Жуковский Василий Андреевич
Переписка В. А. Жуковского и А. П. Елагиной

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   Переписка В. А. Жуковского и А. П. Елагиной: 1813--1852
   Сост., подгот. текста, ст. и коммент. Э. М. Жиляковой.
   Томский гос. ун-т.-- М.: Знак, 2009.
   

Оглавление

   Письма В. А. Жуковского и А. П. Елагиной
   Дополнения
   Приложения
   1. Переписка А. П. Елагиной и В. А. Жуковского как памятник русской культуры первой половины XIX века
   2. "Дневник семейства Протасовых и А. П. Киреевской 1812 года в Орле" со 2-го авг<уста> по 27 октября
   Список принятых сокращений
   Указатель имен
   

1. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Лето 1813 г. Начало письма в Черни, остальное в Мишенском1

   1 Датировка устанавливается на основании упоминаемых событий: после смерти В. И. Киреевского 1 ноября 1812 года Авдотья Петровна с детьми жила в течение нескольких месяцев в Муратове у Екатерины Афанасьевны Протасовой и летом 1813 года собралась вернуться в Долбино.
   
   Я пишу к вам для того, что на словах или не все скажу, или не буду иметь ни случая ни времени, или не буду уметь довольно ясно выразиться, или от противоречия потеряю из памяти то, что сказать был намерен. К тому же сказанное забывается, а написанное остается.
   Наше путешествие в Долбино {Наше путешествие в Долбино...-- Долбино -- родовое имение Киреевских, расположено невдалеке от Белева, над рекою Выркою, при впадении в нее Черемошни и Вязови.}, признаюсь, пугает меня и за вас и за прочих. Я был бы совершенно покоен, когда бы мог быть уверен, что вы захотите дать волю рассудку, дабы победить то впечатление, которое натурально должно произвести первый взгляд на Долбино {... победить то впечатление, которое натурально должно произвести первый взгляд на Долбино -- О самоотверженной деятельности В. И. Киреевского в Орле по организации госпиталей для русских солдат и французских пленных в дни нашествия Наполеона и его болезни подробно рассказано в "Подробном Журнале всех действий, движений и перемен, произошедших во время пребывания праведных Муратовских жителей в преславном городе Орле" (РГБ, ф. 99, к. XXIII, No 9, л. 1--34 с оборотами).}. Очень понимаю, что весьма тяжело возвратиться в такое место, где все напоминает о милом человеке; но я не понимаю, как можно давать волю над собою печальному чувству, не понимаю, как можно даже находить наслаждение в этом раздражении горести. А этого-то я от вас и боюсь. Как вы ни говорите, но имея много настоящей чувствительности, вы имеете и слишком распаленную голову; ничто до сих пор не заставляло вас думать об излечении этой болезни, которая, право, может иметь жестокое влияние и на вашу жизнь, и на судьбу ваших детей. Пускай бы люди, у которых нет души, трудились над тем, чтобы иметь подделанные чувства, вам какая нужда прибавлять к тому, что имеете от природы. И несмотря на то, ваше воображение любит трудиться над изобретением новых горестей, чтобы произвести в душе такие чувства, которых нет и не должно быть в натуре и которые самые натуральные должны наконец уничтожить. Возвращение в Долбино естественно должно возбудить горестное воспоминание. Но этого довольно. Что перейдет за эту границу, то будет неестественное, а подделанное. Не думайте, чтобы я здесь говорил о притворстве. Нет! я никогда не замечал в вас притворства; но подделанным чувством называю такое, которое с усилием, стараясь раздражать и питать свою горесть, наконец, производит в душе и которое действует на нее столь же сильно, как и настоящее, еще сильнее, потому что ему помогает воображение, которое, произведя его, старается и укоренить. Боюсь, что вы, оживив свою горесть воспоминанием, к ней привяжетесь, начнете ее растравлять, может быть, сочтете, что вы обязаны ей предаваться, что не иметь ее есть оскорбление вашей должности, вашей любви; таким образом прошедшее возобновится и вы насильно себя приведете в то самое положение, в какое привела бы вас новая потеря, подобная прежней. Признаюсь, я боюсь, чтобы вы не имели вредной мысли, что горесть есть обязанность, что стараться ее уменьшить есть некоторым образом преступление и что, напротив, весьма достойно вашего характера ее усиливать и продлить сколько можно. Прошу вас, милая, выйти из заблуждения. Горесть не есть воспоминание, она, разлучая нас с жизнию, переселяет из мира в гроб и связывает с мертвыми союзом, нимало их недостойным. Воспоминание есть союз другого рода: это милое товарищество, которого и смерть не разрывает, завещание, по которому мы одни исполняем то, что прежде исполняли вдвоем. Скажите ж! разве вам не оставлено никакого завещания? а если оставлено, то горесть не есть ли первая преграда к его исполнению, особливо неумеренная, усиленная воображением и никогда непозволенная горесть? На это ни с какою диалектикою не можете вы сделать сносного возражения. И на что же возражение? Дело не о том, чтобы вам или мне быть правым! но о нашем общем добре, о нашем общем счастии? Итак самолюбие в сторону! подумайте о том, что я вам говорю; согласитесь, если найдете, что я прав (но дай Бог, чтобы я был неправ! тем меньше труда!) и agissez en conséquence*.
   До сих пор написано было в Черни. Наш разговор в коляске меня несколько успокоил. Вы заодно со мною старались опровергать Сашу, следовательно, во многом вы со мною согласны. Но весь мой страх не без основания; и я доскажу, что был сказать намерен. Одно только прошу вас как доказательства дружбы: не показывайте никому этого письма. Оно для вас одних. Мне будет очень больно, если кому-нибудь вздумается надо мною пошутить и найти мое послание к вам странным. Право, я пишу для того, что боюсь вашей поездки в Долбино и думаю что-нибудь своим письмом сделать.
   Вы спросите, чего я от вас требую? Я требую, чтобы вы себя переломили; чтобы вы, дав волю настоящей горести в первую минуту, решительно отказались от всего того, что может ее усилить; не останавливались бы на ней мыслями; избегали бы всякого случая возобновить ее; думали бы о том, что у вас есть, а не о том, что вы потеряли, и, наконец, чтобы вы уничтожили вредную, фальшивую мысль, что горесть есть должность. Стараться быть счастливою, сколько возможно, есть ваша обязанность, ибо вы мать (не говоря уже о прочих ваших связях). Уверьте же себя один раз навсегда, что воспитывая своих детей для счастия {... воспитывая своих детей для счастия...-- Жуковский в августе 1813 года в день рождения Маши Киреевской (род. 8 августа 1811 г.) пишет поэтическое послание Авдотье Петровне ("Вотще, вотще невинной красотой <...>", в котором убеждает ее отказаться от траура и предаться радости воспитания детей: "<...> в кругу детей прелестных / Не чтить за долг убийственное горе" (ПСС2,1, 279--280). Об этом же говорится в "Молитве детей", обращенной от имени маленьких Киреевских к Богу с просьбой сохранить им мать: "И счастие ее священных дней / Сопутницей -- звездой для нас сияет!" (Там же. С. 280).} и стараясь сберечь для них оставленное им состояние в наилучшем порядке, вы самым убедительным образом докажете, что память их отца вам дорога. Но чтобы иметь в этом успех, надобно сохранить душевный покой, беречь его как некоторую драгоценность, а не стараться его расстроивать. Боюсь, что мое требование покажется вам неисполнительным, но я бы желал -- и ваше согласие было бы для меня самым неоспоримым знаком дружбы -- я бы желал, чтобы вы не ходили в церковь, во все время вашего пребывания в Долбине. Кто ручается за следствие сильного впечатления. Взгляните на себя! но если и надеетесь на свои силы, то можете ли ручаться за тетушку {... можете ли ручаться за тетушку...-- Тетушкой (или Маменькой) в письмах называют Екатерину Афанасьевну Протасову (урожд. Бунину, 1771--1848), мать Марии и Александры Протасовых, сестру по отцу В. А. Жуковского, родную сестру матери А. П. Киреевской -- Елагиной.} и особливо за Машу {...и особливо за Машу -- Мария Андреевна Протасова (в замуж. Мойер, 1793--1823).}. У одной всякий день болит голова. Другой здоровье на волоске. Скажите ж, как не отказаться от обряда (который сам по себе бесполезен и только есть наружный знак воспоминания), когда можно почти наверное предсказать, что он будет иметь на них вредное действие. Теперь всякое новое потрясение пагубно для Маши; Фор {Фор говорит...