Аничкова Анна Митрофановна
Максим Горький

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перевод Н. Васина.

[]

Иванъ Странникъ.

Максимъ Горькій.
Критико-біографическій этюдъ.

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО
Н. Васина.

Изданіе книгопродавца М. В. Клюкина. Москва, Моховая, д. Бенкендорфъ.
1903

  

Максимъ Горькій.

   Русская литература, которая уже около полвѣка не изобилуетъ счастливыми явленіями, снова выказала свою чудодѣйственную способность къ обновленію. Какой-то босякъ, Максимъ Горькій, лишенный всякаго сколько-нибудь систематическаго обученія, неожиданно вторгается въ священные ряды литературы, внося въ нихъ совершенно свѣжую, новую особенность своихъ мыслей и своего характера. Ничего настолько исключительнаго, ничего настолько новаго не появлялось послѣ первыхъ романовъ Толстого. У этихъ произведеній совсѣмъ не было предшественниковъ; они являются какъ бы чѣмъ-то исключительнымъ. Они требуютъ не одного только успѣха въ литературѣ; они производятъ настоящую революцію.
   Горькій родился отъ совершенно простыхъ родителей въ Нижнемъ-Новгородѣ въ 1868 или 1869 году.-- онъ самъ не знаетъ точно,-- и съ раннихъ лѣтъ остался сиротой. Онъ былъ взятъ въ ученіе однимъ башмачникомъ, но скоро убѣжалъ отъ него, потому что сидячая жизнь не была въ его вкусѣ. Такимъ же образомъ онъ бѣжалъ отъ гравера и, наконецъ, поступилъ къ живописцу. Потомъ мы встрѣчаемъ его поваренкомъ, потомъ помощникомъ садовника. Онъ испыталъ жизнь во всѣхъ этихъ видахъ, и ни одинъ не понравился ему. На пятнадцатомъ году онъ едва научился немного читать подъ руководствомъ какого-то старика, который заставлялъ его учиться по складамъ по славянской библіи. Отъ этихъ первыхъ своихъ познаній онъ сохранилъ только отвращеніе ко всему печатному, пока въ то время, когда онъ былъ поваренкомъ на одномъ пароходѣ, главный поваръ не пробудилъ въ немъ влеченія къ плѣнительному чтенію. Гоголь, Глѣбъ Успенскій, Дюма-отецъ приводили его въ восхищеніе. Въ немъ тогда воспламенилось воображеніе; онъ съ неудержимой энергіей принимается учиться. Онъ отправился въ Казань, "какъ будто всякій бѣдный мальчикъ можетъ получить безплатное обученіе",-- но скоро онъ замѣтилъ, "что такого обычая нѣтъ". Огорченный онъ поступаетъ подручнымъ въ пекарню, за три рубля жалованья въ мѣсяцъ. Посреди самыхъ худшихъ непріятностей, онъ всегда съ особенной горечью вспоминалъ про казанскую пекарню; позже, въ одномъ изъ своихъ произведеній, онъ описалъ эти грустныя воспоминанія: "Пекарня помѣщалась въ подвалѣ со сводчатымъ потолкомъ. Свѣта была мало, мало было и воздуха, но зато много было сырости, грязи и мучной пыли. Въ печи жарко горѣли длинныя плахи дровъ, и отраженное на сѣрой стѣнѣ пекарни пламя ихъ колебалось и дрожало, точно безъ звуковъ разсказывало о чемъ-то. Запахъ квашенаго тѣста и сырости наполнялъ промозглый воздухъ. Сводчатый, закопченый потолокъ давилъ своей тяжестью, и отъ соединенія дневного свѣта съ огнемъ въ печи образовывалось какое-то неопредѣленное и утомляющее глаза освѣщеніе".
   Горькій мечталъ о свободномъ воздухѣ. Онъ покинулъ пекарню. Продолжая читать, лихорадочно учиться, пьянствуя съ босяками, живя полной жизнью, онъ одно время дѣлается пильщикомъ лѣса, въ другой разъ выгрузчикомъ на пристани... Въ 1888 году его охватываетъ отчаяніе и онъ собирается убить себя... Потомъ онъ дѣлается сторожемъ, потомъ уличнымъ торговцемъ квасомъ. Счастливый случай свелъ его съ однимъ адвокатомъ, который заинтересовался имъ, началъ наблюдать за его чтеніемъ, занялся его обученіемъ. Но снова безпокойный характеръ натолкнулъ его на скитальческую жизнь; онъ исходилъ всю Россію во всѣхъ направленіяхъ, испробовалъ всѣ занятія, включая отнынѣ и дѣло литератора.

