Бельтрамелли Антонио
Сломанные цветы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.

Сломанные цветы

Антонио Бельтрамелли

   Солнце всходило; вдали раздавался хриплый голос огородника,' вибрирующий на трех минорных нотах.
   -- Сочные фрукты! Салат с собственного огорода!
   Петухи уже пропели, и в темной улице слышался скрип немазанных колес и грохот молота о наковальню.
   Доретта подняла с постели бледную головку и оглядела комнату, освещенную беловатым светом, который колебал длинные тени на стенах и потолке. Она устремила глаза на незавешанное окно и увидала, как серп лупы и две звезды бледнели и умирали па алеющем небе; заем снова опустила головку на ложе. Менико еще спал, полуоткрыв маленький рот.
   В церкви ударили к обедне; один удар, затем два быстрых, а потом три помедленнее. Доретта считала их, полусонная, слушала, как они внезапно раздавались у нее над головой п удалялись затем, звеня все тише и тише, точно детские голоса в бесконечных степях.
   Потом, после короткого перерыва, зазвучали сирены. Хриплые крики, долгие, бесконечные, которые неслись к отдаленным кварталам, достигали до самого неба...
   Затем смолкли сирены, призвав людей, которые дают жизнь машинам, братьям огня и движения. И когда вновь воцарилось молчание, небо стало опять строгим и далеким, каким бывает оно тогда, когда умолкает все живущее на земле и стихаем ветер; по в темной улице продолжала вздыхать наковальня под отдельными, равномерными, ритмичными ударами, производящими впечатление грубой однообразной песни, которую земля поет неведомой свободе лазурных небес.
   Доретта посмотрела на входную дверь; ей показалось, что она шевельнулась, как будто под прикосновением чьей-то руки, но дверь не отворялась.
   Она ждала мрачную женщину, которую научилась звать мамой; она видела этой ночью, как та торопливо оделась и ушла, заперев за собой дверь; но она много раз так уходила ночью, когда с улички слышался свист или хриплый зовущий голос.
   Теперь она ждала ее, так как не могла выйти по обыкновению на улицу за подаянием.
   Шли часы, солнце всходило все выше и выше, и узенький про- свет между крышами зажегся дневным сиянием.
   Девочка слышала, как ушла Арманда; слышала, как она, как всегда, пожелала кузнецу доброго утра, прекрасная Арманда, которая одевалась, как госпожа и зарабатывала столько серебряных монет!
   Вдруг Менико закинул руки за голову, потянулся, громко зевнул и открыл глаза.
   -- Хочешь встать? -- спросила Доретта.
   -- Да, -- ответил мальчик.
   Доретте было восемь лет, а Менико -- пять; это были двое маленьких деток, худеньких и печальных от постоянного присутствия их неизменного товарища -- голода.
   Девочка была белокурой и заплетала волосы в короткую и тоненькую косичку; глаза у нее были темно-голубые, блестящие и прекрасные, как чистейшая эмаль; у нее был короткий вздернутый носик, который всегда придавал удивленное выражение ее детскому личику.
   Менико походила, на нее, как две капли воды. Одеванье обоих детей длилось недолго.
   -- Хочешь умыться? -- спросила брата Доретта.
   -- Нет, -- пробормотал малыш.
   -- Нет воды, -- сказала девочка, шаря по комнате.
   -- Где мама?
   -- Ушла.
   -- Где она?
   -- Не знаю.
   -- Она вернется?
   -- Да, вернется.
   -- Ну так подождем ее.
   -- Хорошо.
   -- Но я есть хочу, -- возразил ребенок.
   Дора не ответила. Они сели в уголок и стали ждать. И так прошло утро. Они поболтали немного; походили по комнате, держась за руки; смотрели на изображение старого святого, висящее на стене вт, потертой раме.
   Когда пробило полдень, дети обернулись к ветхой, источенной червями двери; им показалось, будто она шевельнулась. Но она оставалась закрытой по-прежнему. И они еще долго сидели, прижавшись друг к другу, с глазами, устремленными перед собой. Им часто случалось сидеть таким образом на ступеньках, перед какой-нибудь дверью, ожидая мимолетного участия прохожих, ожидая медной монетки -- целого сокровища для них. II теперь, в их неопределенном беспокойстве им казалось, что вот пройдет какой-нибудь неизвестный господин и бросит им не останавливаясь грязную медную монету.