-- Раймонд Фор (d-r Faure, 1786--1850), французский доктор, взятый в плен под Малым Ярославцем, жил в имении Плещеевых Чернь, скоро привык к русским и просился у военного министра на русскую службу. Он лечил Машу Протасову во время ее болезни. Адресат посланий Жуковского.} говорит: il est bien temps de prendre des précautions sérieuses**. Следовательно, всего более надобно думать, как бы поправить испорченное; а не прибавлять к старому новое, которое тем будет сильнее, что должно действовать на силы уже истощенные. Еще один какой-нибудь чувствительный удар, и тогда, может быть, уже ничего исправить не будет возможно. Подумайте ж, если вы некоторым образом сделаетесь причиною этого ужасного несчастия? Что вас тогда утешит! Признаюсь, мне очень жаль, что наш отъезд не был еще отсрочен. Только что начала она лечиться, а уже и готово новое горе: слезы, ночи без сна, унылость -- все это для нее яд! Милая, вы ее искренно любите, вы всегда об ней думаете, вы точно находите счастие в привязанности к ней -- в этом я уверен. Но вам не достает постоянства в вашей к ней доверенности. Иногда ваша susceptibilité*** бывает причиною огорчения и для нее и для вас. Зачем давать воображению волю и принимать его выдумки за правду. Особливо с Машею должно быть как можно осторожнее. Вы знаете, что все падает прямо к ней на сердце и в нем остается; она скрывает всякое огорчение в самой себе. Бездельное волнение, при таком нежном здоровье, есть прием яда; а этот яд, мало-помалу скопляясь, наконец подействует. Посмотрите на нее. Эта слабость, право, меня ужасает. Милая, вам можно быть ее хранителем. Дайте ж мне слово, что с этой минуты даже и тогда не огорчите ее своим упреком, когда бы имели на то право. Если и может она сделаться перед вами виновною, то, конечно, не от недостатка дружбы и верно на одну минуту. Но ее спокойствие -- это должно быть для вас главное. На спокойствии основана ее жизнь. Душевное волнение для нее пагубно -- как же ужасно быть его причиною. Вы все можете делать для ее сбережения! Вы имеете столько способов ее счастливить -- на что же то, что составляет ее счастие, ваша дружба бывает источником и огорчения. Я очень понимаю, что можно и в дружбе быть ревнивым (новое доказательство привязанности), но огорчения ревности всегда несправедливы; скрывая их, живее доказываешь свою привязанность. Лучше простить, не дождавшись оправдания, нежели обнаружив свое огорчение, расстроить спокойствие милого человека, особливо, когда знаешь, что всякое душевное волнение ему вредно. На вашем месте при всякой досаде я говорил бы себе: или я ошибаюсь или нет! Но огорчу ее верно, лучше же пожертвовать своим неудовольствием. Я уверен, что против такой мысли никакая досада устоять не может -- иначе нет и дружбы. Таким образом, вы будете не только ей другом, но и в полном смысле хранителем ее жизни. Не правду ли ж я говорил дорогою, что счастие ваше в ваших руках. Чтоб быть счастливою в дружбе, вам стоит только не давать воли первым движениям досады и быть не столько взыскательною. Я это говорю не для того, чтобы вас обвинять, но для того единственно, что почитаю необходимым сказать вам искренно мое мнение. Или я очень ошибусь в вас, или ваша дружба ко мне должна за это усилиться. Например, вы иногда говорите: я не хотела бы никого любить; всего лучше не иметь привязанности и прочее. Все это чрезвычайно оскорбительно и несправедливо; и может служить не только к огорчению, но со временем охладить и самую дружбу, которая не может существовать без полной доверенности. Я смотрю с удовольствием на вас, когда вы с такой заботливостью приготовляете лекарства для Маши, но иногда мне кажется это печальным противоречием: ваши огорчительные ссоры, основанные на безделицах, не должны ли назваться ядом, который уничтожает действие этих лекарств! Разрушать одной рукою то, что сделала другая! День, проведенный в слезах, которые надобно еще скрывать, и ночь без сна то же для Маши, что день болезни. Одним словом, для сохранения ее жизни и вашего счастия должны вы наперед пожертвовать всеми будущими досадами, должны решиться их не иметь, даже и тогда не иметь, когда бы было на то право. Такое пожертвование даст вам полное и счастливое спокойствие и самая ваша дружба от этого должна увеличиться. Какое счастие для вас быть ее хранителем. Веселость души нужнее для нее всех Форовых лекарств, и вы владеете этим верным лекарством. Вы созданы для того, чтобы быть ею любимою; ваш характер дает вам на то право. Истребите ж из него все то, что может это право уничтожить.
   Я не говорю уже ни слова о том, как необходимо принять предписанный Фором régime****. Хотя и сбирался говорить об этом весьма пространно. Я думал сначала, что это предписание будет пренебрежено и Форов совет сочтен неосновательным. Но теперь я спокоен с этой стороны. Кажется, у вас положено слушаться доктора. Теперь остается одно: постоянство, исполнять всегда, что начато однажды. Если нет болезни, то из этого не следует еще, что нет нужды и в предосторожности. Напротив, при таком хилом здоровье, каково Машино, нужно иметь осторожность неусыпную и не оставлять без замечания ни малейшей безделицы: Фор говорит, что он ручается за ее сохранение только тогда, когда все и всегда было исполняемо. И от вас зависит, чтобы это все было исполняемо всегда. Но не забывать, что без душевного лекарства не может действовать и телесное.
   P. S. Баронесса (я слышал) говорила {Баронесса (я слышал) говорила...-- Мария Алексеевна Черкасова (урожд. Кожина, ум. 1817), баронесса, жена И. П. Черкасова, барона, владельца имения Володьково, соседа Протасовых и Киреевских.}, что не худо бы пригласить к вам в Долбино Николы Гастунского протопопа, думая, что его присутствие послужило бы к вашему успокоению. Тетушка нашла это излишним и очень справедливо. А мне это было и досадно. Почему же человек, одетый в рясу и имеющий имя протопопа, может иметь на вас более влияния, нежели наша общая польза, нежели вид ваших детей, нежели собственный рассудок, который запрещает вам всякое излишество и говорит вам, что избегать всякого бесполезного расстройства души есть ваша должность. Признаюсь, что ничто так меня не трогает и не возбуждает моего почтения как спокойная твердость чувствительного человека, решившегося исполнять свою обязанность, ничему не поддаваясь, и ничто так не приятно, как иметь такое почтение к своим друзьям.
   Самое действительное лекарство от огорчения есть занятие. Это я много раз испытал на себе. Вы имеете два таких занятия, которые могли бы служить для вас на всю жизнь источником приятнейшей деятельности: Воспитание ваших детей и хозяйство. По сию пору я еще не заметил, чтобы вы и тем и другим занимались как должно. О последнем не говорю, потому что не могу никакого подать совета в таком деле, которого не знаю; что же касается до первого, то вам нельзя же вообразить, чтобы вы имели все сведения и опытность, нужные для воспитания. Прочитывать в день по странице с Петрушей и с Ваничкой не значит еще их воспитывать. Если где нужна метода и одна постоянная система, то, конечно, в воспитании, ибо здесь каждый шаг, каждая ошибка могут иметь важнейшее следствие на целую жизнь детей. Скажите ж, имеете ли вы какую-нибудь методу. Ее можно только занять из чтения хороших книг и из чтения порядочного; а вы читаете Ифланда {...а вы читаете Ифланда...-- Август Вильгельм Ифланд (1759--1814), немецкий писатель и актер, директор Берлинского театра.}, переписываете ноты или (Hélas!*****) мои стихи. Надобно вам самим несколько времени поучиться, чтобы сделаться полезною для детей. Для сыновей ваших будут со временем открыты университеты, а для дочери вы одни. Для чего же не стараетесь скоплять нужные сведения для воспитательницы. Одной материнской привязанности недовольно. И в самом образовании нравственности нужна метода. Чтобы получить ее, надобно спроситься с книгами: в них собраны чужие опыты, которые можно принаровить к своим обстоятельствам. Займитесь же сперва воспитанием как наукой, для себя, потом будете исполнять прочитанное на деле. А это занятие наполнит приятнейшим образом вашу жизнь, и с ним душевное спокойствие неразлучно. Только порядок и постоянство.
   Еще раз прошу: этого письма отнюдь никому не показывать. Исполнение этой просьбы будет доказательством искренней дружбы.
   
   Перевод
   * действуйте по обстоятельствам (франц.).
   ** время предпринимать серьезные меры предосторожности (франц.).
   *** чувствительность (франц.).
   **** режим (франц.).
   ***** увы! (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, on. 2, No 1040, л. 1--7 с об.-- 8.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 1. С. 197--202. Печатается по копии.
   

2. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1813, Мишенское, в июле. Из одной комнаты в другую1

   1 Датируется на основании содержания письма: после смерти мужа Авдотья Петровна жила с Протасовыми в Мишенском до февраля 1814 года.
   
   Я ходил, ходил по зале в надежде, что вы выйдете, наконец, потерял терпение и вздумал вам написать. Маше непременно надобно пробыть несколько времени в глазах доктора; это особенно нужно при начале лечения; вы видите сами, что вы ничего не умеете делать; надобно, чтобы он научил.
   Вместо Долбина ехать бы в Чернь и там пробыть недели полторы или две. Это и потому нужно, что для первых дней пребывания в Долбине Маше надобны большие силы; я уверен, что ей почти так же будет грустно там, как и вам самим. Эта грусть, право, помешает лечению. Надобно привести здоровье несколько в порядок. Не понимаю, как это могло не прийти нам в голову еще в Черни. Успех лечения зависит от начала его. Но вы видите, что оно в начале идет худо. Вместо того, чтобы грусть имела желанное действие, мы теперь принуждены останавливать ее действие: две беды вместо одной. К тому же еще и мучительное страдание. Прибавьте к этому новую грусть, и все испортится. То, что вас зовет в Долбино, милая, может быть отложено. Приедем туда через две недели; но по крайней мере уж с одной стороны сердце будет на месте. Для вашего собственного спокойствия это необходимо. Я не знаю, достанет ли у вас довольно сил, чтобы снести два огорчения. Быть в Долбине и видеть ее страдания -- эти две грусти, право, несносны. Настойте ж, милая, на том, чтобы ехать в Чернь. Не слушайте Маши! она всем готова для вас жертвовать; потому-то и не должно принимать таких пожертвований. Я не знаю, как тетушка могла сказать, что они могут быть там в тягость, там, где за величайшее счастие почитают их любить и все для них делать. Как бы то ни было, теперь совсем не время ехать в Долбино. Настойте с твердостью. Ехать в Долбино совсем не есть необходимость, а быть в Черни, право, необходимо. Возьмете ли на себя отвечать за следствия? Для вас все равно: ехать ли завтра или через две недели в Долбино; а для нее, право, не все равно. Не подумайте, чтобы я считал за нужное вас в этом случае уговаривать; я знаю, что вы этого желаете сами, что вы уже сделали предложение. Но я желаю только, чтобы вы настояли решительнее и не откладывали. Если ехать, так ехать завтра или поздно, поздно послезавтра. Нынче бы послать в Чернь, чтобы нам прислали в Дольцы подставу; вы своих лошадей отошлете в Долбино; они будут дожидаться нас в Каменове тогда, когда мы поедем назад. J'ai eu la bêtise de dire un mot sur ce départ. J'ai mal fait. Selon ma coutume ordinaire je gâte les choses dont je me mêle. Tâchez de remédier à ce mal*.
   
   Перевод
   * Я имел глупость сказать об этом отъезде. Я сделал плохо -- согласно моей привычке, я порчу то, во что вмешиваюсь. Постарайтесь исправить эту неприятность (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 3. С. 203--204
   Печатается по первой публикации.
   

3. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Июль 18131

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от июля 1813 года: Авдотья Петровна цитирует дважды строки из письма Жуковского.
   
   Письмо ваше буду беречь вечно как драгоценный знак дружеского участия, и ежели бы дружба моя к вам могла увеличиться, то я думаю, что теперь стала бы любить вас и уважать еще больше. На все то, что вы мне сказали, возражений я делать не буду, вам этого нечего бояться, а скажу вам просто то, что чувствую, не спрашиваясь с воображением, а с самолюбием еще меньше. Итак, на первое: ежели бы я искала случая увеличивать свою горесть, то давно была бы в Долбине; я все самые нужнейшие дела откладывала, сколько могла для того, чтобы собраться с силами, и кажется, наверное, могу теперь на себя положиться; я давно уже обещала себе переламывать все слишком сильные движения души и удерживать их рассудком, и так на этот счет не беспокойтесь. Второе ваше требование совсем неисполнительно, вы не подумавши это написали; это для меня совсем не обряд, нет ни одного дня, в который я бы не пожелала быть там, ни одного удовольствия, ни одной счастливой минутки, которую бы я не променяла на то, чтоб быть там; сильного впечатления это на меня сделать не может, я перенесла сильнее, -- и обещаю вам, что ни Маменька, ни Саша, ни Маша со мной там не будут. Их здоровье мне слишком дорого, чтоб я им могла это позволить. Ежели бы я сказала, что за здоровье моей Маши я отдала бы жизнь, то, право, теперь сказала бы мало; я отдала бы ее охотнее, чтоб избавить ее от часу грусти; -- досады на нее я никогда ни минуты не имела, но уверяю вас, если вам мало того, что я себе это тысячу раз обещала, что взыскательности, неудовольствия и требований всякого роду она от меня не увидит никогда, что для меня довольно того чувства что она мне теперь все на свете и что от нее не буду требовать ничего. Напротив, мне часто бывает очень грустно, что она так меня любит; от своей горести я не могу ее избавить, хотя бы и хотела. Она слишком добра, всегда меня найдет, всегда мои слезы, как бы я их скрыть не хотела, ее огорчат, и часто бывало, что мы вместе проплачем час, не сказавши друг другу ни слова. Но обещаю вам, что я всеми силами буду стараться, чтобы и этого не было, и вы так же должны выдумывать для нее разные занятия и развлечения, ежели часто я не в силах буду удержать то, чтобы она ни одной мною занималась.-- Пожалуйста, не примите этого иначе как так, как оно сказано, ее здоровье и спокойствие для меня несравненно ни с чем, а если я не всегда могу сладить с своею грустью, то очень буду рада, ежели она меня в эти минуты не увидит.-- Хотелось бы мне вам сказать многое об этом, но, право, не в силах, вчера целый день не писала к вам для того, что было очень грустно, и боялась сказать многое, что вам показалось бы непростительно и непонятно, сегодня спешу.
   Еще одно слово об вашем последнем пункте. Неужели вы думаете, что я не вижу, что совсем не исполняю многих должностей и самым непростительным манером, и что в то время, когда пишу ноты и читаю Ифланда {... читаю Ифланда...-- См. примечание к письму 1.} все равно чтоб меня и не было совсем. Поверьте, что это меня больше всего сокрушает. Я была бы совершенно довольна, если бы могла посвятить их совсем воспитанию детей и заняться порядочно хозяйством. Если бы намерение, которое мы имели вместе, могли и теперь исполниться, хоть я и одна, это верно и мне бы лучше было жить, и хозяйство наше пошло бы лучше, и дети были бы добрые, полезные люди, и вечно обожали бы своего отца.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 12, л. 1--1 об. Печатается по автографу.
   

4. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

В июле (без числа), вероятно, 1813 г.1, в Мишенском.

   1 Датировка устанавливается по содержанию: письмо является ответом на письмо А. П. Елагиной от июля 1813 г.
   
