣніе на лицахъ крестьянъ, свирѣпая надменность на лицѣ мистера Бойторна отвлекли мое вниманіе отъ дальнѣйшихъ наблюденій: я догадалась, что Дэдлоки пріѣхали, и что служба скоро начнется.
   Забуду ли я когда-нибудь, какъ затрепетало мое сердце подъ вліяніемъ брошеннаго на меня взгляда! Забуду ли я когда-нибудь выраженіе тѣхъ прекрасныхъ, томныхъ глазъ, которыя какъ будто приковали къ себѣ мои глаза! Былъ одинъ только моментъ, въ теченіе котораго я успѣла приподнять свои взоры и снова опустить ихъ на молитвенникъ, но и въ такой краткій промежутокъ времени я совершенно запомнила черты этого прекраснаго лица.
   И странно, послѣ этой встрѣчи нашихъ взглядовъ, въ душѣ моей пробудилось какое-то новое чувство, непонятное для меня, но вмѣстѣ съ тѣмъ имѣвшее тѣсную связь съ воспоминаніями о раннихъ дняхъ моей жизни,-- дняхъ, проведенныхъ въ домѣ моей крестной матери, съ воспоминаніями даже о тѣхъ дняхъ, когда я бывало, одѣвъ свою куклу, становилась на цыпочки, чтобъ посмотрѣться въ зеркало и поправить свой нарядъ. Я никогда до сихъ поръ не видала лица этой леди, никогда! А между тѣмъ я была убѣждена, что она мнѣ знакома давно-давно!
   Не трудно было догадаться, что церемонный подагрикъ, сѣдой джентльменъ, былъ не кто другой, какъ сэръ Лэйстеръ Дэдлокъ, и что леди была леди Дэдлокъ. Но почему лицо ея служило для меня, подъ вліяніемъ какого-то непонятнаго чувства, въ нѣкоторомъ родѣ разбитымъ зеркаломъ, въ которомъ отражались отрывки моихъ воспоминаній, почему лицо мое загоралось яркимъ румянцемъ, и я трепетала всѣмъ тѣломъ, когда взоры наши случайно встрѣчались? Этого я не могла въ ту пору объяснять себѣ.
   Я считала это за ничего не значущую слабость свою и старалась превозмочь ее, внимательно слушая церковное богослуженіе. И какъ странно! Мнѣ казалось, что въ звукахъ его голоса я слышу голосъ моей покойной крестной матери. Это обстоятельство заставило меня подумать, не имѣетъ ли лицо леди Дэдлокъ сходства съ лицомъ моей крестной? Быть можетъ оно и имѣло небольшое сходство, но выраженія этихъ лицъ были такъ различны, и суровая рѣшимость въ чертахъ лица моей крестной была такъ рѣзка, какъ буря въ ущельяхъ скалъ, и такъ не согласовалась съ чертами лица, стоявшаго передо мною, что это, ни подъ какимъ видомъ, не могло быть тѣмъ сходствомъ, которое поразило меня. Я не видала ни въ одномъ лицѣ такого величія и гордости, какія замѣчала въ лицѣ леди Дэдлокъ. А между тѣмъ я... я, маленькая Эсѳирь Соммерсонъ, дитя, живущее отдѣльною жизнію, не знавшее радостей въ день моего рожденія, повидимому, являлась передъ моими собственными глазами, вызванная изъ давно-прошедшаго какою-то сверхъестественною силою въ этой фешенебельной леди, которую я никогда не видѣла, которую никогда не думала увидѣть!
   Все это до такой степени волновало меня, что я не чувствовала ни малѣйшаго стѣсненія отъ наблюденій француженки, которая, какъ я уже сказала, слѣдила за всѣми и за всѣмъ, съ самаго прихода въ церковь. Наконецъ, постепенно я превозмогла это странное волненіе. Послѣ долгаго промежутка, я еще разъ взглянула на леди Дэдлокъ и именно въ ту минуту, когда приготовлялась пѣть передъ началомъ проповѣди. Миледи не замѣтила моего взгляда; біеніе сердца моего прекратилось, но возобновлялось еще раза два, когда миледи бросала сквозь лорнетку взоръ на Аду, или на меня.
   По окончаніи службы, сэръ Лэйстеръ величаво и любезно подалъ руку леди Дэдлокъ (хотя онъ и принужденъ быль идти съ помощію толстой палки) и проводилъ ее къ каретѣ, въ которой они пріѣхали.-- Церковь опустѣла.
   -- Сэръ Лэйстеръ,-- сказалъ мистеръ Скимполь, къ безпредѣльному восторгу мистера Бойторна:-- сэръ Лэйстеръ взиралъ на всю конгрегацію высокомѣрнымъ окомъ.
   -- Таковъ быль и отецъ его, и дѣдъ его и прадѣдъ!-- сказалъ мистеръ Бойторнь.
   -- А знаете ли,-- продолжалъ мистеръ Скимполь, совершенно неожиданно для мистера Бойторна:-- знаете ли, мнѣ очень пріятно видѣть человѣка подобнаго рода.
   -- Неужели?-- сказалъ мистеръ Бойторнъ.
   -- Мнѣ сдается, что онъ хочетъ покровительствовать мнѣ,-- продолжалъ мистеръ Скимполь.-- И прекрасно! Я не стану противиться его желанію!
   -- А я такъ стану!-- сказалъ мистеръ Бойторнъ, съ сильнымъ негодованіемъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?-- возразилъ Скимполь, съ своимъ обычнымъ легкомысліемъ.-- Но вѣдь это значить безпокоить себя по пустому. А зачѣмъ же вы гонитесь за этимъ? Я такъ совсѣмъ иначе думаю объ этомъ; я, какъ ребенокъ, готовъ принимать вещи такъ, какъ они кажутся, и черезъ это избѣгаю всякихъ хлопотъ! Вотъ, напримѣръ: я пріѣзжаю сюда и встрѣчаю могучаго вельможу, требующаго безусловной покорности. Прекрасно! Я отвѣчаю такъ: "Могучій лордъ, примите всю мою покорность! Легче отдать ее, чѣмъ удержать за собой. Примите ее, лордъ, примите. Если вы можете оказать мнѣ что-нибудь пріятное, я буду счастливъ; если вы хотите дать мнѣ что-нибудь пріятное, я тоже буду счастливъ и возьму". Могущественный лордь отвѣчаетъ слѣдующимъ образомъ: "Это очень умный малый. Онъ не волнуетъ моей желчи и не портитъ моего пищеваренія. Онъ не налагаетъ на меня необходимости казаться ежомъ". А что же можетъ быть лучше этого для насъ обоихъ? Вотъ мой взглядъ на подобныя вещи, то есть мой дѣтскій взглядъ!
   -- Но положимъ, что завтра вы переѣхали въ другое мѣсто,-- сказалъ мистеръ Бойторнъ:-- и встрѣтили бы тамъ человѣка, который не хочетъ и не думаетъ покориться этому человѣку. Что тогда вы скажете?
   -- Что я скажу тогда?-- отвѣчалъ мистеръ Скимполь, съ величайшей простотой и откровенностью:-- я скажу то же самое, что говорю теперь! Я бы сказалъ: "Мой достопочтеннѣйшій Бойторнъ", положимъ, что вы представляете собою нашего воображаемаго друга; "мой достопочтеннѣйшій Бойторнъ, вы не хотите покориться этому могущественному лорду? Очень хорошо. Я тоже не хочу ему покориться. Моя обязанность въ образованномъ обществѣ состоитъ въ томъ, чтобы угождать; я думаю, что это обязанность каждаго человѣка. Словомъ сказать, на этой обязанности основывается связь общества и его гармонія! Слѣдовательно, если вы не покоряетесь, то и я не покоряюсь. Итакъ, любезнѣйшій Бойторнъ, пойдемте обѣдать!"
   -- Но если на это любезнѣйшій Бойторнъ скажетъ намъ,-- возразилъ нашъ другъ, вспыхнувъ отъ гнѣва:-- если онъ скажетъ...
   -- Понимаю, понимаю!-- сказалъ мистеръ Скимполь.-- Весьма вѣроятно, онъ скажетъ...
   -- ...что я не хочу съ вами обѣдать!-- вскричалъ мистеръ Бойторнъ, разражая гнѣвъ свой сильнымъ ударомъ тростью о землю.-- И если къ этому прибавитъ онъ: "Мистеръ Гарольдъ Скимполь, скажите, существуетъ ли въ порядочномъ обществѣ приличіе?"
   -- На это Гарольдъ Скимполь отвѣтилъ бы вамъ извѣстно что,-- сказалъ онъ самымъ веселымъ тономъ и съ самой наивной улыбкой.-- Клянусь жизнью, я не имѣю о приличіи ни малѣйшаго понятія? Я не знаю, что вы разумѣете подъ этимъ названіемъ, гдѣ это находится и кто этимъ владѣетъ. Если вы сами владѣете этимъ приличіемъ и находите его пріятнымъ, я въ восторгѣ отъ этого и отъ души васъ поздравляю. Увѣряю васъ я рѣшительно ничего не знаю объ этомъ; вѣдь вы знаете, я настоящее дитя; я не имѣю претензій на ваше приличіе и не нуждаюсь въ немъ.
   Это былъ одинъ изъ числа многихъ между ними маленькихъ разговоровъ. Я всегда ожидала, что они кончатся и, весьма вѣроятно, кончились бы при другихъ обстоятельствахъ самымъ жестокимъ взрывомъ гнѣва со стороны мистера Бойторна. Впрочемъ, онъ имѣлъ такое высокое понятіе о своей гостепріимной и отвѣтственной обязанности въ качествѣ хозяина дома и мой опекунъ смѣялся такъ чистосердечно надъ мистеромъ Скимполемъ, надъ этимъ ребенкомъ, который, по его словамъ, цѣлый день забавляется мыльными пузырями, что споръ ихъ никогда не принималъ серьезнаго характера. Съ своей стороны мистеръ Скимполь, вовсе не подозрѣвая, въ какое положеніе ставилъ онъ себя при подобныхъ разговорахъ, принимался набрасывать ландшафты въ паркѣ, разыгрывалъ на фортепьяно отрывки изъ какой-нибудь пьесы, цѣль отрывки романсовъ, или ложился на спину подъ тѣнь дерева и любовался небомъ и вообще былъ какъ нельзя болѣе доволенъ.
   -- Предпріятія и усилія,-- говаривалъ онъ намъ (лежа на спинѣ),-- составляютъ для меня истинное наслажденіе. Я думаю, что я истинный космополитъ. Я питаю къ нимъ глубочайшее сочувствіе. Я лежу подъ тѣнью этого дерева и съ восторгомъ представляю себѣ тѣхъ предпріимчивыхъ людей, которые пробираются къ сѣверному полюсу или проникаютъ въ самое сердце тропическихъ странъ. Корыстолюбцы спрашиваютъ: "Къ чему человѣкъ бросается къ сѣверному полюсу? Какая польза изъ этого?" Какая польза, я не знаю: я могу сказать только одно, что они отправляются туда съ тою цѣлію, хотя они сами вовсе не подозрѣваютъ ея, чтобы доставить пищу моимъ мыслямъ, когда я ложусь подъ тѣнь какого-нибудь дерева.
   При этихъ случаяхъ мнѣ всегда приходило въ голову: думалъ ли онъ когда-нибудь о мистриссъ Скимполь и своихъ дѣтяхъ и съ какой точки зрѣнія представлялись они его космополитическому уму? Сколько я могла понимать, они не представлялись ему вовсе.
   Прошла недѣля послѣ нашего пріѣзда къ мистеру Бойторну и наступила суббота. Каждый день этой недѣли былъ такой ясный, что гулять въ паркѣ и любоваться, какъ лучи солнца пробивались между прозрачными листьями и играли на свѣтлыхъ пятнахъ между тѣнями, падающими отъ деревьевъ, слышать пѣніе птицъ и тихое усыпляющее жужжанье насѣкомыхъ, служило для насъ наслажденіемъ. У насъ было одно любимое мѣсто, покрытое густымъ мохомъ и прошлогодними листьями, гдѣ лежало нѣсколько срубленныхъ деревьевъ, съ которыхъ кора была очищена. Расположившись на этихъ деревьяхъ, мы, сквозь зеленую арку, поддерживаемую тысячью натуральныхъ бѣлыхъ древесныхъ колоннъ, смотрѣли на отдаленный ярко освѣщенный ландшафтъ, столь роскошный черезъ контрастъ свой съ тѣнію, въ которой мы сидѣли, и становившійся еще роскошнѣе черезъ длинную перспективу, по которой мы смотрѣли на него, до такой степени роскошный, что онъ представлялся намъ какой-то волшебной панорамой. Въ эту субботу мистеръ Джорндисъ, Ада и я сидѣли здѣсь и любовались этой картиной, какъ вдругъ послышались отдаленные раскаты грома, и вскорѣ крупныя капли дождя зашелестили по листьямъ деревьевъ.
   Правда, погода въ теченіе всей недѣли была чрезвычайно знойная; но гроза разразилась такъ внезапно, по крайней мѣрѣ надъ нами въ этомъ укромномъ уголку, что мы не успѣли еще дойти до окраины парка, какъ громъ и молнія сдѣлались безпрерывными и дождь такъ сильно пробивался сквозь листья, какъ будто каждая капля была свинцовая. Оставаться подъ деревьями въ такую грозу было опасно, а потому мы выбѣжали изъ парка и около мшистаго вала старались добраться до ближайшаго домика лѣсничаго. Мы часто любовались мрачной красотой этого домика, стоящаго въ глубокой зелени деревьевъ, любовались плющомъ, вившимся вокругъ него, и глубокой ямой, служившей конурой для собаки лѣсничаго, куда она однажды на нашихъ глазахъ нырнула какъ будто въ воду.
   Въ домикѣ лѣсничаго было такъ темно, особливо теперь, когда небо все покрылось черными тучами, что мы только и могли увидѣть въ немъ человѣка, который при нашемъ входѣ подошелъ къ дверямъ и подалъ два стула: для меня и Ады. Рѣшетчатыя ставни были всѣ открыты, и мы сидѣли почти въ самыхъ дверяхъ и наблюдали за грозой. Картина была величественна: вѣтеръ ревѣлъ, гнулъ деревья и гналъ передъ собою дождь, какъ облако дыму; громъ гремѣлъ и молнія сверкала безпрерывно. О, съ какимъ благоговѣніемъ мы думали объ ужасныхъ силахъ, окружавшихъ насъ, до какой степени мы сознавали благотворное вліяніе ихъ на природу! Казалось, что каждый ударъ этой грозы сообщалъ свѣжія силы всякому маленькому цвѣточку и листику; вся природа какъ будто обновлялась.
   -- Не опасно ли сидѣть на такомъ открытомъ мѣстѣ?
   -- О, нѣтъ, милая моя Эсѳирь,-- отвѣчала Ада спокойно.
   Ада отвѣчала мнѣ, но не на мой вопросъ.
   Сердце забилось во мнѣ снова. Я никогда не слышала этого голоса, какъ никогда не видѣла этого лица, но онъ производилъ на меня странное впечатлѣніе. Снова, въ одинъ моментъ, мнѣ представлялось, одна за другой, безчисленное множество картинъ моей минувшей жизни.
   За нѣсколько минутъ до нашего пріюта леди Дэдлокъ избрала этотъ домикъ убѣжищемъ отъ страшной грозы. Она стояла позади моего стула. Обернувшись, я увидѣла, что ея рука была почти у самаго моего плеча.
   -- Я испугала васъ?-- сказала она.
   -- Нѣтъ. Я не испугалась. Да и чего мнѣ было бояться?
   -- Мнѣ кажется,-- сказала леди Дэдлокъ, обращаясь къ моему опекуну: -- я имѣю удовольствіе говорить съ мистеромъ Джорндисомъ?
   -- Ваше вниманіе, леди Дэдлокъ, дѣлаетъ мнѣ больше чести, чѣмъ я ожидалъ.
   -- Я узнала васъ въ церкви въ прошлое воскресенье. Мнѣ очень жаль, что какіе-то поземельные споры, которыхъ мой мужъ вовсе не желалъ, послужатъ непріятнымъ затрудненіемъ оказать вамъ вниманіе въ нашемъ домѣ.
   -- Я знаю эти обстоятельства,-- сказалъ мой опекунъ, улыбаясь:-- и считаю себя совершенно обязаннымъ.
   Она протянула къ нему руку съ какимъ-то равнодушіемъ, повидимому, весьма обычнымъ для нея; говорила съ нимъ съ такимъ же точно равнодушіемъ, хотя и весьма пріятнымъ голосомъ. Она была сколько прекрасна, столько же и граціозна, умѣла въ совершенствѣ владѣть своими чувствами, и вообще казалось, что она одарена была способностью привлечь къ себѣ всякаго, еслибъ только захотѣла. Лѣсничій принесъ стулъ для нея, и она сѣла въ дверяхъ между нами.
   -- Скажите пожалуйста, пристроенъ ли молодой джентльменъ, о которомъ вы писали къ сэру Лэйстеру, и котораго желаніе, къ сожалѣнію своему, онъ не имѣлъ возможности исполнить?-- сказала она, обернувшись черезъ плечо къ моему опекуну.
   -- Полагаю, что пристроенъ,-- сказалъ онъ.
   Казалось она уважала мистера Джорндиса и хотѣла пріобрѣсть его расположеніе. Въ ея гордой манерѣ было что-то очень привлекательное; она даже становилась фамильярною въ то время, какъ она разговаривала съ мистеромъ Джорндисомъ черезъ плечо.
   -- Я полагаю это ваша воспитанница, миссъ Клэръ?
   Опекунъ мой по всѣмъ правиламъ отрекомендовалъ ей Аду.
   -- Вы утратите часть безкорыстія вашего характера,-- сказала леди Дэдлокъ мистеру Джорндису, опять черезъ плечо:-- если только станете защищать отъ обидъ и оскорбленій такихъ хорошенькихъ питомицъ. Но отрекомендуйте меня также (и леди Дэдлокъ повернулась прямо ко мнѣ) и этой молодой леди.
   -- Миссъ Соммерсонь также моя воспитанница,-- сказалъ мистеръ Джорндисъ.-- Я ее опекунъ, но въ ея опекѣ я не отвѣчаю за нее ни предъ какимъ лордомъ канцлеромъ.
   -- Развѣ миссъ Соммерсонъ лишилась своихъ родителей?-- сказала она.
   -- Да.
   -- Она очень счастлива въ своемъ опекунѣ.
   Леди Дэдлокъ взглянула на меня, въ тоже время и я взглянула на нее и отвѣтила ей утвердительно. Но вдругъ она поспѣшно и даже съ нѣкоторымъ неудовольствіемъ отвернулась отъ меня и снова начала говорить съ опекуномъ моимъ черезъ плечо.
   -- Прошли, кажется, вѣка съ тѣхъ поръ, какъ мы встрѣчались съ вами, мистеръ Джорндисъ.
   -- Да, много прошло времени. Такъ по крайней мѣрѣ мнѣ казалось, пока я не увидѣлъ васъ въ прошедшее воскресенье,-- сказалъ онъ.
   -- Что, неужели и вы сдѣлались льстецомъ, или, быть можетъ, считаете необходимымъ казаться льстецомъ передо мной?-- сказала леди Дэдлокъ, съ нѣкоторымъ пренебреженіемъ.-- Вы правы, впрочемъ; я пріобрѣла на это право.
   -- Вы пріобрѣли, леди Дэдлокъ, такъ много,-- сказалъ мой опекунъ:-- что должны поплатиться за это. Впрочемъ, поплатиться не мнѣ.
   -- Такъ много!-- сказала она съ легкимъ смѣхомъ.
   -- Да!
   При сознаніи своего превосходства, своей силы очаровывать другихъ, она, казалось, считала насъ не болѣе, какъ за дѣтей. Сказавъ это, она еще разъ слегка засмѣялась, взглянула на дождь, успокоилась и такъ свободно и спокойно углубилась въ свои мысли, какъ будто она была одна.
   -- Я думаю, вы знали мою сестру, когда мы были за границей, лучше, чѣмъ меня?-- сказала она, снова взглянувъ на моего опекуна.
   -- Да, мы встрѣчались чаще,-- отвѣчалъ онъ
   -- Мы пошли съ ней по разнымъ дорогамъ,-- сказала леди Дэдлокъ:-- впрочемъ, мы имѣли очень мало общаго другъ съ другомъ. Хотя и жаль, что такъ случилось, но помочь этому нельзя.
   Леди Дэдлокъ еще, разь посмотрѣла на дождь. Гроза начала утихать. Дождь замѣтно уменьшился, молнія перестала сверкать, раскаты грома слышались за отдаленными горами; наконецъ выглянуло солнышко и заблистало на мокрыхъ листьяхъ и въ капляхъ падавшаго еще дождя. Наблюдая молча за постепеннымъ прекращеніемъ грозы, мы увидѣли, что къ намъ быстро подъѣзжалъ маленькій фаэтонъ.
   -- Наконецъ посланный мой возвращается,-- сказала миледи, обращаясь къ лѣсничему:-- и вмѣстѣ съ фаэтономъ.
   Между тѣмъ фаэтонъ подъѣхалъ, и мы увидѣли въ немъ двухъ женщинъ. Они вышли съ бурнусами и платками, сначала француженка, которую я видѣла въ церкви, а потомъ хорошенькая дѣвочка съ смущеніемъ и нерѣшительностію.
   -- Это что значитъ?-- сказала леди Дэдлокъ.-- Зачѣмъ васъ двѣ?
   -- Я ваша горничная, миледи,-- сказала француженка.-- Вы изволили послать за служанкой.
   -- Я думала, что вы требовали меня, миледи,-- сказала хорошенькая дѣвочка.
   -- Да, моя милая, я требовала именно тебя,-- спокойно отвѣчала миледи.-- Надѣнь на меня эту шаль.
   Она слегка нагнулась, и хорошенькая дѣвочка слегка набросила шаль на ея плечи. Француженка стояла незамѣченною; она смотрѣла на это, крѣпко сжавъ свои блѣдныя губы.
   -- Мнѣ очень жаль,-- сказала леди Дэдлокъ, обращаясь къ мистеру Джорндису:-- мнѣ очень жаль, что мы не можемъ возобновить нашего прежняго знакомства. Надѣюсь, вы позволите прислать этотъ экипажъ для вашихъ воспитанницъ. Онъ будетъ сюда черезъ минуту.
   Но опекунъ мой рѣшительно отказался отъ этого предложенія. Леди Дэдлокъ весьма ласково простилась съ Адой, мнѣ не сказала ни слова и, опираясь на руку мистера Джорндиса, сѣла въ фаэтонъ; это былъ маленькій, низенькій, садовый экипажъ съ верхомъ.
   -- Садись и ты, дитя мое,-- сказала миледи хорошенькой дѣвочкѣ:-- ты мнѣ будешь нужна. Пошелъ!
   Фаэтонъ покатился, и француженка съ привезенными бурнусами и шалями стояла неподвижно на томъ мѣстѣ, гдѣ вышла изъ фаэтона.
   Я думаю, что для гордости ничего нѣтъ несноснѣе, какъ самая гордость. Француженка въ эту минуту испытывала жестокое наказаніе за свое высокомѣріе. Она оставалась совершенно неподвижно, пока фаэтонъ не повернулъ въ ближайшую аллею, и потомъ, безъ малѣйшихъ признаковъ душевнаго волненія, сбросила башмаки, оставила ихъ на землѣ и пошла весьма свободно по самой мокрой травѣ.
   -- Да эта женщина должно быть сумасшедшая?-- сказалъ мой опекунъ.
   -- О, нѣтъ, сэръ!-- отвѣчалъ лѣсничій, который, вмѣстѣ съ женой своей, смотрѣлъ за удалившейся француженкой.-- Гортензія не изъ того разряда. У нея такая голова, какой лучше требовать нельзя. Одно только худо: она очень горда и сердита, то есть черезчуръ горда и сердита. И ужъ если оставятъ ее безъ вниманія и вздумаютъ оказать предпочтеніе другимъ, такъ и Боже упаси!
   -- Но зачѣмъ же она пошла безъ башмаковъ по мокрой травѣ?
   -- Быть можетъ, сэръ, затѣмъ, чтобъ поостынуть!-- сказалъ лѣсничій.
   Спустя нѣсколько минутъ мы проходили уже мимо господскаго дома. Прекрасный и безмолвный, какимъ онъ показался съ перваго раза, такимъ казался и теперь. Капли дождя сверкали вокругъ его какъ брильянты, легкій вѣтерокъ чуть-чуть шелестилъ листья деревьевъ, птицы громко пѣли, каждый листокъ, каждая травка и цвѣточекъ получили отъ дождя свѣжій, привлекательный видъ, и маленькій фаэтонъ стоялъ у нодьѣзда и казался серебряной волшебной колесницей. Въ этой отрадной картинѣ все гармонировало одно другому, только одна мамзель Гортензія ровнымъ шагомъ и спокойно приближалась къ дому, безъ башмаковъ, по мокрой травѣ.
   

XIX. Изгнаніе.

   Въ предѣлахъ переулка Чансри настали вакаціи. Добрые корабли "Юстиція" и "Юриспруденція", выстроенные, изъ дуба, обшитые мѣдью, скрѣпленные желѣзными болтами, украшенные бронзовыми статуйками, и ни подъ какимъ видомъ не скороходы, втянулись въ гавань и наслаждаются отдыхомъ. Летучій Голландецъ, съ своей командой изъ призраковъ-кліентовъ, умоляющихь всякаго встрѣчнаго разсмотрѣть ихъ документы, отнесло на это время Богъ вѣсть куда. Суды всѣ заперты, публичныя конторы предаются сладкой дремотѣ. Даже сама Вестминстерская Палата представляетъ собою тѣнистый безлюдный уголокъ, гдѣ могли бы, кажется, пѣть соловьи и гулять челобитчики болѣе нѣжнаго класса въ сравненіи съ тѣми челобитчиками, которые обыкновенно встрѣчаются тамъ.
   Темпль, переулокъ Чансри, Линкольнинскій Судъ и даже самыя Лникольнинскія Поля какъ будто обратились въ гавани, куда корабли входятъ только во время отливовъ, гдѣ обмелѣвшее судопроизводство, конторы на якоряхъ, лѣнивые писцы на стульяхъ, согнувшихся на бокъ и имѣющихъ придти въ вертикальное положеніе съ наступленіемъ прилива, стоять обнаженные отъ киля до верхней окраины бортовъ и сушатся во время длинныхъ вакацій. Наружныя комнаты судейскихъ приказовъ заперты, и всѣ письма и посылки собираются въ одну груду, въ комнатѣ привратника. Между щелями мостовой вокругъ Линкольнинскаго Суда выросъ бы цѣлый сѣнокосъ травы, еслибъ разсыльные не сидѣли тутъ въ прохладной тѣни и, отъ нечего дѣлать, прикрывъ голову передникомъ, не гоняли бы мухъ, не рвали бы этой травы и не жевали бы ее съ задумчивымъ видомъ.
   Во всемъ городѣ одинъ только судья, но и онъ является въ судъ по два раза въ недѣлю. Если бы провинціалы ассизныхъ городовъ, подлежащихъ его вѣдомству, могли только взглянуть на него теперь! Нѣтъ напудреннаго парика, нѣтъ стражи въ красныхъ курткахъ, съ длинными копьями, нѣтъ бѣлыхъ палочекъ. Сидитъ одинъ только чисто выбритый джентльменъ въ бѣлыхъ панталонахъ и въ бѣлой шляпѣ, судейское лицо его приняло бронзовый цвѣтъ, солнечные лучи слупили съ судейскаго носа его кусочки бѣлой кожицы; отправляясь въ судъ, онъ заходитъ въ лавки съ устрицами и пьетъ инбирное пиво со льдомъ.
   Адвокаты Англіи разсѣялись по всему лицу земному. Какимъ образомъ можетъ Англія обойтись безъ адвокатовъ въ теченіе четырехъ длинныхъ лѣтнихъ мѣсяцевъ, безъ своего убѣжища въ несчастіи и единственнаго законнаго тріумфа въ счастіи? Это до насъ не касается; вѣроятно, Британія въ теченіе этого времени не очень нуждается въ своемъ вѣрномъ оплотѣ. Одинъ ученый джентльменъ, страдавшій страшнымъ негодованіемъ отъ неслыханныхъ, ожесточенныхъ нападеній на чувства своего кліента со стороны противной партіи, теперь значительно понравился въ Швейцаріи. Другой ученый джентльменъ, на отвѣтственности котораго лежитъ самая тяжкая обязанность, и который поражаетъ своихъ противниковъ самыми грозными сарказмами, проводитъ самую безпечную и веселую жизнь въ приморскихъ мѣстахъ Франціи. Еще одинъ ученый мужъ, который заливался слезами при малѣйшемъ къ тому поводѣ, въ теченіе шести недѣль не пролилъ еще ни одной слезинки. Еще одинъ ученый джентльменъ, который охлаждалъ натуральный жаръ своего инбирнаго темперамента въ потокахъ и фонтанахъ юриспруденціи, пока накопить не сдѣлался великимъ въ судейскомъ крючкотворствѣ, непостижимомъ для умовъ непосвященныхъ въ эту тайну и для большей части посвященныхъ, бродить, съ характеристическимъ наслажденіемъ, по засухѣ и пыли въ окрестностяхъ Стамбула. Другіе разбросанные обломки отъ этого великаго палладіума находятся на каналахъ Венеціи, у вторыхъ пороговъ рѣки Нила, въ купальняхъ Германіи, и разсыпались по всему протяженно песчаныхъ береговъ Англіи. Едва-едва можно встрѣтиться съ однимъ изъ нихъ въ опустѣлыхъ предѣлахъ переулка Чансри. И если этотъ одинокій членъ общества британскихъ адвокатовъ встрѣтитъ здѣсь случайно докучливаго просителя, который не. въ силахъ разстаться съ мѣстами, служившими, быть можетъ, въ теченіе лучшихъ лѣтъ его жизни, свидѣтелями его душевныхъ истязаній, они испугаются другъ друга и спрячутся по разнымъ угламъ.
   Такихъ жаркихъ, длинныхъ вакаціи не запомнятъ въ теченіе многихъ лѣтъ. Всѣ молодые писцы, сообразно съ различными степенями своего положенія въ конторахъ, влюблены до безумія и томятся по обожаемымъ предметамъ въ Маргэтѣ, Гамсгэтѣ или І'рэвзендѣ. Всѣ пожилые писцы находятъ, что ихъ семейства слишкомъ велики. Всѣ бездомныя собаки, которыя привыкли бродить по подворьямъ Линкольнинскаго Суда, томятся жаждою на лѣстницахъ и другихъ безводныхъ мѣстахъ и отъ времени до времени издаютъ жалобные стоны. Всѣ собаки слѣпыхъ приводятъ своихъ хозяевъ къ помпамъ и заставляютъ ихъ спотыкаться объ ушаты съ водой. Магазинъ, надъ окнами котораго спущены маркизы, тротуаръ котораго полить водою и въ окнахъ котораго стоятъ вазы съ серебряными и золотыми рыбками, считается эдемомъ. Темпль-Баръ такъ раскаленъ, что для прилегающихъ къ нему улицъ, Страндъ и Флитъ, служитъ какъ бы трубой въ самоварѣ и заставляетъ ихъ кипѣть въ теченіе всей ночи.
   Въ подворьяхъ Линкольнинскаго Суда есть еще конторы, въ которыхъ можно прохладиться, если только стоить покупать прохладу цѣной такой невыносимой скуки; впрочемъ, въ маленькихъ переулкахъ, тотчасъ за этими уединенными мѣстами, жарко какъ въ раскаленномъ котлѣ. Во дворѣ мистера Крука такъ знойно, что жители выворотили свои дома наизнанку и сидятъ на тротуарахъ, включая въ число жителей и мистера Крука; рядомъ съ своей кошкой (которой никогда не жарко) онъ на улицѣ продолжаетъ свои ученыя занятія. Гостинница Солнца прекратила гармоническіе митинги, и маленькій Свильзъ ангажированъ въ Пасторальные Сады, лежащіе на Темзѣ близко ея устья, гдѣ онъ поетъ комическія пѣсенки самаго невиннаго содержанія, съ тою цѣлью (какъ говорится въ афишѣ), чтобы не оскорбить чувства самыхъ разнообразныхъ людей.
   Надъ всѣмъ приказнымъ околоткомъ виситъ, подобно облаку ржавчины или гигантской паутины, бездѣйствіе и сонливость длинныхъ вакацій. Мистеръ Снагзби испытываетъ на себѣ это вліяніе, не только въ душѣ своей, какъ симпатичный и созерцательный человѣкъ, но также и въ своемъ занятіи, какъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей. Въ эти длинныя вакаціи онъ имѣетъ болѣе свободнаго времени предаваться созерцаніямъ на архивномъ дворѣ и въ любимой своей загородной гостиницѣ, нежели во всякое другое время года. Онъ часто говоритъ своимъ двумъ прикащикамъ:-- "Какая славная вещь воображать въ такіе знойные дни, что живешь на какомъ нибудь островѣ, гдѣ со всѣхъ сторонъ море катитъ свои волны и вѣтерокъ приносить отрадную прохладу!"