   Однообразное течение их жизни, зависящей от случая, не направляемой ничьими советами, пи разумом, вселило в них покорный фанатизм, так что душа их не изнывала от внезапного опасения.
   Они никогда не знали ни искры радости и не боялись большой печали, с горькими кровавыми слезами и громкими рыданиями. Слезы -- это благо для того, кто узнал их; это горькое чувство сравнения того, что есть, о том, что было, которое неожиданно овладевает душой и заставляет ее страдать.
   Они, маленькие дети улицы, не могли болеть о лучших днях, не знали невозвратимого и их постоянной привычкой было ожидание.
   Так медленно протекли дневные часы и ни один из них не подавал голоса, не издал ни одной жалобы и только, когда последний луч солнца скрылся за темными трубами, Менико сказал хриплым голосом:
   -- Я есть хочу, Дора, -- и инстинктивно обернулся к старому шкафу в углу. Снова, как поутру, загудели далекие сирены, звон колоколов раздался в воздухе.
   С улички послышались смешанные голоса тех, которые воз-вращались из дальних частей города.
   Гаснул закат и быстро спускалась тьма и в квадрате окна заблестели звезды.
   -- Она больше не вернется, -- прошептал Менико с потухшими глазами.
   -- Не бойся, -- отвечала Доретта, стараясь прогнать из души брата страх, который уже охватил его и быстро рос, увеличиваясь до безумных размеров.
   Менико присел около постели и замолк. Личико его посипело и глаза стали измученными от непрерывного внутреннего страдания.
   Дора, между тем, подошла к окошку и отчаянным голосом стала надрываясь выкрикивать имена немногих своих знакомых. Кричала, замолкая на мгновение, устремив глаза к небу, прислушиваясь, ожидая ответа или хоть какого-нибудь далекого голоса из глубины темной улицы.
   Старея Маддалена жила в соседнем домике. Это было единственное человеческое существо, которое постоянно сидело у себя на чердаке и могло услыхать ее крик. Но она не ответила.
   Никто не отвечал и ночь темнела, принося с собой тоскливое молчание.
   Дора обернулась и посмотрела на маленького брата, лежавшего на постели; казалось, он спал; она тихо подошла к нему, замедляя шаги. Она чувствовала какую-то болезненную усталость, от которой мысли уносились куда-то далеко, к каким-то незнакомым снам...
   -- Менико! Менико, миленький!
   Мальчик открыл светлые глаза и улыбнулся знакомому голосу.
   -- Ты спишь?
   Веки снова закрыли большие удивленные глаза и Менико не ответил. Дора прилегла около него и оба дремали. Слышались, замолкали, снова слышались два одинаковых, хриплых дыханья в неподвижной тьме, увенчанной далекими звездами.
   Вдруг Доретта неожиданно открыла глаза, сильно вздрогнув. Ей показалось, будто кто-то незнакомый с зловещими лицом наклонился над ней и большими мохнатыми руками сдавил ей грудь так, что у нее захватило дыханье. Она приподнялась на кровати; смотрела кругом полными ужаса глазами: обыкновенные предметы обихода четко вырисовывались в ярком лунном свете. На освещенной стене, в старой потертой раме, изображение святого, имени которого она не знала; но с того момента, как она начала помнить свою жизнь, она помнила его там на стене с его добрым и строгим лицом, большим светлым ореолом и с правой рукой, поднятой для благословения. И теперь в мерцании лунного света старый святой казался живым.
   Дора встала и поспешно растолкала брата, спавшего с ней рядом; тот пошевелился, открыл на нее глаза и застонал.
   -- Поди сюда, -- сказала Дора.
   -- Куда?
   -- Сюда, помолимся Богу.