   Ваше милое письмо, которое очень меня тронуло, еще более утвердило меня в мысли, что вы имеете высокую душу и прекрасное сердце. Но я не могу не сделать замечаний на некоторые места: "нет ни одной счастливой минуты, которую бы я не променяла на то, чтобы быть там; сильного впечатления это на меня сделать не может -- я перенесла сильнее". Простите, милая, я вас огорчаю, но не могу не сказать того, что думаю. Ваше чувство для меня понятно, я ценю его настоящим образом, его источник благородный, но, право, рассудок ему противится. Оно есть для меня новое доказательство, что вы привязаны к своей горести и намерены ее питать. Что же в свете может усилить ее более, как не предмет, столь печальный, возбуждающий такие горестные мысли! Не удаляться от него значит самой стараться раздражать свою болезнь. Быть там! Скажите, милая, что будете там делать? чего вы будете там искать? Неужели утешения? или сил для перенесения печали своей? "Сильного впечатления это на меня сделать не может". Что ж вы это говорите? Можно ли так себя обманывать? Какое же впечатление? неужели приятное? Нет, милая, я бы очень был счастлив, когда бы могли вы решиться пожертвовать на этот раз только своим намерением. Дайте еще волю времени и мыслям. Когда вы более обдумаете все выгоды своего положения, когда более утвердитесь в мысли, что вы можете быть еще истинно счастливы -- тогда можете дать себе полную свободу. А теперь бы смотреть за собою как за младенцем; и пуще всего не говорить: "нет ни одной счастливой минуты, которой бы не променяла на то, чтобы быть там". Это язык горести, разгоряченной воображением! Ваше место не там -- ибо там все говорит о потере, все возбуждает отвращение к жизни -- (а такого рода мысли и чувства вам запрещены), ваше место подле ваших детей; вот милые памятники, при них вы находите спокойствие души, надежду и самым чистым образом удовлетворяете своей чувствительности! Но что можете вы сказать гробу? И еще более: что скажет он вам? Этот язык ужасен! Если бы вы могли переломить себя и не удовлетворять сильному влечению сердца, которое, право, требует от вас поступка, противного вашему спокойствию! И тем более это пожертвование нужно, что вам нельзя будет скрыться от других; те вас не выпустят из глаз, а я опять напомню о состоянии Машина здоровья. Теперь спокойствие для нее нужнее, нежели когда-нибудь: ей необходимо нужно возвратить потерянные силы.
   Следующая фраза написана точно вами: "для меня довольно того чувства, что она мне теперь все на свете и что от нее не буду требовать ничего". Вы забыли прибавить, что и вы для нее все; и что вам уже ничего более не осталось от нее требовать: ибо вы все имеете. Для такой связи, какова ваша, нужна только доверенность, ею она укоренится, ею она будет приятна и сделается верным счастием на всю вашу жизнь.
   Вы говорите, что ваша недеятельность в рассуждении воспитания детей и хозяйства сокрушает вас. Но почему же деятельность не в вашей власти? Вы можете заняться чтением без всякого помешательства, и все расположение времени, нужного для этого занятия, зависит единственно от вас; читая книги о воспитании, которых и у вас, и у меня довольно, вы будете собирать нужные сведения (дети между тем будут в ваших глазах и ничто их испортить не может), в год или в полтора много можно набрать сведений -- время между тем не уйдет, и все еще можно будет привести в исполнение. Этим и в Муратове, и в Долбине можете заниматься с одинаковым успехом. Что же касается до хозяйства, то надобно непременно найти человека, которому бы поручить его; за ним можете вы наблюдать, но он будет иметь на руках главные хлопоты. Для вас же воспитание пусть будет главным занятием. Прочие занятия будут только отдохновением. В этом случае Маша вам помощник самый усердный и, такого рода занятие ей самой не только будет приятно, но и весьма полезно. Оно будет заменою того, чего ее лишают, и заменою самою сладостною. Быть вам товарищем, вашим сотрудником в такой милой должности! Это может быть между вами иного рода связью и самою тесною. Вы будете и здесь не одни.
   Для чего я все это пишу? Собственного счастия, того, которое мне нужно, я иметь не буду! Мне остается видеть его только в вашем милом круге -- оно все будет моим. Когда буду его находить вокруг себя, тогда и работа будет для меня наслаждением! Даже и для моей славы должны вы стараться быть сколько можно счастливее! Без душевного спокойствия нельзя трудиться с успехом. "En vous suppliant d'être heureuse autant que possible je plaide ma propre cause"*.
   
   Перевод
   * Умоляя вас быть счастливой, насколько это возможно, я защищаю свое собственное дело (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 1. С. 204--206.
   Печатается по первой публикации.
   

5. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Весна 1814 года1

   1 Дата отрывка из письма устанавливается на основании содержания: в дневнике 21 июня 1814 года Жуковский пишет Маше: "Дуняша всех лучше умеет тебя любить, всех лучше тебя понимает и с нею всегда говорим о тебе одним языком" (ПСС2. Т. 13. С. 72).
   
   а здешняя жизнь, согнившая в бездействии всех чувств, не есть ли зараза неизлечимая и для вечности". Что будем мы там, если мы здесь ничто? -- Любовь! -- неужели она ничто без счастия? и без какого же счастия? -- Неужели не довольно ее одной, чтобы не гнить душою? -- а любить Машу! -- ужели это не то же, что любить добродетель? Можно ли это назвать бездействием всех чувств! -- Эта минута забвения не сходна с твоею прелестною душою, добрый Жуковский. Она достойна Маши! и будет ее достойна всегда!.. Твоя душа должна быть выше судьбы, выше несправедливостей, неудач, выше смерти! Я на нее полагаю такую же надежду, как на доброе Провидение; Его сердце нас ни на минуту не покидает, молитвы дружбы будут услышаны, и счастие будет в твоем милом сердце.-- Маша! Ангел мой! Его спокойствие довольно для тебя! Будь радость и тишина в его душе, и ты, верно, ничего не пожелаешь на свете! -- Друг мой! неужели так любят только женщины? -- Но нет! это ненадолго! -- У вас и здесь судьба прекрасная! Для нее можно жить, можно нести много! -- Любить тебя всегда сердцем полным, быть везде вопреки всего тебя достойным; жить, действовать, делать добро в глазах доброго, нежного отца, к которому потом перенести все чувства во всем полном своем,-- что может отнять эту цель? Что разлука? несправедливость? страдание? -- А он еще любим] -- Боже мой! Это несравненное чувство не щит ли против всего?.. И мне ему не говорить о вечности? Не все ли будущее вам принадлежит? -- Там, что разлучит? -- Маша! будь спокойна! Ты его почитаешь, любишь, для него и от него, любишь все, что хорошо, что возвышает душу, -- а он презрит жизнь? Это невозможно! -- Кто лучше его может довольствоваться своим сердцем? И если наши малейшие желания не исполнятся, для него еще много осталось! -- Не он ли сказал, думая о тебе: я в мире! я с тобою!-- Где бы вы ни были: доверенность соединит вас! -- Разлука? но он верит твоему сердцу. Доверенность! Любовь святая! и сердечное желание старания быть добрым беспрестанно, под надзором доброго Бога, с этим и не его вели
   
   Автограф: РГБ, ф. 99, к. XXII, No 33, л. 1--1 об.1
   Печатается по автографу.
   1 Письмо без начала и конца, адресовано В. А. Жуковскому и Маше Протасовой.
   

6. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Апрель 18141

   1 Датируется на основании упоминаемых событий: в апреле 1814 г. Е. А. Протасова дала решительный отказ на брак Жуковского с Машей Протасовой; отказ стал началом активных действий Жуковского и Авдотьи Петровны в стремлении сломить сопротивление Екатерины Афанасьевны.
   
