# Сломанные цветы

Антонио Бельтрамелли

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.

## Сломанные цветы


Антонио Бельтрамелли


Солнце всходило; вдали раздавался хриплый голос огородника,' вибрирующий на трех минорных нотах.

-- Сочные фрукты! Салат с собственного огорода!

Петухи уже пропели, и в темной улице слышался скрип немазанных колес и грохот молота о наковальню.

Доретта подняла с постели бледную головку и оглядела комнату, освещенную беловатым светом, который колебал длинные тени на стенах и потолке. Она устремила глаза на незавешанное окно и увидала, как серп лупы и две звезды бледнели и умирали па алеющем небе; заем снова опустила головку на ложе. Менико еще спал, полуоткрыв маленький рот.

В церкви ударили к обедне; один удар, затем два быстрых, а потом три помедленнее. Доретта считала их, полусонная, слушала, как они внезапно раздавались у нее над головой п удалялись затем, звеня все тише и тише, точно детские голоса в бесконечных степях.

Потом, после короткого перерыва, зазвучали сирены. Хриплые крики, долгие, бесконечные, которые неслись к отдаленным кварталам, достигали до самого неба...

Затем смолкли сирены, призвав людей, которые дают жизнь машинам, братьям огня и движения. И когда вновь воцарилось молчание, небо стало опять строгим и далеким, каким бывает оно тогда, когда умолкает все живущее на земле и стихаем ветер; по в темной улице продолжала вздыхать наковальня под отдельными, равномерными, ритмичными ударами, производящими впечатление грубой однообразной песни, которую земля поет неведомой свободе лазурных небес.

Доретта посмотрела на входную дверь; ей показалось, что она шевельнулась, как будто под прикосновением чьей-то руки, но дверь не отворялась.

Она ждала мрачную женщину, которую научилась звать мамой; она видела этой ночью, как та торопливо оделась и ушла, заперев за собой дверь; но она много раз так уходила ночью, когда с улички слышался свист или хриплый зовущий голос.

Теперь она ждала ее, так как не могла выйти по обыкновению на улицу за подаянием.

Шли часы, солнце всходило все выше и выше, и узенький про- свет между крышами зажегся дневным сиянием.

Девочка слышала, как ушла Арманда; слышала, как она, как всегда, пожелала кузнецу доброго утра, прекрасная Арманда, которая одевалась, как госпожа и зарабатывала столько серебряных монет!

Вдруг Менико закинул руки за голову, потянулся, громко зевнул и открыл глаза.

-- Хочешь встать? -- спросила Доретта.

-- Да, -- ответил мальчик.

Доретте было восемь лет, а Менико -- пять; это были двое маленьких деток, худеньких и печальных от постоянного присутствия их неизменного товарища -- голода.

Девочка была белокурой и заплетала волосы в короткую и тоненькую косичку; глаза у нее были темно-голубые, блестящие и прекрасные, как чистейшая эмаль; у нее был короткий вздернутый носик, который всегда придавал удивленное выражение ее детскому личику.

Менико походила, на нее, как две капли воды. Одеванье обоих детей длилось недолго.

-- Хочешь умыться? -- спросила брата Доретта.

-- Нет, -- пробормотал малыш.

-- Нет воды, -- сказала девочка, шаря по комнате.

-- Где мама?

-- Ушла.

-- Где она?

-- Не знаю.

-- Она вернется?

-- Да, вернется.

-- Ну так подождем ее.

-- Хорошо.

-- Но я есть хочу, -- возразил ребенок.

Дора не ответила. Они сели в уголок и стали ждать. И так прошло утро. Они поболтали немного; походили по комнате, держась за руки; смотрели на изображение старого святого, висящее на стене вт, потертой раме.

Когда пробило полдень, дети обернулись к ветхой, источенной червями двери; им показалось, будто она шевельнулась. Но она оставалась закрытой по-прежнему. И они еще долго сидели, прижавшись друг к другу, с глазами, устремленными перед собой. Им часто случалось сидеть таким образом на ступеньках, перед какой-нибудь дверью, ожидая мимолетного участия прохожих, ожидая медной монетки -- целого сокровища для них. II теперь, в их неопределенном беспокойстве им казалось, что вот пройдет какой-нибудь неизвестный господин и бросит им не останавливаясь грязную медную монету.

Однообразное течение их жизни, зависящей от случая, не направляемой ничьими советами, пи разумом, вселило в них покорный фанатизм, так что душа их не изнывала от внезапного опасения.

Они никогда не знали ни искры радости и не боялись большой печали, с горькими кровавыми слезами и громкими рыданиями. Слезы -- это благо для того, кто узнал их; это горькое чувство сравнения того, что есть, о том, что было, которое неожиданно овладевает душой и заставляет ее страдать.

Они, маленькие дети улицы, не могли болеть о лучших днях, не знали невозвратимого и их постоянной привычкой было ожидание.

Так медленно протекли дневные часы и ни один из них не подавал голоса, не издал ни одной жалобы и только, когда последний луч солнца скрылся за темными трубами, Менико сказал хриплым голосом:

-- Я есть хочу, Дора, -- и инстинктивно обернулся к старому шкафу в углу. Снова, как поутру, загудели далекие сирены, звон колоколов раздался в воздухе.

С улички послышались смешанные голоса тех, которые воз-вращались из дальних частей города.

Гаснул закат и быстро спускалась тьма и в квадрате окна заблестели звезды.

-- Она больше не вернется, -- прошептал Менико с потухшими глазами.

-- Не бойся, -- отвечала Доретта, стараясь прогнать из души брата страх, который уже охватил его и быстро рос, увеличиваясь до безумных размеров.

Менико присел около постели и замолк. Личико его посипело и глаза стали измученными от непрерывного внутреннего страдания.

Дора, между тем, подошла к окошку и отчаянным голосом стала надрываясь выкрикивать имена немногих своих знакомых. Кричала, замолкая на мгновение, устремив глаза к небу, прислушиваясь, ожидая ответа или хоть какого-нибудь далекого голоса из глубины темной улицы.

Старея Маддалена жила в соседнем домике. Это было единственное человеческое существо, которое постоянно сидело у себя на чердаке и могло услыхать ее крик. Но она не ответила.

Никто не отвечал и ночь темнела, принося с собой тоскливое молчание.

Дора обернулась и посмотрела на маленького брата, лежавшего на постели; казалось, он спал; она тихо подошла к нему, замедляя шаги. Она чувствовала какую-то болезненную усталость, от которой мысли уносились куда-то далеко, к каким-то незнакомым снам...

-- Менико! Менико, миленький!

Мальчик открыл светлые глаза и улыбнулся знакомому голосу.

-- Ты спишь?

Веки снова закрыли большие удивленные глаза и Менико не ответил. Дора прилегла около него и оба дремали. Слышались, замолкали, снова слышались два одинаковых, хриплых дыханья в неподвижной тьме, увенчанной далекими звездами.

Вдруг Доретта неожиданно открыла глаза, сильно вздрогнув. Ей показалось, будто кто-то незнакомый с зловещими лицом наклонился над ней и большими мохнатыми руками сдавил ей грудь так, что у нее захватило дыханье. Она приподнялась на кровати; смотрела кругом полными ужаса глазами: обыкновенные предметы обихода четко вырисовывались в ярком лунном свете. На освещенной стене, в старой потертой раме, изображение святого, имени которого она не знала; но с того момента, как она начала помнить свою жизнь, она помнила его там на стене с его добрым и строгим лицом, большим светлым ореолом и с правой рукой, поднятой для благословения. И теперь в мерцании лунного света старый святой казался живым.

Дора встала и поспешно растолкала брата, спавшего с ней рядом; тот пошевелился, открыл на нее глаза и застонал.

-- Поди сюда, -- сказала Дора.

-- Куда?

-- Сюда, помолимся Богу.

Девочка вспомнила о Боте, что живет в бесконечности и охраняет все создания, существующие в мире. Она представляла себе его в огромном молчаливом храме, похожем на те, в которые она входила иногда, когда уставала, или шел дождь; и в небесах, там, гораздо выше колоколен, наверху, где луна плывет и дрожать звезды. Они стали па колени перед изображением святого, облитые лучами луны и сложили умоляюще маленькие руки; затем раздалась старая-старая молитва; два детских голоса устало шептали в молчании ночи: один уверенно и непрерывно, другой -- несмело и останавливаясь.

Доретта молилась, призывая рай, тот белый рай, который живет в детской душе. Восторг перед тем, чего никогда нельзя увидеть, отголосок радостей, которые никогда нельзя испытать; видение счастья, которое никогда не осуществится -- все, что может заставить трепетать от желания, вздыхать от страстного блаженства, -- все это там, наверху в жилище Господа, которого нельзя достигнут, сколько бы ни ходить по всем земным дорогам.

И наконец даже молитва прекратилась; и исчезло видение.

Рассвет еще раз вернулся на небо, солнце встало и послышались различные звуки и голоса...

Дети больше не перекидывались словами. Только когда пробило полдень, Менико, прикурнувший близ двери, громко вздохнул, приподнялся, сделал несколько шагов, но упал навзничь и больше не двигался.

Доретта быстро подошла к нему, с криком стала звать его и ужас охватил ее, безумный ужас до содрогания, при мысли остаться одной в этой темной комнате, которой, вероятно, уже никто никогда не откроет.

Однако, через несколько страшных мгновений, Менико открыл глаза.

Девочка с трудом перетащила его на кровать, улыбаясь своими бледными бескровными губками...

Под вечер послышались близкие голоса; раздался точно шорох около двери, топот нога, звук шагов, поднимающихся по лестнице... О, какое волнение, какая тревога в двух маленьких сердцах! Их голоса зазвенели в последнем мучительном вопле:

-- Мама, мама, мама!

Вернулось молчание; звезды вернулись на далекие небеса, и луна выплыла из-за высокой черной крыши.

Ночь спустилась; вторая ночь ужасного поста. В полночь Менико вскрикнул.

-- Что с тобой? -- опросила Дора, и увидала, что около него стоит тень смерти.

Она знала одну молитву и ей сказали, что ее принимает Бог от того, кто плачет и страдает., кто близок к смерти и смиряется, и она подумала еще раз, что дверь может открыться по воле того Далекого, которого люди никогда не видят и молят о чуде.

-- Молись со мной.

И Менико повторял без сознания:

-- Молись со мной...

-- О, Господь наш небесный... начала Дора:

-- О, Господь наш небесный...

-- ...Великий и всемогущий...

-- ...Добрый и милосердный...

-- ...Добрый и...

Неожиданно оборвался голос Менико потому, что его оборвала смерть. Он вытянулся, глаза широко раскрылись, огромные, безжизненные, устремленные в какую-то ужасную неизвестность.

Дора услыхала слабое прерывистое дыханье и голос ребенка, тихонько зовущий: ,,Дора?.. Дора?.." Затем имя затерялось в едва слышном стопе и все стихло.

И до утра кричала и плакала Доретта над маленьким трупом. Утром солнце показалось ей чем-то незнакомым. Она не могла больше подняться. Слышала чье-то далекое рыданье и полет ласточек в воздухе. Целый ужасный день прошел и опять настала мрачная ночь.

Еще слабый проблеск сознания, маленькая искорка жизни тлела у нее в душе.

Она увидела в белом сиянии, как большая фигура святого отделилась от стены, приблизилась к ней и, улыбаясь, указала ей дорогу к небу.

II Доретта вздохнула, раз, другой, протянула маленькие ручки -- улыбнулась; расширились глаза... улыбнулась; ее свела последняя судорога, но она еще улыбнулась, все время улыбалась вечности, которую показывал ей святой.

О, какая длинная дорога, исчезающая в глубине небес!

Вдруг громкий стук за дверью нарушил молчание, но Доретта уже протянула руки молчаливой сестре голода, которая следует за ним, чтобы срывать цветы с того поля, куда люди не могут преградить ей дорогу.


---------------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 7.