* * *

   Онъ дебютировалъ коротенькимъ разсказомъ Макаръ Чудра, напечатаннымъ въ одной провинціальной газетѣ. Это произведеніе очень любопытно, только, правду сказать, любопытно болѣе тѣмъ, о чемъ объявляетъ, чѣмъ тѣмъ, что даетъ. Сюжетъ отчасти напоминаетъ слишкомъ извѣстные вымыслы, обычайные у романтиковъ. Дѣйствіе происходитъ въ цыганскомъ таборѣ. Описаніе личностей, дѣйствія, разговоры, манера ихъ, съ какой онѣ облекаются постоянной гордостью, иногда отзывается дѣланностью. Очевидно, молодой авторъ хотѣлъ сдѣлать все это литературнѣе. Онъ драматично описалъ исторію сильной и отчасти витіеватой любви. Однако уже въ этомъ разсказѣ замѣтны нѣкоторыя особенности Горькаго,-- его страсть къ свободной жизни, опьяняющая любовь къ музыкѣ и природѣ; наиболѣе глубокія характерныя черты этихъ нѣсколько условныхъ цыганъ заимствованы имъ у бродягъ, которыхъ онъ видѣлъ въ дѣйствительности.
   Дѣйствительное начало Горькимъ литературной дѣятельности относится къ 1893 году. Въ это время онъ познакомился съ писателемъ Короленко и, благодаря ему, вскорѣ напечаталъ разсказъ Челкашъ, который принесъ автору значительный успѣхъ. Съ этихъ поръ Горькій начинаетъ работать усиленно; онъ отбросилъ традиціонную эстетику и теперь старается только чистосердечно, открыто выводить свое собственное представленіе о ясизни. Но такъ какъ онъ до сихъ поръ жилъ въ средѣ бродягъ, былъ самъ бродягой, поэтому и все, что онъ написалъ, является поэмой бродяжничества.
   Его исключительная манера письма нова совершенно. Въ теченіе семи лѣтъ онъ написалъ до тридцати разсказовъ, заключающихся въ трехъ книгахъ {Эта статья была написана въ началѣ 1901 года, когда уже появился и четвертый томъ, но, очевидно, авторъ не былъ еще знакомъ съ нимъ. Примѣч. переводчика.}, и эти разсказы по своей немногосложной выразительности иногда напоминаютъ манеру Мопассана.
   Сценарій ихъ необычайно простъ. Часто въ нихъ бываетъ всего только два дѣйствующихъ лица. Старый нищій и его внукъ, рабочая чета, бродяга и еврей, пекарь и его помощникъ, два товарища по нищетѣ.
   Интересъ этихъ разсказовъ заключается не въ раскрытіи занимательной интриги. Это часто только отрывки изъ жизни, біографическія странички съ такого-то и до такого-то времени, хотя даже эти предѣлы не служатъ предѣлами цѣлой драмы.
   Молодой крестьянинъ оставилъ деревню, чтобы найти себѣ работу. Въ одной гавани онъ встрѣчается съ бродягою особенной энергіи, который устрашаетъ, ослѣпляетъ и подъ конецъ завлекаетъ его: дѣло идетъ о какомъ-то таинственномъ походѣ, въ которомъ онъ обѣщаетъ ему большую выгоду. Разъ ночью Челкашъ увозитъ его на баркѣ -- на воровство. Надо въ ужасную погоду пройти подъ огнемъ таможенной стражи. Послѣ множества опасностей добыча захвачена и превращена въ золото. Такое богатство ослѣпляетъ крестьянина. Въ его темномъ умѣ возстаютъ образы легкой жизни, волнуютъ, искушаютъ его. Неудовлетворенный значительной долей, которую далъ ему Челкашъ, онъ пытается убить его и завладѣть всѣмъ его кошелькомъ. Но, мучаясь угрызеніями совѣсти и боясь, какъ бы кровь и воровство не принесли ему несчастія, онъ возвращается къ человѣку, котораго почти задушилъ, винится и предлагаетъ возвратить ему деньги. Но Челкашъ презираетъ. его бросаетъ ему въ лицо деньги и, какъ бы въ видъ высшей обиды, также проситъ у него прощенія.
   Такова канва одного изъ разсказовъ Горькаго; не менѣе проста и слѣдующая.
   Артемъ, бродяга, пришедшій неизвѣстно откуда, является идоломъ всѣхъ женщинъ пристани и собакой для всѣхъ мужчинъ. Красота и сила дѣлали его настолько же страшнымъ, насколько и плѣнительнымъ. Разъ вечеромъ враги его завлекаютъ Артема въ засаду, избиваютъ его и бросаютъ на произволъ. Бѣдный еврей Каинъ, презираемый всѣми, оказываетъ ему помощь. Артемъ, тронутый оказанной ему услугой, объявляетъ своему спасителю, что онъ беретъ его подъ свое покровительство, разговариваетъ съ нимъ при всѣхъ и объявляетъ его своимъ другомъ. Новая жизнь тишины и спокойствія начинается для несчастнаго. Но это продолжается недолго. Черезъ мѣсяцъ Артемъ объявляетъ, что настаетъ конецъ его покровительству, что эта дружба гнететъ и тяготитъ его. Прежняя жизнь начинается для обоихъ: полная тщеславія независимость для Артема и гнетущая бѣдность для Каина.
   Какъ видно, въ этихъ разсказахъ нѣтъ совсѣмъ происшествій, а обрисовка характеровъ совершенно законченная. Дѣйствующія лица высказываются здѣсь цѣликомъ самыми простыми своими дѣлами, жестами, рѣчами.
   Стиль, несмотря на нерадивость и недостатки, великолѣпно подходитъ къ сюжету; очень сильный, но гибкій, онъ измѣняется, смотря по случаю, то полонъ грубости и жесткости, когда это нужно, то поэтиченъ и богатъ красками, а онъ иногда достигаетъ до полнаго лиризма. Онъ поражаетъ своей неровностью, слѣдуя перемѣнѣ настроенія писателя. Часто онъ спокойно пространенъ и длиненъ и вдругъ поднимается, какъ будто бы его подхватило сильное волненіе. Онъ забавляется сложными образами пріятной фантазіи. Въ его фразѣ нѣтъ предварительнаго размышленія; чувствуется, что она вылилась сразу, но все-таки полна, оживляющею ее мыслью. Здѣсь нѣтъ совсѣмъ готовыхъ клише, мертвыхъ словъ. Все это ново, дышитъ живымъ чувствомъ.
   Что особенно чаруетъ въ Горькомъ, такъ это отсутствіе извѣстныхъ литературныхъ пріемовъ. Ни обычной искусственности, ни изношенныхъ способовъ нѣтъ въ этихъ простодушныхъ произведеніяхъ, для созданія которыхъ писатель вдохновлялся только самимъ собой и природой. Не было никакого усилія, какъ у другихъ, отличиться отъ своихъ предшественниковъ; онъ не подновлялъ Стараго, но съ удивительной дерзостью создалъ нѣчто новое.
   Все, о чемъ разсказываетъ Горькій, онъ видѣлъ. Всѣ описанія земли или моря, представленныя имъ, взяты имъ изъ своихъ собственныхъ похожденій. Съ каждой подробностью этихъ описаній у него связано какое-нибудь грустное или тяжелое воспоминаніе. Бродяжничество онъ описалъ свое. Бродяги -- всѣ его товарищи, онъ ихъ любилъ или ненавидѣлъ. Всѣ его произведенія бьютъ тѣмъ, что онъ вложилъ въ нихъ самого себя, почти не думая объ этомъ. Въ то же время не умѣетъ отдѣлиться отъ своего произведенія; водимыя имъ лица живутъ своей собственной жизнью, независимой отъ его жизни, со своими особенными характерами, со своей манерой сопротивляться общимъ бѣдствіямъ. Ни одинъ писатель не вложилъ въ свое произведеніе столько объективности.
   Если онъ могъ разрѣшить задачу произведенія въ одно время и безличнаго и страстнаго, это потому, что въ его жизни не было двухъ послѣдовательныхъ эпохъ, во время которыхъ онъ сначала дѣйствовалъ бы, а потомъ вспоминалъ; эти эпохи проходили у него слитно.
   Такимъ образомъ онъ придаетъ своимъ бродягамъ видъ разительной правды. Онъ не идеализируетъ ихъ; симпатія, которую внушаютъ ему ихъ сила, ихъ отвага и желаніе свободы, не ослѣпляетъ его. Онъ не скрываетъ ни ихъ недостатковъ, ни пороковъ, ни пьянства, ни хвастовства. Онъ относится къ нимъ безъ всякой снисходительности и судитъ о нихъ вполнѣ ясно. Онъ рисуетъ дѣйствительность, но не сгущая красокъ. Онъ не избѣгаетъ тяжелыхъ или грубыхъ сценъ; но даже въ самыхъ циничныхъ мѣстахъ онъ не возмущается, потому хочетъ быть только правдивымъ, и совсѣмъ не думаетъ взволновывать легкими средствами. Просто онъ говоритъ, что эти вещи таковы-то вотъ, и что съ этимъ ничего нельзя сдѣлать, что это зависитъ отъ непреложныхъ законовъ. Поэтому-то всѣ скорби, даже самыя ужасныя, принимаются какъ сама жизнь. Горькій въ своихъ дѣйствующихъ лицахъ видитъ только естественное зрѣлище: видна страсть всколебать ихъ, какъ вѣтеръ колышетъ волны, желаніе смѣхомъ пройтись по ихъ душамъ, какъ солнце проникаетъ сквозь облака. Его безо всякаго усилія можно назвать реалистомъ въ лучшемъ значеніи этого слова.

* * *

   Появленіе бродягъ въ литературѣ является огромнымъ нововведеніемъ Горькаго. Русскіе писатели сначала интересовались культурными слоями общества; потомъ они подошли къ мужику. "Мужицкая литература" приняла общественное значеніе. Она имѣла и государственное значеніе и не чужда отмѣны крѣпостничества. Она доказала всю цѣнность огромнаго живучаго и могущественнаго класса, съ которымъ должны считаться. Однако оставался въ темнотѣ еще одинъ классъ, классъ бродягъ, обширный, разнородный, распространенный, многочисленный и очень характерный. Правда, онъ составляется изъ всѣхъ другихъ классовъ, изъ дворянъ, купцовъ, крестьянъ, духовенства, но съ того момента, когда отбившійся отъ своего общества увеличиваетъ собою разнокалиберную огромную семью бродягъ, постоянно старающихся достать себѣ хлѣба и готовыхъ взяться за какое угодно занятіе, онъ образуетъ со своими новыми братьями дѣйствительное единое звено, не только по тожеству матеріальнаго положенія, но и по общему строю духа, которымъ можно его опредѣлить. Очевидно, подобныхъ людей очень трудно изучить; они не пишутъ, говорятъ мало; то, что они говорятъ, просто, хотя мысли ихъ сложны. Чтобы понять ихъ, надо долго прожить вмѣстѣ съ ними, быть съ ними въ полной дружбѣ, товариществѣ, чтобы они не могли укрыться, притвориться; а чтобы обрисовать ихъ, надо обладать особенной мощью слова. Эта такая трудная задача нашла въ Горькомъ своего спеціальнаго работника: къ этому его предназначили обстоятельства его жизни и собственный геній.
   Между этими бродягами, такъ нохожими одинъ на другого по своимъ несчастіямъ, такая чудовищная разница. Несмотря на ихъ полный разрывъ съ прошлымъ, у нихъ встрѣчаются выразительные признаки ихъ происхожденія. Старые солдаты, бывшіе студенты, типографщики, башмачники, различные ремесленники, учителя, дьякона или дворяне, крестьяне,-- всѣ они сохранили что-нибудь отъ своего сословія или отъ своей профессіи. По способу носить свое тряпье, по пѣснямъ бурлаковъ, гулякъ или духовныхъ, по ихъ хвастовству, по всѣмъ ихъ выходкамъ можно узнать, чѣмъ они были раньше. Одинъ съ тщеславіемъ вспоминаетъ время, когда онъ былъ цирковымъ конюхомъ, другому нравится вспоминать, какъ онъ нѣкогда учился въ московскомъ университетѣ. "Въ сущности, намъ, было рѣшительно все равно, былъ ли онъ когда-то студентомъ, сыщикомъ или воромъ,-- важно было лишь то, что въ моментъ нашего знакомства онъ былъ равенъ намъ". Важнымъ, на самомъ дѣлѣ, было то, что всѣ были вмѣстѣ и вмѣстѣ испытывали одинаковыя затрудненія.
   Аристидъ Кувалда, служившій раньше ротмистромъ, послѣ многочисленныхъ лишеній, былъ въ настоящее время хозяиномъ ночлежки, которая была устроена на краю города "для разныхъ субъектовъ, сброшенныхъ изъ города за пьянство или по какой-нибудь другой не менѣе основательной причинѣ". Онъ не обиралъ своихъ постояльцевъ и бралъ только по двѣ копейки за ночь; они были для него столько же товарищами по несчастію, сколько и постояльцами. Онъ забавлялся и пьянствовалъ съ ними, что, однако, не мѣшало ему ими командовать. Онъ зналъ, когда надо было выказать свою привычку къ приказаніямъ. Его называли "ваше благородіе", у него осталась еще военная фуражка, впрочемъ, съ оторваннымъ козырькомъ; вотъ все, что сохранилось отъ его чина, но значеніе его все еще продолжалось. Онъ сурово относился къ людямъ и добродушно бранилъ ихъ. "Если ты привыкъ каждый день