   Милый брат! вот вам письмо от нашей Маши! -- другое ко мне, грустное, очень грустное я к вам не посылаю, потому что она не велит, но скажу почти все, что в нем написано. Она писала к Маменьке, сказала ей все, что на душе было, просила у ней счастия такого, какое она позволить может; доверенности, искренности, дружбы, жить вместе в ее глазах и просто быть счастливыми.-- Маменька прочла это письмо, написанное подле нее и писанное горькими слезами, и вот ответ: Разве ты думаешь, мне легко будет знать, что о тебе дурно говорят? -- На другой день отвечает на бумаге: что в порок впадают постепенно и поэтому теперь еще вам нельзя жить вместе, что Маша слишком дорого заставляет ее платить за свою жертву и пр. и пр.-- То же, что прежде, что всегда, любит одна: я! жертва! Правда, это не стоит того, чтобы об ней говорили!
   Маша! Жуковский! счастие их! счастие истинных друзей!.. Ну, стоит ли это труда и подумать!
   Милый друг! мне грустно! грустно очень, поэтому не хочется писать к вам! хотелось бы говорить с вами тогда, когда в сердце друга вашего отзывался бы голос надежды, но что же делать! Где ее взять? -- Маша бранит меня за мое письмо к Маменьке, Марья Николаевна бранит меня тоже {... Марья Николаевна бранит меня тоже...-- Марья Николаевна Вельяминова (в замужестве Свечина, 1781--1821), племянница Жуковского, принимавшая участие в драматически развивавшейся истории любви Жуковского и Маши Протасовой на стороне Екатерины Афанасьевны, о чем свидетельствует письмо Е. А. Протасовой к Авдотье Петровне: "О поездке к архиерею я сегодня говорила с Марьей Николаевной; она, моя милая, на этот счет одного со мной мнения и также уверена, что для нас постановления церковного не отменят" (УС. С. 291).}, Маменька не пишет ко мне ни одного слова! Неужели я в самом деле вам только повредила. Милые друзья! Придется и мне желать праздника на мою улицу!-- Жуковский! Какое это слово скверное в вашем последнем письме! оно тяжело легло у меня на сердце! -- Пожалуйста, желайте по крайней мере праздника общего! То есть и Маше, мне и многим! -- Иначе он и не будет.
   Прощайте, Бог с вами! Валленштейна посылаю, и два тома вашего Шекспира {Валленштейна высылаю и два тома вашего Шекспира...-- В Долбине в доме у Авдотьи Петровны хранилась библиотека Жуковского, которую она переправляла ему в Петербург. Валленштейн -- трагедия Ф. Шиллера "Валленштейн" (1800).}, которые Маша прислала вместо моих книг.
   Послушайте еще, милый брат! Ав<дотьи> Ник<олаевны> {Авдотьи Николаевны не будет! -- Авдотья Николаевна Арбенева (урожд. Вельяминова, 1784--1831), племянница Жуковского, вставшая на сторону Екатерины Афанасьевны в ее сопротивлении браку поэта с Машей Протасовой, Жуковский тяжело переживал ее предательство. См. подробно в письме к А.И. Тургеневу от 5 мая 1814 г. (ПЖТ. С. 115--116).} не будет! -- Меня это радует! радует очень! -- Как будто бы счастие хочет на нас оглянуться.-- Вот уже одно хорошо.-- Другое хорошо то, что на Воейкова перестали сердиться {...На Воейкова перестали сердиться...-- Александр Федорович Воейков (1778--1839), поэт, журналист, жених А. А. Протасовой.} за его искренность. Поезжайте к Ивану Вла<имировичу> {Поезжайте к Ивану Вла<димировичу> -- Иван Владимирович Лопухин (1756--1816), князь, известный деятель русского масонства, великий мастер одной из лож, друг И. П. Тургенева, характеризовался активной деятельностью по организации помощи бедным, устройством школ, созданием типографий; автор ряда мистических сочинений: "Нравоучительный катехизис истинных франк-масонов" (1790), "Духовный рыцарь или ищущий премудрости" (1791), "Излияния сердца чтущего благость единоначалия" (1795) и др. Вышедши в 1812 году в отставку, он поселился в имении Кромы на берегу Оки, где жил до смерти.}, на что нам терпеть из доброй воли возможность за что-нибудь уцепиться?
   Милый брат! очень, очень бы мне хотелось поскорее вас увидеть! -- или хоть тех, кто вас много любит. Поклонитесь вашим хозяевам! --
   Напишите, пожалуйста, мне словечко об себе! -- это есть словечко подробное. Дети вас целуют.
   Нет ли у вас письма ко мне от Маменьки, о котором говорит Маша?
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 14, л. 8--8 об.--9.
   Печатается по автографу.
   

7. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

До 16 апреля 1814 г.1

   1 Датируется на основании упоминании об альбомах, которые муратовские и долбинские друзья Жуковского заполняли на память. В таком альбоме А. П. Киреевская переписала Жуковскому перед его отъездом в Дерпт главу "Шиллер" из книги мадам де Сталь "Германия" (ПД No 27802, л. 2--2 об.).
   
   Милый брат мой, я забыла совсем альбом Анны Николаевны {... альбом Анны Николаевны...-- Анна Николаевна Вельяминова (1785--1859), племянница Жуковского.}, спешу написать в него и послать догнать вас с ним.-- Ежели не догонят, то застану я вас в Черни, откуда вы мне скажете, как вы доехали и здоровы ли вы? -- Это беспокойство me sert de contrepoids, pour un voyage qui a fait tant de bien à mon coeur*.
   Бог даст и его доброту, и вы будете здоровы, и все у нас будет хорошо. Напишите и вы в Альбом, а тех книг не надобно!
   Confiance! Courage! -- et bonheur!**
   
   Перевод
   * Служит противовесом путешествию, которое доставило столько удовольствия моему сердцу (франц.).
   ** Доверие! Мужество! -- и счастие! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 14, л. 13. Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 4. Печатается по автографу.
   

8. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

16-го апреля Муратово, 18141

   1 Год определяется по упоминаемой дате 2 июля, на которую была назначена свадьба Воейкова и Саши Протасовой (ПЖТ. С. 117).
   
   Здравствуйте, милая моя сестра, новая знакомка и старый друг! {Здравствуйте, моя милая сестра, новая знакомка и старый друг! -- Это обращение Жуковского к Авдотье Петровне прокомментировано П. Висковатовым: "Эти слова относятся к тому, что незадолго Авдотья Петровна узнала о привязанности его к Марье Андреевне. Он открылся ей и она стала его союзницей в хлопотах о получении согласия Екатерины Афанасьевны на брак с Марьей Андреевной" (Примечание П. Висковатова. PC, 1883, No 2. С. 436).} Вы мне дали на дорогу добрый запас размышлений и чувств. Месяца за два я бы не вообразил, что мне будет можно поехать с грустью из Долбина в Муратово -- бедные мы люди! Думаем о бессмертии, о горнем, отдаленном счастии, а под носом не видим того, что может нас утешать и делать довольнее. Наше путешествие сделало и моему сердцу большое добро; оно помогло ему найти находку -- доверенность к дружбе, прежде смешанную с сомнением, потом почти совсем разрушенную,-- обратить в веру, не есть ли это находка? И не везде ли видно доброе Провидение? Отымая с одной стороны, оно всегда заменяет с другой. С полною доверенностию я сунулся было просить дружбы там, где было одно притворство, и меня встретило предательство со всем своим отвратительным безобразием -- от вас не думал ничего требовать, и все само сделалось. Эта мена ничуть не убыточная; а вместе с нею и добрый урок.
   Вот вам моя реляция. Поехав от вас {Поехав от вас...-- "На святую Авдотья Петровна приезжала в Муратово" (Примечание П. Висковатова. PC, 1883, No 2. С. 432).}, я думал ночевать в Черни. Но в Волхове узнал, что Плещеев, мой добрый негр, который белых книг не страшится, приехал один из Ельца. Я скорее в Чернь; но его не застал -- он уехал в Муратове Переменив лошадей, скачу за ним. Ночь и страшная грязь не выпустили меня из Козловки, и я ночевал у Марии Николаевны. Она сказала мне официальную новость: свадьба назначена 2 июля, а после свадьбы едут в Дерпт {... свадьба назначена 2 июля...-- Речь идет о свадьбе А. А. Протасовой и А. Ф. Воейкова.}. Я поглядел на своего спутника -- вы его знаете. Больная, одержимая подагрою надежда, которая скрепя сердце тащится за мною на костылях и часто отстает.-- Что скажешь, товарищ! -- Что сказать? Нам недолго таскаться вместе по белу свету. После второго июля -- что бы ни было -- мы расстанемся! Или покину тебя одного и бреди, как хочешь! или оставлю тебе свою сестрицу, которая лучше меня и гораздо лучшее (но только для добрых) исполнение. С нею дурной человек становится хуже, а добрый гораздо добрее. Она приготовит тебя к тому обетованному краю,
   
   Где вера не нужна, где места нет надежде,
   Где царство вечное одной любви святой!1
   1 Где вера не нужна <...> одной святой любви -- Две заключительные строки "Элегии" (1802) Андрея И. Тургенева.
   
   -- А если останусь один! -- Тогда! Готовься, как умеешь сам, к переселению в этот край! Но едва ли удастся получить пропускной билет!
   
   Разве чудо путь укажет
   В сей прелестный край чудес!1
   1 Разве чудо <...> прелестный край чудес!" -- Заключительные два стиха из перевода "романса" Шиллера "Желание" В. А. Жуковского.
   
   -- Но ждать чуда? Кто его дождется! -- И я тоже думаю! -- Что же делать! -- Не знаю! а для меня верно только то, что мы расстанемся! -- вот вам слово в слово весь наш разговор.
   Поутру рано приезжаю. Плещеев здесь по делам {Плещеев здесь по делам -- Александр Андреевич Плещеев (1778--1862), кузен М. А. Протасовой, композитор-дилетант, "тульский помещик", "Негр", будущий арзамасец, друг Жуковского, адресат многочисленных посланий поэта, отец декабристов Алексея и Александра Плещеевых, и его жена, Анна Ивановна (урожденная Чернышева, ум. 1817), -- владельцы родового имения Чернь. Атмосфера черненского общества, литературные и театральные вечера, музыкальные сочинения хозяина занимают важное место в биографии поэта. Подробнее см.: Соловьев Н.В. История одной жизни. Петроград, 1916. Ч. I--II.}. У них все идет лучше: Вадковская стала поздоровее {... Вадковская стала поздоровее...-- Екатерина Ивановна Вадковская (урожд. Чернышева), сестра Анны Ивановны Плещеевой.} и весною ее перевезут в Орел. А сами Плещеевы возвратятся в Чернь недели через две. Я принят был по-обыкновенному; но давая мне руки, смотрели на Плещеева. А мой подагрик шепнул мне на ухо: терпи! тебя будут любить, когда получишь свободу быть тем, каким быть хочешь и можешь. И сердце скрепилось. Но было ли оно довольно так, как бывает довольным у человека, возвратившегося в тот круг, где его счастие, где его настоящая жизнь?.. Нет! Нет! сиротство и одиночество ужасно ввиду счастия и счастливых! Гораздо легче быть одиноким в лесу со зверями, в тюрьме с цепями, нежели подле той милой семьи, в которую хотел бы броситься, из которой тебя выбрасывают. Благодаря моему подагрику это все для меня пока сносно. Но когда он от меня отковыляет в дальнюю, неизвестную сторону -- тогда быть совсем выброшенным будет даже утешительно -- можно разбиться вдребезги. Плещеев уехал во втором часу. У Воейкова заболела голова {У Воейкова заболела голова...-- "В конце 1813 года приехал в Муратово к Жуковскому Александр Федорович Воейков -- тогда уже пользовавшийся некоторою известностью как сочинитель сатирических стихов и критик на произведения литераторов. Он печатал их в журналах, и между прочим и в "Вестнике Европы". Жуковский ввел Воейкова к Протасовым и другим родным и знакомым. Воейков проник тайну Жуковского и написал ему в дневник, говорят, тайком несколько стихов, касавшихся отношений Жуковского к Маше. Дружба их в то время бьша велика, и Жуковский еще 29 января 1814 года в послании к Воейкову писал:
   
   Да кто, скажи мне, научил
   Тебя предречь осьмью стихами
   В сей книге с белыми листами
   Весь сокровенный жребий мой.
   
   Он даже обещал подарить Воейкову этот дневник, когда тетрадь будет исписана. Но это обещание осталось неисполненным, ибо спустя несколько месяцев, когда Воейков попросил руки Александры Андреевны Протасовой -- сестры Маши -- и втерся в доверенность к Екатерине Афанасьевне, то он с надменностью начал преследовать Жуковского. Да и для Екатерины Афанасьевны, кажется, было удовольствием высказывать любовь к Воейкову в присутствии бедного Жуковского, которому не дано было счастье тесного сближения с семьею Протасовых. Мать Маши его всячески отталкивала и отстраняла. Обращение Воейкова с Жуковским стало столь нестерпимым, особенно встречая поощрение со стороны Екатерины Афанасьевны, что поэт должен был (в августе) наконец покинуть Муратово, поселиться в Долбине у Авдотьи Петровны" (Примечание П. Висковатова. PC, 1883, No 2. С. 436).} -- его положили в кабинете; сами подкладывали ему под ноги, под голову подушки; я сидел спичкою и на меня поглядывали с торжествующим, радостным видом -- в самом деле торжество и радость. Я посматривал исподлобья, не найду ли где в углу христианской любви, внушающей сожаление, пощаду, кротость. Нет! одно холодное жестокосердие в монашеской рясе с кровавою надписью на лбу должность (выправленною весьма не искусно из слова суеверие) сидело против меня и страшно сверкало на меня глазами. И мне стало страшно, и я ушел к себе отведать ничтожества, то есть как-нибудь заснуть -- и заснул и проснулся, к утешению, к вашей записке, которая и всегда бы меня обрадовала, а тут утешила... голос друга послышался в пустыне. В ней стоит: милый брат мой! Это слово имеет совсем иной смысл в минуту тяжелого горя. Да это же слово прилетело с родины, где было много моего, собственного! было и нет. Опять слова два об вашей записке! ce voyage a fait tant de bien à mon coeur* пишете вы! И моему сердцу это путешествие большой благодетель. Нельзя изъяснить, что такое значит доверенность к искреннему участию, к дружескому сожалению. Я не верил вашей привязанности к Маше, а теперь ей верю. Так говорить об ней, как мы говорили, нельзя, не любивши ее нежно. Теперь знаю, что вы будете понимать друг друга не одним молчанием, которое иногда может быть и непонятно. А ей так часто бывает нужно говорить без закрышки. Весь век таиться в самой себе ужасно. Свобода жизнь души -- а тюрьма душевная гораздо страшнее той, в которой мы можем играть хотя цепями. Возвратимся к своей реляции. Еще очень много осталось вам сказать. После обеда приехала Марья Николаевна, а ввечеру получены три письма от Авд<отьи> Ник<олаевны> {... ввечеру получены три письма от Авд<отьи> Ник<олаевны>...-- Жуковский упрекает Авдотью Николаевну Арбеневу в предательстве. 5 мая 1814 года Жуковский писал А. И. Тургеневу: "Арбенева, к которой я писал и на которую так много надеялся, все испортила. Она не отвечала ни на одно из моих писем, но мимо меня писала обо всем матери" (ПЖТ. С. 115).} и между ими одно большое, в котором она сказывает тетушке о моих к ней письмах, о угрозах Филарета {... о угрозах Филарета...-- Филарет архимандрит (Дроздов), впоследствии Московский перво святитель. В 1813 году был ректором С.-Петербургской Духовной Академии.}, об Ив<ане> Влад<имировиче> (которого производит в мартинисты) {... об Ив<ане> Влад<имировиче> (которого производит в мартинисты) -- И. В. Лопухин, см. примечание к письму 6.}. Я не знаю его содержания; сказываю вам, что слышал. Но подивитесь же. Мне об этом письме ни слова, даже я не заметил почти никакой к себе перемены. И по-видимому оно ничего слишком дурного не произвело. Итак, если оно не испортило, то поправило, потому что приготовило. Был после разговор об Иване Владимир<овиче>. Тетушка сказала, что ей хотелось бы с ним познакомиться! Познакомиться тогда, когда знает, что он мое мнение оправдывает. Это весьма важно. Милая, может быть он подействует на ее мысли. И тут Провидение! Оно назначило, может быть, вашему Ваничке {... вашему Ваничке -- Имеется в виду И. В. Киреевский (1806--1856), сын В. И. Киреевского и Авдотьи Петровны, критик и публицист, славянофил.} быть моим Ангелом-хранителем. Родясь на свет, он принес, может быть, мое счастие; он своею жизнью сделал между ими связь, которая может сделаться причиною и здешнего и будущего моего счастия -- я их не разлучаю! Одно необходимое следствие другого. Но подумайте ж о поступке Авдотьи Никол<аевны>. Пока дружба была одно слово, которое стоило только произнести или написать и которое ни к чему не обязывало, по тех пор она ею меня прельщала! Понадобилось сделать опыт -- прощай, дружба! Я ведь не требовал от нее нарушения правил -- я только себя ей вверил! В первую минуту показала она живое участие. Вдруг все переменилось. И вместо того, чтобы мне прямо сказать свои мысли, она с каким-то каменным равнодушием не отвечала ни слова ни на одно из писем моих и прямо все открыла тетушке. Я не мог требовать от нее того, что, по ее образу мыслей, могло казаться ей или непозволенным или невозможным, но имел право требовать прямодушия, участия, внимания, потому что меня приманили дружбою на доверенность. И эти люди называют себя христианами. Какое же понятие имеют они о самых простых должностях, предписываемых совестию и религиею, которая есть тоже совесть, но только более возвышенная и определенная? Что это за религия, которая учит предательству и вымораживает из души всякое сострадание? Эти люди, эгоисты под святым именем христиан, смотрят на людей свысока: одним несчастным более или менее в порядке создания! Какое дело! Режь во имя Бога и будь спокоен! Но дело не об том! Я презираю ее от всей души и с тою ложною религиею, которую она так пышно выдает за истинную! Жаль только, что обманулся! Ее чувствительность есть не что иное, как искра, которая таится в кремне, иногда из него выскакивает при сильном ударе, но всегда оставляет его и холодным и жестким. Еще не все испорчено. Вам много можно сделать. Поговорите с М<арьей> Алексеевной. Теперь ее мнение великий сделало бы перевес. Тетушка знает, что И<ван> Вл<адимирович> со мною согласен. Машино чувство ей также известно, хотя она и хочет себя уверить, что оно не существует. Если можно, упросите М<арью> Алекесеевну написать к ней. Только бы мнение ее согласно было с нашим -- писать и сказать его искренно не будет стоить для нее никакого усилия. Боже мой! Она за нас молилась! Неужели человеку будет сказать ей труднее то, что она говорит Богу! Дело идет о целой жизни двух добрых тварей -- она может им дать на всю жизнь самое нежное, благодарное об ней воспоминание! Быть причиною счастия -- какое святое дело для христианина.
   Я думал написать к ней сам, но считаю это неприличным. Не имею на это права. Но посылаю вам то письмо, которое я давно приготовил тетушке -- в той мысли, что она захочет со мною объясниться. Объяснения не было. Но я все отдам его ей непременно, когда будет надобно. Покажите его М<арье> Алексеевне. Если сочтете нужным, покажите и это. Еще посылаю вам тот листок, который я написал тотчас по возвращении моем от И<вана> Владим<ировича> говея и хотел показать вам в Долбине, но не нашел. Все это вы мне возвратите.
   Я уверен, что Марья Ал<ексеевна> много для нас сделать может. Скажите ей, что, узнавши о ее участии, о том, что она за меня молилась, я привязался к ней, право, сыновнею благодарностию. Такую нежную доброту в редком сердце встретишь. Она сама по себе уже есть благодеяние.
   
   Перевод
   * это путешествие было так приятно для моего сердца (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 2. С. 431--436.
   Печатается по первой публикации.
   

9. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

В апреле 18141. Писано из Муратова или из Черни в Долбино

   1 Дата устанавливается на основании обсуждаемых вопросов, связанных с очередной попыткой уговорить Екатерину Афанасьевну дать согласие на брак Жуковского и Маши Протасовой.
   
   Я успею к вам написать только два слова -- говорили ли вы с баронессою? {...говорили ли вы с баронессою?...-- Баронесса -- М. А. Черкасова, см. примечание к письму 1.} Если не говорили, то не откладывайте, прошу вас. Письмо ее много подействует. Только не надобно ей отдавать того, что я к вам послал. Ничего, мною писанного, ей посылать не должно к тетушке. Пускай пишет от себя. Моего же письма, к вам писанного, не показывайте никому: ни баронессе, ни сестрам. Я написал много лишнего. Но чего не напишешь, когда на душе кошки. Я скоро у вас буду. Теперь пишу для того только, чтобы вас предуведомить. Пускай баронесса пишет. Это теперь всего нужнее, только ради Бога, чтобы не было обо мне ни слова. Все делайте от себя. Я поцеловал Нинушку {Я поцеловал Нинушку...-- Нинушка -- девочка-служанка.}, когда она сказала, что вы просили, чтобы я к вам писал. Но мои письма уже были посланы. Получили ли вы их?
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 2. С. 436--437.
   Печатается по первой публикации.
   

10. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

22 avril 18141

   1 Датируется приблизительно весной 1814 г. на основании содержания и тона письма: апрель 1813 г., проведенный Авдотьей Петровной после смерти Василия Ивановича Киреевского в Муратове, был грустным, тогда как в 1814 г. ситуация несколько изменилась, что нашло отражение в самом тоне письма. Упоминание о поездках Жуковского в Козельск и другие места связано с его стремлением получить согласие Екатерины Афанасьевны на брак с Машей Протасовой. Долбино, о котором пишет Авдотья Петровна, станет для Жуковского осенью 1814 г. духовным пристанищем.
   
   Dolbino -- c'est le nom de la campagne que j'habite et que j'ai l'honneur de recommander au très cher cousin, dont la mémoire me paraît en effet un peu jetée à caution.-- Je crois que j'ai eu le bonheur de vous entendre nommer plus de 20 fois Dolbino par son véritable nom, qui lui a été donné depuis une vingtaine de siècles, -- et maintenant*.-- Кто же бы мне сказал, что вы забудете даже имя той деревни, где все вас так без памяти любят! -- Господи помилуй и батюшки-светы, худо мне жить на свете! -- Нет сударь! Не только Долбино зовут мою резиденцию, но и самый холодный край на свете называется -- Долбино; столица галиматьи называется Долбимо; одушевленный беспорядок в порядке: Долбимо! Вечная дремота: Долбимо! и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. и пр. Неужели вы и после этого забудете Долбино? --
   До сих пор ответ на адрес письма вашего; теперь начинаю отвечать на самое письмо. И вот уже порядок, достойный Володькова: -- 1-е слово; Свентицкий, который у вас сегодня {...Свентицкий, который у вас сегодня -- Свентицкие, Александр Михайлович и его супруга Надежда,-- белевские знакомые Елагиных и Жуковского. В елагинском архиве хранится письмо Надежды Свентицкой от 20 сентября 1825 г., свидетельствующее о дружбе и покровительстве, которое оказывала Авдотья Петровна этой семье. Как пишет Н. Свентицкая: "Вечно не перестану чувствовать ваши милости и беспрестанно молить Бога за все ваши благодеяния" (РГБ, ф. 99, к. 24, No 61, л. 1--1 об.--2).}.-- Свентицкого у меня нет сегодня, следовательно, от него я ничего не могла узнать о вожделенном здравии вашего благословенного величества, следовательно, полагаться на то, что мне скажет Свентицкий об вас так же возможно, как полагаться на апрельскую погоду, опираться на тростник, ходить по воде, не намоча ноги, не морщиться, когда пьешь кислый уксус, не зевать, когда думаешь стихами Хераскова {... когда думаешь стихами Хераскова...-- Михаил Матвеевич Херасков (1773--1807), поэт, автор эпических поэм, крупный представитель русского классицизма.} и пр., и пр., и пр., и пр. et caetera pantoufle".
   2-е. Завтра еду в Козельск и потом, непосредственно после этого приговора: я честный человек! Что-нибудь одно, милостивый Государь что-нибудь одно! -- Честный человек прежде всего должен помнить, что дождик, ветер, холод вредны здоровью милого человека и потому не пускать его никуда, не только в Козельск. Тот, кто по скверной дороге едет в Козельск! -- дурной человек, бесчестный человек лифка! {Тот, кто по скверной дороге едет в Козельск! -- дурной человек, бесчестный человек лифка! -- Ливка -- непоседа, егоза. Ср. у Даля: "Лива -- подвижная колода на фабриках..." (Даль. Т. II. С. 251).} (и клянусь грациями, что это мое вероисповедание отныне и до века истинное и непринужденное, в чем с приложением моей печати и подписуюсь Майорша Авдотья Петрова дочь Киреевская. (Приложена печать).
   3-е.-- пишу к вам мало, потому что сегодня я писал много! -- Ну! пожалуйте сюда Господа Аристархи! {Ну! пожалуйте сюда Господа Аристархи!-- Аристарх (II в. до н.э.), греческий писатель, автор грамматики, литературных исследований. Имя Аристарха стало нарицательным для придирчивого критика, педанта.} -- возможно ли не критиковать этого воззвания! -- О, Синекдохос! {О, Синекдохос! -- Синекдоха -- один из видов метонимии (перенесение значения с одного предмета на другой по признаку количественного отношения между ними). Авдотья Петровна использует слово в его греческом произношении с целью пародирования классицистического стиля.} где ты! -- Петруша говорит, что надобно за это дать насмешный лист; а прочие все согласны, что ваше потому никуды не годится. Тот, кто умеет писать много, тот может и к тебе писать много; вот что шепчет мне моя гордость,-- самолюбие вздыхает, подозрительность плачет, а сердце -- сердце -- об нем ни слова даже и при свидании. Посылаю вам Английской мяты в ответ на сирейны {Посылаю вам Английские листы в ответ на сирейны -- Сирейны, возможно, означает "серию" (от франц. série), несколько писем, присылаемых Жуковским Авдотье Петровне. См. письмо Жуковского от 18 апреля 1814 г.}.
   
   Перевод
   * Долбило -- это название деревни, в которой я живу, которую я счастлива рекомендовать моему дорогому кузену, на память которого, как мне кажется, нельзя рассчитывать. Я думаю, что у меня было счастие слышать, как вы более 20 раз называли Долбино его настоящим именем, данным ему уже более 20 столетий и теперь (франц.).
   ** и так далее по-домашнему (запросто) (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 13, л. 1--1 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, ед. хр. 107, л. 1.
   Печатается по автографу.
   

11. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Конец апреля 18141

   1 Датируется как ответ на письмо В. А. Жуковского от 18 апреля 1814 года: Елагина цитирует строку из этого письма ("<...> мне грустно, что вы имеете нужду в моей дружбе <...>").
   