   Въ одинъ изъ такихъ знойныхъ дней, мистеръ и мистриссъ Снагзби имѣютъ въ виду принять къ себѣ гостей, и по этому поводу Густеръ хлопочетъ около маленькой гостиной. Ожидаемые гости скорѣе избранные, нежели многочисленные: они состоять только изъ мистера и мистриссъ Чадбандъ. Мистеръ Чадбандъ неоднократно въ описаніяхъ своей особы, какъ изустныхъ такъ и письменныхъ, сравниваетъ себя съ кораблемъ, а потому люди, незнакомые съ нимъ лично, иногда ошибочно считали его за джентльмена, посвятившаго себя мореплаванію; между тѣмъ на самомъ дѣлѣ онъ, употребляя его собственное выраженіе: "человѣкъ духовный". Вообще же мистеръ Чадбандъ не имѣетъ особаго наименованія, а враги его утверждаютъ, будто бы онъ, при всемъ своемъ желаніи выказать себя краснорѣчивымъ ораторомъ, не сказалъ еще ничего замѣчательнаго при самыхъ важныхъ случаяхъ и что нерѣдко погрѣшалъ противъ своей совѣсти; но несмотря на то, онъ имѣетъ своихъ послѣдователей, и къ числу ихъ принадлежитъ мистриссъ Снагзби. Ей до такой степени нравились правила мистера Чадбанда, что она во что бы то ни стало рѣшилась усвоить ихъ и для этого считала необходимымъ свести съ нимъ болѣе короткое знакомство.
   Итакъ, Густеръ, убѣжденная въ томъ, что хотя на время будетъ прислуживать Чадбанду, одаренному способностію проговорить безъ отдыха часа четыре сряду, дѣятельно занимается приготовленіемъ маленькой гостиной къ чаю. Пыль съ мебели обметена, портреты мистера мистриссъ Снагзби обтерты мокрымъ полотенцемъ; на столѣ выставленъ лучшій чайный сервизъ, и около него расположена чайная провизія, какъ-то: мягкій хлѣбъ и сдобные сухари, свѣжее сливочное масло, тоненькіе ломтики ветчины, копченаго языка и колбасы и нѣжный рядъ анчоусовъ на петрушкѣ, не говоря уже о свѣжихъ яицахъ, которыя имѣли быть принесены прямо изъ кастрюли въ салфеткѣ, и вмѣстѣ съ поджаренными на маслѣ тостами. Мистеръ Чадбандъ, надобно замѣтить, корабль, уничтожающій провизію -- враги говорятъ, что это даже обжорливый корабль -- и замѣчательно искусно умѣетъ управлять такими абордажными орудіями, какъ напримѣръ вилы и ножикъ.
   Мистеръ Снагзби, въ лучшемъ сюртукѣ своемъ, смотритъ на всѣ эти приготовленія и, прокашлянувь въ кулакъ свой значительный кашель, спрашиваетъ мистриссь Снагзби:
   -- Въ которомъ часу, душа моя, ты ожидаешь мистера и мистриссъ Чадбандъ?
   -- Въ шестъ,-- отвѣчаетъ мистриссъ Снагзби.
   Мистеръ Снагзби кротко и какъ будто мимоходомъ замѣчаетъ, что шесть часовъ давно уже пробило.
   -- Такъ не думаешь ли ты начать безъ нихъ?-- говоритъ мистрисъ Снагзби съ гнѣвнымъ упрекомъ.
   Повидимому, мистеръ Снагзби не прочь отъ этого; но, прокашлявшись кротко и почтительно, онъ говоритъ:
   -- О, нѣтъ, душа моя, какъ это можно! Я только хотѣлъ спросить: въ которомъ часу обѣщались они бытъ?
   -- Что значитъ часъ въ сравненіи съ вѣчностью?-- замѣчаетъ мистриссъ Снагзби.
   -- Совершенно справедливо,-- отвѣчаетъ мистеръ Снагзби.-- Но я хочу только сказать, что если кто приготовляетъ для кого нибудь закуску къ чаю, тотъ долженъ назначить время. И если часъ для чаю назначенъ, то слѣдовало бы явиться аккуратно въ этотъ часъ и приступить къ чаю.
   -- Приступить!-- восклицаетъ мистриссъ Снагзби, съ замѣтнымъ неудовольствіемъ.-- Приступить! Какъ будто мистеръ Чадбандъ какой нибудь кулачный боецъ!
   -- Совсѣмъ нѣтъ, душа моя; я этого во говорю,-- отвѣчаетъ мистеръ Снагзби.
   Въ это время, Густеръ, смотрѣвшая въ спальнѣ изъ окна, съ шумомъ и трескомъ сбѣгаетъ съ маленькой лѣстницы и восклицаетъ, что мистеръ и мистриссъ Чадбандъ показались на дворѣ. Пслѣдь за тѣмъ раздался звонокъ въ парадную дверь. Густеръ получаетъ приказаніе от отъ мистриссъ Снагзби принять гостей въ корридорѣ и доложить о нихъ съ надлежащимъ приличіемъ,-- въ противномъ же, случаѣ мистриссъ Снагзби немедленно отправитъ ее въ благотворительное заведеніе. Сильно встревоженная этой угрозой, Густеръ, при докладѣ, совершенно сбивается съ толку и страшно искажаетъ фамилію гостей:
   -- Мистеръ и мистриссъ Чизмингъ... мистеръ... мистеръ... какъ бишь его зовутъ?-- говоритъ она и съ отягченною совѣстью удаляется.
   Мистеръ Чадбандъ огромный жолтаго цвѣта человѣкъ, съ жирной улыбкой, и вообще, судя по наружности, имѣющій въ своей системѣ большое количество масла. Мистриссъ Чадбандъ угрюмая, грозновзирающая, молчаливая женщина. Мистеръ Чадбандъ двигается тихо и неповоротливо, совершенно какъ медвѣдь, выученный ходить на заднихъ лапахъ. Онъ очень затрудняется насчетъ своихъ рукъ, какъ будто онѣ мѣшаютъ ему, или какъ будто хотѣлъ онъ стать на четвереньки; голова его безпрестанно потѣетъ, и когда онъ начинаетъ говорить, то прежде всего поднимаетъ свою огромную руку въ знакъ того, что намѣренъ наставлять своихъ слушателей.
   -- Друзья мои!-- говоритъ мистеръ Чадбандъ.-- Миръ дому сему! Миръ и согласіе хозяину сего дома и его хозяйкѣ и молодымъ служанкамъ и молодымъ приказчикамъ! На чѣмъ я желаю мира друзья мои? Что такое миръ? Война ли это? Нѣтъ не война. Вражда ли это? Нѣтъ не вражда. Что же это такое? Это нѣжное, сладостное, прекрасное, умилительное, свѣтлое, отрадное чувство! По этому-то, друзья мои, я и желаю вамъ мира.
   Вслѣдствіе этого мистриссъ Снагзби кажется глубоко тронутою; мистеръ Снагзби считаетъ приличнымъ произнести аминь! и очень кстати произноситъ.
   -- Теперь, друзья мои,-- продолжаетъ мистеръ Чадбандъ:-- избравъ эту тему...
   Въ эту минуту является Густеръ. Мистриссъ Снагзби, не сводя глазъ съ Чадбанда, вполголоса, но совершенно внятно говоритъ:-- поди вонъ!
   Густеръ не уходитъ, но что-то ворчитъ себѣ подъ носъ.
   -- Поди вонъ!-- повторяетъ мистриссъ Снагзби еще внятнѣе.
   -- Теперь, друзья мои,-- говорить мистеръ Чадбандъ:-- одушевляемые чувствомъ любви къ ближнему, мы спросимъ...
   Густеръ собирается съ духомъ и плачевнымъ голосомъ прерываетъ:
   -- Тысяча семьсотъ восемьдесятъ второй нумеръ...
   Мистеръ Чадбандъ останавливается съ рѣшимостію человѣка, привыкшаго страдать отъ преслѣдователей, и, задумчиво сложивъ свои губы для выраженія жирной улыбки, говоритъ:
   -- Позвольте намъ выслушать дѣвственницу! Говори, дѣвственница, что тебѣ нужно?
   -- Тысяча семьсотъ восемьдесятъ второй нумеръ желаетъ знать, сэръ, за что вы дали ему шиллингъ?-- говоритъ Густеръ, едва переводя духъ.
   -- За что?-- возражаетъ мистриссъ Чадбандъ.-- Разумѣется за ѣзду!
   Густеръ отвѣчаетъ, что "тысяча семьсотъ восемьдесятъ второй нумеръ требуетъ за ѣзду шиллингъ и восемь пенсовъ, въ противномъ случаѣ грозитъ полиціей".
   Мистриссъ Снагзби и мистриссъ Чадбандъ готовы разразиться негодованіемъ, но мистеръ Чадбандъ поднятіемъ своей руки усмиряетъ бурю.
   -- Друзья мои, говоритъ онъ; -- я помню, что вчера не исполнилъ свой долгъ и потому, по всей справедливости, долженъ сегодня поплатиться. Мнѣ не слѣдуетъ роптать на это. Рахиль, заплати восемь пенсовъ!
   Пока мистриссъ Снагзби, переводя духъ, бросаетъ суровый взглядъ на мистера Снагзби, какъ будто говоритъ: -- вотъ какъ нужно поступать! и пока мистеръ Чадбандъ сіяетъ смиреніемъ и масломъ,-- мистриссъ Чадбандъ отсчитываетъ восемь пенсовъ. Мистеръ Чадбандъ имѣетъ привычку,-- хотя немного странную привычку, оставаться въ долгу и потомъ расчитываться при свидѣтеляхъ,-- вѣроятно, это дѣлалъ онъ въ назиданіе своимъ слушателямъ,
   -- Друзья мои, говоритъ мистеръ Чадбандъ:-- восемь пенсовъ еще немного, могло быть шиллингъ и четыре пенса, могло быть даже полкроны. О, будемъ же радоваться! будемъ веселиться!
   Вмѣстѣ съ этимъ замѣчаніемъ, заимствованнымъ, безъ сомнѣнія, изъ какой нибудь пѣсенки, мистеръ Чадбандъ тихо подходитъ къ столу, и прежде, чѣмъ взялся за стулъ, поднялъ свою увѣщательную руку.
   -- Друзья мои, говоритъ онъ: -- что мы видимъ распростертымъ передъ нами? Мы видимъ закуску. Нуждаемся ли мы въ закускѣ, друзья мои? Да, мы нуждаемся. А почему мы нуждаемся въ ней, друзья мои? Потому, что мы смертны, потому что мы грѣховны, потому что мы созданы изъ земли, потому что мы не изъ воздуха. Можемъ ли мы летать, друзья мои? мы не можемъ летать. Почему мы не можемъ летать, друзья мои?
   Мистеръ Снагзби, ободренный успѣхомъ своего прежняго замѣчанія, рѣшается вторично замѣтить и на этотъ разъ веселымъ и утвердительнымъ тономъ говоритъ:
   -- Потому что не имѣемъ крыльевъ.
   Мистриссъ Снагзби хмуритъ лицо и бросаетъ на мистера Свагзби суровый взглядъ.
   -- Я спрашиваю васъ, друзья мои, продолжаетъ мистеръ Чадбандъ, совершенно отвергая и уничтожая замѣчаніе мистера Снагэби: -- почему мы не можемъ летать? Не потому ли, что намъ назначено ходить? Да, именно потому. Могли ли бы мы, друзья мои, ходить безъ силъ? Конечно не могли бы. Чтобы мы стали, друзья мои, дѣлать, не имѣя силъ? Наши ноги отказались бы влачить насъ, колѣни бы подгибались, ступни бы вывернулись, и мы какъ снопъ повалились бы за землю. И такъ друзья мои, откуда же мы должны почерпать силы, необходимыя для нашихъ членовъ? Откуда? При этомъ мистеръ Чадбандъ окинулъ взглядомъ накрытый чайный столъ: -- откуда, какъ не изъ хлѣба въ различныхъ его формахъ, изъ масла, сбиваемаго изъ сливокъ, доставляемыхъ намъ коровами, изъ яицъ, снесенныхъ птицами, изъ ветчины, изъ колбасы, изъ языка и тому подобнаго? Такъ раздѣлимте же трапезу, которая накрыта передъ нами!
   Преслѣдователи мистера Чадбанда утверждали, что онъ обладаетъ даромъ дѣлать-наборъ словъ, по представленному нами образцу; но это утвержденіе можно принять за доказательство ихъ настойчивости, съ которой они преслѣдуютъ его. Всякому извѣстно, что ораторскій слогъ мистера Чадбанда пріобрѣлъ уже обширную извѣстность, и всѣ имъ восхищаются.
   Какъ бы то ни было, мистеръ Чадбандъ, заключивъ свою спичь, садится за столъ и начинаетъ дѣйствовать за нимъ съ неподражаемымъ усердіемъ. Превращеніе пищи всякаго рода въ масло, составляетъ, по видимому, процессъ до того не раздѣльный съ устройствомъ этого примѣрнаго корабля, что, начиная пить и ѣсть, онъ становится похожъ на огромную маслобойню или на обширный заводъ, устроенный въ обширныхъ размѣрахъ для производства этого продукта.
   Въ этотъ періодъ угощенія, Густеръ, несовсѣмъ еще оправившаяся отъ перваго промаха, не упустила изъ виду ни одного позволительнаго и непозволительнаго средства, чтобъ навлечь на себя негодованіе. Изъ числа всѣхъ ея неловкихъ подвиговъ, мы, для сокращенія, упомянемъ только о двухъ: военный маршъ, который она тарелками проиграла на головѣ мистера Чадбанда, и сдобные пирожки, которые она просыпала на мистера Чадбанда. Въ этотъ періодъ угощенія, Густеръ шепчетъ мистеру Снагзби, что его требуютъ въ лавку.
   -- Меня требуютъ, не придавая этому слишкомъ важнаго значенія, меня требуютъ въ лавку! говоритъ мистеръ Снагзби, вставая.-- Надѣюсь, что почтенная компанія извинитъ меня, если я отлучусь на полминуты.
   Мистеръ Снагзби спускается въ лавку и видитъ, что его прикащики внимательно осматриваютъ полицейскаго констэбля, который держитъ за руку оборваннаго мальчишку.
   -- Ахъ, Боже мой! говорить мистеръ Снагзби: -- что это значитъ!
   -- Вотъ этотъ мальчишка, говоритъ констэбль: -- несмотря на многократныя повторенія, не хочетъ идти....
   -- Я всегда хожу, сэръ, возглашаетъ мальчикъ, утирая рукавомъ свои жалкія слезы. Съ тѣхъ поръ какъ родился, я постоянно только и знаю, что хожу. Куда же мнѣ еще идти, сэръ, и какъ еще идти мнѣ?
   -- Не хочетъ идти да и только, спокойно говорить констэбль и слегка подергиваетъ шеей, чтобъ доставить ей болѣе покойное положеніе въ туго затянутомъ галстухѣ: -- я говорилъ ему не разъ, предостерегалъ его и теперь долженъ взять его подъ стражу. Это самый упрямый мальчишка: не хочетъ идти да и только.
   -- О, Боже мой! Куда же я еще пойду! восклицаетъ мальчикъ, страшно взъерошивая волосы и топнувъ босой ногой по досчатому полу.
   -- Если ты не пойдешь, такъ я раздѣлаюсь съ тобой по своему! говоритъ констэбль, заключая слова свои выразительнымъ толчкомъ.-- Я получилъ приказаніе, чтобы ты шелъ. Кажется, я говорилъ тебѣ объ этомъ пять-сотъ разъ.
   -- Но куда же? спрашиваетъ мальчикъ.
   -- И въ самомъ дѣлѣ, констэбль; говоритъ мистеръ Снагзби задумчиво и съ кашлемъ въ кулакъ, выражавшимъ величайшее недоумѣніе: -- согласитесь, кажется, что нужно сказать ему куда идти.
   -- Въ мои приказанія этого не входитъ; отвѣчаетъ констэбль.-- Мои приказанія заключаются въ томъ, что этотъ мальчикъ долженъ идти да и только!
   Мистеръ Снагзби не дѣлаетъ на это никакого возраженія; онъ не говоритъ на это ни слова; но совершаетъ самый отчаянный кашель, не подающій ни той ни другой сторонѣ повода сдѣлать какое нибудь заключеніе. Между тѣмъ, мистеръ и мистриссъ Чадбандъ и мистриссъ Снагзби, услышавъ споръ внизу и не постигая причины его, явилось на лѣстницѣ. Густеръ постоянно оставалась въ концѣ корридора, и такимъ образомъ весь домъ собрался въ одно мѣсто.
   -- Простой вопросъ состоитъ въ томъ, говоритъ констэбль: -- знаете ли мы этого мальчишку? Онъ говоритъ, что вы знаете.
   -- Не знаетъ, не знаетъ! съ возвышенія восклицаетъ мистриссъ Снагзби.
   -- Душа моя! говоритъ мистеръ Свагзби, бросая взглядъ на лѣстницу.-- Душа моя, позволь мнѣ самому отвѣчать. Пожалуйста, имѣй на минуту терпѣніе. Я кое-что знаю объ этомъ мальчикѣ, и въ томъ, что я знаю о немъ, ничего нѣтъ дурного. Быть можетъ напротивъ, констэбль: въ этомъ заключается много хорошаго!
   И при этомъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей сообщаетъ констэблю пріятныя и непріятныя свѣдѣнія о Джо, умалчивая, впрочемъ, о полкронѣ.
   -- Хорошо! говоритъ констэбль: -- теперь я вижу, что въ словахъ его есть нѣсколько правды. Когда я бралъ его подъ стражу на улицѣ Голборнъ, онъ сказалъ мнѣ, что знаетъ васъ. При этомъ изъ толпы вышелъ молодой человѣкъ и сказалъ, что онъ знакомъ съ вами, что вы почтенный человѣкъ, и что если я зайду къ вамъ и вздумаю навести справки объ этомъ мальчикѣ, такъ и онъ тоже явится къ вамъ. А между тѣмъ молодой человѣкъ, какъ видно, не имѣетъ расположенія сдержать свое слово.. А! да вотъ и онъ къ вашимъ услугамъ!
   Входитъ мистеръ Гуппи, слегка киваетъ головой мистеру Снагзби и съ вѣжливостью, свойственною адвокатскимъ писцамъ, обращается къ дамамъ, стоящимъ на лѣстницѣ, и прикасается пальцами къ полямъ шляпы.
   -- Идучи изъ конторы домой, я замѣтилъ на улицѣ шумъ, говоритъ мистеръ Гуппи, обращаясь къ поставщику канцелярскихъ принадлежностей: -- въ шумѣ этомъ упомянули ваше имя, сэръ, и я счелъ за обязанность вмѣшаться.
   -- Это очень хорошо съ вашей стороны, сэръ, говоритъ мистеръ Снагзби: -- и я вамъ очень обязанъ.
   При этомъ мистеръ Снагзби еще разъ повторяетъ все, что ему извѣстно по этому предмету, и еще разъ забываетъ сказать о полкровѣ.
   -- Теперь я знаю гдѣ ты живешь, говоритъ констэбль, обращаясь къ Джо.-- Ты живешь въ улицѣ Одинокаго Тома. Не правда ли, что это славное мѣстечко?
   -- Я не смѣю жить въ другомъ мѣстѣ, сэръ; говоритъ Джо.-- Въ другое мѣсто меня не пустятъ. Кто пуститъ жить въ хорошемъ мѣстѣ такого бѣдняка, какъ я!
   -- Поди-ко ты очень бѣденъ? говоритъ констэбль.
   -- Да, отвѣчаетъ Джо: -- я очень, очень бѣденъ.
   -- Теперь посудите же вы сами! Я собственными моими руками нашелъ у него вотъ эти двѣ полкроны, говоритъ констэбль, показывая всей компаніи двѣ монеты.
   -- Они остались у меня отъ соверена, мистеръ Снагзби, говоритъ Джо: -- отъ соверена, который подарила мнѣ леди, подъ вуалью; пришла однажды вечеромъ ко мнѣ на перекрестокъ и попросила показать ей, гдѣ вотъ этотъ домъ, гдѣ домъ, въ которомъ умеръ человѣкъ, которому давали вы работу, и гдѣ кладбище, на которомъ его похоронили. Ты ли, говоритъ, тотъ мальчикъ, о которомъ писали, говоритъ, въ газетахъ. Я говорю -- да, тотъ самый. Можешь ли ты, говорить, показать мнѣ всѣ эти мѣста, говоритъ. Я говорю: да, я могу. Такъ покажи же, говоритъ; ну я и показалъ, и она дала мнѣ за это соверенъ. Изъ этого соверена мнѣ немного досталось, говоритъ Джо, обливаясь грязными слезами: -- пять шиллинговъ нужно было отдать за квартиру, пять шиллинговъ укралъ мальчишка, другой мальчишка стянулъ еще шиллингъ, да хозяинъ два, такъ что у меня всего на все осталось только двѣ полкроны.
   -- И ты думаешь, что кто нибудь повѣритъ этой сказкѣ? говоритъ констэбль, бросая на Джо взглядъ, полный невыразимаго отвращенія.
   -- Не знаю, сэръ, повѣритъ ли кто, отвѣчаетъ Джо.-- Я ничего, не думаю; только это не сказка, а быль.
   -- Каковъ негодяй? а! замѣчаетъ констэбль, обращаясь къ слушателямъ.-- Послушайте, мистеръ Снагзби, если я не запру его сегодня на замокъ, ручаетесь ли вы, что онъ пойдетъ куда слѣдуетъ?
   -- Нѣтъ, нѣтъ! восклицаетъ съ лѣстницы мистриссъ Снагзби.
   -- Душа моя! говоритъ мистеръ Снагзби убѣждающимъ тономъ.-- Я не сомнѣваюсь, господинъ констэбль, что онъ пойдетъ. Ты знаешь Джо, что тебѣ, во всякомъ случаѣ, должно идти, говоритъ мистеръ Снагзби.
   -- Я сдѣлалъ все для васъ угодное, сэръ; отвѣчаетъ несчастный Джо.
   -- Ну такъ и дѣлай! замѣчаетъ консіэбль.-- Ты вѣдь знаешь, что должно тебѣ дѣлать. Дѣлай же! Да помни, что въ другой разъ такъ легко не отдѣлаешься. Возьми свои деньги, и чѣмъ скорѣе уберешься отсюда миль на пять, тѣмъ лучше будетъ для тебя и для другихъ.
   Сказавъ этотъ совѣтъ на прощанье и указавъ на заходящее солнце какъ будто за тѣмъ, чтобы Джо зналъ по крайней мѣрѣ въ какую сторону должно идти ему, констэбль желаетъ честной компаніи добраго вечера, выходитъ на улицу, идетъ по отѣненной сторонѣ ея, неся въ рукахъ кожанную свою шляпу для лучшаго освѣженія головы, и эхо подворья Кука вторитъ его одинокимъ и медленнымъ шагамъ.
   Неправдоподобная исторія Джо пробудила въ большей или меньшей степени любопытство во всемъ обществѣ. Мистеръ Гуппи, который отъ природы одаренъ проницательнымъ умомъ, особливо въ дѣлахъ, требующихъ доказательства, и которому длинныя вакаціи становятся невыносимыми, принимаетъ участіе въ этомъ обстоятельствѣ и обнаруживаетъ свое участіе приступомъ къ настоящему допросу, который до такой степени становится интереснымъ для дамъ, что мистриссъ Снагзби очень ласково приглашаетъ мистера Гуппи на верхъ выпить чашку чаю и заранѣе проситъ извиненія за безпорядокъ на чайномъ столѣ, произведенный до его прихода. Мистеръ Гуппи, изъявивъ согласіе на это предложеніе, приказываетъ несчастному Джо идти за нимъ; ставитъ его у дверей, снова беретъ его въ свои слѣдственныя руки, жметъ его какъ масленики жмутъ куски масла, чтобы придать имъ требуемыя формы. Допросъ идетъ надлежащимъ образомъ и сохраняетъ всѣ условія судопроизводства какъ въ отношеніи продолжительности, такъ и въ отношеніи окончанія. Несмотря на то мистеръ Гуппи сознаетъ свой талантъ, мистеръ Снагзби чувствуетъ, что подобное обстоятельство не только удовлетворяетъ ея любознательнымъ наклонностямъ, но нѣкоторымъ образомъ возвышаетъ заведеніе ея мужа въ глазахъ молодого, но опытнаго юрислрудента. Въ теченіе этого тонкаго допроса, корабль Чадбандъ, предназначенный исключительно для перевоза масла, садится на мель и ждетъ, когда приливъ приподниметъ его и дастъ ему возможность пуститься въ дальнѣйшее плаваніе.
   -- Кончено! говорятъ мистеръ Гуппи: -- или этотъ мальчикъ рѣшительно хочетъ поставить на своемъ, или это такой необыкновенный случай, какой не встрѣчался мнѣ во всю мою бытность въ конторѣ Кэнджа и Карбоя.
   Мистрисъ Чадбандъ шепчетъ что-то на ухо мистриссъ Снагзби.
   -- Можетъ ли это быть! восклицаетъ мистриссъ Снагзби.
   -- Да, да, и еслибъ вы знали какъ давно! отвѣчаетъ мистриссъ Чадбандъ.
   -- Представьте! эта леди знаетъ контору Кэнджа и Карбоя дивнымъ давно! съ торжествующимъ вяломъ мистриссъ Снагзби объясняетъ мистеру Гуппи.-- Эта леди, мистриссъ Чадбандъ, супруга вотъ этого джентльмена, мистера Чадбандъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! говоритъ мистеръ Гуппи.
   -- Да, я знала эту контору еще до моего послѣдняго замужества.
   -- Не имѣли ли вы какого нибудъ дѣла въ нашей конторѣ? спрашиваетъ мистеръ Гуппи.
   -- Нѣтъ.
   -- Рѣшительно никакого дѣла?
   Мистриссъ Чадбандъ мотаетъ головой.
   -- Быть можетъ, вы были знакомы съ кѣмъ нибудь изъ нашихъ кліентовъ? говоритъ мистеръ Гуппи, которому въ высшей степени нравилось вести разговоръ по правиламъ судопроизводства.
   -- Немножко не угадали, отвѣчаетъ мистриссъ Чадбандъ съ принужденной улыбкой.,
   -- Немножко не угадалъ, повторяетъ мистеръ Гуппи.-- Очень хорошо. Позвольте васъ спросить, сударыня, была ли эта леди изъ вашихъ знакомыхъ, имѣвшихъ дѣло въ конторѣ Кэнджа и Карбоя (въ настоящее время мы не станемъ говорить какого рода дѣло), или джентльменъ? Не торопитесь вашимъ отвѣтомъ, сударыня. Мы сейчасъ рѣшимъ дѣло. Скажите только, мужчина это или женщина?
   -- Ни мужчина и ни женщина! отвѣчаетъ мистриссъ Чадбандъ, съ прежней улыбкой.
   -- А! теперь понимаю! ни мужчина и ни женщина -- значитъ дитя! говоритъ мистеръ Гуппи, бросая на восхищенную мистриссъ Снагзби самый проницательный и выразительный взглядъ, какимъ обладаютъ одни только британскіе адвокаты.-- Теперь, сударыня, быть можетъ вамъ угодно сказать намъ, какое это было дитя?
   -- Наконецъ-то вы отгадали! говоритъ мистриссъ Чадбандъ, повторивъ принужденную кислую свою улыбку.-- Судя по вашей наружности, сэръ, надо полагать, что это случилось до поступленія вашего въ контору. Мнѣ порученъ былъ присмотръ за ребенкомъ, по имени Эсѳирь Соммерсонъ, которую впослѣдствіи Кэнджъ и Карбой пристроили куда-то на мѣсто.
   -- Миссъ Соммерсонъ! восклицаетъ мистеръ Гуппи, въ сильномъ волненіи.
   -- Я называла ее просто Эсѳирь Соммерсонъ; говоритъ мистриссъ Чадбандъ, съ суровымъ видомъ.-- Въ ту пору, никто не думалъ прибавлять къ ея имени миссъ. Ее звали просто Эсѳирь. Бывало скажешь: Эсѳирь, сдѣлай это! Эсѳирь, сдѣлай то! и Эсѳирь дѣлала безпрекословно.
   -- Милостивая государыня, возражаетъ мистеръ Гуппи, дѣлая нѣсколько шаговъ по маленькой гостиной: -- покорнѣйшій слуга, который въ настоящую минуту говоритъ съ вами, встрѣтилъ эту молодую леди въ Лондонѣ, когда она впервые пріѣхала сюда съ тѣмъ, чтобы пожаловать въ контору, о которой за минуту передъ этимъ говорили. Позвольте мнѣ, сударыня, имѣть удовольствіе пожать вамъ руку.
   Мистеръ Чадбандъ, воспользовавшись, наконецъ, благопріятнымъ случаемъ, дѣлаетъ обычный сигналъ, поднимается съ мѣста съ дымящейся головой, отирая ее носовымъ платкомъ. Мистриссъ Снагзби шепчетъ: тс!
   -- Друзья мои! говоритъ мистеръ Чадбандъ: -- мы насладились съ умѣренностію (хотя это выраженіе никакимъ образомъ нельзя примѣнить къ его особѣ) дарами природы, предоставленными въ наше распоряженіе. Да процвѣтаетъ сей домъ на плодотворной почвѣ вашей планеты, да будетъ изобиліе въ хлѣбахъ и винѣ подъ крышею его; да возрастаетъ онъ, множится и успѣваетъ во всемъ отнынѣ и до вѣка! Но, друзья мои, вкусили ли мы кромѣ этой пищи еще чего нибудь? Да, мы вкусили. Чего же мы вкусили? Мы вкусили пищи духовной. Кто же снабдилъ этою пищею? Другъ мой, поди сюда!
   Послѣднія слова относятся къ несчастному Джо. Онъ дѣлаетъ нѣсколько шаговъ впередъ, отступаетъ шагъ назадъ, выпрямляется и становится лицомъ къ лицу съ краснорѣчивымъ Чадбандомъ, очевидно, сомнѣваясь въ его намѣреніяхъ.
   -- Юный мой другъ, говоритъ Чадбандъ: -- ты для насъ неоцѣненный перлъ, ты для насъ блестящій брильянтъ, ты для насъ дивное сокровище! Но почему? скажи намъ, юный другъ.
   -- Я не знаю, говоритъ Джо.-- Я ничего не знаю.
   -- Юный мой другъ, говоритъ Чадбандъ: -- ты ничего не знаешь, поэтому-то ты и служишь для насъ неоцѣненнымъ сокровищемъ. Скажи, кто ты и что такое? Звѣрь ли ты, рыскающій по степямъ? Нѣтъ, ты не звѣрь. Птица ли ты, летающая по воздуху? Нѣтъ, ты не птица. Рыба ли ты, плавающая въ моряхъ, рѣкахъ и источникахъ? Нѣтъ, ты не рыба. Ты, мой юный другъ,-- человѣкъ. О! великое дѣло быть человѣкомъ! А почему великое дѣло, мой юный другъ? Потому, что ты способенъ получать совѣты мудрости, потому что ты способенъ извлекать пользу изъ словъ, которыми въ настоящую минуту я обращаюсь къ тебѣ, потому что ты не камень, не дерево, не столбъ фонарный, не тумба, не пробка! О, сколько радости, сколько неисчерпаемаго наслажденія скрывается для человѣка въ рѣкѣ мудрости! Купаешься ли ты въ настоящую минуту въ этой рѣкѣ? Нѣтъ, ты не купаешься. Почему ты не купаешься? Потому, что ты блуждаешь въ мракѣ, потому что обрѣтаешься въ тьмѣ, потому что ты скованъ цѣпями грѣховности. Почему ты скованъ? Объ этомъ спрашиваю тебя я, проникнутый чувствомъ любви къ ближнему.
   При этихъ словахъ, принимавшихъ грозную форму, Джо, который постепенно терялъ всякое сознаніе о томъ, что творится съ нимъ, проводитъ грязной рукой по грязному лицу и страшно зѣваетъ.
   -- Друзья мои; говоритъ мистеръ Чадбандъ, окидывая взоромъ все собраніе и складывая подбородокъ свой въ улыбку: -- я по дѣламъ своимъ долженъ испытывать смиреніе; я созданъ для того, чтобъ переносить тяжкія испытанія, я долженъ самъ себя наказывать, я долженъ исправлять себя. Я слишкомъ возмечталъ о себѣ; недавно я съ гордостію помыслилъ о своей трехъ-часовой назидательной бесѣдѣ, былъ тогда же наказанъ за это и наказуюсь теперь. О, друзья мои! возрадуемтесь, возвеселимтесь!
   Со стороны мистриссъ Снагзби обнаруживается чувство умиленія.
   -- Друзья мои, говоритъ Чадбаядъ, окончательно окидывая взорами все собраніе: -- я не стану больше бесѣдовать съ этамъ юношей. Приходи, мой юный другъ, ко мнѣ завтра, спроси у этой леди, гдѣ меня найти для назидательной бесѣды; какъ ласточка среди безводныхъ степей, приходи ко мнѣ утолить свою жажду послѣ завтра, приходи на третій, на четвертый день и поучайся слову мудрости.
   Джо, котораго главное желаніе, по видимому, состоитъ въ томъ, чтобы уйти, но отнюдь не приходить, безтолково киваетъ головой. Мистеръ Гуппи бросаетъ ему мѣдную монету. Мистриссъ Снагзби приказываетъ Густеръ проводить его до дверей. Но пока Джо спускается съ лѣстницы, мистеръ Снагзби нагружаетъ его остатками съ чайнаго стола, и Джо уноситъ ихъ, крѣпко прижавъ обѣими руками кгь груди своей.
   Мистеръ Чадбандъ, о которомъ говорятъ враги, что это еще не диво, если онъ сколько угодно часовъ сряду будетъ городить вамъ всякій вздоръ, но диво въ томъ, что онъ оканчиваетъ иногда свои безтолковыя спичи, при самомъ ихъ началѣ,-- удаляется также. Джо идетъ къ Блякфрайрскому мосту, гдѣ онъ находитъ согрѣтый камнемъ уголокъ и садится закусывать.
   И сидитъ онъ тамъ, ждетъ и грызетъ и смотритъ на большой крестъ, на вершинѣ собора св. Павла, блистающій надъ красаовато-фіолетовымъ облакомъ городскаго дыму. По лицу несчастнаго мальчика можно догадаться, что онъ не постигаетъ этой священной эмблемы. Онъ видитъ только, что она горитъ въ лучахъ солнца, высятся надъ шумнымъ городомъ, и что для него она недосягаема. Солнце садится, рѣка катитъ свои волны, народъ стремится мимо его двумя потоками, стремится къ своей опредѣленной цѣли, стремится впередъ, впередъ! Вотъ и его вытѣсняютъ изъ тепленькаго уголка и ему то же говорятъ впередъ, впередъ!
   

XX. Новый постоялецъ.

   Длинныя вакаціи такъ медленно приближаются къ концу, какъ медленно тихая рѣка катится къ морю по низменнымъ равнинамъ.
   Мистеръ Гуппи ждетъ этого конца съ нетерпѣніемъ и проводитъ время въ неисходной скукѣ. Онъ наточилъ уже перочинный ножикъ свой и сломалъ кончикъ у него, втыкая этотъ инструментъ въ конторку по всѣмъ направленіямъ не потому, что онъ питалъ какое нибудь зло къ конторкѣ, но потому что ему надо было дѣлать что нибудь, съ тѣмъ однако, чтобы занятіе не волновало его, чтобы оно не налагало слишкомъ тяжелой контрибуціи на его физическія и интеллектуальныя силы. Онъ находитъ, что съ его расположеніемъ духа ничто не можетъ такъ согласоваться, какъ вертѣться и балансировать на ножкѣ своей табуретки, колоть ножикомъ конторку и зѣвать.
   Кэнджъ и Карбой уѣхали за городъ; отданный въ ученье писецъ отправился въ провинцію къ отцу; два товарища мистера Гуппи, два писца на жалованьѣ, гуляютъ въ отпуску. Мистеръ Гуппи и мистеръ Ричардъ Карстонъ раздѣляютъ честь находиться въ конторѣ. Мистеръ Карстонъ на время расположился въ комнатѣ мистера Кэнджа, а это обстоятельство до такой степени возбуждаетъ гнѣвъ мистера Гуппи, что онъ, ужиная съ своей матерью морскаго рака съ салатомъ, съ ѣдкимъ сарказмомъ, описываетъ ей новичковъ, поступающихъ въ контору Кэнджа и Карбоя.
   Мистеръ Гуппи подозрѣваетъ этихъ новичковъ въ злобныхъ замыслахъ противъ его особы. Онъ убѣжденъ, что каждый изъ нихъ намѣренъ столкнуть его съ мѣста. Спросите его, какъ это можетъ случиться, когда и для чего? онъ прищуритъ одинъ глазъ, покачаетъ головой и ни слова не скажетъ. Въ силу таковой предусмотрительности, онъ принимаетъ величайшій трудъ прибѣгать къ самымъ тонкимъ хитростямъ, для отвращенія коварныхъ замысловъ противъ него, существующихъ только въ его воображеніи,-- словомъ, онъ безъ противника разъигрываетъ самыя замысловатыя партіи въ шахматъ.
   Поэтому, мистеръ Гупни испытываетъ безпредѣльное удовольствіе, когда кто нибудь изъ новичковъ начнетъ рыться въ бумагахъ по дѣлу Джорндисъ и Джорндисъ: онъ очень хорошо знаетъ, что изъ нихъ, кромѣ досады и страшной путаницы, ничего не почерпнешь. Его удовольствіе обыкновенно сообщается третьему писцу, точно такъ же, какъ и онъ, утомленному продолжительностію вакацій въ конторѣ Кэнджа и Карбоя, и именно, молодому Смолвиду.
   Былъ ли молодой Смолвидъ (котораго въ шутку называютъ просто Смолъ и Чигъ-Видъ, тожь, что означаетъ цыпленка въ куриныхъ перьяхъ), былъ ли онъ когда нибудь ребенкомъ, въ этомъ сомнѣвается Линкольнинскій кварталъ. Ему теперь немного больше пятнадцати, а уже онъ, какъ говорится, старая нога въ юриспруденціи. Насмѣшники утверждаютъ, что онъ страстно влюбленъ въ одну леди, содержательницу табачной лавочки, по сосѣдству съ переулкомъ Чансри, а что ради этой леди измѣнилъ другой, къ которой питалъ нѣжную страсть въ теченіе многихъ лѣтъ. Онъ уроженецъ Лондона и потому имѣетъ маленькій ростъ и блѣдное, худощавое, продолговатое лицо; впрочемъ, его можно завидѣть весьма далеко, по его высокой шляп. Сдѣлаться мистеромъ Гуппи составляетъ цѣль его честолюбивыхъ замысловъ. Онъ одѣвается по вкусу того джентльмена, подражаетъ ему въ разговорѣ и походкѣ,-- словомъ, копируетъ съ него все до тонкости. Онъ пользуется особеннымъ довѣріемъ мистера Гуппи, отъ времени до времени предлагаетъ ему совѣты, почерпаемые изъ глубочайшей опытности, и разрѣшаетъ трудные вопросы изъ домашней его жизни.
   Мистеръ Гуппи цѣлое утро продремалъ у открытаго окна; впрочемъ, онъ тогда только предался этому наслажденію, когда перепробовавъ всѣ табуретки, онъ убѣдился, что ни одна изъ нихъ не въ состояніи разогнать его тоску, и когда нѣсколько разъ прикладывалъ голову къ желѣзнымъ сундукамъ, чтобъ прохладить ее. Мистеръ Смолвидъ два раза бѣгалъ за шипучими напитками, два раза наливалъ ихъ въ два конторскіе стакана и два раза размѣшивалъ ихъ конторской линейкой. Мистеръ Гуппи, въ назиданіе мистера Смолвида, излагаетъ парадоксъ, что чѣмъ больше пьешь, тѣмъ больше пить хочется, и, снѣдаемый тоской, склоняетъ голову на подоконникъ.
   Любуясь тѣнью Стараго Сквера и разсматривая несносные кирпичи и известь, мистеръ Гуппи видитъ наконецъ, что изъ подъ сводовъ выходятъ огромные бакенбарды и берутъ направленіе къ открытому окну конторы Кэнджа и Карбоя. Черезъ нѣсколько секундъ раздается по двору свистокъ и вслѣдъ за нимъ сдержанное восклицаніе:
   -- Гей! Гуппи!
   -- Вотъ неожиданно, такъ неожиданно! говоритъ мистеръ Гуппи, пробужденный -- Смолъ! Посмотри: здѣсь Джоблингъ!
   Смолъ высовываетъ голову въ окно и киваетъ Джоблингу.
   -- Откуда это принесло тебя? спрашиваетъ мистеръ Гуппи.
   -- Съ Торговыхъ садовъ изъ подъ Дептфорда. Я больше не въ силахъ выносить это. Я пойду въ солдаты. Послушай, одолжи мнѣ, пожалуйста, полкроны. Клянусь честно, и умираю съ голоду.
   Дѣйствительно, Джоблингъ кажетеся голоднымъ и вообще имѣетъ наружность цвѣтка, который дозрѣлъ въ Торговыхъ Садахъ и обратился въ сѣмечко.
   -- Пожалуйста, брось мнѣ полкроны, если есть у тебя лишняя. Я смерть хочу пообѣдать.
   -- Подожди немного, мы будемъ вмѣстѣ обѣдать;-- говоритъ мистеръ Гуппи, бросая монету, которую мистеръ Джоблингъ весьма ловко подхватываетъ налету.
   -- А долго ли ты продержишь меня? спрашиваетъ Джоблинтъ.
   -- Не больше полчаса. Я выжидаю здѣсь, когда удалится непріятель, отвѣчаетъ мистеръ Гуппи, кивая головой на сосѣднюю комнату.
   -- Какой непріятель?
   -- Новичокъ. Поступаетъ къ намъ въ контору. Такъ ты подождешь?
   -- Не можешь ли выслать мнѣ что-нибудь почитать? говоритъ мистеръ Джоблингъ.
   Смолвидъ предлагаетъ адвокатскій списокъ. Но мистеръ Джоблингъ съ особенной живостью отвѣчаетъ, что этого списка онъ терпѣть не можетъ.
   -- Я вышлю газету, говоритъ мистеръ Тупой.-- Смолъ вынесетъ тебѣ. Однако; лучше будетъ, если тебя никто не увидитъ здѣсь. Садись на нашу лѣстницу и читай. Тамъ очень спокойно.
   Въ знакъ совершеннаго согласія, Джоблингъ киваетъ головой. Предупредительный Смолвидъ выноситъ газету и бросаетъ съ лѣстницы проницательный взглядъ на гостя, вѣроятно для предостереженія, чтобы гость не соскучился ожиданіемъ и не ушелъ бы преждевременно. Наконецъ непріятель отступаетъ, и Смолвидъ проводитъ Джоблинга на верхъ.
   -- Здравствуй, Джоблингъ, какъ ты поживаешь? говоритъ мистеръ Гуппи, сжимая Джоблингу руку.
   -- Такъ себѣ. А какъ ты?
   Получивъ отвѣтъ отъ мистера Гуппи, что ему не чѣмъ похвастаться, мистеръ Джоблингъ предлагаетъ дальнѣйшій вопросъ:
   -- А что она?
   Мистеръ Гуппи считаетъ этотъ вопросъ за непозволительную дерзость и вслѣдствіе того замѣчаетъ:
   -- Джоблингъ, есть струны въ человѣческомъ сердцѣ....
   Джоблингъ проситъ прощенія.
   -- Спрашивай меня о чемъ тебѣ угодно, только не объ этомъ! говоритъ мистеръ Гуппи, съ мрачнымъ выраженіемъ своего неудовольствія.-- Есть струны, Джоблингъ....
   Мистеръ Джоблингъ вторично проситъ прощенія.
   Въ теченіе этого краткаго разговора, дѣятельный Смолвидъ, который также принадлежалъ къ обѣденной партіи, написалъ на лоскуткѣ бумаги, четкимъ почеркомъ: Сейчасъ будемъ дома! Это объявленіе для всѣхъ, до кого будетъ касаться, онъ выставляетъ на крыльцѣ надъ письменнымъ ящикомъ и потомъ, надѣвъ свою высокую шляпу, подъ тѣмъ же угломъ наклоненія, подъ которымъ надѣта шляпа мистера Гуппи, докладываетъ своему патрону, что теперь имъ можно отправиться.
   И они отправляются въ ближайшую гостинницу, извѣстную для ея посѣтителей подъ именемъ "Слапъ-Гангъ", гдѣ, по мнѣнію нѣкоторыхъ, служанка, большая трещотка, лѣтъ подъ сорокъ, произвела довольно сильное впечатлѣніе на воспріимчивое сердце молодого Смолвида, который, мимоходомъ сказать, не знаетъ постоянства въ любви и никакого вниманія не обращаетъ на лѣта. Мистеръ Смолвидъ съ какимъ-то страннымъ упорствомъ хочетъ доказать, что онъ, несмотря на свои юношескіе годы, обладалъ уже столѣтіями совиной премудрости. Если онъ когда нибудь лежалъ въ колыбели, то лежалъ отнюдь не въ пеленкахъ, но во фракѣ. Смолвидъ имѣетъ старый, очень старый видъ; онъ пьетъ и куритъ, какъ самая старая обезьяна; его шея не гнется; его ни въ чемъ не подловишь; онъ знаетъ все, что вамъ угодно. Короче сказать, воспитанный юриспруденціей, онъ сдѣлался чѣмъ-то въ родѣ ископаемаго чертёнка; но чтобъ объяснить его земное существованіе распустили, гдѣ слѣдуетъ, слухи такого рода, что отецъ его былъ Джонъ До, а его мать единственный потомокъ въ женскомъ колѣнѣ изъ фамиліи Ро, и что первыя пеленки его сшиты были изъ синихъ адвокатскихъ мѣшковъ.
   Итакъ, мистеръ Смолвидъ, въ главѣ своихъ товарищей, входитъ въ гостинницу, не обративъ ни малѣйшаго вниманія на обольстительную выставку въ окнѣ, состоящую изъ выбѣленной искусственнымъ образомъ цвѣтной капусты, изъ красивенькихъ корзинъ съ зеленымъ горохомъ, изъ свѣжихъ, только что съ грядки, огурцовъ, изъ кусковъ сочной говядины, сію минуту готовыхъ на вертѣлъ. Его всѣ знаютъ здѣсь и оказываютъ ему достодолжное вниманіе. Здѣсь есть у него любимая перегородка; онъ требуетъ себѣ газеты и весьма неделикатно нападаетъ на почтеннаго лысаго старца, который продержалъ ихъ дольше десяти минутъ. Избави Богъ подать ему неполновѣсный хлѣбъ, или не зажаренный какъ слѣдуетъ кусокъ говядины. Касательно бульона -- онъ настоящій алмазъ.
   Сознавая его могущество и покоряясь его безпредѣльной опытности, мистеръ Гуппи совѣтуется съ нимъ о выборѣ блюдъ на предстоящій банкетъ. Бросивъ на него умильный взглядъ, когда служанка кончила рэестръ готовыхъ блюдъ, онъ спрашиваетъ:
   -- Какъ ты думаешь, Чикъ, чего намъ взять?
   Чикъ, изъ глубокаго убѣжденія въ свое искусство, предпочитаетъ лучше всего: телятину и ветчину съ французскими бобами.
   -- Да не забудь, Полли, соусу, прибавляетъ Чикъ, заключая слова свои убійственнымъ взглядомъ.
   Мистеръ Гуппи и мистеръ Джоблингъ отдаютъ такое же приказаніе и прибавляютъ къ нему три стакана грогу. Служанка живо возвращается, неся на рукахъ, по видимому, модель вавилонской башни, но на самомъ-то дѣлѣ, груду тарелокъ и плоскихъ жестяныхъ покрышекъ. Мистеръ Смолвидъ, одобряя все, что передъ нимъ поставлено, сообщаетъ своему древнему взгляду ласковое выраженіе и, вмѣстѣ съ тѣмъ, подмигиваетъ служанкѣ. Послѣ этого, среди постояннаго прибытія и отбытія гостей, среди бѣготни служанокъ и стукотни фаянсовыхъ тарелокъ, среди подъема и спуска машины, доставляющей изъ кухни различныя яства, среди громкихъ приказаній внизъ на кухню о присылкѣ новыхъ блюдъ, среди звона монетъ, отсчитываемыхъ за уничтоженныя блюда, среди румяности и пара, окружающихъ жареное мясо въ разрѣзанномъ и неразрѣзанномъ видѣ, среди значительно разгоряченной атмосферы, въ которой запачканныя ножи и скатерти, по видимому, самопроизвольно превращаются въ безконечное накопленіе жиру и пивныхъ пятенъ, среди всего этого -- присяжный тріумвиратѣ приступаетъ къ удовлетворенію вопіющаго аппетита.
   Мистеръ Джоблингъ застегнутъ на пуговицы плотнѣе, чѣмъ требуетъ того обыкновенное украшеніе своей особы. Поля его шляпы представляютъ глянцовитую поверхность, какъ будто они служили змѣямъ любимымъ мѣстомъ для прогулки. Этотъ же самый феноменъ проявляется на нѣкоторыхъ частяхъ его сюртука, особливо по швамъ. Вообще онъ имѣетъ полинялую, изношенную наружность джентльмена въ затруднительныхъ обстоятельствахъ; даже его бѣлокурые бакенбарды не ластятся къ его щекамъ, но повисли, всклокочены и довольно безобразны.
   Его аппетитъ до такой степени силенъ, что невольнымъ образомъ заставляетъ думать, что владѣтель его за нѣсколько минутъ передъ этимъ вырвался изъ объятій голодной смерти. Онъ такъ проворно дѣйствуетъ надъ блюдомъ телятины съ французскими бобами и начисто опоражниваетъ его, когда его товарищи едва-едва добрались до половины, что мистеръ Гуппи предлагаетъ ему сдѣлать репетицію.
   -- Спасибо, Гуппи, говоритъ мистеръ Джоблингъ:-- впрочемъ... почему же... я не вижу, почему бы мнѣ и въ самомъ дѣлѣ не сдѣлать повторенія.
   Подано другое блюдо и мистеръ Джоблингъ нападаетъ на него съ прежнимъ аппетитомъ.
   Мистеръ Гуппи мало наблюдаетъ за нимъ до тѣхъ поръ, пока мистеръ Джоблингъ, достигнувъ половны второго блюда и сдѣлавъ нѣсколько глотковъ изъ стакана, протягиваетъ ноги подъ столомъ и потираетъ ладони.
   -- Тони, говоритъ мистеръ Гуппи, замѣчая этотъ неподдѣльный восторгъ:-- ты снова можешь назвать себя человѣкомъ!
   -- Не совсѣмъ еще, говоритъ мистеръ Джоблингъ.-- Пожалуй, если хочешь, новорожденнымъ человѣкомъ!
   -- Не хочешь ли еще какой нибудь зелени? Салату? горошку? капусты?
   -- Спасибо, Гуппи, говорить мистеръ Джоблингъ.-- И въ самомъ дѣлѣ, развѣ попробовать капусты?
   Приказаніе отдано, съ саркатическимъ присовокупленіемъ со стороны мистера Смолвида:-- Только пожалуйста, Полли, безъ букашекъ! И капуста подана.
   -- Знаешь ли, Гуппи, я начинаю подростать! говоритъ мастеръ Джоблингъ, тряся съ самодовольнымъ видомъ вилкой и ножомъ.
   -- Я радъ это слышать.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, мнѣ какъ будто сейчасъ только пошелъ второй десятокъ, говоритъ мистеръ Джоблингъ.
   Послѣ этого онъ не говоритъ ни слова до окончанія своей усиленной работы, которое, впрочемъ, аккуратно совпадаетъ съ окончаніемъ работы мистера Гуппи и Смолвида. Такимъ образомъ, одержавъ рѣшительную побѣду надъ бобами и телятиной, онъ беретъ верхъ надъ этими двумя джентльменами.
   -- Ну, Смолъ, говоритъ мистеръ Гуппи: а что ты посовѣтуешь насчетъ пирожнаго?
   -- Мозговые пуддинги, отвѣчаетъ мистеръ Смолвидъ, нисколько не задумываясь.
   -- Славно, чудесно! восклицаетъ мистеръ Джоблингъ, съ лукавымъ взглядомъ.-- Вотъ кстати, такъ кстати! Спасибо тебѣ Гуппи! И въ самомъ дѣлѣ, почему бы не попробовать мозгового пуддинга?
   Пуддинги поданы, и мистеръ Джоблингъ съ совершеннымъ удовольствіемъ прибавляетъ, что онъ быстро приближается къ третьему десятку. За пуддингами, по приказанію мистера Смолвида, являются "три порціи честерскаго сыру", а затѣмъ "три рюмки ликера". При этомъ пышномъ заключеніи всего банкета, мистеръ Джоблингъ протягиваетъ ноги на диванъ, обтянутый ковромъ, и говоритъ:
   -- Я совершенно выросъ теперь, Гуппи. Я достигъ совершенно зрѣлыхъ лѣтъ.
   -- И прекрасно. А что думаешь теперь насчетъ того.... говоритъ мистеръ Гуппи: -- надѣюсь, ты не стѣсняешься присутствіемъ Смолвида?
   -- Ни на волосъ. Я съ удовольствіемъ готовъ выпить за его здоровье.
   -- Ваше здоровье, сэръ! отвѣчаетъ мистеръ Смолвидъ.
   -- Я спрашиваю тебя, что ты думаешь насчетъ того?... повторяетъ мистеръ Гуппи: -- насчетъ поступленія въ солдаты?
   -- До обѣда, Гуппи, я думалъ одно, отвѣчаетъ мистеръ Джоблингъ:-- а послѣ обѣда другое. Но даже и послѣ обѣда я все-таки предлагаю себѣ одинъ и тотъ же вопросъ: "что я стану дѣлать? чѣмъ я стану жить?"
   -- Еслибъ кто нибудь осмѣлился сказать мнѣ даже въ ту пору, когда мы ѣздили съ тобой баклуши бить въ Линкольншейръ и осматривать барскіе хоромы въ Кастль-Воулдъ.
   Мистеръ Смолвидъ поправляетъ его.
   -- Вы хотите сказать въ Чесни-Воулдъ....
   -- Да, да; въ Чесни-Воулдъ. Благодарю васъ, благородный другъ, за это исправленіе. Еслибъ кто нибудь осмѣлился сказать мнѣ, что я въ настоящее время затвердѣю такимъ образомъ, я бы рѣшительно пустилъ въ него... и при этомъ мистеръ Джоблингъ, въ подтвержденіе словъ своихъ, беретъ въ руки стаканъ съ холоднымъ грогомъ: -- я бы пустилъ ему въ голову вотъ этимъ!
   -- Какъ хочешь Тонни, а мнѣ кажется, что ты и тогда находился въ весьма незавидномъ положеніи, говоритъ мистеръ Гуппи довольно серьёзно.-- Ты только объ этомъ и толковалъ мнѣ тогда.
   -- Не спорю Гуппи, не спорю. Дѣйствительно мое положеніе было незавидное. Въ этомъ отношеніи я держусь золотого правила: все идетъ своимъ чередомъ и все творится къ лучшему. На этомъ правилѣ я основывалъ всѣ мои надежды. Перемелется -- мука будетъ, говоритъ мистеръ Джоблингъ съ какою-то неопредѣлительностію въ выраженіи лица и въ значеніи словъ своихъ.-- Но я обманулся въ ожиданіяхъ. Они никогда не выполнялись. Мнѣ надоѣлъ этотъ шумъ кредиторовъ, эти безпрестанныя жалобы изъ за самой ничтожной суммы денегъ, и я поневолѣ долженъ былъ оставить мѣсто. Поступи я куда нибудь въ другое мѣсто, опять началась бы таже самая исторія, и чего добраго, пожалуй еще посадятъ въ мѣшокъ. Скажи же на милость, что станетъ дѣлать человѣкъ въ подобныхъ обстоятельствахъ? Я удалился отсюда, жилъ дешево, проводилъ время въ Торговыхъ Садахъ; но какая польза изъ того, если въ карманѣ у тебя нѣтъ пенни? Это все равно, что жить дорого.
   -- Послѣднее, по моему, еще лучше, замѣчаетъ мистеръ Смолвидъ.
   -- Разумѣется. Это въ модномъ вкусѣ; а мода и бакенбарды были моею исключительною слабостію, чортъ возьми, самою величайшею! Итакъ, продолжаетъ мистеръ Джоблингъ, прибѣгнувъ для большаго одушевленія къ стакану грога: -- итакъ, скажите, что долженъ дѣлать человѣкъ въ подобныхъ обстоятельствахъ? Больше ничего, какъ идти въ солдаты?
   Мистеръ Гуппи вступаетъ въ болѣе серьёзный разговоръ и хочетъ доказать, что, по его мнѣнію, долженъ дѣлать человѣкъ въ трудныхъ обстоятельствахъ. Его манера и слова прямо обнаруживаютъ въ немъ человѣка, который не падалъ еще въ жизни, хотя и сдѣлался жертвою нѣжной страсти по милости своего влюбчиваго сердца.
   -- Джоблингъ, говоритъ мистеръ Гуппи: -- я и общій нашъ другъ, Смолвидъ....
   (Мистеръ Смолвидъ скромно произноситъ: "Ваше здоровье, джентльмены!" и пьетъ.)
   -- Мы не разъ говорили объ этомъ предметѣ, съ тѣхъ поръ....
   -- Съ тѣхъ поръ, какъ я попалъ въ мѣшокъ! прерываетъ мастеръ Джоблингъ, съ горькой улыбкой.-- Ты вѣдь это хочешь сказать, не правда ли?
   -- Нѣ-ѣ-ѣтъ! Съ тѣхъ поръ, какъ вы оставили контору, весьма деликатно замѣчаетъ мистеръ Смолвидъ.
   -- Съ тѣхъ поръ, какъ ты оставилъ контору, говоритъ мистеръ Гуппи: -- и я не разъ сообщалъ нашему общему другу, Смолвилу, планъ, который мнѣ бы очень хотѣлось привесть въ исполненіе. Ты знаешь коммиссіонера Снагзби?
   -- Я знаю, что гдѣ-то существуетъ такой коммиссіонеръ, возражаетъ мистеръ Джоблингъ.-- Онъ не былъ изъ нашихъ, и потому я не знакомъ съ нимъ.
   -- Ну такъ я тебѣ скажу, Джоблингъ, что онъ изъ нашихъ: -- и что я знакомъ съ нимъ, замѣчаетъ мистеръ Гуппи положительнымъ тономъ.-- Такъ дѣло вотъ въ чемъ! Недавно я съ нимъ познакомился короче, по однимъ случайнымъ обстоятельствамъ, и получилъ доступъ въ кругъ его домашней жизни. Я не считаю за нужное объяснять тебѣ эти обстоятельства. Они могутъ, а можетъ быть и нѣтъ, имѣть нѣкоторую связь къ предмету, который можетъ быть набросилъ, а можетъ быть еще и не набросилъ, тѣнь на мое существованіе.
   Такъ какъ мистеръ Гуппи имѣлъ довольно странное обыкновеніе -- съ притворнымъ и обдуманнымъ уныніемъ завлекать истинныхъ друзей своихъ этимъ таинственнымъ предметомъ, и какъ только они сами коснутся его, гнѣвно нападать на нихъ и напоминать о струнахъ человѣческаго сердца, поэтому мистеръ Джоблингъ и мистеръ Смолвидъ, соблюдая безмолвіе, избѣгаютъ ловушки.
   -- Все это можетъ случиться, повторяетъ мистеръ Гуппи: -- или не можетъ. Это не касается до настоящаго дѣла. Довольно сказать, что какъ мистеръ такъ и мистриссъ Снагзби охотно готовы сдѣлать мнѣ одолженіе, и что Снагзби, въ дѣловую пору, даетъ на сторону много переписки. Въ его рукахъ вся переписка Толкинхорна, и кромѣ того принимаетъ множество другихъ заказовъ. Я увѣренъ, что общій нашъ другъ Смолвидъ подтвердилъ бы слова мои, еслибъ былъ знакомъ съ этимъ обстоятельствомъ.
   Мистеръ Смолвидъ киваетъ головой и, по видимому, готовъ подтвердить это клятвой.
   -- Итакъ, джентльмены юриспруденты, говоритъ мистеръ Гуппи: -- то есть я хочу сказать, итакъ, Джоблингъ, ты можешь сказать, что это слишкомъ скудный источникъ къ существованію. Согласенъ. Но согласись и ты, что это лучше, чѣмъ ничего. Тебѣ нужно время, чтобъ забыть прошедшія огорченія, и ты будешь имѣть его вдоволь. Тебѣ придется проводить его гораздо хуже во всякомъ другомъ положеніи, нежели въ перепискѣ для Снагзби.
   Мистеръ Джоблингъ хотѣлъ было прервать слова мистера Гуппи, но проницательный Смодвидъ предупредилъ его сухимъ кашлемъ и словами: "Гм! настоящій Шекспиръ!"
   -- Этотъ предметъ раздѣляется, Джоблингъ, на двѣ части говоритъ мистеръ Гуппи.-- Я сообщилъ тебѣ первую часть; теперь приступимъ ко второй. Ты знаешь Крука, Канцлера, который живетъ сейчасъ черезъ улицу? Ну, какже, Джоблингъ, продолжаетъ мистеръ Гуппи, употребляя допросный и вмѣстѣ съ тѣмъ ободряющій тонъ: -- я думаю, ты знаешь Крука, Канцлера, который живетъ недалеко отсюда?
   -- Да, я знаю его на видъ, отвѣчаетъ мистеръ Джоблингъ.
   -- Ты знаешь его на видъ. Прекрасно. А знаешь ли ты старушку Фляйтъ?
   -- Какъ не знать, всѣ ее знаютъ, говоритъ мистеръ Джоблингъ.
   -- Ее всѣ знаютъ. Прекрасно. Надобно тебѣ сказать, что въ въ послѣднее время на мнѣ лежала обязанность выдавать Фляйтъ еженедѣльно небольшую сумму денегъ, удерживая изъ нея нѣсколько шиллинговъ за квартиру. Удержанныя деньги, вслѣдствіе данныхъ мнѣ наставленій, я уплачивалъ самому Круку въ присутствіи Фляйтъ. Это обстоятельство сблизило меня съ Крукомъ и дало мнѣ возможность узнать его домъ и его привычки. Я знаю, что у него есть комната, которую онъ отдаетъ въ наемъ. Ты можешь нанять ее за самую пустую плату, жить въ ней подъ какимъ угодно именемъ, и такъ спокойно; какъ будто ты находишься отсюда за сотню миль. Онъ не будетъ распрашивать тебя, кто ты такой; по одному слову моему онъ приметъ тебя на квартиру, и если хочешь, такъ будешь принятъ сію минуту. Да вотъ что еще скажу тебѣ, Джоблингъ, говоритъ мистеръ Гуппи, внезапно понизивъ свой голосъ и снова принявъ пріятельскій тонъ: -- этотъ Крукъ чрезвычайно странный старикашка: вѣчно роется въ грудѣ какихъ-то бумагъ и добивается того, чтобъ научиться читать и писать, ни на волосъ, какъ кажется, не подвигаясь впередъ въ этомъ занятіи. Чрезвычайно странный старикашка! Не знаю право, не мѣшало бы.... знаешь того.... не много присмотрѣть за нимъ.
   -- Не думаешь ли ты?... говоритъ мистеръ Джоблингъ.
   -- Я думаю, прерываетъ мистеръ Гуппи, съ приличной скромностію подернувъ плечами: -- то есть я хочу сказать, что я не могу разгадать этого человѣка. Обращаюсь къ общему нашему другу, Смолвиду, замѣчалъ ли я ему или нѣтъ, что я не могу разгадать этого человѣка?
   Мистеръ Смолвидъ подтверждаетъ справедливость этого замѣчанія.
   -- Я видѣлъ на своемъ вѣку многое, Тони, и какое нибудь да могу сдѣлать заключеніе о человѣкѣ, говоритъ Гуппи, съ самоувѣренностію.-- Но это такой старый хрычъ, до такой степени скрытенъ, до такой степени хитеръ и такъ мало говоритъ, что я рѣшительно не могу постичь его. А согласись, что онъ долженъ быть очень интересный старикъ, если принять въ расчетъ, что онъ одинокій и, какъ носятся слухи, владѣетъ несмѣтнымъ богатствомъ. Кто онъ такой: контрабандистъ ли, ростовщикъ ли, не принимаетъ ли онъ краденыхъ вещей, объ этомъ я часто думалъ, и объ этомъ ты можешь разузнать, какъ нельзя легче, живя съ нимъ въ одномъ домѣ. Право не знаю, почему бы тебѣ не принять этого предложенія, когда все благопріятствуетъ къ тому.
   Мистеръ Джоблингъ, мистеръ Гуппи и мистеръ Смолвидъ кладутъ локти на столъ, упираютъ подбородки въ руки и устремляютъ взоры въ котелокъ. Спустя нѣсколько времени, всѣ они пьютъ, плавно откидываются назадъ, засовываютъ руки въ карманы и смотрятъ другъ на друга.
   -- Еслибъ я имѣлъ энергію, которая нѣкогда была во мнѣ, Тони, говоритъ мистеръ Гуппи съ тяжелымъ вздохомъ.-- Но есть струны человѣческаго сердца...
   Выразивъ остатокъ этой печальной сентенціи длиннымъ глоткомъ грогу, мистеръ Гуппи еще разъ совѣтуетъ Тони Джоблингу согласиться на это предложеніе и говоритъ ему, что въ теченіе вакаціи и пока дѣла его не округлятся онъ можетъ брать изъ кошелька его и тратить на что ему угодно три, четыре и даже пять фунтовъ стерлинговъ.
   -- Я не хочу, прибавляетъ мистеръ Гуппи, съ особеннымъ удареніемъ: -- я не хочу, чтобы кто нибудь сказалъ, что Вильямъ Гуппи повернулъ спину къ своему нуждающемуся другу.
   Послѣдняя часть предложенія такъ прямо идетъ къ дѣлу, что мистеръ Джоблингъ говоритъ съ душевнымъ волненіемъ:
   -- Гуппи, другъ мой, дай руку!
   Мистеръ Гуппи протягиваетъ руку и говоритъ:
   -- Джоблингъ, другъ мой, вотъ она!
   Мистеръ Джоблингъ возражаетъ:
   -- Гуппи, мы были друзьями, Богъ знаетъ, съ какихъ поръ!
   Мистеръ Гуппи отвѣчаетъ:
   -- Да, Джоблингъ, мы съ тобой давнишніе друзья.
   И они крѣпко пожимаютъ руки другъ другу. Разстроганный Джоблингъ прибавляетъ:
   -- Спасибо, Гуппи, спасибо; не знаю, право, почему бы мнѣ, въ честь нашего стараго знакомства, не выпить еще стаканчикъ.
   -- Послѣдній жилецъ Крука умеръ тамъ, замѣчаетъ мистеръ Гуппи какъ-то случайно.
   -- Въ самомъ дѣлѣ! говоритъ мистеръ Джоблингъ.
   -- Тамъ было слѣдствіе. Скоропостижная смерть. Но тебѣ вѣдь это все равно?
   -- Конечно, все равно, говоритъ мистеръ Джоблингъ: -- впрочемъ, было бы лучше, еслибъ онъ умеръ гдѣ нибудь въ другомъ мѣстѣ. Чертовски странно, однако, что ему понадобилось умереть въ моей квартирѣ.
   Эта вольность со стороны покойнаго писца крайне не нравится мистеру Джоблингу, онъ нѣсколько разъ обращается къ ней съ слѣдующими замѣчаніями:
   -- Мнѣ кажется, и безъ того есть много мѣстъ, гдѣ бы онъ могъ умереть!... Вѣроятно и ему бы не понравилось, еслибъ я вздумалъ умереть на его мѣстѣ!
   Какъ бы то ни было, условіе между друзьями заключено надлежащимъ образомъ. Мистеръ Гуппи предлагаетъ командировать расторопливаго Смолвида для узнанія: дома ли мистеръ Крукъ, и если дома, то покончить дѣло безъ дальнѣйшаго отлагательства. Мистеръ Джоблингъ одобряетъ это предложеніе. Смолвидъ прячется подъ свою высокую шляпу, выноситъ ее изъ гостинницы по образцу мистера Гуппи и вскорѣ возвращается съ извѣстіемъ, что мистеръ Крукъ дома, что онъ, какъ видно было въ двери, сидитъ въ заднемъ концѣ лавки и спитъ какъ мертвый.
   -- Ну, такъ я расплачусь, говоритъ мистеръ Гуппи: -- и мы пойдемъ къ нему. Смолъ, сколько съ насъ слѣдуетъ?
   Мистеръ Смолвидъ однимъ поднятіемъ бровей требуетъ къ себѣ служанку и отвѣчаетъ:
   -- Четыре порціи телятины и ветчины -- три шиллинга, четыре порціи картофелю -- три шиллинга и четыре пенса, одна порція цвѣтной капусты -- три и шесть, три пуддинга съ мозгами -- четыре и шесть, три порціи честерскаго сыру -- пять и три, шесть хлѣбовъ -- пять, четыре кружки портеру -- шесть и три, четыре рюмки рому -- восемь и три, да три пенса Полли, будетъ восемь и шесть. Восемь шиллинговъ и шесть пенсовъ составляютъ полъ-соверена, возьми Полли и принеси сдачи восемнадцать пенсовъ.
   Не истощивъ силъ своихъ такимъ громаднымъ вычисленіемъ, Смолвидъ отпускаетъ друзей съ холоднымъ поклономъ и остается въ гостинницѣ полюбезничать съ Полли, если представится къ тому удобный случай, и почитать газетныя новости. Газетные листы такъ велики сравнительно съ нимъ, конечно, когда онъ безъ шляпы, что когда онъ беретъ въ руки газету "Times" и перебѣгаетъ глазами столбцы, то кажется, какъ будто онъ лежитъ въ постели и спрятался подъ одѣяло.
   Между тѣмъ мистеръ Гуппи и мистеръ Джоблингъ отправляются въ магазинъ всякаго хлама и застаютъ тамъ Крука все еще спящимъ какъ мертвый, то есть совершенно безчувственнымъ къ окружающимъ его звукамъ и даже къ легкимъ толчкамъ. На столѣ подлѣ него, между обычнымъ хламомъ, стоитъ опорожненная бутылка джину и стаканъ. Тяжелая атмосфера лавки до того пропитана запахомъ этого напитка, что даже зеленые глаза кошки, сидящей на полкѣ, открываясь и закрываясь и бросая искры на посѣтителей, кажутся пьяными.
   -- Эй! вставайте! восклицаетъ мистеръ Гуппи.-- Мистеръ Крукъ! вставайте, сэръ!
   Но, кажется, легче было бы разбудить связку стараго платья, пропитаннаго виннымъ запахомъ.
   -- Случалось ли тебѣ видѣть такое безчувственное состояніе между опьяненіемъ и сномъ? говоритъ мистеръ Гуппи.
   -- Если это случается съ нимъ часто, замѣчаетъ Джоблингъ, нѣсколько встревоженный: -- то, мнѣ кажется, что въ скоромъ времени онъ заснетъ вѣчнымъ сномъ.
   -- Это скорѣе похоже на обморокъ, чѣмъ на сонъ, говоритъ мистеръ Гуппи, сновд толкая полумертваго Крука.-- Эй, вставайте, милордъ! Право, его можно пятьдесятъ разъ обокрасть! Откройте глаза!
   Послѣ усиленныхъ толчковъ Крукъ открываетъ глаза, но онъ не видитъ посѣтителя, не видитъ ничего. Хотя онъ и расправляетъ свои ноги, складываетъ руки на грудь и нѣсколько разъ сряду открываетъ и закрываетъ свои обсохшія губы, но, по видимому, по прежнему остается безчувственнымъ ко всему, что окружаетъ его.
   -- Во всякомъ случаѣ, онъ живъ, говоритъ мистеръ Гунни.-- Какъ ваше здоровье, милордъ-канцлеръ? Я привелъ къ вамъ моего пріятеля, сэръ. У насъ есть маленькое дѣльцо!
   Старикъ продолжаетъ сидѣть и облизывать свои сухія губы безъ всякаго сознанія. Спустя нѣсколько времени, онъ силится привстать. Гуппи и Джоблингъ помогаютъ ему. Крукъ прислоняется къ стѣнѣ и смотритъ на нихъ, выпуча глаза.
   -- Какъ ваше здоровье, мистеръ Крукъ? говоритъ мистеръ Гуппи съ нѣкоторымъ безпокойствомъ.-- Какъ ваше здоровье, сэръ? Надѣюсь, что вы въ добромъ здоровьѣ?
   Старикъ, нацѣливъ безполезный ударъ въ мистера Гуппи, а можетъ быть и самъ не зная въ кого или во что, поворачивается отъ размаху и упирается лицомъ въ стѣну. Въ этомъ положеніи онъ остается нѣсколько минутъ и потомъ, шатаясь изъ стороны въ сторону, бредетъ къ выходу изъ лавки. Свѣжій воздухъ, движеніе по двору, время или соединеніе всѣхъ этихъ силъ приводятъ его въ чувство. Онъ возвращается въ лавку довольно твердымъ шагомъ, поправляетъ на головѣ мѣховую шапку и осматриваетъ съ головы до ногъ своихъ посѣтителей.
   -- Къ вашимъ услугамъ, джентльмены; я вздремнулъ. Хи, хи! меня иногда трудненько разбудить!
   -- Правда, правда, сэръ! замѣчаетъ мистеръ Гуппи.
   -- Почему правда? Развѣ вы будили меня? говоритъ подозрительно Крукъ.
   -- Такъ, немножко, отвѣчаетъ мистеръ Гуппи.
   Глаза старика останавливаются на пустой бутылкѣ; онъ беретъ ее въ руки, осматриваетъ и медленно поворачиваетъ кверху дномъ.
   -- Вотъ тебѣ разъ! говоритъ онъ хриплымъ голосомъ. Кто-то опорожнилъ ее безъ меня!
   -- Увѣряю васъ, говоритъ мистеръ Гуппи: -- мы нашли ее пустою. Не угодно ли я прикажу наполнить ее?
   -- Да, разумѣется угодно! восклицаетъ Крукъ съ величайшимъ восторгомъ.-- Разумѣется угодно! Нечего и толковать объ этомъ! Далеко не нужно ходятъ.... тутъ рядомъ со мной.... въ гостинницѣ Солнца.... Скажите.... лорду-канцлеру, молъ, за четырнадцать пенсовъ. Ужь тамъ знаютъ меня всѣ!
   Онъ такъ быстро и съ такимъ повелительнымъ взглядомъ передаетъ пустую бутылку мистеру Гуппи, что этотъ джентльменъ, кивнувъ головой своему пріятелю, принимаетъ на себя порученіе, спѣшитъ изъ лавки и поспѣшно возвращается съ полной бутылкой. Старикъ хватаетъ ее въ руки, какъ любимую внучку, и нѣжно гладитъ ее.
   -- Однако, послушайте! шепчетъ онъ, прищуря глаза и хлѣбнувъ изъ бутылки: -- это не канцлерскій въ четырнадцать пенсовъ. Это въ восьмнадцать пенсовъ!
   -- Я полагалъ, что это вамъ лучше нравится, говоритъ мистеръ Гуппи.
   -- Вы настоящій нобльменъ, сэръ, отвѣчаетъ Крукъ, и горячее дыханіе его обдаетъ посѣтителей какъ пламя.-- Вы настоящій владѣтельный баронъ.
   Пользуясь такой благопріятной минутой, мистеръ Гуппи представляетъ своего друга подъ вымышленнымъ именемъ мистера Вивля и объясняетъ цѣль ихъ посѣщенія. Крукъ, съ бутылкой подъ мышкой (надобно замѣтить, что онъ никогда не переводитъ извѣстнаго предѣла опыненія или трезвости), употребляетъ нѣсколько времени, чтобъ осмотрѣть съ ногъ до головы предлагаемаго постояльца и, по видимому, остается доволенъ имъ.-- Угодно вамъ посмотрѣть квартирку, молодой человѣкъ? говоритъ онъ.-- Я вамъ напередъ скажу, это славная комната. Недавно ее выбѣлилъ. Недавно вымылъ ее мыломъ съ поташемъ. Хи, хи! Теперь можно пустить ее за двойную цѣну, тѣмъ болѣе, что къ вашимъ услугамъ всегда будетъ готовъ такой прекрасный собесѣдникъ какъ я, и пугать мышей у васъ такая удивительная кошка, какъ моя Миледи.
   Расхваливая такимъ образомъ комнату, старикъ ведетъ ихъ наверхъ и, дѣйствительно, они находятъ комнату чище прежняго и кромѣ того замѣчаютъ въ ней нѣсколько старыхъ стульевъ, выкопанныхъ Крукомъ изъ его неистощимыхъ запасовъ. Условія заключены безъ всякаго затрудненія, да и нельзя иначе, потому что лордъ-канцлеръ не смѣетъ стѣснять особу мистера Гуппи, которому болѣе или менѣе извѣстны дѣла, производимыя Кэнджемъ и Карбоемъ, извѣстна тяжба Джорндисъ и Джорндисъ и другія, подлежащія рѣшенію Верховнаго Суда. Рѣшено было, что мистеръ Вивль на другой же день займетъ свою квартиру. Послѣ этой сдѣлки, мистеръ Вивль и мистеръ Гуппи отправляются на Подворье Кука, въ улицу Курситоръ, гдѣ первый лично представляется мистеру Снагзби, а главнѣе всего пріобрѣтаетъ въ свою пользу содѣйствіе мистриссъ Снагзби. Оттуда они спѣшатъ съ донесеніемъ о своемъ успѣхѣ къ знаменитому Смолвиду, который, въ своей высокой шляпѣ, ожидаетъ ихъ въ конторѣ, и наконецъ разстаются. При прощаніи мистеръ Гуппи объявляетъ, что къ довершенію такого праздника, онъ намѣренъ отправиться въ театръ; но есть струны въ человѣческомъ сердцѣкоторыя заставляютъ его смотрѣть на это удовольстіе, какъ на злобную насмѣшку.
   На другой день, въ глубокія сумерки, мистеръ Вивль скромно является въ домѣ Крука, разумѣется, не стѣсняемый своимъ багажемъ, помѣщается въ новой квартирѣ, и два глаза въ ставняхъ смотрятъ на него во время его сна съ полнымъ удивленіемъ. Ни слѣдующій день мистеръ Виллъ, ловкій, но безтолковый молодой человѣкъ, занимаетъ иголку и нитку у миссъ Фляйтъ и молотокъ у хозяина и начинаетъ шить оконныя занавѣски, вколачивая гвозди для полокъ, развѣшивая на ржавые крючки двѣ чайныя чашки, молочникъ, различную глиняную, полу-разбитую утварь,-- словомъ сказать, распоряжается какъ добрый матросъ послѣ кораблекрушенія.
   Но что всего болѣе цѣнитъ мистеръ Вивль (исключая своихъ бѣлокурыхъ бакенбардовъ, къ которымъ онъ питаетъ такую привязанность, какую одни только бакенбарды могутъ пробудить въ душѣ человѣка) -- это отборная коллекція гравюръ, въ истинно національномъ вкусѣ, изображающихъ богинь Албіона, или Блистательную Галлерею Британскихъ красавицъ, иначе сказать, изображающихъ дамъ изъ высшаго британскаго круга, въ полномъ блескѣ и величіи, какихъ только могло произвести искусство въ товариществѣ съ капиталомъ. Этими великолѣпными портретами, непочтительно хранившимися въ простой картонкѣ во время затворничества Джоблинга въ цвѣточныхъ садахъ, онъ украшаетъ свою комнату. И такъ-какъ Галлерея Британскихъ красавицъ представляетъ вмѣстѣ съ тѣмъ разнообразіе пышныхъ нарядовъ, играетъ на различныхъ музыкальныхъ инструментахъ, ласкаетъ различныхъ собачекъ, любуется очаровательными ландшафтами и окружается цвѣтами и гирляндами, то эффектъ выходитъ восхитительный.
   Фешенебельный свѣтъ такая же слабость мистера Вивля, какъ и Тони Джоблинга. Занять на вечеръ изъ гостинницы Солнца вчерашній нумеръ газеты и прочитать о блестящихъ и замѣчательныхъ метеорахъ, перерѣзающихъ яркими полосами фешенебельное небо по различнымъ направленіямъ, составляетъ для мистера Джоблинга верхъ наслажденія. Знать какой членъ какого блестящаго круга совершилъ блестящій подвигъ вчера, или замышляетъ совершить не менѣе блестящій подвигъ завтра, производитъ въ душѣ его трепетное ощущеніе радости. Имѣть свѣдѣнія, что намѣрена дѣлать Блистательная Галлерея Британскихъ красавицъ, какіе блистательные браки имѣютъ совершиться, какая блистательная молва ходитъ по городу, значитъ знакомиться съ славнѣйшими судьбами человѣчества. Мистеръ Вивль отрывается отъ газеты и устремляетъ взоръ на блистательные портреты, и ему кажется, что онъ знаетъ оригиналы этихъ портретовъ, и что въ свою очередь они знаютъ его.
   Во всѣхъ другихъ отношеніяхъ онъ спокойный жилецъ, полный множества разнообразныхъ замысловъ, услужливый, способный и стряпать и стирать не только для себя, но и для кого угодно, и обнаруживаетъ наклонности къ общежитію, когда вечернія тѣни ложатся на дворъ. Въ это время, если его не посѣтитъ мистеръ Гуппи или подобіе мистера Гуппи въ огромной черной шляпѣ, онъ выходитъ изъ своей мрачной комнаты, гдѣ онъ наслѣдовалъ отъ его предшественника деревянную конторку, окропленную чернилами, бесѣдуетъ съ Крукомъ, или "весьма непринужденно", какъ говорятъ на дворѣ, вступаетъ въ разговоръ со всѣми, кто имѣетъ къ тому расположеніе. Вслѣдствіе этого, мистриссъ Пайперъ, колоновожатая всего квартала, сообщаетъ мистриссъ Перкинсъ два слѣдующія замѣчанія: первое, что если бы ея Джонни имѣлъ бакенбарды, то она желала бы, чтобъ они были точь-въ-точь такія, какъ у этого молодого человѣка, и второе: "запомните слова мои, мистриссъ Перкинсъ, и пожалуйста не удивляйтесь, если я скажу, что этотъ молодой человѣкъ явился здѣсь собственно за тѣмъ, чтобы овладѣть деньгами стараго Крука!"
   

XXI. Семейство Смолвидовъ.

   Въ грязной, тѣсной, душной части города (хотя одно изъ ея возвышеній и слыветъ подъ именемъ Пріятной Горки), чертенокъ Смолвидъ, названный именемъ Бартоломея и извѣстный у домашняго очага подъ именемъ Барта, проводитъ ту весьма ограниченную часть своего времени, на которую контора и ея дѣла не имѣютъ права. Онъ живетъ въ маленькой, узенькой улицѣ, постоянно одинокой, мрачной, унылой и тѣсно обнесенной съ обѣихъ сторонъ, какъ могила, кирпичными домами, но гдѣ еще до сихъ поръ ростетъ старообразное дерево, которое распространяетъ вокругъ себя такой свѣжій и натуральный запахъ, какой вполнѣ согласуется съ молодостью Смолвида.
   Въ семействѣ Смолвидъ въ теченіе многихъ поколѣній былъ одинъ только ребенокъ. Бывали въ немъ старикашки и старушонки, но дѣтей никогда, до тѣхъ поръ, пока бабушка Смолвида, живущая еще и нынѣ, не ослабла разсудкомъ и впала (въ первый разъ въ жизни) въ ребячество. Съ такими младенческими прелестями, какъ напримѣръ: совершенный недостатокъ наблюденія, памяти, понятій и соображеній и съ вѣчнымъ расположеніемъ спать у камина и почти въ самомъ каминѣ, бабушка мистера Смолвида, безъ всякаго сомнѣнія, служила отрадой и утѣшеніемъ всего семейства.
   Дѣдушка мистера Смолвида также не лишенъ былъ этого преимущества. Онъ совершенно потерялъ вліяніе какъ надъ верхними, такъ и нижними членами всей своей организаціи; но зато его разсудокъ неизмѣнно сохранилъ свое состояніе. Онъ удерживаетъ теперь, точно такъ же, какъ и удерживалъ прежде первыя четыре правила ариѳметики и небольшой запасъ важнѣйшихъ отечественныхъ событій. Что касается до идеализма, восторга, восхищенія, удивленія и другихъ подобныхъ френологическихъ принадлежностей, они не сдѣлались въ немъ хуже того, чѣмъ были прежде. Все, что дѣдушка мистера Смолвида собралъ умомъ своимъ, было куколка и куколкой это оставалось навсегда. Во всю свою жизнь отгь не произвелъ ни одной бабочки.
   Отецъ этого милаго дѣдушки былъ что-то въ родѣ толстокожаго, двуногаго, собирающаго деньги паука; который растягивалъ паутины для неосторожныхъ мухъ и удалялся въ гнѣздо, пока онѣ не попадутъ въ его паутины. Божество, которому покланялся этотъ человѣкъ слыветъ и теперь подъ названіемъ "сложные проценты". Онъ жилъ для нихъ, женился на нихъ и умеръ отъ нихъ. Потерпѣвъ довольно значительную потерю въ какомъ-то маленькомъ честномъ предпріятіи, въ которомъ, по его расчету, всѣ предполагаемые убытки должны были сдѣлаться принадлежностію противной стороны, онъ сокрушилъ что-то.... что-то необходимое для его существованія -- но, разумѣется, не сердце -- и тѣмъ положилъ конецъ своему земному поприщу. Такъ какъ онъ не пользовался особенно хорошей репутаціей и такъ какъ онъ получилъ образованіе въ человѣколюбивой школѣ и зналъ наизусть всѣ отвѣты на вопросы о древнихъ народахъ аморитовъ и хиттитовъ, то его часто выставляли на видъ, какъ образецъ человѣка, которому образованіе не послужило впрокъ.
   Его душа отразилась въ его сынѣ, которому онъ постоянно твердилъ о необходимости выйти въ люди на раннихъ порахъ своего существованія и на тринадцати-лѣтнемъ возрастѣ опредѣлилъ его въ контору очень тонкаго, во всѣхъ отношеніяхъ, денежнаго маклера. Подъ руководствомъ этого маклера молодой человѣкъ образовалъ свой умъ, который, мимоходомъ сказать, былъ тощаго и даже болѣзненнаго свойства; но, развивая фамильныя дарованія, онъ постепенно достигъ совершенства въ учетѣ векселей. Вступивъ, по примѣру своего родителя, на дѣятельное поприще жизни въ раннюю пору и женившись въ позднюю, онъ также произвелъ на свѣтъ сына и точно съ такими же тощими и болѣзненными свойствами ума. Этотъ сынъ, въ свою очередь, вступилъ въ свѣтъ рано, женился поздно и сдѣлался отцомъ близнецовъ Бартоломея и Юдиѳи Смолвидъ. Въ продолженіе всего времени, поглощеннаго медленнымъ развитіемъ этого фамильнаго древа, этой родословной Смолвидовъ, всегда рано вступающихъ въ свѣтъ и поздно въ бракъ, оно укрѣплялось въ своемъ практическомъ характерѣ, избѣгая всякихъ игръ, запрещая чтеніе сказокъ, повѣстей, романовъ, басней и вообще изгоняя всякаго рода удовольствія. Изъ этого то и проистекаетъ фактъ, что въ семействѣ Смолвидовъ не было ни одного ребенка, и что взрослые человѣчки и женщины, которые появлялись въ немъ, по наблюденіямъ нѣкоторыхъ, носили на себѣ отпечатокъ весьма близкаго сходства съ старыми обезьянами.
   Въ настоящую минуту, въ мрачной маленькой комнатѣ, нѣсколькими футами ниже уровня улицы, въ угрюмой, грязной, непріятной комнатѣ, единственнымъ украшеніемъ которой служили грубыя байковыя скатерти и еще грубѣе желѣзные подносы, представляющіе въ своихъ рисункахъ довольно близкое аллегорическое изображеніе души дѣдушки Смолвида, въ этой комнатѣ въ двухъ креслахъ, обитыхъ черной волосяной матеріей и поставленныхъ по обѣимъ сторонамъ камина, престарѣлые, дряхлые мистеръ и мистриссъ Смолвилъ проводятъ счастливые часы. На очагѣ стоятъ два тагана для горшковъ и кастрюль, наблюдать за которыми бабушка Смолвидъ считаетъ пріятнѣйшимъ занятіемъ. Между таганами и каминной трубой устроено что-то въ родѣ мѣдной висѣлицы, замѣнявшей, впрочемъ, обыкновенный вертелъ, за которымъ она также наблюдаетъ во время его дѣйствія. Подъ кресломъ почтеннаго мистера Смолвида, охраняемымъ его тоненькими, какъ спички, ногами, находится сундукъ, въ которомъ, если вѣрить слухамъ, заключается баснословное богатство. Подлѣ него находится лишняя подушка, которую постоянно подкладываютъ ему для того, чтобы бросать что нибудь въ почтенную спутницу своихъ преклонныхъ лѣтъ, лишь только она промолвитъ слово насчетъ денегъ, одинъ намекъ на которыя дѣлаетъ дѣдушку какъ-то особенно чувствительнымъ.
   -- А гдѣ же Бартъ? спрашиваетъ дѣдушка Смолвидъ у Юдиѳи, сестры Бартоломея.
   -- Онъ еще не приходилъ, отвѣчаетъ Юдиѳь.
   -- Да вѣдь пора ужь, кажется, и чай пить?
   -- Нѣтъ, не пора.
   -- А сколько же по твоему остается до этой поры?
   -- Десять минутъ.
   -- Э! сколько?
   -- Десять минутъ! повторяетъ Юдиѳь, повысивъ голосъ.
   -- Гм! произноситъ дѣдушка Смолвидъ.-- Десять минутъ.
   Бабушка Смолвидъ, которая чавкала все время, поглядывая на таганы, услышавъ слово десять, воображаетъ, что рѣчь идетъ о деньгахъ, и вслѣдствіе того вскрикиваетъ какъ страшный, общипанный старый попугай:
   -- Десять десяти-фунтовыхъ ассигнацій!
   Дѣдушка Смолвидъ, нисколько не медля, бросаетъ въ нее подушкой.
   -- Вотъ тебѣ, старая! молчи! говоритъ дѣдушка.
   Подушка оказываетъ двойное дѣйствіе. Она не только что даетъ толчекъ головѣ мистриссъ Смолвидъ о спинку креселъ и приводитъ чепчикъ ея въ самый безобразный видъ; но производитъ реакцію и за самого мистера Смолвида, котораго отбрасываетъ назадъ какъ разбитую куклу. Въ эти минуты превосходный джентльменъ бываетъ похожъ на мѣшокъ стараго платья, съ чернымъ колпакомъ на его верхушкѣ; всѣ признаки его жизни теряются въ немъ до тѣхъ поръ, пока его внучка не сдѣлаетъ надъ нимъ двухъ операцій: именно, пока не взболтаетъ его какъ большую бутыль и пока не выколотитъ и не обомнетъ его какъ большую подушку. Послѣ этихъ средствъ онъ опять становится нѣсколько похожимъ за человѣка, и снова сидитъ въ креслѣ противъ спутницы своихъ послѣднихъ дней, и смотрятъ они другъ на друга какъ два часовые, давно забытые на ихъ мѣстамъ Чернымъ Сержантомъ -- Смертью. Въ комнатѣ присутствуетъ Юдиѳь, достойная собесѣдница этого общества. Такъ несомнѣнно, что она сестра мистера Смолвида младшаго, что если бы обоихъ ихъ поставить рядомъ, то изъ средняго между ихъ наружными качествами едва ли бы можно было сдѣлать какое, нибудь заключеніе о молодости. Она такъ счастливо представляетъ въ себѣ фамильное сходство съ породой обезьянъ, что еслибъ одѣть ее въ мишурное платье и шапочку, то она смѣло могла бы обойти весь материкъ и плясать на крышкѣ шарманки, не обративъ на себя вниманія, какъ на что нибудь особенное. Впрочемъ, при настоящихъ обстоятельствахъ, она одѣта въ простое старое платье кофейнаго цвѣта.
   Юдиѳь никогда не имѣла куклы, никогда не слышала сказокъ, никогда не играла ни въ какую игру. Раза два въ жизни, на десятилѣтнемъ своемъ возрастѣ, она попадала въ общество дѣтей, но Юдиѳь не понравилась дѣтямъ, а дѣти не понравились ей. Казалось, что она принадлежала къ какой-то особенной породѣ животныхъ, и потому обѣ стороны инстинктивно отталкивались одна отъ другой. Весьма сомнительно, умѣетъ ли Юдиѳь смѣяться. Она такъ рѣдко видѣла смѣхъ, что достовѣрность остается на сторонѣ противнаго мнѣнія. О чемъ нибудь въ родѣ невиннаго смѣха, она, безъ сомнѣнія, не имѣетъ ни малѣйшаго понятія. Еслибъ она и вздумала посмѣяться, то не знала бы что ей дѣлать съ своими губами. Стараясь доставить лицу своему улыбающееся выраженіе, она непремѣнно бы стала подражать, какъ она подражаетъ во всѣхъ другихъ выраженіяхъ, своему престарѣлому дѣдушкѣ. Вотѣ портретъ Юдиѳи.
   Точно также и братецъ ея не съумѣль бы спустить волчка ни за, что въ мірѣ. Онъ столько же знаетъ о Джакѣ-Гигантѣ и Морякѣ Синбадѣ, сколько онъ знаетъ о жителяхъ звѣздъ. Онъ скорѣе готовъ обратиться въ лягушку и криккетъ, чѣмъ станетъ играть въ лягушечьи прыжки и въ криккетъ. Впрочемъ, онъ лучше сестрицы своей въ томъ отношеніи, что стѣсненный кругъ его дѣятельности озарился такимъ яркимъ свѣтомъ и принялъ такіе обширные размѣры, какіе допускала конура мистера Гуппи. Отсюда проистекаетъ восторгъ и подражаніе мастера Смолвида этому блестящему очарователю.
   Съ шумомъ и брянчаньемъ чашками, ложками и блюдечками Юдиѳь ставитъ на столъ желѣзный подносъ съ чайнымъ приборомъ, приводитъ въ порядокъ чайную посуду, кладетъ въ желѣзный лотокъ нѣсколько кусочковъ черстваго хлѣба и на оловянное блюдечко очень маленькій кусочекъ масла. Дѣдушка Смолвидъ внимательно смотритъ на эти приготовленія и спрашиваетъ Юдиѳь: гдѣ дѣвка?
   -- То есть гдѣ Чарли? говоритъ Юдиѳь.
   -- Э? произноситъ дѣдушка.
   -- Гдѣ Чарли? вы спрашиваете.
   Это имя долетаетъ до слуха бабушки Смолвидъ, и она, чавкая по обыкновенію и глядя на таганъ, восклицаетъ:
   -- Вода убѣжала! вода.... Чарли убѣжала... убѣжала вода Чарли.... вода Чарли.... вода убѣжала Чарли! и продолжаетъ кричать съ возрастающей энергіей.
   Дѣдушка посматриваетъ на подушку, но онъ еще недостаточно собрался съ силами послѣ бывшаго напряженія.
   -- Ха! говоритъ онъ, когда бабушка замолкла: -- такъ вотъ какъ ее зовутъ, а я до сихъ поръ не зналъ. Она ѣстъ очень много. Ей лучше давать деньгами на пищу.
   Юдиѳь, употребивъ при этомъ случаѣ выразительный взглядъ своего братца, отрицательно киваетъ головой и складываетъ роть свой, чтобъ сказать: нѣтъ, но не говоритъ.
   -- Ты говоришь нѣтъ? возражаетъ старикъ.-- Почему же нѣтъ?
   -- Ей надо шесть пенсовъ на день, а мы можемъ накормить ее дешевле, говоритъ Юдиѳь.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   Юдиѳь отвѣчаетъ глубоко значущомъ киваньемъ головы, намазываетъ хлѣбъ масломъ со всѣми правилами бережливости и разрѣзаетъ его на маленькіе кусочки.
   -- Эй, Чарли! поди сюда, куда ты дѣвалась?
   Робко повинуясь требованіямъ, является въ комнату и присѣдаетъ небольшого роста дѣвочка, въ грубомъ передникѣ и огромной шляпѣ, съ руками, покрытыми мыломъ и водой, и съ щеткой въ одной изъ нихъ...
   -- Что ты работаешь теперь? говоритъ Юдиѳь, бросая на нее старческій взглядъ, какъ старая сердитая вѣдьма.
   -- Я мою заднюю комнату наверху, миссъ; отвѣчаетъ Чарли.
   -- Такъ мой же у меня проворнѣе. Я терпѣть не могу вашей копотни. Пошла кончай скорѣй! восклицаетъ Юдиѳь, топнувъ ногой.-- Знаю я васъ. Вы всѣ на одинъ покрой.... и вполовину не стоите хлопотъ, которыя дѣлаютъ для васъ.
   На эту строгую хозяйку, въ то время, какъ она принимается снова намазывать хлѣбъ и разрѣзать его на тоненькіе ломотки, падаетъ тѣнь отъ ея брата, который смотритъ съ улицы въ окно, и она, съ ножемъ и кускомъ хлѣба, бѣжитъ отпереть ему уличную дверь.
   -- А, Бартъ! говоритъ дѣдушка Смолвидъ.-- Пришелъ и ты?
   -- Да, пришелъ; отвѣчаетъ Бартъ.
   -- Вѣрно долго засидѣлся у пріятеля, Бартъ?
   Смолъ киваетъ головой.
   -- Вѣрно обѣдалъ на его счетъ, Бартъ?
   Смолъ еще разъ киваетъ головой.
   -- Вотъ это дѣло. Живи на его счетъ сколько можно, Бартъ, и его глупый примѣръ пусть тебѣ служитъ урокомъ. Въ этомъ заключается вся польза отъ такого пріятеля. Это единственная польза, которую ты можешь извлечь изъ его дружбы, говоритъ почтенный мудрецъ.
   Его внукъ, принявъ такой совѣтъ къ свѣдѣнію не съ тѣмъ почтеніемъ, съ какимъ бы слѣдовало, старается, однако же, выразить это почтеніе, прищуривъ, по обыкновенію, свои глаза и еще разъ кивнувъ головой, садится за столъ. Четыре старческія лица наклоняются надъ своими чашками съ чаемъ и молча пьютъ его, какъ четыре призрака. Мистриссъ Смолвидъ безпрестанно отрывается отъ своей чашки и чавкая поглядываетъ на таганы. Мистеръ Смолвидъ безпрестанно проситъ, чтобъ его взболтали, какъ огромную склянку съ гадкой микстурой.
   -- Да, да, говоритъ почтенный джентльменъ, обращаясь опять къ своему уроку мудрости: -- точно такой же совѣтъ далъ бы тебѣ и твой отецъ. Ты, Бартъ, никогда не видѣлъ своего отца -- тѣмъ хуже. Это былъ мой истинный сынъ.
   Хотѣлъ ли онъ выставить эти похвалы въ назиданіе Барту, или сказалъ это просто изъ удовольствія, проистекавшаго изъ воспоминанія о сынѣ -- не извѣстно.
   -- Это былъ мой истинный сынъ, повторяетъ старецъ, положивъ кусокъ хлѣба съ масломъ на колѣяи: -- онъ былъ славный счетчикъ и умеръ вотъ уже пятнадцать лѣтъ тому назадъ.
   Мистриссъ Смолвидъ, слѣдуя своему обычному инстинкту, прерываетъ его.
   -- Пятнадцать сотенъ фунтовъ стерлинговъ. Пятнадцать сотенъ фунтовъ въ черномъ ящикѣ, пятнадцать сотенъ заперты.... пятнадцать сотенъ отложены и спрятаны!
   Достойный супругъ ея, отложивъ въ сторону кусокъ хлѣба съ масломъ, немедленно бросаетъ подушку въ нее, прижимаетъ ее къ креслу и, обезсилѣвъ, опрокидывается къ спинкѣ своего кресла. Его наружность, послѣ столь сильнаго увѣщанія въ пользу мистриссъ Смолвидъ, весьма выразительна и не лишена нѣкотораго интереса; во первыхъ, потому что при этомъ подвигѣ, черная шапочка его надвигается на одинъ его глазъ и придаетъ ему демонски свирѣпый видъ, во вторыхъ, потому что онъ произноситъ при этомъ страшныя ругательства противъ мистриссъ Смолвидъ, и въ третьихъ, потому что контрастъ между этими сильными выраженіями и его безсильной фигурой, сообщаетъ идею о самомъ несчастномъ старомъ злодѣѣ, который готовъ сдѣлать много зла, если бы могъ. Все это, впрочемъ, такъ обыкновенно въ семействѣ Смолвидовъ, что не производитъ никакого впечатлѣнія. Старика взбалтываютъ, взбиваютъ въ немъ перья; подушка снова кладется на ея обыкновенное мѣсто; у старушки поправляютъ чепчикъ, а иногда и не поправляютъ, выпрямляютъ ее въ креслѣ, и она, какъ кегля, готова снова опрокинуться при первомъ нападеніи своего супруга.
   Проходитъ нѣсколько времени, прежде чѣмъ старикъ достаточно остываетъ, чтобъ продолжать свой разговоръ; но даже и тогда онъ примѣшиваетъ къ своему разговору назидательныя слова, относящіяся прямо къ его дражайшей половинѣ, которая ни съ кѣмъ больше не бесѣдуетъ, какъ только съ таганами.
   -- Еслибъ твой отецъ Бартъ, говоритъ старикъ: -- прожилъ дольше, то у него была бы славная деньжонка.... ахъ, ты адская фурія!... но только что онъ началъ сооружать зданіе, для котораго основаніе приготовлялось въ теченіе многихъ и многихъ лѣтъ.... ахъ, ты старая вѣдьма, проклятая сорока, чортовъ попугай, чего ты смотришь за меня?... какъ заболѣлъ онъ и умеръ отъ изнурительной лихорадки; онъ всегда былъ бережливый, заботливый и весьма дѣльный человѣкъ.... я готовъ швырнуть въ тебя кошкой, вмѣсто подушки и швырну если ты ставешь корчитъ такую отвратительную рожу!... И мать твоя была женщина умная, хотя и сухая какъ щепка; она потухла, какъ кусочекъ трута, сейчасъ послѣ твоего и Юдиѳи рожденія.... Ахъ, ты старая сорока, свиная голова!
   Юдиѳь, вовсе не интересуясь тѣмъ, что уже слышала часто, начинаетъ собирать въ полоскательную чашку, какъ въ какой нибудь бассейнъ, различье побочные потоки чаю, со дна чашекъ и блюдечекъ и со дна чайника, для ужина маленькой поденьщицы. Точно также собираетъ она въ желѣзный лотокъ такое множество черствыхъ корокъ и крошекъ хлѣба, какое можетъ оставаться отъ самой строгой домашней экономіи.
   -- Твой отецъ, Бартъ, и я были товарищами, говоритъ старый джентльменъ: -- и когда я умру, все, что здѣсь находится, останется тебѣ съ Юдиѳью. Это ужь ваше особенное счастье, что оба вы занялись дѣломъ въ ранніе годы своей жизни: Юдиѳь цвѣточнымъ мастерствомъ, а ты изученіемъ законовъ. Вамъ не встрѣтится необходимости тратить свое наслѣдство. Вы проживете своими трудами и будете увеличивать капиталъ. Когда я умру, Юдиѳь опять займется цвѣтами, а ты еще прилежнѣе займешься законами.
   Судя по наружности Юдиѳи, можно подумать, что она имѣетъ наклонность заниматься скорѣе терніемъ, нежели цвѣтами; но она въ свое время дѣйствительно была посвящена въ тайны приготовленія искусственныхъ цвѣтовъ. Опытный наблюдатель можетъ быть обнаружилъ бы во взорахъ братца и сестрицы въ то время, когда ихъ достопочтенный дѣдушка намекалъ о своей кончинѣ, нѣкотораго рода нетерпѣніе узнать, когда именно наступитъ минута его кончины и, кромѣ того, нѣкотораго рода безчеловѣчное мнѣніе, что ему пора уже скончаться.
   -- Если всѣ отпили, говоритъ Юдиѳь, оканчивая свои распоряряженія: -- я позову сюда дѣвчонку: пусть она здѣсь напьется чаю. Она никогда.не кончитъ, если дамъ ей пить на кухнѣ.
   Вслѣдствіе этого Чарли входитъ въ комнату и подъ сильнымъ огнемъ батареи глазъ, садится за полоскательную чашку и за обгрызки хлѣба съ масломъ. При усиленномъ наблюденіи за маленькой служанкой, Юдиѳь Смолвидъ, по видимому, достигаетъ геологическаго возраста, начало котораго смѣло можно отнести къ временамъ незапамятнымъ. Ея систематическая манера нападать на бѣдную Чарли, бранить ее за дѣло, или безъ всякаго къ тому повода, удивительна: она обнаруживаетъ такое полное усовершенствованіе въ искусствѣ угнетать слабаго, какое рѣдко пріобрѣтаютъ самые взрослые опытные практики.
   -- У меня, смотри, нечего таращить глаза-то свои цѣлое послѣобѣда; восклицаетъ Юдиѳь, мотая головой и топая ногой въ то время, какъ она замѣчаетъ, что взоръ поденьщицы преждевременно останавливается на полоскательной чашкѣ: -- ѣшь проворнѣй и отправляйся за работу.
   -- Слушаю, миссъ; отвѣчаетъ Чарли.
   -- Не говори мнѣ "слушаю", возражаетъ миссъ Смолвидъ, -- знаю я ваши слушаю. Дѣлай, что велятъ, безъ всякихъ возраженій, тогда я, можетъ быть, повѣрю тебѣ.
   Въ знакъ покорности Чарли дѣлаетъ огромный глотокъ чаю и такъ быстро уничтожаетъ остатки хлѣба, что миссъ Смолвидъ совѣтуетъ ей не жадничать, что въ "вашемъ братѣ, дѣвчоникахъ -- замѣчаетъ она -- весьма отвратительно." Быть можетъ Чарли пришлось бы выслушать еще нѣсколько замѣчаній по поводу того, что отвратительно въ "ихъ братѣ, дѣвчонкахъ", еслибъ въ уличную дверь не раздался стукъ.
   -- Посмотря, кто тамъ; да смотри не чавкать, когда отворишь дверь! восклицаетъ Юдиѳъ.
   Миссъ Смолвидъ, лишь только предметъ ея наблюденій выбѣжалъ за дверь, пользуется, этимъ случаемъ, убираетъ остатки хлѣба, и масла и опускаетъ двѣ три грязныя чашки въ полоскательную чашку съ ополосками, какъ будто давая этимъ знать, что потребленіе хлѣба и чаю должно считать конченнымъ.,
   -- Ну! Кто тамъ, и что ему нужно? говоритъ сварливая Юдиѳь.
   Оказывается, что это нѣкто "мистеръ Джорджъ". Безъ всякихъ докладовъ и церемоній мистеръ Джорджъ входитъ въ комнату.
   -- О-го! говоритъ мистеръ Джоржъ; -- у васъ здѣсь тепленько. Постоянно огонекъ... Э? И прекрасно! Быть можетъ, вы поступаете умно, пріучивъ себя къ теплу?
   Послѣднее замѣчаніе мистеръ Джорджъ произноситъ про себя и въ то же время киваетъ головой дѣдушкѣ Смолвиду.
   -- А! это вы! восклицаетъ старый джентльменъ.-- Какъ поживаете? Здоровы ли?
   -- Такъ себѣ на хорошо, ни худо, отвѣчаетъ мистеръ Джорджъ и беретъ стулъ.-- Вашу внучку я уже имѣлъ удовольствіе видѣть; мое почтеніе, миссъ.
   -- А вотъ это мой внукъ, говоритъ дѣдушка Смолвидъ: -- вы еще не видѣли его. Онъ служитъ въ конторѣ адвокатовъ и потому рѣдко бываетъ дома.
   -- Мое почтеніе, сэръ! Онъ очень похожъ на сестру. Удивительное сходство. Чертовски похожъ на сестру, говоритъ мистеръ Джорджъ, дѣлая сильное, хотя и не совсѣмъ пріятное для близнецовъ, удареніе на послѣднее прилагательное.
   -- Ну, какъ ваши дѣла идутъ, мистеръ Джорджъ? спрашиваетъ дѣдушка Смолвидъ, слегка потирая себѣ ноги.
   -- Ничего, идутъ себѣ по прежнему. Катятся какъ снѣжный комъ.
   Это смуглый загорѣлый мужчина лѣтъ пятидесяти, хорошо сложенный и пріятной наружности, съ кудрявыми черными волосами, съ свѣтлыми глазами и съ широкой грудью. Его мускулистыя и сильныя руки, такія же загорѣлыя, какъ и его лицо, привыкли, очевидно, къ довольно грубой жизни. Всего любопытнѣе въ немъ то, что онъ всегда садится на кончикъ стула какъ будто, отъ продолжительной привычки, онъ оставлялъ позади себя мѣсто для какой-то одежды или снаряда, которыя онъ уже давно пересталъ носить. Его походка мѣрная и тяжелая и очень шла бы къ сильному брянчанью и звону шпоръ. Теперь онъ гладко выбритъ, но сложеніе его рта показываетъ, что верхняя губа его была въ теченіе многихъ лѣтъ знакома съ огромными усами; это подтверждается и тѣмъ еще, что ладонь его широкой и загорѣлой руки отъ времени до времени приглаживаетъ верхнюю губу. Вообще, всякій можетъ догадаться, что мистеръ Джорджъ былъ нѣкогда кавалеристомъ.
   Между мистеромъ Джорджемъ и семействомъ Смолвидовъ поразительный контрастъ. Кавалеристу никогда еще не случалось стоять на постоѣ, до такой степени для него несообразномъ. Это все равно, что палашъ и тоненькій ножъ для вскрытія устрицъ. Развитый станъ мистера Джорджа и захирѣвшія формы Смолвидовъ, его свободная размашистая манера, для которой, по видимому, не было въ комнатѣ простора, и ихъ сжатое, сплюснутое положеніе, его звучный голосъ и ихъ рѣзкіе пискливые тоны составляютъ самую сильную и самую странную противоположность. Въ то время, какъ онъ сидитъ посреди мрачной комнаты, согнувшись нѣсколько впередъ и опершись руками на колѣни, казалось, что онъ поглотилъ бы и все семейство Смолвидовъ и домъ съ четырьмя комнатами и съ маленькой кухней на придачу.
   -- А что, вы трете ноги вѣрно затѣмъ, чтобъ втереть въ нихъ жизнь? спрашиваетъ онъ дѣдушку Смолвида, окидывая взоромъ комнату.
   -- Нѣтъ, мистеръ Джорджъ: -- это отчасти я дѣлаю по привычкѣ, а отчасти потому, что треніе помогаетъ циркуляціи крови, отвѣчаетъ дѣдушка.
   -- Цир-ку-ля-ціи кро-ви! повторяетъ мистеръ Джорджъ, сложивъ руки на грудь и, по видимому, сдѣлавшись вдвое больше.-- Я думаю крови-то у васъ не слишкомъ много.
   -- Правда, я старъ, мистеръ Джорджъ, говоритъ дѣдушка Смолвидъ.-- Впрочемъ я не жалуюсь на старость. Я старше ея, говоритъ онъ, кивая на жену: -- а посмотрите на что она похожа! Ахъ, ты трещетка! прибавляетъ онъ, съ внезапнымъ вдохновеніемъ своего недавняго враждебнаго расположенія духа.
   -- Несчастное созданіе! говоритъ мистеръ Джорджъ, поворачивая свою голову въ ту сторону, гдѣ сидитъ бабушка Смолвидъ.-- Не браните старушку. Посмотрите какая она жалкая: чепецъ на сторону, кресло въ безпорядкѣ. Ободритесь, сударыня. Вотъ такъ лучше. Вспомните о вашей матери, мистеръ Смолвидъ, говоритъ мистеръ Джорджъ, возвращаясь на мѣсто отъ бабушки, которую поправлялъ: -- если не хотите оказывать почтеніе своей женѣ.
   -- Я полагаю, что вы были весьма почтительнымъ сыномъ, мистеръ Джорджъ? замѣчаетъ старикъ съ лукавой улыбкой.
   -- Какъ бы то ни было, продолжаетъ мистеръ Джорджъ: -- чѣмъ меньше говорить объ этомъ, тѣмъ лучше.... Вы знаете условіе! Изъ двухъ-мѣсячныхъ процентовъ вы должны удѣлить мнѣ трубку табаку! (Не бойтесь! Тутъ все вѣрно. Вотъ вамъ новый вексель, и вотъ проценты за два мѣсяца).
   Мистеръ Джорджъ садится и, скрестивъ руки, поглощаетъ взорами и семейство Смолвидовъ и всю комнату, между тѣмъ какъ дѣдушка Смолвидъ, съ помощію Юдиѳи, обращается къ двумъ кожанымъ шкатулкамъ, вынутымъ изъ запертаго бюро; въ одну изъ нихъ онъ прячетъ только что полученный документъ, а изъ другой достаетъ другой, точно такой же документъ и отдаетъ его мистеру Джорджу, который складываетъ его для закурки трубки. Старикъ, не выпуская еще документовъ изъ ихъ кожаной темницы, разсматриваетъ сквозь очки каждую строчку въ нихъ и каждую букву, раза три пересчитываетъ деньги, заставляетъ Юдиѳь по крайней мѣрѣ дважды повторять каждое слово, которое она провзноситъ, прочитывая вексель. Онъ дрожитъ какъ осиновый листъ; и дѣло черезъ это тянется довольно долго. Наконецъ, когда кончилась повѣрка, онъ отрываетъ отъ стараго векселя свои хищные пальцы и взоры и отвѣчаетъ на послѣднее замѣчаніе мастера Джорджа.
   -- Вы говорите, я боюсь приказать подать вамъ трубку? Извините, сэръ; мы не такъ жадны, какъ вы думаете. Юдиѳь, подай проворнѣе трубку и стаканъ холоднаго грогу мистеру Джорджу.
   Милые близнецы, не взглянувшіе въ это время ни разу въ сторону, исключая только тѣхъ минутъ, когда вниманіе ихъ было поглощено черными кожаными шкатулками, удаляются вмѣстѣ въ другую комнату, весьма недовольные посѣтителемъ; они оставляютъ его своему дѣдушкѣ, какъ молодые медвѣжата оставляютъ путешественника въ распоряженіе стараго медвѣдя.
   -- И вы, я думаю, сидите тутъ цѣлый день? говоритъ мистеръ Джорджъ, скрестивъ руки.
   -- Да, что дѣлать, сидимъ, сидимъ, отвѣчаетъ старикъ, кивая головой.
   -- И вы ни чѣмъ не занимаетесь?
   -- Я любуюсь огнемъ, смотрю, какъ варится что-нибудь или жарится...
   -- Разумѣется, когда есть чему вариться или жариться, говоритъ мистеръ Джорджъ, особенно выразительно.
   -- Разумѣется, только тогда и смотрю.
   -- Вы никогда не читаете?
   Старикъ мотаетъ головой съ торжествомъ, выражающимъ и радость и презрѣніе.
   -- Нѣтъ, не читаю. Въ нашемъ семействѣ не было чтецовъ. Чтеніе денегъ не даетъ. Это, по нашему, вздоръ, лѣность, глупость. Нѣтъ, нѣтъ! мы никогда не читаемъ.
   -- Въ вашемъ и въ положеніи вашей жены нѣтъ никакой разницы, и нѣтъ ничего завиднаго, говоритъ посѣтитель голосомъ слишкомъ тихимъ для притупленнаго слуха старика, и въ то же время взоръ его перебѣгаетъ отъ старика къ старухѣ и обратно кх старику. -- Послушайте! говоритъ онъ, повысивъ голосъ.
   -- Я слушаю васъ.
   -- Я думаю, вы продадите меня, если я просрочу хотя день.
   -- Любезный другъ мой! восклицаетъ дядюшка Смолвидъ, простирая обѣ руки для объятій: -- никогда! никогда, мой другъ! Но что касается до моего пріятеля въ Сити, черезъ котораго я даю вамъ деньги въ долгъ.... за него я не ручаюсь.
   -- Вотъ какъ! за него вы не ручаетесь? говоритъ мистеръ Джорджъ, заключая свой вопросъ въ полголоса: -- ахъ, ты подлый старый бездѣльникъ!
   -- Любезный мой, на него нельзя положиться. Я не вѣрю ему. На счетъ обязательствъ, ужь нечего сказать, онъ строгъ.
   -- Чортъ его возьми! говоритъ мистеръ Джорджъ.
   Въ эту минуту въ комнату является Чарли съ подносомъ, на которомъ лежитъ трубка, небольшой сверточекъ табаку, ромъ и вода.
   -- Какъ ты попала сюда? говоритъ мистеръ Джорджъ.-- Ты не имѣешь фамильнаго сходства.
   -- Я прихожу сюда работать, сэръ, отвѣчаетъ Чарли.
   Кавалеристъ (если и въ самомъ дѣлѣ онъ кавалеристъ, или былъ кавалеристомъ) снимаетъ съ нея шляпку и слегка, то есть слегка для его тяжелой руки, гладитъ ее по головѣ.
   -- Ты придаешь всему дому пріятную улыбку. Онъ столько же нуждается въ юности, сколько и въ чистомъ воздухѣ.
   Сказавъ это, онъ отпускаетъ Чарли, закуриваетъ трубку а пьетъ за здоровье пріятеля мистера Смолвида, за единственную искру воображенія, уцелѣвшую въ душѣ почтеннаго старца.
   -- Такъ вы думаете, что онъ не помилуетъ меня?
   -- Я думаю... я не ручаюсь за него. Я даже увѣренъ, что онъ не помилуетъ. Я уже испыталъ это разъ двадцать на дѣлѣ, говоритъ дѣдушка Смолвидъ несовсѣмъ осторожно.
   Дѣйствительно, дѣдушка Смолвидъ говоритъ это несовсѣмъ осторожно, потому что его дражайшая половина, которая дремала передъ огонькомъ, вдругъ просыпается и начинаетъ бормотать:-- Двадцать тысячъ фунтовъ стерлинговъ, двадцать двадцатифунтовыхъ ассигнацій въ шкатулкѣ, двадцать гиней, двадцать милліоновъ по двадцати процентовъ, двадцать....
   Но при этомъ летучая подушка прерываетъ дальнѣйшія исчисленія.
   Для мистера Джорджа эта замѣчательная операція кажется новинкою, онъ отнимаетъ подушку и поправляетъ старуху.
   -- Ахъ, ты адская фурія; ахъ, ты скорпіонъ! Ахъ, ты жаба! Старая вѣдьма, которую давно надо сжечь! задыхаясь произноситъ старикъ, распростертый въ своемъ креслѣ.
   -- Другъ мой, потрясите меня.
   Мистеръ Джорджъ, посмотрѣвъ сначала на одного, потомъ на другого такими глазами, какъ будто онъ вдругъ сдѣлался безумнымъ, беретъ своего почтеннаго знакомца за грудь, выпрямляетъ его въ креслѣ такъ легко, какъ будто выпрямлялъ большую куклу и, по видимому, впадаетъ въ раздумье на счетъ того, вытрясти ли изъ него навсегда способность и силу швырять подушку, или нѣтъ? Удерживаясь однако отъ покушенія на жизнь, онъ ограничивается тѣмъ, что потрясаетъ его такъ сильно, что голова старика вертится какъ у арлекина, выпрямляетъ его въ креслѣ и такъ крѣпко нахлобучиваетъ на него ермолку, что старикъ минуты двѣ мигаетъ глазами.
   -- О, Боже мой! восклицаетъ мистеръ Смолвидъ, задыхаясь.-- Теперь мнѣ хорошо, очень хорошо. Благодарю васъ, добрый другъ мой; мнѣ очень хорошо. О, Боже мой! я не могу духъ перевести!
   И мистеръ Смолвидъ говоритъ это не безъ очевиднаго страха къ своему доброму другу, который продолжаетъ стоять передъ вамъ какъ чудовище, котораго размѣры сдѣлались еще огромнѣе.
   Ужасающее привидѣніе удаляется наконецъ къ своему стулу, садится и окружаетъ себя облакомъ табачнаго дыму. Оно утѣшаетъ себя философскимъ размышленіемъ.
   -- Имя твоего пріятеля въ Сити начинается съ буквы Д; а ты правъ, что онъ не пощадитъ меня въ случаѣ просрочки.
   -- Вы, кажется, говорите что-то мистеръ Джорджъ? спрашиваетъ старикъ.
   Кавалеристъ отрицательно качаетъ головой; онъ наклоняется впередъ, упирается въ правое колѣно локтемъ правой руки, въ которой держитъ трубку, воинственно подбоченивается лѣвой рукой и продолжаетъ курить. Между тѣмъ онъ весьма серьезно и внимательно посматриваетъ на мистера Смолвида и отъ времени до времени разгоняетъ рукой дымъ, чтобы яснѣе его видѣть.
   -- Я думаю, говоритъ онъ, измѣняя свое положеніе на столько, чтобъ прикоснуться губами къ стакану съ грогомъ: -- я думаю, что я единственный человѣкъ изъ всѣхъ живыхъ, а можетъ быть и изъ мертвыхъ, который получаетъ отъ васъ трубку табаку?
   -- Конечно! возражаетъ старикъ: -- это правда, мистеръ Джорджъ, я рѣдко принимаю гостей, и еще рѣже угощаю ихъ. Я не имѣю средствъ для этого. Но такъ какъ вы поставили въ условіе трубку табаку...
   -- Я поставилъ ее потому, что она ничего не стоитъ вамъ. Мнѣ только хотѣлось вытянуть ее отъ васъ, имѣть отъ васъ что нибудь за свои деньги.
   -- Ха! Вы очень, очень благоразумны, сэръ! восклицаетъ дѣдушка Смолвидъ, потирая себѣ ноги.
   -- Конечно, я всегда былъ благоразуменъ. Пфу. Ужь одно, что я съумѣлъ пробраться сюда, есть вѣрный признакъ моего благоразумія. Пфу. Что я благоразуменъ, это доказываетъ мое положеніе. Пфу. Меня всегда считали за человѣка благоразумнаго, говорить мистеръ Джорджъ, начиная курить спокойнѣе.-- Благоразуміе открыло мнѣ блестящую дорогу въ жизни....
   -- Полноте, сэръ, не унывайте. Вы еще подниметесь.
   Мистеръ Джорджъ смѣется и пьетъ.
   -- Нѣтъ ли у васъ родственниковъ, спрашиваетъ дѣдушка Смолвидъ, и глаза его засверкали: -- нѣтъ ли у васъ родственниковъ, которые согласились бы очистить это маленькое обязательство, или которые отрекомендовали бы надежныхъ поручителей и тогда я могъ бы убѣдить моего пріятеля въ Сити дать вамъ еще въ долгъ? Двухъ надежныхъ поручителей для него будетъ весьма достаточно. Такъ нѣтъ ли у васъ такихъ родственниковъ, мистеръ Джорджъ?
   Мистеръ Джорджъ продолжаетъ спокойно курить и отвѣчаетъ:
   -- Еслибъ у меня и были такіе родственники, я бы не рѣшился безпокоить ихъ. На своемъ вѣку я и то уже много безпокоилъ своихъ. Быть можетъ, для другого бродяги, который всю свою лучшую пору жизни провелъ самымъ взбалмошнымъ образомъ, можетъ быть, для него явиться къ порядочнымъ людямъ, которымъ никогда не дѣлалъ чести своимъ поведеніемъ, значитъ все равно, что выказать свое разкаяніе; но я не принадлежу къ разряду такихъ бродягъ. По моему мнѣнію, ужь если рѣшился шататься по бѣлому свѣту, такъ и шатайся.
   -- Но врожденное чувство любви, мистеръ Джорджъ; намекаетъ дѣдушка Смолвидъ.
   -- Къ кому? Ужь не къ двумъ ли поручителямъ? говоритъ мистеръ Джорджъ, качая головою и продолжая спокойно курить.-- Нѣтъ, я не такого рода бродяга.
   Дѣдушка Смолвидъ, съ того времени, какъ мистеръ Джорджъ выпрямилъ его, постепенно съеживаясь и скользя въ своемъ креслѣ, обращается наконецъ въ связку стараго платья съ голосомъ внутри ея, призывающимъ Юдиѳь. Эта гурія является, потрясаетъ дѣдушку надлежащимъ образомъ и получаетъ отъ него приказаніе остаться при его особѣ. По видимому, онъ боится безпокоить своего посѣтителя насчетъ повторенія его пріятельскихъ услугъ.
   -- Ха! замѣчаетъ онъ, выправленный по прежнему.-- Еслибъ вы, мистеръ Джорджъ, могли выслѣдить капитана, тогда бы ваши дѣла поправились. Еслибъ тогда, когда вы въ первый разъ пришли сюда, вслѣдствіе нашихъ объявленій въ газетахъ... я говорю нашихъ, но этимъ я намекаю на объявленіе моего пріятеля въ Сити и еще другихъ двухъ пріятелей, которые одинаковымъ образомъ пускаютъ въ ходъ свои капиталы и даютъ мнѣ возможность извлекать изъ этого маленькія выгоды.... еслибъ въ то время, мистеръ Джорджъ, вы помогли намъ, то дѣлишки ваши округлились бы замѣтно.
   -- Я бы очень хотѣлъ, чтобъ дѣлишки мои округлились, какъ вы говорите; отвѣчаетъ мистеръ Джорджъ, начиная курить уже не такъ спокойно, какъ прежде, потому что приходъ Юдиѳи нарушилъ это спокойствіе какимъ-то очарованіемъ вовсе не плѣнительнымъ, очарованіемъ, присуждавшимъ его не сводить глазъ съ нея, въ то время, какъ она стоитъ у кресла своего дѣдушки: -- впрочемъ, вообще говоря, я очень радъ, что дѣлишки мои не округлились.
   -- Это почему, мистеръ Джорджъ? Во имя.... во имя старой вѣдьмы скажите, почему? говоритъ дѣдушка Смолвидъ съ очевиднымъ раздраженіемъ.
   (Ему показалось, что въ эту минуту старая вѣдьма, сквозь сонъ, бросила на него сверкающій взглядъ.)
   -- По двумъ причинамъ, товарищъ.
   -- А какіе де эти двѣ причины, мистеръ Джорджъ? Во имя.... во имя....
   -- Нашего пріятеля въ Сити, подсказываетъ мистеръ Джорджъ, спокойно прихлебывая изъ стакана.
   -- Пожалуй хоть и его, если хотите. Какія же эти причины?
   -- Во первыхъ, отвѣчаетъ мистеръ Джорджъ, продолжая смотрѣть на Юдиѳь, какъ будто для него было все равно обратиться ли съ словами къ ней, или къ дѣдушкѣ, такое разительное сходство замѣчаетъ онъ между ними:-- во первыхъ потому, что вы, джентльмены, поймали меня въ западню. Вы объявляли, что мистеръ Гаудонъ... или, вѣрнѣе, капитанъ Гаудонъ, если вы держитесь пословицы: "сдѣланъ капитаномъ, такъ и будь капитанъ"... такъ вы объявили, что мистеръ Гаудонъ услышитъ нѣчто въ свою пользу.
   -- Ну, такъ что же? возражаетъ старикъ и рѣзко и колко,
   -- А то, говорить мистеръ Джорджъ, продолжая курить: -- что ему мало было бы пользы, еслибъ засадили его въ тюрьму, по милости всѣхъ лондонскихъ ростовщиковъ.
   -- А почемъ вы знаете это? Можетъ статься, нѣкоторые изъ его родственниковъ уплатили бы за него долги, или поручились бы за него. Да къ тому же и онъ порядочно поддѣлъ насъ. Онъ долженъ вамъ всѣмъ вообще огромныя суммы. Я бы лучше согласился задушить его, чѣмъ потерять свои деньги. Когда я сижу здѣсь и думаю о немъ, говоритъ старикъ сквозь зубы и сжавъ.свои безсильные пальцы въ кулаки: -- мнѣ такъ и хочется его задушить.,
   И въ внезапномъ порывѣ бѣшенства, онъ бросаетъ подушку въ безотвѣтную мистриссъ Смолвидъ; но, къ счастію, подушка пролетаетъ мимо и падаетъ у стула.
   -- Мнѣ не нужно говорить, замѣчаетъ кавалеристъ, вынувъ на минуту чубукъ изо рта и снова обращая свой взоръ отъ полета подушки къ трубкѣ, начинавшей гаснуть: -- мнѣ не нужно говорить, что онъ велъ свои дѣла неакуратно и шелъ по прямой дорогѣ къ разоренію. Я много дней былъ рядомъ съ нимъ, когда онъ мчался во весь духъ къ своей гибели. Я находился при немъ, когда онъ былъ боленъ и здоровъ, бѣденъ и богатъ. Я удержалъ его вотъ этой рукой, когда онъ, проскакавъ всю свою жизнь и разрушивъ передъ собой все, что встрѣчалось ему на пути, приложилъ пистолетъ къ головѣ.
   -- Жаль, что не спустилъ онъ курокъ! говоритъ доброжелательный старикъ: -- жаль, что онъ не раздробилъ себѣ черепъ на столько кусочковъ, сколько онъ долженъ фунтовъ стерлинговъ!
   -- Да, это въ самомъ дѣлѣ было бы большое раздробленіе; хладнокровно возражаетъ кавалеристъ: -- во всякомъ случаѣ въ свое время онъ былъ молодъ, сх большими надеждами, и очень недуренъ собой, и я радъ, что мнѣ не удалось найти его, когда всѣ эти качества уже исчезли въ, радъ, что мнѣ не удалось убѣдить его воспользоваться предлагаемыми выгодами. Вотъ это первая причина.
   -- Я полагаю, что и вторая причина въ томъ же родѣ? говоритъ старить, оскаливъ кубы.
   -- О нѣтъ! совсѣмъ другая. Еслибъ я вызвался сыскать его, мнѣ бы пришлась отравиться за нимъ на другой свѣтъ. Отъ былъ тамъ.
   -- Почемъ же вы знаете, что онъ былъ тамъ?
   -- Потому, что его не было здѣсь.
   -- А почемъ вы знаете, что его не было здѣсь?
   -- Пожалуйста не теряйте свое хладнокровіе; берегите его, какъ бережете свои деньги; говоритъ мистеръ Джорджъ, спокойно выколачивая пепелъ изъ трубки.-- Онъ уже давно утонулъ. Я увѣренъ въ этомъ. Онъ упалъ съ корабля: умышленно, или нечаянно, этого я не знаю. Быть можетъ это лучше извѣстно вашему пріятелю въ Сити. Знаете ли вы эту пѣсенку, мистеръ Смолвидъ? прибавляетъ мистеръ Джорджъ, начиная насвистывать и выбивать тактъ по столу пустой трубкой.
   -- Пѣсенку? отвѣчаетъ старикъ.-- Нѣтъ, не знаю. У насъ здѣсь не поются пѣсни.
   -- Это погребальный маршъ. Подъ эту пѣсенку хоронятъ солдатъ; вотъ вамъ и конецъ этому дѣлу. Теперь, если ваша прекрасная внучка... извините миссъ.... удостоитъ спрятать эту трубку мѣсяца на дня, то на слѣдующій разъ не придется покупать новой. Прощайте, мистеръ Смолвидъ!
   -- Прощайте, мой неоцѣненный другъ!
   И старикъ протягиваетъ обѣ руки.
   -- Такъ вы думаете, что вашъ пріятель не пощадитъ меня, если я просрочу? говоритъ кавалеристъ, взглянувъ внизъ на старика, какъ великанъ.
   -- Да, я думаю, мой неоцѣненный другъ; отвѣчаетъ старикъ, взглянувъ вверхъ, какъ пигмей.
   Мистеръ Джорджъ смѣется. Бросивъ еще взглядъ на мистера Подвида и поклонившись на прощанье Юдиѳи, выходитъ изъ кометы, побрякивая воображаемымъ палашемъ и другими металлическая доспѣхами.
   -- Бездѣльникъ! говоритъ старый джентльменъ, дѣлая отвратительную гримасу на дверь въ то время, какъ она затворяется: -- я тебя скручу, любезный. Подожди, ты узнаешь меня!
   Послѣ этого любезнаго замѣчанія, его думы стремятся въ тѣ очаровательныя области размышленія, которыя воспитаніе и образъ жизни открыли ему; и снова онъ и мистриссъ Смолвидъ проводятъ свои счастливые часы, какъ два безсмѣнныхъ часовыхъ, забытые на своихъ постахъ Чернымъ Сержантомъ -- Смертью.
   Между тѣмъ какъ эта милая парочка остается на своихъ мѣстахъ, мистеръ Джорджъ медленно идетъ по улицамъ, принявъ величавую осанку и весьма серьёзный видъ. Уже восемь часовъ, и день быстро клонится къ концу. Онъ останавливается у Ватерлосскаго моста, читаетъ афишу и рѣшается идти въ театръ Астли, Приходить туда и восхищается лошадьми и подвигами наѣздниковъ; критическимъ взоромъ осматриваетъ оружіе; недоволенъ сраженіями, въ которыхъ очевидно обнаруживается незнаніе фехтовальнаго искусства, но глубоко тронутъ содержаніемъ пьесы. Въ послѣдней сценѣ, когда индѣйскій владѣтель садится въ колесницу и благословляетъ союзъ молодыхъ влюбленныхъ, распростирая надъ ними Британскій флагъ, въ глазахъ мистера Джорджа плаваютъ слезы умиленія.
   По окончаніи театра, мистеръ Джорджъ переходитъ черезъ мостъ и направляетъ свой путь къ той замѣчательной части города, около Гэймаркета и Лэйстерскаго сквера, которая служитъ центромъ притяженія посредственныхъ иностранныхъ отелей и иностранцевъ, кулачныхъ бойцовъ и рапирныхъ бойцовъ пѣхотинцевъ, стараго фарфора, игорныхъ домовъ, выставокъ и огромнаго собранія оборванныхъ и невидимыхъ днемъ созданій. Проникнувъ въ самое сердце этой части города, онъ подходитъ черезъ дворъ и по длинному выбѣленному корридору, къ огромному кирпичному зданію, составленному изъ голыхъ стѣнъ, пола, потолка и потолочныхъ оконъ. На лицевомъ фасадѣ, если можно только допустить, что это зданіе имѣетъ лицевой фасадъ, крупными буквами написано: Джорджа Галлерея для стрѣльбы въ цѣль и проч.
   Мистеръ Джорджъ входитъ въ галлерею для стрѣльбы въ цѣль и проч., въ которой горитъ газъ (теперь уже весьма слабо), стоятъ два выбѣленные щита для стрѣльбы изъ ружей, принадлежности для стрѣльбы изъ лука, рапиры и все необходимое для британскаго боксерства. Въ этотъ вечеръ, однакоже, никто не занимался въ галлереѣ Джорджа мы однимъ изъ означенныхъ упражненій; въ ней такъ мало посѣтителей, что вся она находится въ распоряженіи маленькаго уродливаго человѣчка, съ огромной головой, который спитъ на полу.
   Маленькій человѣчекъ одѣтъ какъ оружейный мастеръ, въ фартукѣ и фуражкѣ изъ зеленой байки; его руки запачканы порохомъ, и на лицѣ видны слѣды пальцевъ, усердно заряжавшихъ ружья. Въ то время какъ онъ лежитъ передъ бѣлымъ щитомъ, озаренный газовымъ свѣтомъ, черныя пятна на лицѣ въ свою очередь ярко блестятъ. Не подалеку отъ него стоитъ крѣпкій, грубый сосновый столъ съ тисками и другими слесарными инструментами, которыми онъ работалъ. Онъ очень невысокъ ростомъ, съ скомканнымъ лицомъ, и, судя по синей и покрытой шрамами щекѣ его, можно полагать, что онъ во время исполненія своей обязанности, нѣсколько разъ испытывалъ на себѣ дѣйствіе пороха.
   -- Филь! говоритъ кавалеристъ спокойнымъ голосомъ.
   -- Что прикажете, отвѣчаетъ Филь, съ трудомъ поднимаясь на ноги.
   -- Было ли сдѣлано здѣсь что нибудь?
   -- Было, да не совсѣмъ-то бойко, говоритъ Филь.-- Пять дюжинъ выстрѣловъ изъ ружей и дюжина изъ пистолетовъ. А ужь какъ попадали въ цѣль-то, если бы вы знали!
   И Филь, при этомъ воспоминаніи, протяжно просвисталъ.
   -- Запирай двери, Филь!
   Въ то время, какъ Филь отправляется исполнить приказаніе, оказывается, что онъ хромаетъ, хотя и не лишенъ способности холить довольно быстро. На испещренной сторонѣ его лица нѣтъ брови, а на другой сторонѣ видна густая черная бровь. Это разнообразіе придаетъ ему весьма замѣчательный и злобный видъ. Съ его руками приключались, по видимому, всевозможныя несчастій: всѣ пальцы на нихъ изрублены, покрыты шрамами, исковерканы. Онъ кажется очень силенъ, потому что поднимаетъ тяжелыя скамейки, какъ будто не имѣя ни малѣйшаго понятія о томъ, что значитъ тяжесть. Онъ имѣетъ странную привычку ходить по галлереѣ къ какимъ бы то ни было предметамъ, и съ какою бы то на было цѣлью, не по прамому направленію, но около стѣнъ и притомъ безпрерывно упираясь плечомъ въ стѣну; отъ этого всѣ стѣны за извѣстной высотѣ были засалены.
   Этотъ стражъ Галлереи Джорджа, стражъ во время отсутствія самого Джорджа, заключаетъ свои обязанности тѣмъ, что, заперевъ дверь, гаситъ всѣ газовые рожки, кромѣ одного, и вытаскиваетъ изъ досчатаго чулана два матраца и всѣ принадлежности для двухъ постелей. Матрацы кладутся въ двухъ противоположныхъ концахъ галлереи; кавалеристъ стелетъ себѣ постель, Филь себѣ.
   -- Филь говорятъ хозяинъ, подходя къ нему безъ сюртука и жилета и имѣя въ этомъ костюмѣ самый воинственный видъ.-- Правда ли, что тебя нашли подъ воротами?
   -- Въ канавѣ!-- отвѣчаетъ Филь.-- Полицейскій стражъ споткнулся на меня!
   -- Значитъ, тебѣ не даромъ обходилось твое бродяжничество?
   -- Ужь истинно, что не даромъ,-- говоритъ Филь.
   -- Спокойной ночи!
   -- Спокойной ночи, хозяинъ!
   Филь даже и до постели не можетъ дойти прямо, онъ считаетъ необходимымъ потереться плечомъ около двухъ стѣнъ галлереи, и потомъ спуститься на матрацъ. Кавалеристъ, пройдясь раза два вдоль всей галлереи, бросаетъ взглядъ на луну, которая уже ярко свѣтитъ въ потолочныя окна, и кратчайшимъ путемъ отправляется къ матрацу и въ свою очередь ложится спать.
   

XXII. Мистеръ Боккетъ.

   Аллегорія въ Линкольнъ-Инѣ смотритъ довольно свѣжо, несмотря что вечеръ очень зноенъ.-- Оба окна въ комнатѣ мистера Толкинхорна открыты, и самая комната кажется обширною, освѣжаемою вѣтромъ и мрачною. Такихъ прекрасныхъ характеристикъ нельзя пожелать для какой бы то ни было комнаты, когда наступаетъ ноябрь съ туманами и слякотью, или январь съ морозами и снѣгами, но они имѣютъ свои особенныя достоинства во время длинныхъ и знойныхъ лѣтнихъ вакацій. Они доставляютъ возможность аллегоріи казаться еще свѣжѣе, несмотря что у нея и безъ того уже щечки румяны какъ спѣлые персики, колѣни какъ букеты цвѣтовъ, а икры на ногахъ и мускулы на рукахъ представляютъ ярко розовыя выпуклости.
   Много пыли влетаетъ въ окна мистера Толкинхорна, а еще болѣе гнѣздятся ее въ мебели и бумагахъ. Она лежитъ повсюду густымъ слоемъ. Когда заблудившійся сельскій вѣтерокъ, залетѣвъ въ комнату мистера Толкинхорна, испугается и начнетъ вырываться изъ нея на улицу, онъ бросаетъ тогда столько пыли въ глаза аллегоріи, сколько адвокатство, или самъ мистеръ Толкинхорнъ, одинъ изъ его благонадежнѣйшихъ представителей, бросаетъ пыли, при удобномъ случаѣ, въ глаза кліентовъ
   Мистеръ Толкинхорнъ сидитъ у открытаго окна, въ своемъ мрачномъ магазинѣ пыли, въ которую превратится со временемъ и онъ самъ, и всѣ его бумаги, и кліенты, и всѣ земные предметы, одушевлевные и неодушевленные,-- сидитъ мистеръ Толкинхорнъ у открытаго окна и съ наслажденіемъ проводитъ время за бутылкой стараго портвейна. Хотя мистеръ Толкинхорнѣ, человѣкъ въ высшей степени шероховатый, скрытный, холодный и молчаливый, но онъ не хуже другихъ умѣетъ наслаждаться хорошимъ портвейномъ. У него есть драгоцѣнный запасъ стараго портвейна въ одномъ изъ потаенныхъ погребовъ въ зданіи, который принадлежитъ къ числу многихъ его тайнъ. Когда онъ обѣдаетъ одинъ въ своихъ комнатахъ, какъ обѣдалъ онъ сегодня, и когда къ обѣду его принесутъ изъ ближайшаго ресторана любимый кусокъ рыбы, кусокъ биф-стексу или цыплятъ, онъ спускается со свѣчкой въ нижнія области опустѣлаго дома, и, сопровождаемый отдаленнымъ гуломъ гремящихъ дверей, медленно возвращается назадъ, и окруженный подземной атмосферой, приноситъ бутылку, изъ которой онъ выливаетъ лучезарный пятидесяти-лѣтній нектаръ, который краснѣетъ въ стаканѣ, сознавая свою знаменитость, и наполняетъ всю комнату ароматомъ южнаго винограда.
   Мистеръ Толкинхорнъ, окруженный сумерками, сидитъ у открытаго окна и наслаждается старымъ портвейномъ. Портвейнъ какъ будто нашептываетъ о своемъ пятидесяти-лѣтнемъ безмолвіи и заточеніи, и заставляетъ мистера Толкинхорна казаться еще скрытнѣе и молчаливѣе. Болѣе непроницаемый, чѣмъ когда нибудь, онъ сидитъ, пьетъ и становится пріятнымъ только для себя. Онъ углубляется въ созерцаніе тайнъ, извѣстныхъ ему одному и имѣющихъ связь съ темными парками въ провинціяхъ и огромными, пустыми, запертыми домами въ столицѣ. Быть можетъ, въ минуты созерцаніи, онъ удѣляетъ мысли двѣ себѣ, своей семейной исторіи, своимъ деньгамъ и своему духовному завѣщанію, что, между прочимъ, составляетъ непроницаемую тайну для всякаго. Онъ вспоминаетъ о своемъ другѣ, человѣкѣ одного съ нимъ призванія, холостякѣ, который жилъ точно такою же жизнью до семидесяти пяти-лѣтняго возраста, и потомъ вдругъ, замѣтивъ (какъ полагаютъ другіе), что эта жизнь страшно однообразна, подарилъ въ одинъ прекрасный лѣтній вечеръ золотые часы своему парикмахеру, спокойно возвратился домой въ Темпль и повѣсился.
   Но, мистеръ Толкинхорнъ не можетъ, по принятому имъ обыкновенію, предаваться безконечно долго своимъ размышленіямъ, потому что сегодня вечеромъ онъ не одинъ въ своей комнатѣ. За тѣмъ же столомъ, на стулѣ, почтительно и довольно неловко отодвинутомъ отъ стола, сидитъ плѣшивый, кроткій, лоснящійся человѣка, который почтительно кашляетъ себѣ въ кулакъ, когда адвокатъ предлагаетъ ему налить себѣ еще стаканчикъ.
   -- Теперь Снагзби,-- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ:-- поговоримте объ этой странной исторіи.
   -- Если вамъ угодно, сэръ.
   -- Вы говорили, что вчера вечеромъ, когда были такъ добры и вошли сюда....
   -- Я долженъ просить у васъ извиненія, сэръ, если это была смѣлость съ моей стороны: но я вспомнилъ, что вы принимали нѣкоторое участіе въ этой особѣ, и подумалъ, что, быть можетъ, вы.... то есть.... вы пожелаете....
   Мистеръ Толкинхорнъ не такой человѣкъ, чтобы помогъ мистеру Снагзби сдѣлать какое нибудь заключеніе, или допустить какую нибудь возможность касательно своей особы.
   Мистеръ Снагзби дѣлаетъ въ кулакъ боязливый кашель и вмѣсто заключенія рѣшается сказать:
   -- Я долженъ, сэръ, просить прощенія у васъ за эту вольность: я увѣренъ въ этомъ.
   -- Вовсе нѣтъ, говоритъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Вы говорили мнѣ, Снагзби, что вы надѣли шляпу и пошли сюда, не сказавъ женѣ, что вы намѣрены дѣлать. Это съ вашей стороны было сдѣлано весьма благоразумно, потому что дѣло это не такъ важно, чтобы нужно было говорить о немъ.
   -- Вы знаете, сэръ, возражаетъ мистеръ Снагзби: -- моя хозяюшка, не придавая этому слишкомъ важнаго значенія, очень любознательна. Она очень любознательна. Бѣдняжка! она подвержена спазмамъ, и потому для нея необходимо находиться въ постоянномъ возбужденіи. Вслѣдствіе этого, она интересуется каждымъ предметомъ, касается ли онъ ея или нѣтъ, это все равно; въ особенности она интересуется тѣми предметами, которые ея не касаются. Вообще говоря, у моей хозяюшки очень дѣятельное настроеніе духа.
   Мистеръ Снагзби пьетъ и съ нѣкоторымъ восхищеніемъ кашляетъ въ кулакъ:
   -- Какое у васъ прекрасное винцо, говоритъ онъ.
   -- Поэтому-то вы и вздумали побывать у меня вчера? говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, не обращая вниманія на замѣчаніе Снагзби.-- Поэтому-то вы вздумали прійти ко мнѣ и сегодня?
   -- Точно такъ, сэръ, и сегодня. Моя хозяюшка, непридавая этому слишкомъ важнаго значенія, въ настоящее время находится въ поэтическомъ настроеніи, по крайней мѣрѣ такъ она думаетъ, и занимается теперь Вечерними Упражненіями (такъ по крайней мѣрѣ это называется у нихъ) подъ руководствомъ почтеннѣйшей особы, по имени Чадбандъ. Нѣтъ спора, что онъ владѣетъ огромнымъ запасомъ краснорѣчія, но мнѣ оно какъ-то не нравятся. Впрочемъ, это не касается настоящаго дѣла. Моя хозяюшка отправилась туда, а я воспользовался этимъ обстоятельствомъ и отправился сюда.
   Мистеръ Толкинхорнъ соглашается, что это сдѣлано весьма благоразумно.
   -- Налейте свой стаканъ, Снагзби, говоритъ онъ.
   -- Благодарю васъ, сэръ, отвѣчаетъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей, производя въ кулакъ почтительный кашель.-- А винцо, я вамъ доложу, сэръ: ужасно прекрасное!
   -- Да, теперь такое вино въ диковину, говорить мистеръ Тодкинхорнъ. Ему пятьдесятъ лѣтъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, сэръ? Впрочемъ, тутъ нѣтъ ничего удивительнаго. Ему можно сказать столько лѣтъ, сколько вамъ угодно.
   Отдавъ эту дань хвалы портвейну, мистеръ Снагзби въ знакъ того, что онъ еще не пивалъ такого драгоцѣннаго винца, смиренію, почтительно и съ нѣкоторымъ извиненіемъ кашляетъ въ кулакъ.
   -- Не можете ли вы повторить мнѣ еще разъ то, что разсказывалъ вамъ мальчикъ? спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ, опуская руки въ карманы своихъ ржавыхъ панталонъ и откидываясь на спинку своего стула.
   -- Извольте, сэръ, съ удовольствіемъ.
   И поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей съ точностію, хотя съ излишнею подробностію, повторяетъ признаніе Джо, сдѣланное имъ въ присутствіи гостей, въ домѣ Снагзби. Достигая конца своего повѣствованія, Снагзби вдругъ останавливается и произноситъ:
   -- Ахъ, Боже мой! я вовсе и не зналъ, что здѣсь находится еще джентльменъ!
   Мистеръ Снагзби съ изумленіемъ видитъ, что между нимъ и адвокатомъ, въ нѣкоторомъ разстояніи отъ стола, стоитъ человѣкъ съ шляпой я палкой въ рукѣ, и съ весьма внимательнымъ лицомъ. Его не было тамъ, когда вошелъ Снагзби, и не входилъ онъ туда послѣ его прихода ни въ дверь, ни въ одно изъ двухъ оконъ. Въ комнатѣ есть шкафъ, но его петли не скрипѣли, и не было слышно на полу человѣческихъ шаговъ. А между тѣмъ передъ ними стоялъ третій человѣкъ, съ лицомъ, выражающимъ вниманіе, съ шляпой и палкой въ рукѣ; онъ стоялъ передъ ними, закинувъ руки назадъ, какъ безмолвный и спокойный слушатель. Это человѣкъ крѣпкаго тѣлосложенія, проницательный, съ необыкновеннымъ спокойствіемъ къ лицѣ и въ манерахъ, одѣтый въ черное платье и среднихъ лѣтъ. Кромѣ того, что онъ такъ пристально всматривается въ мистера Снагзби, какъ будто хочетъ сдѣлать портретъ съ него, въ немъ, съ перваго взгляда, нѣтъ нечего замѣчательнаго; одно только поразительно въ немъ -- это его призрачное появленіе.
   -- Не обращайте вниманія на этого джентльмена, говоритъ мистеръ Толкинхорнъ съ невозмутимымъ спокойствіемъ.-- Это ни больше ни меньше какъ мистеръ Боккетъ.
   -- О! въ самомъ дѣлѣ, сэръ, отвѣчаетъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей, выражая своимъ особеннымъ кашлемъ, что онъ находится въ совершенномъ невѣдѣніи касательно того, кто и что такое Боккетъ.
   -- Я нарочно пригласилъ его выслушать эту исторію, говоритъ адвокатъ: -- потому что, по нѣкоторымъ причинамъ, у меня есть намѣреніе разузнать объ этомъ поболѣе, а этотъ человѣкъ весьма опытенъ въ подобныхъ дѣлахъ. Что вы скажете на этотъ счетъ, мистеръ Боккетъ?
   -- Это очень просто, сэръ. Съ тѣхъ поръ, какъ наши люди выгнали этого мальчишку, то объ немъ нѣтъ ни духу, ни слуху; но если мистеру Снагзби не будетъ въ трудъ сходить со мной въ улицу Одинокаго Тома и указать мнѣ на него, то часа черезъ два мы представимъ его сюда. Конечно, я могу сдѣлать это и безъ мистера Снагзби, но съ нимъ вмѣстѣ дѣло будетъ вѣрнѣе.
   -- Мистеръ Боккетъ полицейскій офицеръ, говоритъ адвокатъ, обращаясь къ Снагзби для поясненія.
   -- Въ самомъ дѣлѣ, сэръ? говоритъ мистеръ Снагзби съ явными признаками, что волоса его намѣрены стать дыбомъ.
   -- И если вы не имѣете основательнаго препятствія проводить мистера Боккета къ означенному мѣсту, продолжаетъ адвокатъ: -- я буду очень обязанъ вамъ.
   Въ минуту нерѣшительности со стороны мистера Снагзби, Боккетъ погружается въ самую глубь его души.
   -- Вы, пожалуйста, не бойтесь за мальчика, говоритъ онъ. Вамъ нечего бояться за него. Мы ничего дурного ему не сдѣлаемъ. Мы только приведемъ его сюда и предложимъ ему нѣсколько вопросовъ. Это для него же послужитъ въ пользу. Какъ честный человѣкъ, обѣщаю вамъ, что мальчикъ будетъ отправленъ отсюда въ совершенной безопасности. Пожалуйста, не бойтесь за него: все будетъ сдѣлано прекрасно.
   -- Очень хорошо, мистеръ Толкинхорнъ! восклицаетъ мистеръ Снагзби. увѣренный въ словахъ мистера Боккета: -- ужь если такъ...
   -- Ну да, конечно такъ, мистеръ Снагзби, возражаетъ Боккетъ, отводя его въ сторону, похлопывая его фамильярно по плечу и говоря съ нимъ дружелюбнымъ, внушающемъ довѣріе тономъ;-- вѣдь вы человѣкъ свѣтскій, человѣкъ дѣловой, человѣкъ съ здравымъ разсудкомъ, слѣдовательно понимаете въ чемъ дѣло.
   -- Премного обязанъ вамъ за ваше хорошее мнѣніе о мнѣ, отвѣчаетъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей, употребляя при этомъ скромный и почтительный кашель въ кулакъ: -- но....
   -- Но, вѣдь вы понимаете въ чемъ дѣло, говоритъ Боккетъ.-- Нѣтъ никакой надобности говорить такому человѣку какъ вы, занятому такими дѣлами какъ ваши, которыя требуютъ особаго довѣрія къ своей особѣ, особой дальновидности,-- словомъ, особаго ума и характера (вѣдь у меня дядюшка занимался нѣкогда вашимъ ремесломъ), нѣтъ никакой необходимости говорить такому человѣку, что чѣмъ скромнѣе и спокойнѣе повести дѣла подобнаго рода, тѣмъ лучше и благоразумнѣе.
   -- Конечно, конечно, отвѣчаетъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей.
   -- Я не хочу скрывать отъ васъ одного обстоятельства, говоритъ Боккетъ, принимая тонъ чистосердечія: -- что, сколько я понимаю, въ этой исторіи скрывается нѣкоторое сомнѣніе насчетъ небольшаго наслѣдства, которое принадлежало покойному, и что эта женщина вѣроятно имѣла какіе нибудь виды на это наслѣдство, понимаете меня?
   -- О! совершенно понимаю, говоритъ мистеръ Снагзби; но, по видимому, онъ понимаетъ весьма несовершенно.
   -- Значитъ дѣло теперь въ томъ, продолжаетъ мистеръ Боккетъ, снова похлопывая по плечу Снагзби одобрительнымъ и дружескимъ образомъ: -- дѣло въ томъ, что каждый человѣкъ долженъ пользоваться правосудіемъ. Не такъ ли?
   -- Совершенно такъ, отвѣчаетъ мистеръ Снагзби, кивая головой.
   -- Такъ вотъ поэтому и въ то же время чтобы обязать вашего.... какъ бишь вы называете ихъ, кліентами или покупателями? Я не помню, какъ называлъ ихъ мой дядя.
   -- Я обыкновенно называю ихъ моими покупателями, отвѣчаетъ мистеръ Снагзби.
   -- Вы правы, возражаетъ мистеръ Боккетъ, дружески пожимая ему руку: такъ вотъ поэтому-то, и потому еще, чтобъ обязать вашего прекраснаго покупателя, вы, съ полной увѣренностію въ мое чистосердечіе, пойдете со мной въ улицу Одинокаго Тома и послѣ того будете хранить все это въ тайнѣ отъ другихъ. Если я понимаю васъ, такъ вы совершенно согласны съ этимъ.
   -- Вы правы, сэръ. Вы понимаете меня, говоритъ мистеръ Снагзби.
   -- Такъ вотъ ваша шляпа, отвѣчаетъ его новый другъ, подавая шляпу такъ безцеремонно, какъ будто онъ самъ дѣлалъ ее: -- и если вы готовы, то я съ своей стороны также готовъ.
   Они оставляютъ мистера Толкинхорна, который продолжаетъ пить старый портвейнъ безъ всякаго измѣненія на поверхности неизмѣримой глубины его души.
   -- Не случалось ли вамъ встрѣчаться съ человѣкомъ весьма хорошаго сорта? его зовутъ Гридли, говорить Боккетъ въ дружескомъ разговорѣ съ мистеромъ Снагзби въ то время, какъ они спускаются съ лѣстницы.
   -- Нѣтъ, отвѣчаетъ мистеръ Снагзби, послѣ нѣкотораго размышленія; -- не знаю никого подъ этимъ именемъ. А что же?
   -- Такъ, ничего, говоритъ Боккетъ: -- я хотѣлъ только сказать, что онъ, позволивъ нѣкоторую свободу своему черезчуръ буйному нраву и надѣлавъ множество грубостей нѣкоторымъ почтеннѣйшимъ людямъ, скрывается теперь отъ предписанія, по которому я долженъ арестовать его; жаль, право, что такой благоразумный человѣкъ рѣшился поступить подобнымъ образомъ.
   По дорогѣ мистеръ Снагзби сообщаетъ въ видѣ новости, что хотя они и идутъ чрезвычайно быстро, во его спутникъ, по видимому, имѣетъ какую-то странную манеру осматривать прохожихъ и зѣвать по сторонамъ; что каждый разъ, когда имъ приходится повернуть направо или налѣво, онъ продолжаетъ идти впередъ, какъ будто твердо рѣшился на это и потомъ вдругъ повернетъ въ ту или другую сторону. Когда имъ случалось встрѣчаться съ полицейскимъ констеблемъ на стражѣ, мистеръ Снагзби замѣчаетъ, что какъ констебль, такъ и его вожатый, подходя другъ къ другу, впадаютъ въ глубокое самосозерцаніе, по видимому, совсѣмъ просматриваютъ другъ друга и смотрятъ въ пространство. Случалось, что мистеръ Боккетъ, подходя сзади къ какому нибудь малорослому молодому человѣку въ лоснящейся шляпѣ и съ волосами, опускавшимися изъ подъ шляпы однимъ густымъ локономъ, дотрогивается до него своей палочкой, и при этомъ молодой человѣкъ оборачивается назадъ и въ одинъ моментъ исчезаетъ. По большей чести мистеръ Боккетъ смотритъ на вещи вообще съ такимъ малымъ измѣненіемъ въ лицѣ, какъ мало было измѣненія въ траурномъ перстнѣ на его мизинцѣ, или въ булавкѣ, украшенной весьма малымъ числомъ брильянтовъ и весьма большимъ числомъ стразъ -- булавкѣ, которою зашпилена его манишка.
   Когда они приходятъ наконецъ въ улицу Одинокаго Тома, мистеръ Боккетъ останавливается на минуту на углу, беретъ зажженный фонарь отъ сторожеваго констебля, который также провожаетъ его съ другимъ фонаремъ, прикрѣпленнымъ къ поясу. Между этими двумя вожатыми, мистеръ Снагзби идетъ посрединѣ отвратительной улицы, не имѣющей водосточныхъ канавъ, безъ всякой вентиляціи, покрытой толстымъ слоемъ грязи и вонючей воды (хотя всѣ другія улицы сухи и чисты), издающей такой смрадъ и представляющей такія грязныя сцены на каждомъ шагу, что даже тотъ, кто провелъ въ Лондонѣ всю свою жизнь, едва ли бы рѣшился повѣрить своимъ ощущеніямъ. Изъ этой улицы и ея развалинъ тянутся другіе улицы и дворы, до такой степени отвратительные, что мистеръ Снагзби упадаетъ тѣломъ и духомъ и чувствуетъ, какъ будто онъ съ каждой минутой погружается глубже и глубже въ адскую пропасть.
   -- Посторонитесь немножко сюда, мистеръ Снагзби; говоритъ Боккетъ, увидѣвъ, что къ нимъ приближается что-то въ родѣ оборваннаго паланкина, окруженнаго шумною толпою.-- Это, извольте видѣть, прогуливается по улицѣ лихорадка.
   Въ то время какъ невидимый страдалецъ равняется съ тремя нашими знакомцами, толпа народа, бросивъ этотъ привлекательный предметъ, окружаетъ ихъ, какъ страшные призраки, и потомъ вдругъ разбѣгается по улицѣ и скрывается въ развалинахъ и за стѣнами, откуда вылетаютъ бранные крики и пронзительный свистъ и продолжаются до тѣхъ поръ, пока они не уходятъ отъ этого мѣста.
   -- Неужели это все лихорадочные домы, Дэрби? хладнокровно спрашиваетъ мистеръ Боккетъ, обращая свой фонарь на рядъ вонючихъ развалинъ.
   -- Всѣ, отвѣчаетъ Дэрби: -- вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ, какъ въ нихъ заболѣваютъ дюжинами и выносятъ изъ нихъ мертвыхъ и умирающихъ, какъ изъ стада паршивыхъ овецъ.
   Проіолжая идти далѣе, Боккетъ замѣчаетъ мистеру Снагзби, что онъ кажется унылымъ и не совсѣмъ здоровымъ. Мистеръ Снагзби отвѣчаетъ, что онъ не можетъ дышать этимъ ужаснымъ воздухомъ.
   Наконецъ Боккетъ дѣлаетъ въ разныхъ домахъ освѣдомленія, гдѣ живетъ мальчикъ по имени Джо. Но такъ какъ въ улицѣ Одинокаго Тома весьма немногіе изъ жителей извѣстны по имени, то мистера Снагзби осаждаютъ со всѣхъ сторонъ вопросами, не имѣетъ ли этотъ мальчикъ какого прозвища, какъ-то: Моркови, Висѣлицы, Молодого долота, Брустбарда, Тощаго или Кирпича. Мистеръ Cнагзби снова и снова принимается описывать примѣты Джо. Въ мнѣніяхъ касательно оригинала его описаніи являются неблагопріятныя столкновенія. Одни полагаютъ, что это долженъ быть Морковь; другіе думаютъ, что Кирпичъ. Приводятъ Молодое Долото, но оказывается, что онъ не имѣетъ даже и близкаго сходства съ Джо. Каждый разъ, когда мистеръ Снагзби и его провожатые останавливаются, вокругъ нихъ стекается толпа и изъ грязной глубины ея подаются мистеру Боккету подслужливые совѣты. Каждый когда они трогаются съ мѣста, толпа разбѣгается, попрежнему прячется въ переулкахъ, развалинахъ и за стѣнами и попрежнему осыпаетъ ихъ бранью и свистомъ.
   Наконецъ отыскивается лачужка, куда какой-то Тугоумый приходитъ ночевать; полагаютъ, что этотъ Тугоумый и есть тотъ самый Джо, котораго ищутъ. Къ такому заключенію окончательно приводятъ переговоры между мистеромъ Снагзби и хозяйкою дома, пьяное лицо которой завязано грязной тряпкой и заглядываетъ изъ подъ груды лохмотьевъ на полу собачьей конуры, которая служитъ ей спальней. Тугоумый ушелъ къ доктору принесть отъ него скляночку лекарства для какой-то больной женщины и скоро вернется назадъ.
   -- Дайте-ка взглянуть, кто здѣсь ночуетъ сегодня? говоритъ мистеръ Боккетъ, отворяя дверь и освѣщая комнату фонаремъ.-- Двое пьяныхъ мужчинъ, кажется? И двѣ женщины? Мужчины-то спятъ черезчуръ что-то крѣпко; и вмѣстѣ съ этимъ онъ, чтобъ осмотрѣть ихъ подробнѣе, отвелъ руки ихъ отъ лица.-- А что, мои милыя, это ваши мужья?
   -- Точно такъ, сэръ, отвѣчаетъ одна женщина.-- Она наши мужья.
   -- Кирпичники, вѣрно?
   -- Точно такъ, сэръ.
   -- Чѣмъ же они промышляютъ здѣсь? Вѣдь вы не здѣшнія?
   -- Нѣтъ, сэръ, не здѣшніе. Мы изъ Гертфоршайра.
   -- А изъ какого мѣстечка?
   -- Изъ Сентъ-Албанса.
   -- Пришли пѣшкомъ сюда?
   -- Мы пришли вчера. Въ нашемъ краю совсѣмъ нѣтъ работы, да не знаемъ, достанемъ ли мы здѣсь что нибудь; я думаю, что нѣтъ.
   -- Разумѣется, если они всегда станутъ работать такъ, какъ сегодня,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, взглянувъ на мужчинъ, безъ чувствъ лежащихъ на полу.
   -- Правда ваша, сэръ,-- отвѣчаетъ женщина съ глубокимъ вздохомъ.-- Дженни и я знаемъ это хорошо.
   Комната, хотя и была футами тремя выше двери, однако же, она такъ низка, что голова самаго высокаго изъ посѣтителей коснулась бы закоптѣлаго потолка, еслибъ онъ выпрямился во весь ростъ, она грязна и отвратительна и даже сальный огарокъ горитъ въ зловредномъ воздухѣ блѣднымъ, тусклымъ, болѣзненнымъ огнемъ. Въ ней находятся двѣ скамейки для сидѣнья и одна высокая вмѣсто стола. Мужчины заснули тамъ, гдѣ повалились на полъ; а женщины сидѣли за свѣчкой. На рукахъ женщины, которая говорила, лежитъ ребенокъ.
   -- Сколько лѣтъ твоему малюткѣ?-- говоритъ Боккетъ ласковымъ тономъ и обращая на него свѣтъ фонаря.-- Какой крошка! Какъ будто вчера родился!
   -- Ему еще нѣтъ и трехъ недѣль,-- говоритъ женщина.
   -- Это твое дитя?
   -- Мое.
   Другая женщина, сидѣвшая, когда они вошли, склонясь надъ ребенкомъ, нагибается еще разъ и цѣлуетъ его, соннаго.
   -- Ты, кажется, любишь его? Вѣрно ты сама была матерью?-- спрашиваетъ мистеръ Боккетъ.
   -- Я была матерью точно такого же малютки; но онъ не выжилъ у меня.
   -- Ахъ, Дженни, Дженни! говоритъ другая женщина: -- вѣдь это къ лучшему. Гораздо лучше вспоминать о мертвомъ, чѣмъ хлопотать о живомъ. Гораздо лучше!
   -- Однако, я не думаю, что ты такая жестокая женщина, говоритъ мистеръ Боккетъ суровымъ тономъ:-- чтобъ пожелать смерти своему ребенку?
   -- Вы, правду говорите, сэръ, я не жестокая. Я готова, если нужно, удалить отъ него смерть своею жизнію; я также нѣжно умѣю любить свое дѣтище, какъ и всякая леди.
   -- Такъ зачѣмъ же ты говорятъ такія вещи? говоритъ мастеръ Боккетъ, снова смягчившись: -- зачѣмъ ты говоришь такія вещи?
   -- А затѣмъ, что мнѣ всегда приходятъ такія мысли въ голову, когда я смотрю на ребенка,-- отвѣчаетъ женщина съ глазами, полными слезъ.-- А засни онъ и въ самомъ дѣлѣ навсегда и, право, я бы сошла тогда съ ума. Я знаю это очень хорошо. Я была у Дженни, когда умеръ ея маленькій, вѣдь я была, Дженни? И я знаю, какъ она, бѣдняжка сокрушалась. А оглянитесь-ка назадъ. Взгляните на нихъ,-- продолжаетъ женщина, указывая на спящихъ машинъ.-- Взгляните на мальчика, котораго вы ждете, который пошелъ за лекарствомъ для меня. Вспомните о дѣтяхъ, съ которыми вамъ часто приходится имѣть дѣло, и которыя выростаютъ на вашихъ глазахъ.
   -- Къ чему это говоришь, замѣчаетъ мистеръ Боккетъ; -- ты воспитай его честно, и онъ будетъ утѣшеніемъ для тебя, онъ будетъ беречь тебя въ твоихъ преклонныхъ лѣтахъ.
   -- Я ужь постараюсь, отвѣчаетъ она, утирая глаза:-- но сегодня вечеромъ я очень устала, нездоровится что-то, такъ я и задумалась, и Богъ знаетъ чего не передумала о томъ, что ожидаетъ его впереди! Можетъ статься отецъ не полюбитъ его, будетъ бить его; ребенокъ будетъ видѣть мои побои, станетъ бѣгать изъ родительскаго дома и, быть можетъ, совсѣмъ отстанетъ отъ него. Мнѣ никто не поможетъ. Вѣдь я работаю для него одна, употребляю для него всѣ силы свои; и что, если за всѣ мои хлопоты, за всѣ попеченія о немъ, онъ окажется послѣ негодяемъ? Право, невольно подумаешь, что лучше, еслибъ онъ умеръ, какъ умеръ ребенокъ Дженни!
   -- Полно, перестань! говоритъ Дженни.-- Ты устала, Лиза, да и больна. Дай-ка я возьму его.
   Принимая ребенка, она приводитъ въ безпорядокъ одежду матери, но тотчасъ же поправляетъ ее и прикрываетъ грудь, у которой лежалъ ребенокъ.
   -- Вѣдь это мое покойное дитя, говоритъ Дженни, няньча ребенка: -- это оно заставляетъ меня любить такъ сильно этого малютку, и онъ же, мой ангелочекъ, заставляетъ и Лизу любить своего ребенка такъ сильно, что она даже желаетъ, чтобы Богъ прибралъ его теперь же. Она думаетъ такъ, а я думаю иначе. Чего бы не дала я, чтобъ только имѣть при себѣ моего свѣтика, Впрочемъ, мы думаемъ одно и то же, только высказать-то не умѣемъ того, что у насъ кроется вотъ здѣсь.... въ бѣдныхъ нашихъ сердцахъ!
   Въ то время, какъ мистеръ Снагзби сморкаетъ носъ и производитъ симпатичный кашель въ кулакъ, за дверями послышались чьи-то шаги. Мистеръ Боккетъ бросаетъ свѣтъ фонаря въ другую комнату и говоритъ мистеру Снагзби:
   -- Ну, что вы скажете теперь на счетъ Тугоумаго. Не онъ ли это?
   -- Это Джо, говоритъ мистеръ Снагзби.
   Джо стоитъ изумленный подъ лучемъ яркаго свѣта, какъ оборванная фигура волшебнаго фонаря. Онъ дрожитъ при мысли, что сдѣлалъ преступленіе, не удалившись изъ города, какъ ему приказано. Мистеръ Снагзби успокаиваетъ его.
   -- Не бойся, Джо,-- говоритъ онъ: -- ты пойдешь съ нами и тебѣ за это заплатятъ.
   Джо приходитъ въ себя. Мистеръ Боккетъ отводитъ его въ сторону и дѣлаетъ нѣсколько частныхъ вопросовъ. Джо отвѣчаетъ на нихъ весьма удовлетворительно, хотя все еще съ трудомъ переводя духъ, подъ вліяніемъ испуга.
   -- Я кончилъ съ этимъ молодцомъ, говоритъ мистеръ Боккетъ, возвращаясь: -- все исправно. Теперь мистеръ Снагзби, мы къ вашимъ услугамъ.
   Во первыхъ, Джо исполняетъ порученіе, передавъ женщинѣ принесенное лекарство, и заключаетъ лаконическимъ наставленіемъ: "принять все за-разъ". Во вторыхъ, мистеръ Снагзби кладетъ на столъ подъ-кроны, какъ универсальное средство противъ безчисленныхъ и разнообразныхъ человѣческихъ страданій. Въ третьихъ, мистеръ Боккетъ беретъ Джо за руку, немного повыше локтя, и открываетъ шествіе: безъ этой предосторожности нельзя было бы поручиться за точное доставленіе въ Линкольнинскій кварталъ не только Тугоумаго Джо, но и всякаго другого. Кончивъ всѣ эти распоряженія, они прощаются съ женщинами и еще разъ выходятъ на грязную улицу Одинокаго Тома.
   Они постепенно выходятъ изъ этой шумной ямы тѣмъ же смраднымъ путемъ, которымъ вошли въ нее. Толпа провожаетъ ихъ съ бранью и свистомъ до того мѣста, гдѣ возвращается фонарь въ руки Дэрби. Здѣсь толпа, какъ собраніе демоновъ, съ визгомъ повертываетъ назадъ и исчезаетъ. Сквозь болѣе чистыя и свѣжія улицы, которыя кажутся мистеру Снагзби еще свѣжѣе и чище, они приходятъ наконецъ къ воротамъ дома, гдѣ живетъ мистеръ Толкинхорнъ.
   Въ то время какъ они поднимаются по лѣстницѣ (комнаты мистера Толкинхорна расположены въ первомъ этажѣ), мистеръ Боккетъ говоритъ, что у него въ карманѣ есть ключъ отъ дверей, и что нѣтъ надобности звонить въ колокольчикъ. Мистеръ Боккетъ, столь опытный въ дѣлахъ подобнаго рода, отпираетъ дверь не слишкомъ скоро и при этомъ производитъ нѣкоторый шумъ. Быть можетъ, онъ дѣлаетъ это за тѣмъ, чтобъ приготовить хозяина къ своему посѣщенію.
   Какъ бы то ни было, они входятъ наконецъ въ пріемную, гдѣ горятъ лампа; такая же лампа горитъ и въ кабинетѣ мистера Толкинхорна, гдѣ онъ сегодня пилъ старый портвейнъ. Самого его нѣтъ въ кабинетѣ; во на столѣ стоятъ двѣ свѣчки въ старинныхъ подсвѣчникахъ, и комната освѣщена довольно ярко.
   Мистеръ Боккетъ все еще продолжая держать Джо за руку и, какъ кажется Снагзби, обладая безчисленнымъ множествомъ глазъ, дѣлаетъ нѣсколько шаговъ впередъ; какъ вдругъ Джо вскрикиваетъ и останавливается.
   -- Въ чемъ дѣло?-- говоритъ Боккетъ шепотомъ.
   -- Это она!-- кричитъ Джо.
   -- Кто она!
   -- Леди!
   Въ срединѣ комнаты стоитъ женская фигура, плотно закрытая вуалью и ярко освѣщенная. Она неподвижна и безмолвна. Лицомъ она обращена къ нимъ, но, несмотря на то, она какъ будто не замѣчаетъ ихъ прихода и стоитъ какъ статуя.
   -- Скажи же мнѣ, говорятъ Боккетъ вслухъ: -- почему ты знаешь, что это та самая леди.
   -- Я узнаю ее по вуали, отвѣчаетъ Джо, выпуча глаза: -- по шляпкѣ и по платью.
   -- Смотри, увѣренъ ли ты въ томъ, что говоришь? спрашиваетъ Боккетъ, внимательно наблюдая за нимъ.-- Посмотри хорошенько!
   -- Я и то смотрю хорошо! говорятъ Джо, еще больше выпучивъ глаза: -- тотъ же самый вуаль, та же шляпка, и то же платье.
   -- А что ты скажешь на счетъ колецъ? спрашиваетъ Боккетъ.
   -- Блестятъ вотъ тутъ, да и только; говоритъ Джо, потирая пальцы лѣвой руки суставами пальцевъ правой: -- но не спуская глазъ съ женской фигуры.
   Женская фигура снимаетъ перчатку и показываетъ правую руку.
   -- Ну, что ты теперь скажешь? спрашиваетъ Боккетъ.
   Джо мотаетъ головой.
   -- Нѣтъ, это не тѣ кольца, и рука совсѣмъ не та.
   -- Что ты говоришь? возражаетъ Боккетъ: -- очевидно весьма довольный,
   -- Та рука была гораздо бѣлѣе, нѣжнѣе и меньше, отвѣчаетъ Джо.
   -- Пожалуй ты этакъ скажешь еще какой нибудь вздоръ, говоритъ мастеръ Боккетъ.-- А помнишь ли ты голосъ той леди?
   -- Кажется, что помню; отвѣчаетъ Джо.
   Женская фигура говоритъ: "Похожъ ли тотъ голосъ на мой? Я буду говорить сколько угодно, если ты не узнаёшь его. Тотъ ли это голосъ, имѣетъ ли онъ хоть маленькое сходство?"
   Джо со страхомъ смотритъ на мистера Боккета.
   -- Не похожъ, ни на волосъ!-- говоритъ онъ.
   -- Такъ почему же же ты сказалъ давича, что эта та самая леди?-- произносить мистеръ Боккетъ, указывая на женскую фигуру.
   -- Потому, говоритъ испуганный Джо, не отказываясь отъ своей увѣренности.-- Потому что на ней тотъ же вуаль, та же шляпка и тоже платье. Одно ея, а другое не ея. Рука не ея, кольцы не ея и голосъ не ея. А платье ея, и вуаль, и шляпка точь-въ-точь какія были на леди, и ростомъ похожа.... дала мнѣ соверенъ, и была такова.
   -- Я вижу, говорить мистеръ Боккетъ;-- отъ тебя не добьешься толку. Но все же, вотъ тебѣ пять шиллинговъ. Смотри, умѣй распорядиться ими, а то какъ разъ попадешься.
   И Боккетъ воровски отсчитываетъ деньги изъ одной руки въ другую, потомъ кладетъ ихъ небольшой кучкой въ руку мальчика и выводитъ его изъ комнаты, оставляя мистера Снагзби, весьма обезпокоеннаго при такихъ таинственныхъ обстоятельствахъ, одного съ женской фигурой, закрытой вуалью. Впрочемъ, по приходѣ мистера Толкинхорна, вуаль приподнимается и взорамъ открылась француженка, довольно недурная собой, хотя выраженіе ея лица не совсѣмъ пріятное.
   -- Благодарю васъ, mademoiselle Гортензія, говоритъ мистеръ Толкинхорнъ съ своимъ обычнымъ равнодушіемъ: -- я больше не хочу безпокоить васъ насчетъ этого маленькаго пари.
   -- Я надѣюсь, сэръ, вы будете такъ добры и не забудете, что я до сихъ поръ безъ мѣста, говоритъ m-lle Гортензія.
   -- Конечно, конечно.
   -- Я надѣюсь, сэръ, вы не оставите меня вашей блистательной рекомендаціей.
   -- Ни подъ какимъ видомъ, m-lle Гортензія.
   -- Одно слово мистера Толкинхорна такъ могущественно!
   -- Я съ своей стороны сдѣлаю для васъ все, что можно.
   -- Примите увѣреніе, милостивый государь, въ моей преданности и благодарности.
   -- Спокойной ночи!
   M-lle Гортензія выходитъ съ врожденною непринужденностію.
   Мистеръ Боккетъ, который, при непредвидѣнныхъ случаяхъ умѣетъ выполнить какую угодно роль, провожаетъ ее съ лѣстницы съ ловкостію и любезностію церемоніймейстера.
   -- Ну что, Боккетъ? спрашиваетъ мистеръ Толкихорнъ по его возвращеніи.
   -- Ничего; кажется, я сдѣлалъ свое дѣло удовлетворительно. Нѣтъ никакого сомнѣнія, что это была другая въ ея одеждѣ. Мальчикъ былъ опредѣлителенъ касательно каждаго предмета. Мистеръ Снагзби, я обѣщалъ вамъ, какъ честный человѣкъ, что онъ будетъ отпущенъ отсюда безъ обиды. Скажите, сдержалъ ли я слово?
   -- Вы сдержали свое слово, сэръ,-- отвѣчаетъ поставщикъ канцелярскихъ принадлежностей:-- и если я больше не могу быть полезенъ, мистеръ Толкинхорнъ, то, я думаю, такъ какъ моя хозяюшка станетъ безпокоиться...
   -- Благодарю васъ, Снагзби: вы больше не нужны,-- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ.-- Я премного обязанъ вамъ за хлопоты, которыя вы приняли на себя.
   -- Помилуйте, сэръ, я всегда готовъ служить вамъ. Желаю вамъ спокойной ночи.
   -- Послушайте, мистеръ Снагзби,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, провожая его до дверей и нѣсколько разъ принимаясь пожимать ему руку:-- что мнѣ нравится въ васъ, такъ это то, что вы человѣкъ, изъ котораго не скоро выпытаешь тайну: вотъ вы какой человѣкъ. Сдѣлавъ правое дѣло, вы откладываете его въ сторону, уходите и кончено. Вотъ вы какой человѣкъ.
   -- Да, я стараюсь поступать такимъ образомъ, сэръ,-- говоритъ мистеръ Снагзби.
   -- О, нѣтъ, вы не отдаете себѣ надлежащей справедливости. Не потому, чтобы вы старались поступать такимъ образомъ,-- говоритъ мистеръ Боккетъ, пожимая ему руку и напутствуя его самыми нѣжными желаніями:-- но потому, что вы ужъ такой человѣкъ. Вотъ это-то я и уважаю въ человѣкѣ вашей профессіи.
   Мистеръ Снагзби дѣлаетъ приличный отвѣтъ и отправляется домой, до такой степени смущенный событіями вечера, что начинаетъ сомнѣваться, происходило ли это все на яву или во снѣ; сомнѣвается въ дѣйствительности улицъ, по которымъ проходитъ, сомнѣвается въ дѣйствительности мѣсяца, который свѣтитъ надъ нимъ. Однако сомнѣнія его вскорѣ разсѣваются неизмѣнною дѣйствительностью особы мистриссъ Снагзби, которой голова, убранная папильотками и чепцомъ, представляетъ собою пчелиный улей, которая отправила Густеръ въ полицію съ оффиціальнымъ донесеніемъ о пропажѣ своего супруга, и которая, въ теченіе двухъ послѣднихъ часовъ прошла всѣ степени обмороковъ, во всѣхъ ихъ видоизмѣненіяхъ и съ соблюденіемъ всякаго приличія. Но за все это, какъ выражается сама чувствительная хозяюшка, она получаетъ самую слабую благодарность!
   

XXIII. Разсказъ Эсѳири.

   Мы возвратились домой отъ мистера Бойторна послѣ шести недѣль, проведенныхъ пріятнѣйшимъ образомъ. Мы часто бывали въ паркѣ, въ лѣсахъ и рѣдко проходили домикъ, въ которомъ скрывались отъ грозы, чтобъ не зайти въ него и не поговорить съ лѣсничимъ. Леди Дэдлокъ мы встрѣчали только въ церкви по воскресеньямъ. Въ Чесни-Воулдъ было много гостей, и хотя миледи была окружена многими хорошенькими личиками, но ея лицо всегда производило на меня такое же впечатлѣніе, какъ и въ первый разъ. Я до сихъ поръ не могу дать отчета, было ли это впечатлѣніе тягостное или пріятное; влекло ли оно меня къ ней или отталкивало. Мнѣ кажется, что я восхищаюсь ею съ нѣкоторою боязнью; я знаю, что въ ея присутствіи мысли мои уносились назадъ къ старому времени моей жизни.
   Не одинъ разъ, въ ряду этихъ воскресныхъ дней, мнѣ приходило въ голову, что, чѣмъ была эта леди для меня, тѣмъ была и я для нея, то есть, что и я точно также производила на нее впечатлѣніе, хотя совершенно въ другомъ родѣ. Но когда я украдкой бросала взглядъ на нее и видѣла ее такою спокойною, отдаленною и даже недоступною, я считала это за особенную слабость моего ума. И въ самомъ дѣлѣ, все мое нравственное бытіе, сравнительно съ нею, было слабо; я чувствовала это и, сколько могла, упрекала себя въ томъ.
   Я намѣрена разсказать одно обстоятельство, которое случилось передъ нашимъ отъѣздомъ отъ мистера Бойторна.
   Я прогуливалась съ Адой въ саду, когда мнѣ доложили, что кто-то хочетъ видѣться со мной. По приходѣ въ столовую, гдѣ ждала меня неизвѣстная особа, я увидѣла француженку, ту самую, которая сбросила башмаки и пошла по мокрой травѣ, въ то время, когда гремѣлъ страшный громъ и сверкала молнія.
   -- Mademoiselle,-- начала она, смотря на меня пристально и говоря безъ особенной смѣлости и униженія:-- я осмѣлилась придти сюда; но вы съумѣете извинить мою смѣлость, потому что вы такъ добры, mademoiselle.
   -- Если вы хотите говорить со мной, такъ тутъ не требуется никакихъ извиненій,-- сказала я.
   -- Въ этомъ заключается мое желаніе. Приношу вамъ тысячу благодарностей за такое снисхожденіе. Я имѣю теперь позволеніе говорить съ вами. Не правда ли?--сказала она безъ всякаго принужденія.
   -- Совершенно правда.
   -- M-lle, вы такъ добры! Сдѣлайте милость, выслушайте меня. Я оставила миледи. Мы не сошлись съ ней. Миледи ужасно надменна. Простите! Вы имѣете право сердиться на меня, M-lle.
   Она предугадывала то, что я хотѣла сказать, хотя я только подумала сказать.
   -- Я не затѣмъ пришла сюда, чтобы жаловаться на миледи. Но во всякомъ случаѣ, я могу сказать, что она ужасно надменна; это извѣстно всему свѣту. Больше я не скажу ни слова.
   -- Пожалуйста, продолжайте,-- сказала я.
   -- Сію минуту. M-lle, я очень благодарна за вашу вѣжливость. Я имѣю невыразимое желаніе служить молодой леди, которая добра, образованна и прекрасна. Вы, М-lle, добры, образованны и прекрасны какъ ангелъ. Ахъ, еслибъ я могла имѣть честь быть вашей горничной!
   -- Мнѣ очень жаль...-- начала я.
   -- Не отказывайте мнѣ такъ скоро, M-lle,-- сказала она, противъ желанія нахмуривъ свои прекрасныя черныя брови.-- Позвольте мнѣ надѣяться хотя одну минуту. М-lle, я знаю, что служба при васъ будетъ уединеннѣе той, которую я оставила. Но ничего! я сама хочу того. Я знаю, что здѣсь, кромѣ жалованья, я больше ничего не получу. И прекрасно. Я довольна и тѣмъ.
   -- Увѣряю васъ,-- сказала я, приведенная въ крайнее замѣшательство при одной мысли имѣть при себѣ такую служанку:-- увѣряю васъ, я не держу для себя горничной...
   -- Ахъ, M-lle, но почему же? Почему, когда вы можете имѣть такую преданную, какъ я? Я бы была счастлива, если бы могла служить вамъ; я была бы преданна вамъ, ревностна и вѣрна! М-lle, я желаю служить вамъ отъ чистаго сердца. Не говорите мнѣ въ настоящую минуту о деньгахъ. Возьмите меня такъ... просто... безъ жалованья!
   Она такъ усердно упрашивала меня, что я, почти испуганная, отступила назадъ. Не замѣчая этого въ пылу своемъ, она продолжала настоятельно упрашивать меня; она говорила быстро и съ покорностію, хотя въ голосѣ ея слышались и пріятность, и благородство.
   -- М-lle, я родомъ изъ южныхъ провинцій Франціи, гдѣ мы всѣ пылки, и гдѣ любовь и ненависть всегда бываютъ очень глубоки. Миледи была слишкомъ горда для меня; а я была слишкомъ горда для нея. Это было, прошло, кончено! Возьмите меня къ себѣ въ служанки, и я буду служить вамъ прекрасно. Я сдѣлаю для васъ больше, чѣмъ вы можете представить себѣ. Позвольте! Да, M-lle; я сдѣлаю. Если вы примете мои услуги, вы не станете сожалѣть о томъ. Увѣряю васъ, не станете, и я вамъ отслужу превосходно. О, вы не знаете еще, какъ отслужу я вамъ.
   Въ ея лицѣ замѣтна была какая-то грозная энергія въ то время, какъ она смотрѣла на меня, когда я объясняла о невозможности принять ее къ себѣ въ услуженіе (не считая, впрочемъ, за нужное говорить, какъ мало желала я имѣть ее при себѣ); въ эту минуту она казалась мнѣ женщиной съ улицы Парижа, во времена терроризма. Она слушала, не прерывая словъ моихъ, и потомъ сказала своимъ очень звучнымъ языкомъ и нѣжнымъ голосомъ:
   -- Значитъ, М-lle, я получила вашъ отвѣтъ! Очень жаль, очень жаль! Но, что дѣлать! Я пойду въ другое мѣсто и найду-то, чего не могла найти здѣсь. Будьте такъ добры, позвольте мнѣ поцѣловать вашу ручку.
   Она посмотрѣла на меня еще пристальнѣе, когда взяла мою руку и, казалось, несмотря на моментальное прикосновеніе къ рукѣ, она успѣла разглядѣть на ней всѣ жилы.
   -- Я боюсь, M-lle, что я испугала васъ во время грозы?-- сказала она, дѣлая прощальный реверансъ.
   Я откровенно призналась, что она изумила насъ всѣхъ.
   Этимъ кончились наши переговоры, и я была рада, что они не возобновлялись. Я полагала, что она удалилась изъ деревни, потому что больше я не видала ее. Послѣ того не случалось ничего такого, что бы могло нарушить тихое лѣтнее удовольствіе. Шесть недѣль прошли, и мы, какъ я уже сказала, возвратились домой.
   Въ это время, и спустя еще много недѣль послѣ того, Ричардъ постоянно посѣщалъ насъ. Кромѣ каждой субботы, воскресенья и утра понедѣльника, онъ иногда неожиданно пріѣзжалъ верхомъ, проводилъ вечеръ съ нами, и на другое утро рано уѣзжалъ. Онъ попрежнему былъ веселъ и безпеченъ, и говорилъ намъ, что занимался прилежно; но мнѣ что-то не вѣрилось. Мнѣ казалось, что его прилежаніе было ложно направлено; я не предвидѣла, чтобы оно повело его къ чему-нибудь дѣльному: оно, по моему мнѣнію, служило основой къ развитію обманчивыхъ надеждъ, проистекающихъ изъ тяжбы -- этого пагубнаго источника скорби и несчастій. Онъ говорилъ намъ, что онъ уже проникъ въ самую глубь этой тайны, и что духовное завѣщаніе, по которому Ада и онъ должны получить, ужъ я и не знаю, какое безчисленное множество фунтовъ стерлинговъ, было бы давнымъ давно утверждено, если-бъ только Верховный Судъ имѣлъ хоть сколько-нибудь здраваго смысла и правосудія. О, какъ тяжело это если бы звучало въ моихъ ушахъ! И что счастливаго рѣшенія этого дѣла должно ожидать въ непродолжительномъ времени. Онъ доказывалъ это самому себѣ всѣми скучными доводами, вычитанными изъ дѣла, и каждый изъ этихъ доводовъ погружалъ его глубже и глубже въ эту путаницу. Онъ даже началъ посѣщать Верховный Судъ. Онъ говорилъ намъ, какъ онъ встрѣчалъ тамъ миссъ Фляйтъ ежедневно; какъ онъ разговаривалъ съ ней, и оказывалъ ей разныя маленькія услуги, и наконецъ, какъ онъ подсмѣивался надъ ней, хотя и сожалѣлъ ее отъ чистаго сердца. Но онъ никогда не думалъ о томѣ, никогда не думалъ, мой бѣдный, милый, пылкій Ричардъ, столь счастливый въ ту пору и съ такими свѣтлыми надеждами передъ собой,-- онъ никогда не думалъ о томъ роковомъ звенѣ между его цвѣтущей юностью и ея преклонными лѣтами, между его надеждами и ея запертыми въ клѣткахъ птицами, ея бѣднымъ чердакомъ и полоумнымъ состояніемъ.
   Ада любила его слишкомъ сильно, чтобы не вѣрить ему въ томъ, что онъ говорилъ или дѣлалъ между тѣмъ какъ опекунъ мой, хотя и часто жаловался на восточный вѣтеръ и чаще обыкновеннаго читалъ въ своей Ворчальной, сохранялъ относительно этого предмета глубокое молчаніе. Поэтому, собравшись однажды въ Лондонъ повидаться съ Кадди Джеллиби, по ея настоятельной просьбѣ, я просила Ричарда встрѣтить меня въ конторѣ дилижансовъ, съ тѣмъ, чтобы поговорить съ нимъ откровенно. Я застала его тамъ, и мы пошли съ нимъ рука объ руку.
   -- Ну, Ричардъ,-- сказала я, какъ только могла говорить съ нимъ серьезно,-- начинаете ли вы чувствовать себя основательнѣе?
   -- О, да, моя милая,-- отвѣчалъ Ричардъ:-- теперь все идетъ своей дорогой.
   -- Но твердо ли вы идете по своей дорогѣ?-- спросила я.
   -- Что вы подразумѣваете подъ этимъ?-- въ свою очередь спросилъ Ричардъ съ веселымъ смѣхомъ.
   -- Твердо ли вы идете по дорогѣ къ адвокатству?-- сказала я.
   -- О, безъ сомнѣнія,-- отвѣчалъ Ричардъ:-- у меня все идетъ превосходно.
   -- Вы говорили это и прежде, милый мой Ричардъ.
   -- И вы не довольствуетесь этимъ отвѣтомъ? Хорошо. Положимъ, что нѣтъ. Твердо ли я иду по своей дорогѣ? Вы хотите сказать, опредѣлился ли я вполнѣ въ контору Кэнджа?
   -- Да.
   -- Ну, не знаю, какъ вамъ сказать объ этомъ,-- сказалъ Ричардъ, дѣлая сильно удареніе на слово вполнѣ, какъ будто оно выражало величавшее затрудненіе.-- Потому не знаю, что никакимъ образомъ нельзя опредѣлиться, пока это дѣло находится въ такомъ неопредѣленномъ видѣ. Подъ словомъ дѣло я подразумѣваю запрещенный предметъ.
   -- А вы полагаете, что оно когда-нибудь можетъ быть и опредѣленнымъ?-- сказала я.
   -- Въ этомъ нѣтъ ни малѣйшаго сомнѣнія,-- отвѣчалъ Ричардъ.
   Мы прошли нѣсколько шаговъ молча. Вдругъ Ричардъ обратился ко мнѣ съ своимъ обычнымъ чистосердечіемъ и съ полнымъ чувствомъ.
   -- Милая Эсѳирь, я понимаю васъ, и я желаю -- видитъ небо,-- какъ я желаю!-- быть болѣе постояннымъ человѣкомъ. Я не говорю, быть постояннымъ къ Адѣ, потому что я страстно люблю ее, и съ каждымъ днемъ люблю болѣе и болѣе, но постояннымъ къ самому себѣ. Я не могу вполнѣ выразить своего желанія. Если-бъ я былъ, болѣе постояннымъ человѣкомъ, я бы ужился съ Баджеромъ или Кэнджемъ и Карбоемъ; я бы сталъ заниматься своимъ дѣдомъ прилежно и систематически, и не имѣлъ бы долгу.
   -- А развѣ вы имѣете долгъ, Ричардъ?
   -- Да, небольшой,-- отвѣчалъ Ричардъ.-- Къ тому же, надобно признаться, я слишкомъ пристрастился къ билліарду и къ подобнымъ тому развлеченіямъ. Я признался вамъ во всемъ. Скажите, Эсѳирь, не станете ли вы презирать меня за это?
   -- Вы знаете, что я не стану,-- отвѣчала я.
   -- Вы снисходительнѣе ко мнѣ, чѣмъ я самъ къ себѣ,-- отвѣчалъ онъ.-- Милая Эсѳирь, я чувствую себя несчастнымъ, что до сихъ поръ не пристроился; но, скажите, какимъ образомъ могу я пристроиться? Если-бъ вы жили въ недостроенномъ домѣ, могли ли бы вы расположиться въ немъ спокойно? Если-бъ вамъ суждено было бросать всякое предпріятіе неконченнымъ, вамъ бы тяжело было взяться за что-нибудь -- вотъ таково и мое несчастное положеніе. Я съ рожденія былъ обреченъ въ жертву какой-то борьбѣ со всѣми ея случайностями и перемѣнами, и эта борьба начала разстраивать меня прежде, чѣмъ я вполнѣ понималъ различіе между перемѣнами закона и перемѣнами платья. Съ тѣхъ поръ она лишила меня всякой возможности пристроиться въ жизни, такъ что я сознаю иногда, что я недостоинъ любить свою милую, преданную мнѣ, кузину Аду.
   Мы находились въ уединенномъ мѣстѣ, и Ричардъ, закрывъ лицо руками, плакалъ, произнося эти слова.
   -- О, Ричардъ,-- сказала я:-- зачѣмъ такъ печалиться! У васъ благородное сердце, а любовь Ады будетъ съ каждымъ днемъ дѣлать васъ достойнѣе.
   -- Я знаю, моя милая,-- отвѣчалъ онъ, пожимая мнѣ руку:-- я знаю все это. Не думайте, что въ настоящую минуту я черезчуръ слабъ и откровененъ; все, что я высказалъ вамъ, долго лежало у меня на сердцѣ, я не разъ собирался высказать вамъ это, но или не имѣлъ случая, или недоставало во мнѣ духа. Я знаю, какую перемѣну должна производить во мнѣ одна мысль объ Адѣ, но до сихъ поръ она не произвела ее. Я еще до сихъ поръ не могъ сдѣлаться человѣкомъ основательнымъ. Я люблю Аду страстно, а между тѣмъ дѣлаю ей вредъ, дѣлая вредъ себѣ каждый день и каждый часъ. Впрочемъ, это не можетъ долго продолжаться, мы услышимъ наконецъ, что дѣло наше кончилось въ нашу пользу и тогда вы и Ада увидите, что изъ меня еще можетъ быть!
   Мнѣ грустно было слышать его рыданія и видѣть, какъ слезы струились между пальцами; но еще грустнѣе были для меня его самоувѣренность и одушевленіе, съ которыми онъ говорилъ эти слова.
   -- Я разсматривалъ всѣ бумаги, Эсѳирь, я углублялся въ нихъ по цѣлымъ мѣсяцамъ,-- продолжалъ онъ, снова принимая веселое расположеніе духа: -- и повѣрьте, что въ скоромъ времени мы выйдемъ побѣдителями. Медленность дѣлопроизводства, поглотившая Богъ знаетъ какое множество лѣтъ, служитъ нѣкоторымъ ручательствомъ, что дѣло наше кончится скоро: оно уже готовится къ докладу. Bee кончится прекрасно, и тогда вы увидите, къ чему я способенъ!
   Вспомнивъ, какъ онъ за нѣсколько минутъ передъ этимъ подводилъ Кэнджа и Карбоя подъ одну категорію съ Баджеромъ, я спросила его, когда онъ намѣренъ записаться въ Линкольнинскій Судъ?
   -- Когда! Я думаю, что никогда, Эсѳирь,-- отвѣчалъ онъ съ усиліемъ.-- Мнѣ кажется, съ меня довольно и этого. Поработавъ по дѣлу Джорндись и Джорндисъ, какъ невольникъ, я вполнѣ утолилъ свою жажду къ познанію законовъ и увѣренъ теперь совершенно, что эта жажда не возобновится. Кромѣ того, я вижу, что она сильнѣе и сильнѣе удерживаетъ меня отъ постояннаго стремленія на сцену дѣйствія. На чемъ же долженъ я сосредоточивать все свое вниманіе?-- сказалъ Ричардъ съ полнымъ убѣжденіемъ.
   -- Не знаю,-- сказала я.
   -- Не смотрите такъ серьезно,-- отвѣчаетъ Ричардъ:-- лучше этого я ничего не могу сдѣлать. Я не вижу необходимости посвятить себя какой нибудь профессіи. Кончится наша тяжба, и я обезпеченъ на всю жизнь. Нѣтъ, нѣтъ. Я смотрю на это, какъ на занятіе, которое въ сущности болѣе или менѣе неосновательно, и потому соотвѣтствуетъ моему временному положенію; да, оно какъ нельзя болѣе соотвѣтствуетъ. Скажите, моя милая Эсѳирь, на чемъ же я долженъ сосредоточивать все свое вниманіе?
   Я посмотрѣла на него и покачала головою.
   -- На чемъ,-- сказалъ Ричардъ тономъ полнаго убѣжденія:-- на чемъ болѣе, какъ не на военной службѣ?
   -- На военной службѣ?-- повторила я.
   -- Непремѣнно. Мнѣ остается только поступить въ нее... и тогда вы увидите!
   И вмѣстѣ съ этимъ онъ показалъ мнѣ памятную книжку, въ которой сдѣланы были слѣдующія подробныя исчисленія: положимъ, что въ теченіе шести мѣсяцемъ, не бывъ въ военной службѣ, онъ задолжалъ двѣсти фунтовъ стерлинговъ; но что, будучи въ военной службѣ, въ теченіе такого же времени онъ не сдѣлалъ бы и гроша долгу, на что онъ уже далъ себѣ слово -- эта мѣра должна сохранить четыреста фунтовъ въ годъ или двѣ тысячи фунтовъ въ пять лѣтъ, что составило бы весьма значительную сумму. Потомъ онъ такъ краснорѣчиво и такъ чистосердечно говорилъ, какую бы онъ сдѣлалъ жертву, удаливъ себя на время отъ Ады; говорилъ о ревностномъ желаніи, которое питалъ въ душѣ своей, чтобъ отплатить ей за ея любовь, обезпечить ея счастіе, исправить въ себѣ всѣ недостатки, пріобрѣсти для характера своего рѣшительность; онъ говорилъ это такъ чистосердечно, что мнѣ становилось и больно, и грустно слушать его. Я воображала, чѣмъ все это кончится, чѣмъ могло оно кончиться, когда всѣ его прекрасныя качества такъ скоро и такъ вѣрно покрывались какой-то гибельной ржавчиной, разрушавшей все, на чемъ она оставалась!
   Я говорила съ полною откровенностью, какою могла располагать, и съ полной надеждой, въ какую не совсѣмъ вѣрила, и умоляла его, изъ любви къ Адѣ, не полагаться слишкомъ на рѣшеніе Верховнаго Суда. Ричардъ во всемъ соглашался со мной; онъ говорилъ о Верховномъ Судѣ, и о всемъ вообще, съ своимъ всегдашнимъ легкомысліемъ и рисовалъ свѣтлыя картины своей счастливой будущности, которая, увы! должна наступить для него съ окончаніемъ тяжбы. Мы говорили много; но, заговоривъ о какомъ нибудь предметѣ, всегда переходили на несчастную тяжбу.
   Наконецъ мы подошли къ скверу Сого, гдѣ Кадди Джеллиби назначила мнѣ свиданіе, какъ въ самомъ спокойномъ мѣстѣ въ окрестностяхъ улицы Ньюманъ. Кадди была въ серединѣ сада и поспѣшила выйти оттуда, какъ только я показалась. Послѣ обыкновенныхъ привѣтствій, Ричардъ оставилъ насъ.
   -- Принцъ на урокѣ, вонъ въ этомъ домѣ,-- сказала Кадди:-- и онъ досталъ для насъ ключи отъ сквера. Поэтому, если вы согласны погулять со мной, мы запремся здѣсь, и я спокойно выскажу вамъ все, для чего я хотѣла видѣть ваше доброе личико.
   -- Я совершенно согласна, моя милая,-- сказала я.-- Ничего не можетъ быть лучше этой прогулки.
   Вслѣдствіе этого Кадди, нѣжно поцѣловавъ мое доброе личико, какъ она выражалась, заперла двери, взяла меня подъ руку и мы спокойно приступили къ прогулкѣ.
   -- Дѣло вотъ въ чемъ, Эсѳирь,-- сказала Кадди, вполнѣ пользуясь и наслаждаясь моимъ искреннимъ расположеніемъ:-- послѣ того, какъ вы сказали мнѣ, что очень дурно вступать въ бракъ безъ согласія матери, или даже держать ее въ совершенномъ невѣдѣніи касательно нашего обрученія (хотя я увѣрена, что она вовсе обо мнѣ не заботится), я считала долгомъ передать ваши мнѣнія Принцу. Во-первыхъ, потому, что я хочу извлекать полезное изъ всѣхъ вашихъ совѣтовъ, а, во-вторыхъ, потому, что у меня нѣтъ никакихъ секретовъ отъ Принца.
   -- Я думаю, Кадди, онъ одобрилъ мой совѣтъ?
   -- О, моя милая, увѣряю васъ, онъ готовъ одобрять все, сказанное вами. Вы не можете себѣ представить, какъ онъ уважаетъ васъ.
   -- Въ самомъ дѣлѣ?
   -- Въ другой дѣвушкѣ, Эсѳирь, это уваженіе возбудило бы ревность,-- сказала Кадди, смѣясь и качая головой:-- но оно меня только радуетъ, потому что вы первая и лучшая моя подруга, и никто не сумѣетъ любить васъ такъ, какъ мнѣ хочется.
   -- Клянусь, Кадди,-- сказала я:-- вы всѣ сговорились поддерживать во мнѣ хорошее расположеніе духа. Итакъ, моя милая!
   -- Да, да; я сейчасъ разскажу вамъ все,-- отвѣчала Кадди, скрестивъ свои руки на моей рукѣ. Мы долго говорили объ этомъ предметѣ съ Принцемъ, и я сказала ему: Принцъ, такъ какъ миссъ Соммерсонъ...
   -- А надѣюсь, Кадди, ты не назвала меня миссъ Соммерсонъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ!-- вскричала Кадди, какъ нельзя болѣе довольная и съ лицомъ, сіяющимъ удовольствіемъ.-- Я назвала тебя просто, Эсѳирь. Вотъ я и сказала Принцу: "Такъ какъ Эсѳирь рѣшительно этого мнѣнія, она сама выразила его, и всегда намекаетъ на него, когда присылаетъ мнѣ тѣ миленькія письма, которыя ты, Принцъ, слушаешь съ такимъ удовольствіемъ, то я приготовилась открыть всю истину моей мама, когда найдешь ты удобнымъ. А думаю, Принцъ,-- сказала я,-- что, не мнѣнію Эсѳири, мое положеніе будетъ болѣе выгодное, если ты такъ же, какъ и я признаешься во всемъ своему папа".
   -- Да, моя милая,-- сказала я:-- Эсѳирь, дѣйствительно такого мнѣнія.
   -- Значитъ, я поступила умно!-- воскликнула Кадди.-- Это очень безпокоило Принца не потому, чтобы онъ сомнѣвался въ справедливости словъ моихъ, но потому, что онъ боялся за нѣжныя чувства своего родителя; онъ боялся, что признаніемъ своимъ убьетъ его; онъ боялся, что мистеръ Торвидропъ сочтетъ такой поступокъ непочтительнымъ. А вѣдь ты знаешь, Эсѳирь, какія у него изящныя манеры,-- прибавила Кадди:-- и его чувства чрезвычайно нѣжны!
   -- Въ самомъ дѣлѣ, моя милая
   -- О, чрезвычайно нѣжныя! Принцъ говоритъ то же самое Такъ вотъ это-то и заставило мое милое дитя... это названіе я отношу не къ тебѣ, Эсѳирь,-- сказала Кадди въ видѣ извиненіи, и лицо ея покрылось яркимъ румянцемъ:-- я обыкновенно называю Принца милымъ дитятею.
   Я засмѣялась; Кадди тоже засмѣялась, раскраснѣлась еще болѣе и продолжала:
   -- Это заставило его, Эсѳирь.
   -- Кого же заставило, моя милая?
   -- О, какая ты скучная!-- сказала Кадди, смѣясь:-- кого больше, какъ не мое милое дитя! Это причинило ему безпокойство на цѣлыя недѣли и заставило его откладывать свое признаніе со дня на день. Наконецъ онъ сказалъ мнѣ:-- Кадди, если миссъ Соммерсонъ, которая пользуется такимъ расположеніемъ моего отца, согласится присутствовать при моемъ объясненіи, мнѣ кажется, я бы тогда рѣшился. Поэтому я и обѣщала ему просить тебя пріѣхать сюда. Кромѣ того, я рѣшилась,-- сказала Кадди, смотря на меня съ надеждою, хотя и боязливо:-- въ случаѣ если ты согласишься, попросить тебя послѣ того сходить со мной къ моей мама. Вотъ что хотѣла я выразить, когда въ письмѣ моемъ говорила, что намѣрена просить отъ тебя величайшей милости и помощи. И если, Эсѳирь, ты думаешь, что можно согласиться на это, мы оба были бы крайне обязаны тебѣ.
   -- Послушай, Кадди,-- сказала я, принимая задумчивый видъ.-- Мнѣ кажется, что, въ случаѣ необходимости, я могла бы сдѣлать и болѣе этого. Во всякомъ случаѣ ты можешь располагать мною какъ и когда тебѣ угодно.
   Кадди была въ восторгѣ отъ моего отвѣта. Она такъ была воспріимчива ко всему, что только заключало въ себѣ ласку и ободреніе, какъ никакое другое нѣжное сердце, которое когда либо билось въ этомъ мірѣ. Пройдя еще раза два по саду, Кадди надѣла совершенно новыя перчатки, оправила себя какъ можно лучше, чтобъ не уронить себя въ глазахъ представителя прекрасной осанки и изящныхъ манеръ, и послѣ того мы отправились прямо въ улицу Ньюманъ.
   Само собою разумѣется, Принцъ занятъ былъ уроками. Мы застали его съ ученицей, отъ которой нельзя было ожидать большихъ успѣховъ; это была упрямая, безтолковая, маленькая дѣвочка, съ сердитымъ лицомъ, грубымъ голосомъ, и съ неодушевленной мама; успѣхи этой дѣвочки еще менѣе подавали надежды чрезъ замѣшательство, въ которое мы, приходомъ своимъ, поставили ея наставника. Урокъ наконецъ кончился, и когда маленькая дѣвочка перемѣнила башмаки и закутала свое бѣлое кисейное платье въ большую шаль, ее увели домой. Послѣ небольшого приготовленія мы отправились отыскивать мистера Торвидропа. Мы застали его въ перчаткахъ и съ шляпою въ рукѣ. Какъ образецъ прекрасной осанки и изящныхъ манеръ, онъ сидѣлъ на софѣ въ своей отдѣльной комнатѣ, единственномъ спокойномъ уголкѣ во всемъ домѣ. Повидимому, онъ одѣвался совершенно на досугѣ, отрываясь отъ времени до времени отъ легкой закуски. Туалетный ящикъ, щетки и другіе подобные предметы, изящно отдѣланные, лежали около него въ пріятномъ безпорядкѣ.
   -- Батюшка, къ вамъ пожаловали миссъ Соммерсонь и миссъ Джеллиби.
   -- Очаровательно, восхитительно!-- сказалъ мистеръ Торвидропъ, величаво приподнявъ правое плечо и кланяясь.-- Позвольте мнѣ! (подавая намъ стулья). Прошу покорно садится! (цѣлуя кончики пальцевъ лѣвой руки). Я въ восторгѣ! (прищуривая глаза свои и обращая ихъ кверху). Мое маленькое убѣжище вы превратили въ рай.
   И онъ снова опустился на софу какъ единственный джентльменъ въ Европѣ.
   -- Вы опять находите насъ, миссъ Соммерсонъ, за тѣмъ же занятіемъ: мы полируемъ, полируемъ и полируемъ! Опять прекрасный полъ поощряетъ и награждаетъ насъ, доставляя намъ честь и удовольствіе своимъ очаровательнымъ присутствіемъ. Это слишкомъ много въ нынѣшнія времена; мы очень, очень переродились со времени Его Королевскаго Высочества Принца-Регента, моего благодѣтеля, если позволено мнѣ будетъ такъ выразиться. Прекрасная осанка и изящныя манеры только что не втаптываются въ грязь ногами механиковъ. Рѣдко, рѣдко достается прекрасной осанкѣ и изящнымъ манерамъ насладиться улыбкой красоты.
   Я не сказала ни слова и считала это за лучшій отвѣтъ. Мистеръ Торвидропъ взялъ щепотку табаку.
   -- Любезный сынъ мой,-- сказалъ онъ:-- у тебя сегодня четыре урока. Я бы совѣтовалъ тебѣ покушать на скорую руку сандвичей.
   -- Благодарю васъ, батюшка,-- отвѣчалъ Принцъ:-- не безпокойтесь, я буду аккуратенъ. Батюшка, смѣю ли я просить васъ приготовиться къ тому, что я намѣренъ сказать вамъ!
   -- Праведное небо!-- воскликнуль образецъ манеръ, блѣдный и испуганный въ то время, какъ Принцъ и Кадди, рука въ руку, склонились передъ нимъ на колѣни.-- Что это значитъ? Не съ ума ли вы сошли! О, ради Бога, говорите, что это значитъ?
   -- Батюшка,-- отвѣчалъ Принцъ съ величайшей покорностью:-- я люблю эту молодую леди и далъ слово жениться на ней!
   -- Далъ слово жениться!-- вскричалъ мистеръ Торвидропъ, склоняясь на софу и закрывая лицо обѣими руками.-- О, небо! до чего я дожилъ! Въ мое сердце пущена стрѣла моимъ роднымъ сыномъ!
   -- Мы уже давно дали слово другъ другу,-- дрожащимъ голосомъ сказалъ Принцъ:-- и миссъ Срммерсонъ, узнавъ объ этомъ, посовѣтовала намъ признаться вамъ, батюшка, и была такъ добра, что согласилась присутствовать при нашемъ признаніи. Миссъ Джеллиби молодая леди, которая питаетъ къ вамъ, батюшка, глубокое уваженіе.
   Изъ груди мистера Торвидропа вырвался стонъ.
   -- Не огорчайтесь, батюшка, умоляю васъ, не огорчайтесь!-- произнесъ его сынъ.-- Миссъ Джеллиби молодая леди, она питаетъ къ вамъ глубокое уваженіе. Соглашаясь вступить въ бракъ, мы поставляемъ себѣ въ священную обязанность заботиться о вашемъ спокойствіи.
   Мистеръ Торвидропъ заплакалъ.
   -- Ради Бога, не огорчайтесь, батюшка!-- воскликнулъ сынъ.
   -- Сынъ, сынъ!-- сказалъ мистеръ Торвидропъ:-- слава Богу, что твоя покойная мать избавилась отъ такого удара. Поражай меня и не щади. Поражайте меня, сэръ; поражайте въ самое сердце!
   -- Не говорите такъ, батюшка,-- умолялъ Принцъ со слезами:-- ваши слова убиваютъ меня. Увѣряю васъ, мы поставляемь себѣ въ священную обязанность заботиться о вашемъ спокойствіи. Каролина и я не забудемъ нашего долга; мой долгъ въ отношеніи къ вамъ будетъ и ея долгомъ, мы дали и въ этомъ слово другъ другу; такъ что, съ вашего одобренія и согласія, мы посвятимъ всю свою жизнь только тому, чтобъ доставлять вамъ спокойствіе и удовольствіе.
   -- Поражайте, сэръ,-- говорилъ мистеръ Торвидропъ:-- поражайте въ самое сердце!
   Я замѣтила, впрочемъ, что онъ внимательно слушалъ Принца.
   -- Неоцѣненный батюшка,-- говорилъ Принцъ:-- мы очень хорошо знаемъ, что вы привыкли къ маленькому комфорту, на который вы имѣете полное право; мы поставимъ себѣ долгомъ и будемъ считать счастіемъ прежде всего доставлять вамъ это удовольствіе. Если нашъ союзь покажется пріятнымъ вамъ, то благословите его вашимъ одобреніемъ и согласіемъ; и когда мы женимся, то первою мыслію нашею будетъ ваше спокойствіе. Въ нашей жизни вы постоянно будете главою и хозяиномъ; мы чувствуемъ, какъ неестественно было бы съ нашей стороны, еслибъ мы не старались предупреждать ваши желанія, еслибь не употребили бы всѣ возможныя съ нашей стороны средства, чтобъ доставить вамъ спокойствіе.
   Мистеръ Торвидропъ тяжело боролся съ своими чувствами, и снова выпрямился на софѣ. Его щеки раздувались надъ его тутозатянутымъ галстухомъ; въ эту минуту онъ представлялъ собою совершенный образецъ отеческой прекрасной осанки и изящныхъ манеръ.
   -- Сынъ мой!-- сказалъ мистеръ Торвидропъ.-- Дѣти мои! Я не могу противостоять вашимъ мольбамъ. Будьте счастливы!
   Его благосклонность, въ то время, какъ онъ поднималъ свою будущую невѣстку и протягивалъ руку своему сыну (который цѣловалъ ее съ сыновнимъ почтеніемъ и благодарностію), были для меня самымъ невиданнымъ до того зрѣлищемъ.
   -- Дѣти мои,-- сказалъ мистеръ Торвидропъ, съ родитель скимъ чувствомъ обнимая лѣвой рукой Кадди и граціозно положивъ правую руку на бедро.-- Сынъ мой и дочь моя, ваше счастіе будетъ отнынѣ моимъ попеченіемъ. Я буду слѣдить за вами Вы будете всегда жить со мной (подразумѣвая, вѣроятно, подъ этимъ, что я всегда буду жить съ вами), этотъ домъ отнынѣ будетъ вашимъ домомъ; словомъ сказать, вы имѣете теперь полное право считать и считайте его своимъ домомъ. Живите счастливо и долго и раздѣляйте свою судьбу съ моею!
   Могущество его прекрасной осанки и изящныхъ манеръ было таково, что они дѣйствительно были преисполнены благодарностью, какъ будто вмѣсто того, что онъ, навязываясь жить вмѣстѣ съ ними на всѣ остальные дни своей жизни, приносилъ въ ихъ пользу огромною жертву.
   -- Что касается до меня, мои дѣти, сказалъ мистеръ Торвидропъ:-- то я замѣтно начинаю вянуть и желтѣть и не вижу возможности сказать, долго ли будутъ еще оставаться слабые слѣды прекрасной осанки и изящныхъ манеръ въ этотъ прядильный и ткацкій вѣкъ. Во всякомъ случаѣ, сколько будутъ позволить обстоятельства, я стану исполнять свой долгъ въ отношеніи къ обществу, и, по обыкновенію, буду показываться въ городѣ. Мои желанія и нужды весьма ограниченны и удобоисполнимы. Дайте, мнѣ вотъ эту маленькую комнатку, нѣсколько необходимыхъ вещей для туалета, скромный завтракъ поутру и умѣренный обѣдъ -- и мнѣ больше ничего ненужно. Исполненіе этихъ нуждъ я предоставляю вашей любви ко мнѣ и уваженію,-- все остальное я беру на себя.
   Влюбленные вновь были тронуты его необыкновеннымъ великодушіемъ.
   -- Сыпь мой, сказалъ мистеръ Торвидропъ:-- относительно тѣхъ недостатковъ въ тебѣ -- недостатковъ прекрасной осанки и изящныхъ манеръ, которыя родятся съ человѣкомъ, которыя можно усовершенствовать изученіемъ, но никогда нельзя производить по прихоти,-- въ этомъ ты попрежнему можешь положиться на меня. Я былъ вѣренъ моему дѣлу со времени Его Королевскаго Высочества Принца-Регента, и не сойду съ своего поста теперь. Нѣтъ, мой сынъ, не сойду. Если ты съ гордостію смотрѣлъ на положеніе своего отца, то будь увѣренъ, что его положеніе останется навсегда незапятнаннымъ. Что же касается до тебя, Принцъ, у котораго совсѣмъ другой характеръ (да мы и не можемъ и не должны быть одинаковы во всемъ), ты долженъ работать, трудиться, пріобрѣтать деньги и по возможности распространять кругъ своихъ занятій.
   -- Въ этомъ вы можете положиться на меня, неоцѣненный батюшка: я говорю отъ чистаго сердца,-- отвѣчалъ Принцъ.
   -- Я не сомнѣваюсь въ этомъ,-- сказалъ мистеръ Торвидропъ.-- Твои качества, мой сынъ, не блестящи, но они прочны и полезны. Дѣти мои, словами моей покойной жены, на жизненный путь которой я имѣлъ счастіе проливать нѣкоторый лучъ свѣта, я долженъ сказать вамъ обоимъ: заботьтесь о нашемъ заведеніи, заботьтесь о моихъ скромныхъ нуждахъ -- и да благословитъ васъ Богъ!
   Послѣ этого старикъ Торвидропъ сдѣлался очень любезенъ, вѣроятно, въ ознаменованіе счастливаго событія. Я же сказала Кадди, если она намѣрена идти домой сегодня, то не слѣдовало медлить. Поэтому мы отправились послѣ нѣжнаго прощанія между Кадди и ея женихомъ. Во всю дорогу Кадди была такъ счастлива и такъ чистосердечно выхваляла мистера Торвидропа -- старика, что я ни подъ какимъ видомъ не рѣшилась бы произнесть и слова въ его порицаніе.
   Въ окнахъ дома, гдѣ проживало семейство Джеллиби были приклеены билеты, извѣщающіе, что домъ отдается въ наемъ. Онъ казался мрачнѣе, грязнѣе и пустыннѣе, чѣмъ когда нибудь. Дня два тому назадъ, имя несчастнаго мистера Джеллиби появилось въ спискѣ банкротовъ, и онъ сидѣлъ, запершись, въ столовой съ двумя джентльменами, посреди кучи синихъ мѣшковъ, счетныхъ книгъ и бумагъ, и дѣлалъ отчаянныя усилія разъяснить свои дѣла. Они, казалось мнѣ, были недоступны для его понятія, потому что когда Кадди, по ошибкѣ, завела меня въ столовую, я увидѣла, что мистеръ Джеллиби, въ очкахъ, сидѣлъ въ углу между обѣденнымъ столомъ и двумя джентльменами и казался безчувственнымъ ко всему, что вокругъ его дѣлалось.
   Поднимаясь наверхъ въ комнату мистриссъ Джедлиби, мы не встрѣчали дѣтей: всѣ они визжали на кухнѣ; не встрѣтили даже ни одной служанки. Мы застали мистриссъ Джеллиби среди громадной корреспонденціи: она распечатывала, читала и сортировала письма; на полу лежала груда рваныхъ конвертовъ. Она была такъ углублена въ свои занятія, что сначала не узнала меня, хотя и смотрѣла на меня своимъ страннымъ, свѣтлымъ, устремленнымъ вдаль взглядомъ.
   -- Ахъ, миссъ Соммерсонъ!-- сказала она наконецъ.-- Извините меня! Я никакъ не думала видѣть васъ у себя. Надѣюсь, что вы здоровы, и что мистеръ Джорндисъ и миссъ Клэръ также здоровы.
   Въ свою очередь я выразила свою надежду, на здоровье мистера Джеллиби.
   -- Не совсѣмъ здоровъ, моя милая,-- сказала мистриссъ Джеллиби спокойнѣйшимъ образомъ.-- Онъ былъ несчастливъ въ своихъ дѣлахъ и теперь въ дурномъ расположеніи духа. Къ счастію моему, что при своихъ занятіяхъ, я не имѣю времени думать объ этомъ. Въ настоящее время у насъ собиралось, миссъ Соммерсонъ, пятьсотъ семействъ, круглымъ числомъ по пяти человѣкъ въ каждомъ, и всѣ они или отправились уже, или отправляются, на лѣвый берегъ рѣки Нигера.
   Я подумала объ одномъ семействѣ, такъ коротко знакомомъ намъ, которое не отправилось еще и не отправлялось на лѣвый берегъ Нигера и не удивлялась, почему это обстоятельство ее не безпокоило.
   -- Я вижу, вы привели съ собой Кадди,-- замѣтила мистриссъ Джеллиби, взглянувъ на свою дочь.-- Видѣть ее здѣсь сдѣлалось совершенной рѣдкостью. Она совсѣмъ почти бросила свое прежнее занятіе, и черезъ это заставляетъ меня нанимать мальчика.
   -- Я увѣрена, ма...-- начала было Кадди
   -- Я тебѣ говорю, Кадди,-- перебила ее мать мягкимъ тономъ:-- я тебѣ говорю, Кадди, что я нанимаю мальчика, который въ эту минуту обѣдаетъ. Какая же польза изъ твоихъ возраженій?
   -- Я и не дѣлаю вамъ возраженій, отвѣчала Кадди.-- Я только думала сказать, что вы вѣрно не захотѣли бы, чтобъ я всю свою жизнь сидѣла за письменнымъ столомъ.
   -- Однако, я думаю, моя милая, что касательно трудолюбія, ты должна брать примѣръ съ своей родной матери,-- сказала мистриссъ Джеллиби, продолжая распечатывать письма и бросая бѣглый взглядъ на каждое изъ нихъ, сортировала ихъ и говорила.-- Вотъ еще новости. Сидѣть всю жизнь за письменнымъ столомъ! Если бы ты имѣла хоть сколько нибудь сочувствія къ судьбамъ человѣческаго рода, ты бы не рѣшилась сдѣлать мнѣ подобный отвѣтъ; твои идеи были всегда выше той, которую ты высказала. Но ты не имѣешь сочувствіи. Я часто говорила тебѣ, Кадди, что ты вовсе не имѣешь сочувствія.
   -- Дѣйствительно, ма, къ Африкѣ я вовсе не имѣю его.
   -- Конечно не имѣешь. Не имѣй я такихъ многотрудныхъ занятій, миссъ Соммерсонъ, это совершенно бы убило меня,-- сказала мистриссъ Джеллиби, нѣжно останавливая на мнѣ взоръ свой и раздумывая, куда ей положить только что распечатанное письмо,-- Но я такъ много должна думать и сосредоточивать свои мысли на дѣлахъ, касающихся до племени Борріобула-Ха и вообще до Африки, что въ этомъ заключается мое лекарство.
   Когда Кадди бросила на меня умоляющій взглядъ и когда миссъ Джеллиби устремила взоръ свой въ Африку прямехонько сквозь мою шляпку и голову, я считала эту минуту за удобнѣйшую, чтобы приблизиться къ цѣли моего посѣщенія и овладѣть вниманіемъ мистриссъ Джеллиби.
   -- Быть можетъ,-- начала я:-- вы удивитесь, если я скажу вамъ, что привело меня сюда прервать ваши занитія.
   -- Я всегда очень рада видѣть васъ, миссъ Соммерсонъ, въ моемъ домѣ,-- сказала мистриссъ Джеллиби, продолжая свое занятіе съ спокойной улыбкой.-- Хотя я и желала бы...-- при этомъ она покачала головой,-- хотя я и желала бы. чтобъ миссъ Соммерсонъ принимала болѣе участія въ Борріобульскихъ дѣлахъ.
   -- Я пришла сюда съ Кадди,-- сказала я:-- потому что Кадди считаетъ долгомъ ничего не скрывать отъ своей матери и полагаетъ, что я помогу ей (хотя, съ своей стороны, я совершенно не знаю, какъ и чѣмъ могу я помочь) при открытіи вамъ одной изъ ея тайнъ.
   -- Кадди,-- сказала мистриссъ Джеллиби, отрываясь на минуту отъ своего занятія и потомъ покачавъ головой, съ прежнимъ спокойствіемъ принялась за него:-- ты, вѣрно, хочешь сообщить мнѣ какой нибудь вздоръ?
   Кадди развязала свою шляпку, сняла ее, и, взявъ за концы лентъ, залилась слезами и сказала:-- мама, я дала слово выйти замужъ!
   -- О, какая ты смѣшная!-- замѣтила мистриссъ Джеллиби, разсѣянно разсматривая распечатанную депешу:-- какая ты глупая, Кадди!
   -- Я дала слово выйти замужъ, ма,-- говорила, рыдая Кадди:-- за молодого мистера Торвидропъ, учителя въ танцевальной школѣ и старый мистеръ Торвидропъ, настоящій джентльменъ, согласился на нашъ бракъ; я прошу теперь и умоляю васъ, дайте вы свое согласіе, безъ котораго, ма, я никогда не буду счастлива; никогда, никогда!
   И Кадди продолжала рыдать, забывая все, что переносила она. Въ эту минуту она помнила только свою привязанность къ матери.
   -- Видите, миссъ Соммерсонъ,-- замѣтила мистриссъ Джеллиби довольно сурово:-- видите, какое счастіе имѣть столько занятіи и сосредоточивать на нихъ всѣ свои мысли. Вотъ Кадди дала слово выйти замужъ за сына танцмейстера, связалась съ людьми, которые не имѣютъ ни малѣйшаго сочувствія къ судьбамь человѣческаго рода! Между тѣмъ какъ мистеръ Гушерь, одинъ изъ первѣйшихъ филантроповъ нашего времени, говорилъ мнѣ по секрету, что онъ интересуется моей дочерью!
   -- Ма, я всегда ненавидѣла и презирала мистера Гушера! сказала Кадди, не прекращая рыданій.
   -- Кадди, Кадди!-- возразила мистриссъ Джеллиби, распечатывая новое письмо съ неподражаемымъ спокойствіемъ.-- Я нисколько не сомнѣваюсь въ этомъ. Да и могла ли ты поступать иначе, будучи совершенно лишена тѣхъ симпатій, которыя въ немъ преобладаютъ! Еслибь мои общественныя занятія не были для меня любимымъ дѣтищемъ, еслибъ я не занималась планами въ громадныхъ размѣрахъ, эти мелочи могли бы сильно огорчать меня, миссъ Соммерсонъ. Но могу ли я позволить, чтобъ глупый поступокъ со стороны Кадди (отъ которой я лучшаго никогда и не ждала) поставилъ бы преграду между мной и Африкой? Нѣтъ, нѣтъ,-- повторяла мистриссъ Джеллиби тихимъ, но звучнымъ голосомъ и съ пріятной улыбкой распечатывала письма и сортировала ихъ:-- нѣтъ, нѣтъ, миссъ Соммерсонъ!
   Я до такой степени не была подготовлена къ столь холодному пріему, хотя и могла разсчитывать на него, что не находила словъ въ отвѣтъ ей. Кадди, точно также какъ и я, совершенно растерялась. Мистриссъ Джеллиби продолжала распечатывать письма и безпрестанно повторяла весьма пріятнымъ голосомъ и съ самой пріятной улыбкой:-- нѣтъ, миссъ Соммерсонъ, со мной этого не можетъ случиться.
   -- Надѣюсь, ма,-- сказала наконецъ Кадди, рыдая,-- вы не сердитесь на меня?
   -- О, Кадди, какая ты въ самомъ дѣлѣ несносная!-- отвѣчала мистриссъ Джеллиби.-- Ну идетъ ли дѣлать подобные вопросы послѣ того, какъ