жрать -- вотъ напротивъ харчевня. Но лучше, если ты, обломокъ, отучишься отъ этой дурной привычки. Ты, вѣдь, не баринъ, значитъ, что ты ѣшь? Самъ себя ѣшь!" Онъ сдѣлался ихъ совѣтникомъ и старался, чтобы они воспользовались его опытностью: "Когда накопимъ капиталъ, я куплю тебѣ штаны и прочее, что нужно для того, чтобы ты вновь могъ сойти за порядочнаго человѣка и скромнаго труженика, гонимаго судьбой. Въ хорошихъ штанахъ ты снова можешь далеко уйти. Маршъ! Пока у меня были приличные штаны, я жилъ въ городѣ на роли порядочнаго человѣка, но, чортъ возьми, какъ только штаны съ меня слѣзли, такъ и я упалъ въ мнѣніи людей, и самъ долженъ былъ слѣзть сюда внизъ изъ города".
   Хотя и не похожій, скорѣе жалкій, полный нѣжности и доброты въ своемъ паденіи былъ еще здѣсь странный добрякъ, котораго ребятишки фамильярно звали Филиппомъ. Онъ былъ учителемъ и вслѣдствіе одной исторіи былъ изгнанъ изъ своего училища. Онъ потомъ испробовалъ всѣ занятія и въ концѣ-концовъ впалъ въ пьянство. Но у него была особая страсть къ дѣтямъ. Вмѣсто того, чтобы тратить всѣ деньги наводку, онъ часть изъ нихъ оставлялъ, чтобы купить для дѣтишекъ хлѣба, яицъ, яблоковъ, орѣховъ; онъ раздаривалъ имъ эти подарки молча и со смиреніемъ, какъ будто бы онъ боялся, что его слова,-- слова существа опустившагося,-- могутъ запачкать ихъ или причинить имъ вредъ.
   Діаконъ Тарасъ, выгнанный за дебоширства и пьянство, преобразившійся теперь въ бродягу, сохранилъ сквозь всѣ свои похожденія неизгладимый отпечатокъ своего духовнаго сана. Одно время онъ былъ пильщикомъ досокъ на рѣкѣ. Онъ великолѣпно пляшетъ, еще лучше разсказываетъ, и всѣ его разсказы выдуманы имъ самимъ. Онъ употребляетъ самый циничный языкъ; но его обычными героями являются святые, цари, генералы, духовные. Самая развращенная аудиторія постоянно сплевываетъ отъ отвращенія, жадно слушая грязныя фантастическія исторіи, которыя онъ разсказываетъ, прищуривъ немного глаза съ безстрастнымъ лицомъ... Воображеніе этого человѣка, питаемое религіозными сказаніями, выливается въ грубое шутовство съ невѣроятнымъ изобиліемъ; онъ могъ разсказывать съ самаго утра и до поздняго вечера и никогда онъ не повторялся.
   Посреди бродягъ Горькій представляетъ какъ-то особенно опустившимися и лишенными всякаго нравственнаго чувства тѣхъ изъ своихъ героевъ, которые происходятъ изъ болѣе высокихъ классовъ общества. Они предаются бродяжничеству не по инстинкту къ свободѣ, а скорѣе по своей лѣности и подлости, которыя дѣлаютъ ихъ неспособными вести правильную жизнь. Они, вольные безъ зазрѣнія совѣсти лѣнтяи, не берутся за тяжелую работу и за опасныя предпріятія, а, напримѣръ, предпочитаютъ пользоваться своимъ физическимъ очарованіемъ или своей ловкостью, чтобы съ выгодой для себя пользоваться страстями или невѣжествомъ встрѣчающихся имъ людей. Горькій презираетъ ихъ и, хотя онъ не возстаетъ противъ нихъ, но по крайней мѣрѣ никогда не упускаетъ случая въ своихъ разсказахъ, гдѣ участвуютъ подобные люди, отдѣлить ихъ отъ настоящихъ бродягъ по природѣ. Его антипатія по отношенію къ нимъ выказывается во множествѣ мелочей,-- въ формѣ, которой онъ описываетъ ихъ, въ дѣйствіяхъ, которыя онъ приписываетъ имъ. Въ разсказѣ Въ степи трое бродягъ идутъ вмѣстѣ, на время соединившись по необходимости. Совершается убійство. Кѣмъ? Однимъ изъ троихъ, получившимъ нѣкоторое свободное воспитаніе, бывшимъ студентомъ.

* * *

   Хотя большею частію бродяги составляются изъ крестьянъ, но, очевидно, между двумя этими классами существуетъ коренная оппозиція и естественная вражда. Бродяга презираетъ людей съ опредѣленнымъ занятіемъ, живущихъ бѣдно. "Я, видишь ты.-- говоритъ Сережка,-- всѣхъ мужиковъ не люблю... они сволочи! Они прикинутся сиротами -- имъ и хлѣба даютъ и... все!.. У нихъ, вонъ, есть земство, и оно все для нихъ дѣлаетъ... Хозяйство у нихъ, земля, скотъ... Я у земскаго доктора кучеромъ служилъ, насмотрѣлся на нихъ... потомъ бродяжилъ я по землѣ много. Придешь, бывало, въ деревню, попросишь хлѣба -- цапъ тебя! Кто ты, да что ты, да подай паспортъ... Бивали сколько разъ... То за конокрада примутъ, то просто такъ... Въ холодную сажали... Они ноютъ да притворяются, но жить могутъ:-- у нихъ есть зацѣпка -- земля. У нихъ и земство, и все такое.
   -- А земство -- это что?-- спросила Мальва.
   -- Что? А чортъ его знаетъ что! Для мужиковъ поставлено, ихъ управа... Плюнь на это..."
   Бродяга не могъ бы быть доволенъ такой узкой жизнью; но иногда, въ часы грусти и упадка духа, онъ, однако, думаетъ съ нѣкоторой горечью и уваженіемъ объ этой тишинѣ и обезпеченности. Въ случаяхъ слишкомъ опаснаго предпріятія, воспоминаніе о деревенской жизни ставится въ идеалъ. Горе отъ этого уменьшается, и пріятность обладать вѣрнымъ убѣжищемъ улыбается несчастному. "У тебя есть домъ, онъ недорого стоитъ, но онъ твой. У тебя есть своя земля, вся-то она съ горсть, но она твоя. У тебя есть курица, яйца, яблоки, ты король надъ своимъ добромъ!"
   Крестьяне со своей стороны ненавидятъ бродягу, потому что они страшатся его, можетъ-быть, также и потому, что онъ ихъ искушаетъ. Но особенно эта жизнь изо дня въ день, безъ принциповъ и безъ пристанища можетъ только возмутить ихъ консервативный характеръ. И если нѣкоторые оставляютъ свою избу для большой дороги и увеличиваютъ собою толпы босяковъ безъ пристанища, безъ очага, такъ къ этому ихъ принуждаетъ экономическое и общественное состояніе русской деревни. Земля плохо кормитъ: въ нѣкоторыхъ мѣстахъ не хватаетъ земли, увеличеніе народонаселенія принуждаетъ къ усиленному раздробленію, а потомъ плохо обрабатываютъ землю. Мужикъ невѣжественъ: онъ боится всякаго нововведенія. Очень часто бываетъ голодъ; въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ онъ, кажется, появляется вполнѣ хронически: каждый годъ цѣлыя губерніи поражаются недородомъ. Наконецъ, слишкомъ гнетутъ налоги.
   При подобныхъ условіяхъ происходитъ вотъ что. Сильные мужчины остаются около земли только то время, которое необходимо для пахоты, посѣва и жатвы, которые по краткости весны и лѣта въ большей части Россіи приходится производить поспѣшно. Тотчасъ же послѣ уборки хлѣба они идутъ искать себѣ занятія въ города, въ извозъ, на заводы, на пристани въ качествѣ бурлаковъ и крючниковъ. Такимъ образомъ образуется родъ подвижного населенія, полубродягъ, которые питаютъ непостоянную привязанность къ родной избѣ. Часто случается, что во время своихъ переходовъ они забываютъ отсутствующую семью и покинутую деревню. А города полны искушеній. Со своими новыми случайными товарищами они пріобрѣтаютъ новыя привычки, часто скверныя, скоро разрушающія все то, что составляло прежде ихъ организованную жизнь. Отъ уходящаго на сторону крестьянина до бродяги переходъ уже легкій и естественный.
   Въ одномъ изъ своихъ разсказовъ, Мальва, Горькій даетъ намъ два характерныхъ типа крестьянъ, сдѣлавшихся бродягами незамѣтно, почти не подозрѣвая этого, въ силу вещей. Одного изъ нихъ зовутъ Василій. Когда онъ покидалъ деревню, то у него было твердое намѣреніе снова возвратиться въ нее. Онъ шелъ заработать немного деньжонокъ для дѣтей и жены. Онъ скоро устроился на рыбномъ промыслѣ; жизнь была легкая, товарищи -- веселые ребята, пьянствовавшіе и открывавшіеся во-всю. Была тамъ одна женщина, въ которую онъ влюбился. Онъ остался. Сначала онъ посылалъ своимъ небольшими суммами. Потомъ въ его головѣ деревня представлялась вещью какой-то отдаленной, безразличной, почти недѣйствительной. Онъ отвыкъ думать о ней. Приходитъ его сынъ, Яковъ, отыскать его, а также достать и себѣ работы, на одинъ сезонъ. У этого чистая крестьянская душа. Разъ, смотря на безпредѣльное море, онъ восклицаетъ: "Кабы это все земля была! Да черноземъ бы! Да распахать бы!" Потомъ и онъ такъ же, какъ и другіе, былъ захваченъ прелестью легкой и свободной жизни; чувствуется, что онъ уже оторвался теперь отъ земли и что никогда уже не вернется въ деревню.
   Даже и соединившись съ бродягами, крестьянинъ узнается посреди своихъ товарищей. У него остаются еще воспоминанія о деревнѣ и о землѣ. Когда Тяпа, зарабатывающій себѣ хлѣбъ тѣмъ, что собираетъ тряпье, видитъ, какъ его пріятель читаетъ газету, онъ протягиваетъ къ нему свою кривую руку и говоритъ: "Дай-ка.-- На что тебѣ!-- Дай... можетъ, про насъ есть что...-- Про кого это?-- Про деревню.-- Надъ нимъ смѣялись и бросали ему газету. Онъ бралъ ее и читалъ въ ней о томъ, что въ какой-то деревнѣ градомъ побило хлѣбъ, а въ другой сгорѣло тридцать дворовъ, а въ третьей баба отравила свою семью -- все, что принято писать о деревнѣ и что рисуетъ ее такой несчастной, глупой и злой. Тяпа читалъ все это глухо и мычалъ, выражая этимъ звукомъ, бытьможетъ, состраданіе, быть-можетъ, удовольствіе".
   Таковы эти босяки, бывшіе мужики, убѣжавшіе изъ деревни, которые, покинувъ ее, еще вспоминаютъ о ней, то съ сожалѣніемъ, то съ проклятіемъ, иногда то и другое въ теченіе одного часа, но безъ всякой мысли возвратиться въ нее.

* * *

   Не одни только матеріальныя обстоятельства, несчастія или различныя лишенія, вырвавъ нѣкоторыхъ изъ ихъ родной общины, дѣлаютъ ихъ бродягами. Есть нѣчто другое, болѣе существенное и тайное, что ихъ возбуждаетъ, настраиваетъ и что является просто состояніемъ бродяжнической души. Нѣкоторые прямо родятся съ душою бродяги, какъ другіе родятся съ душою лавочника или чиновника. Въ глубинѣ ихъ сидитъ тоска. Эта-то тоска и мѣшаетъ имъ устроиться на какомъ-нибудь мѣстѣ, избрать себѣ какое-либо опредѣленное занятіе. Они постоянно бросаются на поиски мѣста, которое понравилось бы имъ, безпрестанно увлекается, но и ожесточаются. Говорятъ, что они воображаютъ, что они найдутъ его, разъ его будутъ искать; однако они хорошо знаютъ, что эта надежда химерическая, у нихъ нѣтъ этой надежды; они не ищутъ и все происходитъ такъ, какъ если бы они искали, потому что имъ надо хорошо обмануть ненасытный инстинктъ, который не менѣе повелителенъ, чтобы чувствовать себя пустымъ.
   Огромная Россія страдаетъ отъ тоски, и Горькій съ замѣчательной ясностью подмѣтилъ многочисленныя и печальныя проявленія этой тоски. Странная болѣзнь, нервное разстройство, хроническій сплинъ, который проникаетъ до самыхъ глубокихъ народныхъ массъ, гаситъ самыя животворныя, самыя необходимыя жизненныя силы.
   Тоска не всегда является результатомъ утонченнаго воспитанія и утомленія роскошью; всѣ человѣческія существа, будучи подвержены жизненнымъ несчастіямъ, охватываются тоской. Правда, праздность покровительствуетъ ея расцвѣту, тогда какъ какъ дѣятельность отвлекаетъ человѣка отъ самого себя. Но праздность сильно распространена въ Россіи, даже и въ простомъ народѣ. Въ деревнѣ много дней предназначено для гуляній: много свободнаго времени, длинные и разорительные деревенскіе праздники частенько прерываютъ работу. Кромѣ того, долгая зима, во время которой мужикъ ничего не дѣлаетъ, а валяется только въ своей мрачной избѣ, приноситъ ему усиленный досугъ, досугъ и скуку.
   Даже самый пейзажъ, раскинувшійся у него передъ глазами, не имѣетъ въ своей природѣ ничего веселаго: огромныя равнины, такія же монотонныя подъ лѣтней зеленью, какъ и подъ снѣгомъ, нѣсколько пробуждающіяся только въ короткую весну, длинныя, безконечныя, съ неяснымъ горизонтомъ, безъ опредѣленныхъ линій, безо всякихъ украшеній, которыя веселили бы глазъ своей фантазіей, приводящія въ отчаяніе своимъ однообразіемъ.
   Надо отмѣтить еще, что суровость климата, внезапное выпаданіе снѣга, поперемѣнная сухость и продолжительные дожди держатъ земледѣльца въ состояніи вѣчной неувѣренности. Онъ постоянно борется со случайностями, противъ которыхъ ничего не могутъ сдѣлать всѣ его силы. Онъ впадаетъ въ бездѣятельность. Впрочемъ, этотъ фатализмъ встрѣчается во всѣхъ подробностяхъ русской жизни. У крестьянина фатализмъ ведетъ къ лѣности.
   Эта тоска доходитъ до степени самаго остраго страданія отъ неприспособленности къ жизни: "Я на особой стезѣ,-- говоритъ одинъ изъ нихъ.-- И не одинъ я -- много насъ такихъ. Особливые мы будемъ люди... и ни въ какой порядокъ не включаемся... Кто передъ нами виноватъ? Сами мы передъ собой и жизнью виноваты... Потому что у насъ охоты къ жизни нѣтъ, и къ себѣ самимъ мы чувствъ не имѣемъ... Матери наши не въ урочные часы зачали насъ -- вотъ въ чемъ сила..." Это убѣжденіе вполнѣ обдуманно; оно происходитъ отъ холоднаго вывода, что между всѣмъ общественнымъ порядкомъ и бозпокойнымъ желаніемъ отдѣльныхъ людей нѣтъ согласія. Оно можетъ граничиться съ уступчивой печалью или съ отчаяніемъ у болѣе простыхъ людей, у которыхъ нѣтъ достаточно энергіи, чтобы свободно принять себя такими, каковы они есть. Но у другихъ она превращается въ гордость. Они находятъ для себя славу въ томъ, что чувствуютъ свою неспособность къ жизни, потому что, вмѣсто того чтобы считать себя отвѣтственными за это, они всю вину сваливаютъ на жизнь. Они не говорятъ, что они не могутъ жить, а говорятъ, что жизнь неспособна поддержать ихъ: "Жизнь узка, а я -- широкъ", разсуждаютъ они... "На свѣтѣ есть особый сортъ людей, родившихся, должно-быть, отъ Вѣчнаго Жида. Особенность ихъ въ томъ, что они никакъ не могутъ найти себѣ на землѣ мѣста и прикрѣпиться къ нему. Внутри нихъ живетъ тревожный зудъ желанія чего-то новаго... мелкіе изъ нихъ никогда не могутъ выбрать себѣ штановъ по вкусу, и отъ этого всегда не удовлетворены и несчастны, крупныхъ ничто не удовлетворяетъ -- ни деньги, ни женщины, ни по