   Девочка вспомнила о Боте, что живет в бесконечности и охраняет все создания, существующие в мире. Она представляла себе его в огромном молчаливом храме, похожем на те, в которые она входила иногда, когда уставала, или шел дождь; и в небесах, там, гораздо выше колоколен, наверху, где луна плывет и дрожать звезды. Они стали па колени перед изображением святого, облитые лучами луны и сложили умоляюще маленькие руки; затем раздалась старая-старая молитва; два детских голоса устало шептали в молчании ночи: один уверенно и непрерывно, другой -- несмело и останавливаясь.
   Доретта молилась, призывая рай, тот белый рай, который живет в детской душе. Восторг перед тем, чего никогда нельзя увидеть, отголосок радостей, которые никогда нельзя испытать; видение счастья, которое никогда не осуществится -- все, что может заставить трепетать от желания, вздыхать от страстного блаженства, -- все это там, наверху в жилище Господа, которого нельзя достигнут, сколько бы ни ходить по всем земным дорогам.
   И наконец даже молитва прекратилась; и исчезло видение.
   Рассвет еще раз вернулся на небо, солнце встало и послышались различные звуки и голоса...
   Дети больше не перекидывались словами. Только когда пробило полдень, Менико, прикурнувший близ двери, громко вздохнул, приподнялся, сделал несколько шагов, но упал навзничь и больше не двигался.
   Доретта быстро подошла к нему, с криком стала звать его и ужас охватил ее, безумный ужас до содрогания, при мысли остаться одной в этой темной комнате, которой, вероятно, уже никто никогда не откроет.
   Однако, через несколько страшных мгновений, Менико открыл глаза.
   Девочка с трудом перетащила его на кровать, улыбаясь своими бледными бескровными губками...
   Под вечер послышались близкие голоса; раздался точно шорох около двери, топот нога, звук шагов, поднимающихся по лестнице... О, какое волнение, какая тревога в двух маленьких сердцах! Их голоса зазвенели в последнем мучительном вопле:
   -- Мама, мама, мама!
   Вернулось молчание; звезды вернулись на далекие небеса, и луна выплыла из-за высокой черной крыши.
   Ночь спустилась; вторая ночь ужасного поста. В полночь Менико вскрикнул.
   -- Что с тобой? -- опросила Дора, и увидала, что около него стоит тень смерти.
   Она знала одну молитву и ей сказали, что ее принимает Бог от того, кто плачет и страдает., кто близок к смерти и смиряется, и она подумала еще раз, что дверь может открыться по воле того Далекого, которого люди никогда не видят и молят о чуде.
   -- Молись со мной.
   И Менико повторял без сознания:
   -- Молись со мной...
   -- О, Господь наш небесный... начала Дора:
   -- О, Господь наш небесный...
   -- ...Великий и всемогущий...
   -- ...Добрый и милосердный...
   -- ...Добрый и...
   Неожиданно оборвался голос Менико потому, что его оборвала смерть. Он вытянулся, глаза широко раскрылись, огромные, безжизненные, устремленные в какую-то ужасную неизвестность.
   Дора услыхала слабое прерывистое дыханье и голос ребенка, тихонько зовущий: ,,Дора?.. Дора?.." Затем имя затерялось в едва слышном стопе и все стихло.
   И до утра кричала и плакала Доретта над маленьким трупом. Утром солнце показалось ей чем-то незнакомым. Она не могла больше подняться. Слышала чье-то далекое рыданье и полет ласточек в воздухе. Целый ужасный день прошел и опять настала мрачная ночь.
   Еще слабый проблеск сознания, маленькая искорка жизни тлела у нее в душе.
   Она увидела в белом сиянии, как большая фигура святого отделилась от стены, приблизилась к ней и, улыбаясь, указала ей дорогу к небу.
   II Доретта вздохнула, раз, другой, протянула маленькие ручки -- улыбнулась; расширились глаза... улыбнулась; ее свела последняя судорога, но она еще улыбнулась, все время улыбалась вечности, которую показывал ей святой.
   О, какая длинная дорога, исчезающая в глубине небес!
   Вдруг громкий стук за дверью нарушил молчание, но Доретта уже протянула руки молчаливой сестре голода, которая следует за ним, чтобы срывать цветы с того поля, куда люди не могут преградить ей дорогу.

---------------------------------------------------------------------------------

   Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru