Блик Вильгельм
Животный эпос и легенды готтентотов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Из сборника "Reynard the Fox in South Africa; or Hottentot Fables and Tales"
    I. Басни о шакале.
    Побежденный лев.
    Львиная доля.
    Белый человек и змея.
    Как гиена и шакал ели облака.
    Кража рыбы.
    Кто оказался вором?
    Голубка и цапля.
    Леопард и баран.
    II. Басни о черепахе.
    Слон и черепаха.
    Черепахи на добыче за страусами.
    III. Басни о павиане.
    Суд павиана.
    Потерянное дитя (Сказка).
    Лев, вообразивший себя умнее своей матери.
    Женщина, превращенная в льва. (Сказка).
    IV. Разные басни.
    Как намакская женщина перехитрила слонов.
    Басни о солнце и луне.
    Отчего у шакала на спине длинная черная полоса?
    Лошадь проклятая солнцем.
    Происхождение смерти
    Легенды о Гэйтсе Эйбипе.
    Победа Гэйтси-Эйбипъ.
    Умная девочка.
    Перевод Дмитрия Коропчевского (1874).

БАСНИ И СКАЗКИ
ДИКИХЪ НАРОДОВЪ.

I. Животный эпосъ и легенды готтентотовъ

(изъ сборника Блика -- Bleek, "Reynard the Fox in South Africa)".

II. Дѣтскія сказки и преданія зулусовъ.

(изъ сборника Коллэуея -- Collaway, "Nursery Tales, Traditions and Historiеs of the Zulus").

ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.
Типографія В. Демакова. Новый пер., д. No 7
1874.

  

КЪ ЧИТАТЕЛЮ.

   Предлагая вниманію публики эти образцы поэтическаго творчества дикихъ народовъ, мы считаемъ необходимымъ предпослать имъ нѣсколько пояснительныхъ словъ. Тѣ изъ читателей, которые знакомы съ трудами Тэйлора, Бастіана, Макса Мюллера, Штейнталя и другихъ, приложившихъ сравнительный методъ и начала теоріи развитія къ изученію умственной жизни человѣчества въ различныхъ проявленіяхъ ея, не нуждаются въ дальнѣйшемъ разъясненіи причинъ нашего выбора. Имъ извѣстно, что однимъ изъ плодотворнѣйшихъ началъ новѣйшей науки о человѣкѣ является признаніе существеннаго единства человѣческаго ума во всѣхъ его фазисахъ, и низшихъ и высшихъ, и дикихъ и цивилизованныхъ. Имъ извѣстно также, какое значеніе, съ точки зрѣнія Дарвиновскаго принципа постепеннаго развитія, прилагаемаго къ исторіи культуры, пріобрѣтаютъ продукты первобытнаго творчества, играющіе для антрополога и сравнительнаго психолога такую же роль, какую ископаемые играютъ для палеонтолога и біолога. Занимаясь этими непосредственными произведеніями дѣтскаго періода исторіи, мы получаемъ возможность ближе подойти къ тѣмъ источникамъ поэзіи, которые нѣкогда питали и насъ. Общность умственныхъ процессовъ во всемъ человѣчествѣ нагляднѣе всего обнаруживается именно изъ произведеній дикаго поэтическаго воображенія, подобныхъ предлагаемымъ нами ниже. Они показываютъ намъ, какъ одинаково человѣкъ, въ извѣстномъ періодѣ своего развитія, относится къ природѣ, къ какой бы расѣ и къ какой бы эпохѣ цивилизаціи онъ ни принадлежалъ. Съ перваго взгляда на готтентотскія басни и зулусскія сказки всякій изъ насъ замѣтитъ тѣ же мотивы, которые онъ находитъ въ басняхъ и сказкахъ, какія разсказывались ему въ его дѣтствѣ. Мы видимъ здѣсь тѣхъ же животныхъ, надѣленныхъ разумомъ, даромъ слова и другими человѣческими качествами. Мы находимъ здѣсь тѣхъ же великановъ и людоѣдовъ, и здѣсь точно также человѣческій умъ и хитрость одерживаютъ верхъ надъ грубой силой. Эти черты сходства съ нашими индоевропейскими произведеніями того же характера въ такой степени бросаются въ глаза, что д-ръ Бликъ, изъ сборника котораго мы извлекаемъ помѣщенныя ниже готтентотскія басни, счелъ себя въ правѣ озаглавить свой сборникъ: "Рейнеке-Лисъ въ Южной Африкѣ". Максъ Мюллеръ вполнѣ поддерживаетъ его въ этомъ случаѣ и въ своей статьѣ {Max Müller Essaye, II Bd., Leipz., 1869, -- Ammengeschichten der Zulus.}, посвященной разбору сборника Коллэуея, который даетъ намъ матеріалъ для зулусскихъ сказокъ, указываетъ, какъ на весьма замѣчательную черту этихъ послѣднихъ на преобладающее значеніе, какое имѣетъ въ жизни ловкость и хитрость, т. е. на ту черту, которая составляетъ самую характеристическую особенность эпопеи о Рейнеке-Лисѣ. Этой идеей проникнутъ разсказъ объ Углаканіанѣ, помѣщаемый ниже и сравненіе, которое Коллэуей дѣлаетъ между этимъ разсказомъ и извѣстными намъ сказками о Мальчикѣ съ-пальчикъ и Гансѣ-Истребителѣ великановъ, напрашивается само собой. Безъ сомнѣнія, спеціалистъ по исторіи европейской народной литературы будетъ встрѣчать на каждомъ шагу различныя черты сходства зулусскихъ или готтентотскихъ сказокъ съ той или другой сказкой, помѣщенной въ сборникахъ Гриммовъ, Дасента и др. Такая сравнительная работа значительно превзошла бы наши силы, и потому мы должны предоставить ее другимъ болѣе компетентнымъ лицамъ, ограничивая наше дѣло въ этомъ случаѣ исполненіемъ тѣхъ обязанностей, какія налагаетъ на насъ этнографія. Именно намъ предстоитъ коснуться вопроса о подлинности и давности этихъ сказокъ, т. е. мы должны указать, насколько ихъ можно считать самостоятельнымъ продуктомъ творчества тѣхъ народовъ, у которыхъ мы ихъ находимъ теперь, и въ какомъ времени ихъ исторіи мы можемъ предполагать начало ихъ.
   Относительно готтентотовъ мы обладаемъ болѣе полными свѣдѣніями, нежели относительно многихъ другихъ обитателей южной Африки. Мы обязаны этимъ тому обстоятельству, что они уже болѣе двухъ столѣтій находятся въ соприкосновеніи съ образованнымъ міромъ. Но съ другой стороны это обстоятельство осложняетъ нашу задачу, представляя намъ современныхъ готтентотовъ уже значительно искаженными эксплуатаціей голландскихъ и англійскихъ колонистовъ. Исторія колонизаціи южной оконечности Африки повторяетъ собою то же, что мы находимъ въ исторіи колонизаціи Америки, Австраліи и др. странъ, нѣкогда принадлежавшихъ дикимъ народамъ. Мы видимъ здѣсь такое же давленіе бѣлыхъ пришельцевъ, такое же жестокое и грубое отношеніе къ туземцамъ, которое нетолько въ дѣйствительности не цивилизуетъ ихъ, но даже задерживаетъ ихъ естественное развитіе. Голландцы такъ же охотѣлись за готтентотами и бушменами, и систематически уничтожали ихъ, какъ это дѣлали англичане съ тасманійцами. Мы не будемъ перечислять печальныхъ фактовъ этой неровной борьбы, подробное изложеніе которой читатель можетъ найдти въ извѣстномъ сочиненіи Вайца {D-r Theodor Waiz, "Anthropologie der Naturvölker", Bd. II. Die Hottentoten, S. 317--346.}, "Антропологія первобытныхъ народовъ" и прибавимъ только, что многіе писатели прежняго времени считали готтентотовъ безнадежными для дѣла цивилизаціи и указывали отдѣльные случаи значительнаго умственнаго развитія ихъ. Первыя основательныя свѣдѣнія о готтентотахъ мы находимъ у Кольбена, который описывалъ ихъ вскорѣ послѣ учрежденія голландскихъ колоній въ ихъ странѣ. Готтентоты еще въ то время были многочисленнымъ народомъ, раздѣленнымъ на множество племенъ подъ управленіемъ вождей или старшинъ; они вели кочевую пастушескую жизнь, группами въ 300 или 400 человѣкъ, и жили въ подвижныхъ хижинахъ, составленныхъ изъ кольевъ, покрытыхъ циновками. Одежду ихъ составляли сшитыя вмѣстѣ овечьи шкуры; оружіемъ имъ служили луки съ отравленными стрѣлами и дротики или ассагеи. Они были сильны на охотѣ, и хотя характеръ ихъ можно было скорѣе назвать мягкимъ, но они были весьма храбры на войнѣ, что европейскимъ колонистамъ нерѣдко приходилось испытывать на себѣ {Цит. по Prichard. "Natural Hietory of Man", час. II., р. 686.}. Но по другимъ свѣдѣніямъ. мы узнаемъ, что въ еще болѣе раннее время готтентоты не были номадами, были еще богаче скотомъ и находились подъ властью вождей, которые признавали надъ собою власть одного верховнаго вождя. И преданія этого народа, и нѣкоторыя этимологическія указанія, даютъ право заключить, что нѣкогда распространеніе ихъ было несравненно обширнѣе, имъ принадлежала болѣе значительная часть территоріи Африки; воспоминаніе объ этомъ удерживается еще до сихъ поръ въ готтентотскихъ названіяхъ рѣкъ и горъ въ странахъ, принадлежащихъ въ настоящее время Кафрамь. Нѣкогда имъ и выдѣлившемуся отъ нихъ, еще ниже стоящему, племени Бушменовъ принадлежала вся Ю. З. Африка. Оттуда они были все болѣе и болѣе вытѣсняемы кафрами, которые придвинули ихъ наконецъ къ самой южной оконечности Африки.
   Но нѣкоторыя лингвистическія основанія позволяютъ многимъ ученымъ предполагать, что странствованія готтентотовъ этимъ не ограничивались. Бликъ, составитель сборника, изъ котораго мы заимствуемъ слѣдующія ниже готтентотскія басни, ставя въ предисловіи къ названному сборнику вопросъ о томъ, насколько эти басни можно считать дѣйствительно принадлежащими готтентотамъ, а не внушенными вліяніемъ бѣлыхъ, полагаетъ, что даже при невозможности опредѣлительно рѣшить этотъ вопросъ, самый фактъ расположенія готтентотовъ къ подобнаго рода произведеніямъ является весьма характеристическимъ. Онъ забываетъ упомянуть здѣсь о свойствѣ готтентотовъ, засвидѣтельствованномъ многими путешественниками именно о ихъ особенной любви къ животнымъ. "Замѣчательна, говоритъ Фридрихъ Мюллеръ, близость готтентотовъ съ окружающимъ ихъ животнымъ міромъ. Онѣ относятся съ почитаніемъ ко многимъ изъ животныхъ и удѣляютъ имъ особое участіе, что доказывается ихъ многочисленными баснями о животныхъ {Fr. Müller, "Allgemeine Ethnographie", S. 79.}". Чтобы объяснить значительное развитіе животнаго эпоса у готтентотовъ и пристрастіе ихъ къ баснямъ, Бликъ строитъ слѣдующую теорію относительно ихъ первоначальнаго мѣстопребыванія. Именно въ языкѣ готтентотовъ онъ находитъ грамматическое сходство съ языками коптовъ, берберовъ и другими семитическими и несемитическими нарѣчіями С. Африки. Онъ приводитъ далѣе мнѣніе Адамсона, по которому языкъ готтентотскаго племени Намака сходенъ съ египетскимъ языкомъ. Такое сходство, несомнѣнное для него, даетъ ему ключъ къ объясненію присутствія животнаго эпоса у готтентотовъ, которые такимъ образомъ, по его мнѣнію, находились нѣкогда въ общеніи съ образованными народами С. Африки и могли заимствовать отъ нихъ если не самыя басни, то нѣкоторое умственное развитіе и наклонность къ поэтическому творчеству. Это мнѣніе Блика весьма соблазнительно, потому что оно, въ соединеніи съ нѣкоторыми другими подобными гипотезами, -- вродѣ извѣстной теоріи о кушитахъ, какъ древнѣйшихъ цивилизаторахъ, будто бы оставившихъ слѣды своего вліянія въ Азіи, Африкѣ, Европѣ, Америкѣ и островахъ Малайскаго архипелага, -- объясняетъ многія темныя явленія древнѣйшей исторіи. Но, къ сожалѣнію, предположеніе Блика мало подтверждается фактами и рѣшительно опровергается этнографическими авторитетами новѣйшаго времени. Относительно готтентотскаго языка Фр. Мюллеръ говоритъ совершенно опредѣленно. "Языкъ готтентотовъ есть совершенно самостоятельное нарѣчіе, несходное ни съ однимъ африканскимъ или азіятскимъ нарѣчіями" {I. с. р. 92.}. Вайцъ точно также полагаетъ, что мнѣніе Блика въ настоящее время не можетъ имѣть никакого серьезнаго этнологическаго подтвержденія.
   Такимъ образомъ предположеніе о заимствованіи готтентотами всего ихъ эпоса у какого-либо болѣе цивилизованнаго народа оказывается, подобно многимъ предположеніямъ въ этомъ родѣ, слишкомъ гадательнымъ, для того чтобы можно было останавливаться на немъ. Мы воспользуемся только указаніями Блика, который изъ басенъ, помѣщаемыхъ ниже, басни, носящія заглавія: "Кража рыбы", "Судъ павіана" и "Проклятіе лошади", считаетъ новѣйшаго происхожденія; сравнительно недавнее появленіе басни о "Бѣломъ человѣкѣ и змѣѣ" также слишкомъ очевидно. Но всѣ остальныя Бликъ относитъ къ періоду, предшествовавшеиу вторженію европейцевъ.
   Слѣдовательно за отсутствіемъ прямаго доказательства заимствованія готтентотскихъ басенъ, мы имѣемъ полное право предположить. что видимое сходство ихъ съ извѣстными намъ индоевропейскими баснями есть продуктъ основной одинаковости человѣческаго ума и принадлежитъ къ тому же разряду явленій въ исторіи человѣческой культуры, къ которому относится сходство между греческими и новозеландскими миѳами и объясненія нѣкоторыхъ сторонъ жизни природы, общія для американскаго дикаря и европейскаго простолюдина.
   Общія начала того, что мы сказали о басняхъ готтентотовъ можетъ быть отнесено и къ сказкамъ зулусовъ. Мы прибавимъ къ этому лишь нѣсколько этнографическихъ замѣчаній относительно зулусовъ, которые, вѣроятно, даже по наслышкѣ менѣе извѣстны нашимъ читателямъ, нежели готтентоты. Зулусы составляютъ самое сильное и самое завоевательное изъ племенъ обширнаго кафрскаго народа, обитающаго къ СВ. отъ готтентотовъ, и сами живутъ въ странѣ, примыкающей къ порту Наталь. Кафры, хотя и причисляются нѣкоторыми путешественниками, напр. Уинвудомъ Ридомъ, къ негрской расѣ, но по своему физическому типу настолько отличаются отъ послѣдняго, что Фр. Миллеръ находитъ возможнымъ признать въ нихъ примѣсь семитической или хамитической крови народовъ С. Африки. Если подобное родство когда нибудь и было, то вѣроятно въ самыя незапамятныя времена и едва ли могло замѣтно отразиться на ихъ сказкахъ. Во всякомъ случаѣ этотъ вопросъ долженъ оставаться безъ утвердительнаго отвѣта, пока не будетъ ближе опредѣлено были -- ли когда либо кафры въ общеніи съ сѣверо-африканскими народами, и если были -- то съ какими именно. "Опредѣлить древность этихъ сказокъ, говоритъ М. Мюллеръ въ указанной нами статьѣ, для доказательства того, что онѣ свободны отъ всякаго иноземнаго вліянія, весьма трудно. Вообще дѣтскія сказки заимствуются однимъ народомъ у другого уже послѣ всего, и въ разсматриваемыхъ нами зулусскихъ разсказахъ черты посторонняго вліянія открыть было бы не трудно, еслибъ оно дѣйствительно имѣло мѣсто. Напротивъ того, нѣкоторые детали не доказываютъ, что онѣ относятся къ довольно отдаленному времени ихъ исторіи, потому что въ книгѣ упоминаются такіе обычаи, которые у зулусовъ уже не существуютъ болѣе. Такъ напр. одинъ изъ героевъ этихъ сказокъ для приготовленія мяса помѣщаетъ его между раскаленными камнями, чего въ настоящее время уже болѣе не дѣлается." Вообще этнографическія черты этихъ сказокъ скорѣе позволяютъ заключить о смѣшеніяхъ зулусовъ съ полинезійцами, какъ это предполагаетъ Максъ Миллеръ, нежели съ семитическими или хамитическими народами С. Африки. Если сношенія съ послѣдними и имѣли мѣсто когда нибудь, то въ весьма отдаленную эпоху, воспоминаніе о которой или вовсе изгладилось изъ памяти кафровъ или во время которой эти народы сами находились въ дикомъ состояніи.
   Мы надѣемся, что читатели увидятъ въ предлагаемыхъ ниже ихъ вниманію басняхъ и сказкахъ не одинъ только сухой этнографическій матеріалъ, имѣющій для неспеціалиста такое же значеніе, какъ обломки стрѣлъ или клочки одежды дикарей. Читатели, конечно, оцѣнятъ ихъ наивно поэтическій характеръ, непосредственное пониманіе природы и искреннюю живую привязанность къ міру животныхъ, который въ глазахъ дикаря не аллегорически, но дѣйствительно живетъ и мыслитъ, какъ человѣческій міръ. Если читатель, пробѣгая эти простые разсказы, не будетъ забывать, что главное достоинство ихъ заключается въ первобытной простотѣ, свойственной воображенію людей, которымъ суждено всю жизнь оставаться дѣтьми, онъ припомнитъ, быть можетъ, что нѣчто подобное занимало и его въ дѣтскую пору его жизни, и потому не отнесется слишкомъ строго къ нелѣпости этихъ элементарныхъ вымысловъ и не посѣтуетъ на насъ за то, что мы вводимъ его въ этотъ первобытный и отдаленный отъ него міръ.

Д. К.

I.
ЖИВОТНЫЙ ЭПОСЪ И ЛЕГЕНДЫ ГОТТЕНТОТОВЪ.

  

I. БАСНИ О ШАКАЛѢ.

Побѣжденный левъ.

   Разсказываютъ, что дикіе звѣри какъ-то разъ собрались у льва. Левъ спалъ, тогда шакалъ и посовѣтовалъ маленькой лисицѣ {Маленькая лисица, по намакекъ хкаманъ (ІКатар) есть видъ небольшихъ, весьма быстрыхъ на бѣгу шакаловъ. (Прим. Блика).} ссучить веревку изъ страусовыхъ жилъ, чтобы устроить льву западню. Онѣ взяли страусовыхъ жилъ, ссучили веревку и привязали одинъ конецъ ея къ львиному хвосту. а другой къ кустарнику. Когда левъ проснулся и увидалъ, что онъ привязанъ, онъ разсердился и созвалъ животныхъ. Когда они собрались, онъ такъ говорилъ имъ:
   "Какое дитя любви своихъ родителей,
   Плодъ какого отца и какой матери привязалъ меня?"
   Животное, къ которому левъ прежде другихъ обратился съ вопросомъ, отвѣчало на это:
   "Я, дитя любви своихъ родителей,
   Я, плодъ своего отца и своей матери, не сдѣлалъ этого".
   Тоже отвѣчали всѣ животныя; но когда очередь дошла до маленькой лисицы, она сказала:
   "Я, дитя любви своихъ родителей,
   Я, плодъ своего отца и своей матери, привязала тебя".
   Тогда левъ разорвалъ веревку, сдѣланную изъ сухожилій, и бросился бѣжать за маленькой лисицей. Но шакалъ сказалъ ей:
   "Другъ мой, ты -- сынъ ловкой госпожи лисицы, тебя никогда не поймаютъ".
   И точно, льву не удалось догнать маленькую лисицу.
  

Львиная доля.

   Левъ и шакалъ отправились вмѣстѣ на охоту. Левъ выстрѣлилъ первый и промахнулся; шакалъ выстрѣлилъ потомъ и попалъ. Отъ радости онъ закричалъ: "Попалъ, попалъ". Левъ пристально посмотрѣлъ на него; однако шакалъ не оробѣлъ и сказалъ: "Т. е., дядя, я хотѣлъ сказать, что это ты попалъ". Затѣмъ онѣ погнались за добычею, и шакалъ прошелъ мимо стрѣлы льва, какъ-будто и не видалъ ее. Когда они вышли на перекрестокъ, шакалъ говоритъ льву: "Дядюшка, ты старъ и утомленъ, останься и отдохни здѣсь". Левъ остался, а шакалъ пошолъ по ложному слѣду; онъ ударилъ себя по носу и отъ этого у него изъ носу потекла кровь; когда онъ шолъ назадъ, капли крови падали и оставляли слѣдъ, какъ-будто отъ раненнаго звѣря. "Я ничего не могъ найти", сказалъ онъ льву, "но я видѣлъ кровяной слѣдъ. Сходилъ бы ты лучше самъ и посмотрѣлъ, а я покуда пройду по другой дорогѣ". Шакалъ скоро нашелъ убитое животное, чуть не весь залѣзъ внутрь его и съѣлъ лучшую часть, только хвостъ его остался снаружи, и левъ, придя назадъ, ухватилъ его за хвостъ, вытащилъ его, и ударивъ оземь, сказалъ: "Ахъ, ты мошенникъ!" Шакалъ разомъ вскочилъ на ноги, пожаловался за то, что его такъ обидѣли, и сказалъ: "Да что же я сдѣлалъ, дядюшка? Я только хотѣлъ отобрать вамъ лучшую часть". "Хорошо, пойдемъ теперь и приведемъ нашихъ женъ", произнесъ левъ; но шакалъ упросилъ своего дядюшку остаться на мѣстѣ, потому что такъ много ходить ему не по лѣтамъ. Шакалъ ушелъ и унесъ съ собою два куска мяса, одинъ для своей жены, а другой, лучшій, для жены льва. Когда шакалъ пришелъ съ мясомъ, его увидали дѣти льва, начали прыгать и, хлопая въ ладоши, закричали: "Дядинька принесъ намъ мяса". Шакалъ заворчалъ и бросилъ имъ самый дурной кусокъ и говоритъ: "На-те, вамъ, глазастое отродье!" Затѣмъ онъ отправился къ себѣ домой и велѣлъ своей женѣ идти туда, гдѣ лежалъ убитый звѣрь. Львица хотѣла сдѣлать тоже самое, но онъ запретилъ ей, говоря, что за нею придетъ самъ левъ.
   Когда шакалъ, съ своею женою и дѣтьми, приблизился къ тому мѣсту, гдѣ лежало убитое животное, онъ залѣзъ въ колючій кустъ, исцарапалъ себѣ морду до крови и въ такомъ видѣ явился передъ львомъ, и сказалъ ему: "Нечего сказать, хороша у тебя жена. Посмотри-ка, какъ она поцарапала мнѣ лицо, когда я ей сталъ говорить, что ей надо идти со мной. Ступай за ней самъ, мнѣ не привести ее". Левъ пошелъ къ себѣ очень разсерженный. Въ это время шакалъ говоритъ (обращаясь къ своей женѣ): "Давай, построимъ поскорѣе башню" {Tower у Блика.}. Они стали громоздить камень на камень, а на это еще камни, и потомъ еще; когда куча сдѣлалась довольно высокой, они перетащили всю добычу на самую верхушку ея. Когда шакалъ увидалъ льва, приближающагося съ женою и дѣтьми, онъ закричалъ ему: "Дядя, пока ты ходилъ, мы построили башню, чтобы лучше высматривать оттуда добычу". "Ладно", сказалъ левъ, "но дай мнѣ влѣзть къ тебѣ на верхъ". "Конечно, дядя, тебѣ надо влѣзть, но только какъ же это сдѣлать? Намъ надо спустить внизъ ремень". Левъ привязалъ себя ремнемъ и его потащили наверхъ; но когда онъ уже былъ близокъ къ вершинѣ, шакалъ обрѣзалъ ремень и закричалъ, будто-бы испугавшись: "ахъ, какъ ты тяжелъ, дядя! Поди-ка, жена, принеси-ка мнѣ новый ремень". А самъ говоритъ ей потихоньку: "старую, слышишь". Льва снова потащили на верхъ, и онъ, конечно, свалился внизъ. "Нѣтъ", говоритъ шакалъ, "такъ дѣло у насъ не пойдетъ; нужно, однако, постараться тебѣ влѣзть хоть настолько, чтобы ты могъ достать кусокъ мяса, по крайней мѣрѣ, на одинъ глотокъ. Затѣмъ онъ громко приказываетъ женѣ приготовить хорошій кусокъ, а потомъ говоритъ ей, чтобы она раскалила камень и намазала его саломъ. Затѣмъ онъ снова потянулъ вверхъ льва и, жалуясь на то, что его очень трудно держать, попросилъ его открыть пасть и вслѣдъ затѣмъ опустилъ ему въ глотку раскаленный камень. Когда левъ проглотилъ это, онъ посовѣтовалъ ему бѣжать какъ можно скорѣе къ ручью.
  

Бѣлый человѣкъ и змѣя.

   Разсказываютъ, что бѣлый человѣкъ увидѣлъ змѣю, на которую упалъ большой камень, и придавилъ ее такъ, что она не могла двинуться. Бѣлый человѣкъ поднялъ камень и освободилъ змѣю, послѣ чего она хотѣла укусить его. Тогда бѣлый человѣкъ сказалъ ей: "Постой! пойдемъ прежде вмѣстѣ къ умнымъ людямъ, пусть они разсудятъ насъ". Пошли они къ гіенѣ, и бѣлый человѣкъ спрашиваетъ ее: "Права ли, змѣя, которая хочетъ укусить меня, за то, что я спасъ ее, когда она лежала подъ камнемъ и не могла изъ-подъ него выбраться?"
   Гіена (думая, что на ея долю перепадетъ кусокъ изъ тѣла бѣлаго человѣка) говоритъ: "что же за важность, если-бы она и укусила тебя?"
   Тогда змѣя хотѣла укусить бѣлаго человѣка, но онъ опять говоритъ ей: "погоди немножко, пойдемъ еще къ умному человѣку, пусть онъ скажетъ, справедливо ли это".
   Пошли они и встрѣтили шакала. Бѣлый человѣкъ и говоритъ шакалу: "Хорошо ли это, что змѣя хочетъ укусить меня, за то, что я высвободилъ ее изъ-подъ камня, который придавилъ ее?"
   Шакалъ отвѣчаетъ: "Не вѣрится мнѣ, чтобы змѣя могла лежать подъ камнемъ и не могла бы выбраться изъ-подъ него. Пока я не увижу этого своими глазами, я этому не повѣрю. Пойдемте на то мѣсто, гдѣ это случилось и посмотримъ. такъ ли вы говорите".
   Они пошли и пришли на то мѣсто, гдѣ это случилось. Шакалъ и говоритъ: "Ты, змѣя, ложись, и пусть тебя прикроютъ камнемъ".
   Змѣя легла, и бѣлый человѣкъ придавилъ ее камнемъ: но какъ она ни старалась, она все-таки не могла выбраться оттуда. Тогда бѣлый человѣкъ снова хотѣлъ высвободить змѣю, но въ дѣло вмѣшался шакалъ и сказалъ: "Не поднимай камня. Она хотѣла укусить тебя, такъ пусть же она и вылѣзаетъ оттуда сама".
   Онѣ пошли оба своей дорогой, а змѣю оставили подъ камнемъ {Бликъ приводитъ другой варіантъ той же басни, въ которомъ бѣлый человѣкъ названъ голландцемъ (Dutchman), и отправляется съ змѣею сперва къ зайцу. Заяцъ находитъ, что змѣя права, гіена подтверждаетъ тоже, но шакалъ поступаетъ такъ же какъ и въ первомъ варіантѣ.}.
  

Какъ гіена и шакалъ ѣли облака.

   Разсказываютъ, что шакалъ и гіена находились вмѣстѣ, когда однажды надъ ними поднялось бѣлое облако. Шакалъ влѣзъ на облако и сталъ ѣсть его, какъ-будто это было сало.
   Когда онъ пожелалъ спуститься внизъ, онъ сказалъ гіенѣ: "Сестрица, я хочу подѣлиться съ тобою, держи же меня крѣпче". Гіена подхватила его и не дала ему упасть. Затѣмъ и она влѣзла на самый верхъ облака и стала ѣсть его. Когда она насытилась, она говоритъ: "Сѣренькій братецъ, держи теперь ты меня и покрѣпче". Сѣрый плутъ говоритъ своей подругѣ: "Сестрица, я буду крѣпко держать тебя; спускайся". Онъ поднялъ вверхъ руки, она стала слѣзать съ облака и уже была не далеко отъ земли, какъ вдругъ шакалъ закричалъ (отпрыгнувъ въ сторону): "Не сердись, милая сестрица. Ахъ, какъ мнѣ больно! Въ меня воткнулся шипъ и колетъ меня". Такимъ образомъ гіена свалилась сверху и сильно ушиблась. Съ той поры, говорятъ, у гіены лѣвая задняя нога короче и меньше правой.
  

Кража рыбы.

   Однажды шакалъ увидалъ возъ, нагруженный рыбою, возвращавшійся съ морскаго берега. Онъ попробовалъ влѣзть на возъ сзади, но это ему не удалось; тогда онъ забѣжалъ спереди и легъ на дорогѣ, какъ мертвый. Возъ приблизился къ нему, и проводникъ крикнулъ погонщику: "Вотъ славная шкура для твоей жены!"
   "Брось его на возъ", сказалъ погонщикъ, и шакалъ былъ брошенъ на возъ.. Возъ поѣхалъ, была лунная ночь, и шакалъ то и дѣло выкидывалъ рыбу на дорогу, потомъ онъ спрыгнулъ съ воза, приготовивъ себѣ такую большую добычу. Но глупая старая гіена, проходя мимо, съѣла больше, чѣмъ ей слѣдовало; за это шакалъ разсердился на нее, и сказалъ:. "Ты сама можешь получить рыбы, сколько хочешь, если ляжешь на дорогѣ передъ возомъ, какъ и я это сдѣлалъ, и будешь лежать смирно, что бы съ тобой ни случилось".
   "А!" проворчала гіена. Когда отъ моря началъ приближаться другой возъ, гіена растянулась на дорогѣ, какъ ей было сказано. "Что это за мерзость?" закричалъ проводникъ и ударилъ гіену ногою. Затѣмъ онъ взялъ палку и отколотилъ ее чуть не до смерти. Гіена, слѣдуя наставленіямъ шакала, лежала спокойно до послѣдней возможности. Затѣмъ она встала, и поковыляла къ шакалу, чтобы разсказать ему о своемъ несчастьи и найти у него утѣшеніе.
   "Какъ жаль", сказала гіена, "что у меня нѣтъ такой красивой шкуры, какъ у тебя!"
  

Кто оказался воромъ?

   Шакалъ и гіена пошли и нанялись въ услуженіе къ человѣку. Среди ночи шакалъ всталъ, смазалъ гіенѣ хвостъ саломъ и съѣлъ все сало, остававшееся въ домѣ. Поутру, человѣкъ, не найдя, сала, тотчасъ же обвинилъ шакала въ томъ, что онъ съѣлъ его.
   "Посмотри на хвостъ гіены", сказалъ плутъ, "и ты увидишь, кто воръ". Человѣкъ такъ и сдѣлалъ и прибилъ гіену чуть не до смерти.
  

Голубка и цапля.

   Разсказываютъ, что шакалъ пришелъ однажды къ голубкѣ, жившей на вершинѣ скалы и говоритъ: "Дай мнѣ одного изъ твоихъ дѣтей". Голубка отвѣчаетъ: "Этого тебѣ не будетъ". А шакалъ говоритъ: "Дай мнѣ сейчасъ, не то я полечу къ тебѣ наверхъ". Тогда голубка бросила ему внизъ одного изъ своихъ дѣтей.
   Шакалъ пришелъ въ другой разъ, потребовалъ другаго, и опять получилъ его отъ голубки. Когда шакалъ ушелъ, пришла цапля и спрашиваетъ: "Голубка, отчего ты плачешь?" Голубка отвѣчаетъ ей: "Шакалъ похитилъ дѣтей, вотъ почему я плачу". Цапля спрашиваетъ голубку: "Какъ же онъ могъ ихъ достать у тебя?" На это голубка сказала ей: "Когда онъ требовалъ отъ меня, я отказала ему; но когда онъ сказалъ: "дай мнѣ, а то сейчасъ я полечу къ тебѣ", я бросила ему моего птенца". Цапля говоритъ: "какъ ты глупа, можно ли отдавать своихъ дѣтей шакаламъ, которые не могутъ летать?" Затѣмъ, посовѣтовавши голубкѣ не давать больше дѣтей, цапля ушла. Шакалъ пришелъ опять и говоритъ; "Голубка, дай мнѣ еще дитя". Голубка отказалась и говоритъ ему, какъ ей разсказала цапля, что онъ не можетъ влетѣть на верхъ. "Я жъ ее поймаю", сказалъ на это шакалъ.
   Когда цапля прилетѣла на берегъ рѣки, шакалъ спрашиваетъ ее: "Скажи-ка, сестрица, какъ ты становишься, когда вѣтеръ дуетъ съ этой стороны?" Цапля повернула къ нему свою шею и говоритъ: "Я становлюсь вотъ такъ и наклоняю шею въ одну сторону". Шакалъ спрашиваетъ опять: "А какъ ты стоишь, когда поднимается