   Милый брат мой! хочу всегда начинать так свои к вам письма и записки; ежели опять, избави Бог, случится получить их в минуту, в которую нужно утешение, то знайте твердо, что это слово есть отголосок сердца родного. Милый брат мой! там много еще собственного, где есть сердце друга, друга истинного и неизменяемого ни горестью, ни несправедливостью.-- Ваше милое письмо отняло у меня ночь; -- мне грустно, что вы имеете нужду в моей дружбе; в моем сердце, которое так давно любило вас всеми силами и которое, не надеявшись никогда быть вам известно, довольствовалось своим чувством.-- Часто, огорчившись сильно вашей холодностью, я думала оправдаться, поговоривши с вами. Маша тому свидетель, но потом раздумывала, говоря: на что ему моя дружба? Прибавит ли хоть минуту удовольствия а жизни? -- А действовать для одной себя не хотела, всегда лучше желала быть. Вот почему и виновата перед вами, которые хотели судить глазами других. Но Бог с ними, с другими! Я их не понимаю! Но Маша? Она верила моему сердцу, ее никто ослепить не мог, она видела многими опытами, что в ней одной находила я отраду, утешение, замену всего. Во мне ей сомневаться было невозможно, да и, конечно, она ни минуты не сомневалась! Для чего она вас не уверила хоть в том, что я люблю ее как никто не любит! Она это знает и знала! Милый друг, обо многом мне надобно для собственного спокойствия поговорить с вами обоими! -- обо многом очень мне тяжелом, но, до свиданья! --
   Теперь: опять грустный оборот на себя! на что вам моя дружба? что в ней пользы? что могу я для вас сделать? Если бы сильная любовь, так же, как и вера, могла ворочать горы -- но что за дурацкие мысли? -- Любовь сильнее веры! а тут они связаны неразрывно. Вера в справедливое Провиденье, любовь и святая дружба! Неужели этих провожатых мало, чтобы довести до прелестного краю чудес! -- И так, милый, будем ждать! -- ждать с доверенностию, не смотря на подагрика, которому, пожалуй, мы дадим отпуск, когда дождемся. А пока лечить! по старой моей охоте. А ежели не совсем вылечим, то дадим хромому товарищу добрую подпору: дружбу и доверенность! на что и крылья! перенесут через все! -- Меня обрадовало и ободрило то, что хотят познакомить с Иван<ом> Вл<адимировичем>.-- Она имеет истинное уважение к его христианству и, поверьте, что желает его знакомства не для того, чтобы убедить своими рассуждениями, а чтобы от него убедиться. Неужели Иван Вл<адимирович> не приедет? Неужели станет молчать и желать только, тогда, когда от него зависит много для перевесу. La tiédeur n'est pas pardonnable à un chrétien, et surtout, à un chrétien que vous connaissez*.-- Боже мой! Ежели ему дано это щастие! с каким восторгом буду я опять благодарить Бога за жизнь моего Ванюши!
   Милый! баронесса не совсем с нашей стороны и по многим причинам говорить не берется. Главная из них та, что без ведома Ивана Пет<ровича> ей писать не можно {...без ведома Ивана Пет<ровича> ей писать не можно...-- Иван Петрович Черкасов (ок. 1761 -- после 1841), барон, секунд-майор, володьковский помещик, адресат посланий Жуковского.}; и в такой важной вещи давать свой совет желала бы вместе с ним.
   Еще: скажу ли вам? -- она боится, что Маша будет несчастлива; -- вы мне велите с ней быть осторожной! -- мне этого почти невозможно. Это доброе, ангельское, откровенное сердце так привлекает, что с нею разделишь не только горе, но и вину. Скажу вам главные ее мысли: она удивляется, что Маменька не ищет совету ученых Христиан, Архиереев, Вас, потому что это нужно было бы и для ее спокойствия, и для вашего, ей страшно, самой без точной уверенности, отказывать в щастии, в жизни, своим детям,-- а вам, ежели и нашли бы приговор, осталось утешение, что действовали вместе, что щастие ваше общее и следовательно отказ (нещастие) общее; а это должно стараться заменить совершенною доверенностью, дружбою и беспрестанными знаками любви. Она удивляется, что этого нет теперь, грустит об вас, воображая весь ужас вашего положения при виде такого щастия, которого вы всеми страданиями давно уже заслужили и которое дают не вам; не понимает, как Машенька это переносит, -- и все готова бы сказать, ежели бы их видела, и написать, ежели барон будет знать.-- Благословите ли мне ему сделать доверенность от себя? Я оставлю ваше письмо до ответу и ежели получу благословение, то поеду к ним в первый день, когда моему Петушку {... когда моему Петушку будет лучше...-- Речь идет о Петре Васильевиче Киреевском (1808--1856), сыне Авдотьи Петровны.} будет лучше, а теперь он очень страдает, и я три раза прерывала это маранье сильным страхом.-- Еще же, милый, она советует Маменьке спроситься и Орловского Архиерея, а вам пока куда-нибудь удалиться, чтобы дать ей время лучше быть с нашей Машей. Я сегодня хоть не больше часу спала, а видела во сне будто меня посылают в Севск! Ну ежели бы сон в руку!
   Еще словечко! Об Ав<дотье> Ник<олаевне>! {... Об Ав<дотье> Ник<олаевне>...-- Речь идет об А.Н. Арбеневой, см. примечание к письму 6.} вы ее презираете? Как это скоро! -- еще и не читавши письма! -- Она сделала дурно, мерзко, но это, конечно, минута фанатизма, которая, верно, много стоила ее сердцу.-- И потому-то, что стоила много, она и вздумала, что исполняет долг добродетели. Боже мой! как бы легко было жить, ежели все слушались только сердца!
   Простите, милый брат! как скоро Петруше лучше, я с вами! что я буду говорить ясно и смело, в этом надо вам не сомневаться, лишь бы иметь позволение от Маши, лишь бы она поддерживала, а не трусила. Пожалуйста, со мною сомнения прочь; располагайте смело и заочно!
   Но слушайте, друг! всегда ли так будет? -- опять вам покажут то, чего нет! Боюсь я очень, а через 2 недели больше буду бояться! Пока ваш вечный истинный друг крепко жмет вашу руку! Бог с вами!
   
   Перевод
   * Равнодушие непростительно христианину, и особенно христианину, которого вы знаете (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 14, л. 2--4 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 10--11.
   Впервые опубликовано: Российский литературоведческий журнал, 1997, No 11. С. 242--244.
   Печатается по автографу.
   

12. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

28 апреля 18141

   1 Дата устанавливается на основании переписки Авдотьи Петровны с Е. А. Протасовой в апреле 1814 года (УС. С. 289--290).
   
   Милый брат! мне очень, очень грустно и не следовало бы вас слушаться, заставлять ждать вас письма, в котором, верно, не найдете ничего хорошего,-- но как бы собственная грусть не тяготила мое сердце, общее горе еще тяжелее в нем, а сильная, вечная дружба перетягивает все! -- Что-то вы поделываете, друг милый! Вот вам письмо от Моро {Вот вам письмо от Моро...-- Шарлотта Моро де ла Мелтиер (1777--1854), французская эмигрантка, переводчица, муратовская знакомая Жуковского.}, такое-то всякую минуту получить весело; берегите его посмотреть, когда вам захочется праздника.--
   Я получила от Маменьки ужасное письмо {Я получила от Маменьки ужасное письмо...-- На готовность Авдотьи Петровны заключить себя в монастырь ради счастия Жуковского и Маши Екатерина Афанасьевна ответила возмущением и негодованием в апрельском письме 1814 года: "Дуняша, милый друг, ты меня ужасаешь; что это за предложение ты мне делаешь? Ты все забыта: Бога, детей, Машу, твои должности, о себе я уже не говорю; ты ни о чем не думаешь, кроме страсти Василья Андреевича, и для удовлетворения ее ты все бросаешь. Какая мысль у тебя о Боге? <...> Погубить твоих невинных детей, тебя заключить в монастырь, позволить в любодеянии жить дочери -- церковь не признает брака между родными -- и быть счастливой, как ты говоришь, Дуняша, каким ты меня извергом воображаешь?" (УС. С. 290).}, думала найти хоть несколько слов отрадных, но оно сильно меня огорчило! -- И для того посылаю только вам те строчки, которые для вас. Милый брат мой! покорность к доброму провидению! и доверенность к Отцу, который любит нас и тогда, когда не по-нашему делает! Но мы всегда будем стараться стоить, чтобы Он по-нашему делал! -- Друг мой! чувствуете ли, что я имею право говорить это теперь? Моя Машка больна! {Моя Машка больна!-- Речь идет о Марии Васильевне Киреевской (1811--1859), дочери А. П. Елагиной и В. И. Киреевского.} Помолитесь об ней, милый, и берегите себя!
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. 7, No 14, л. 7--7 об.
   Печатается по автографу.
   

13. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1814, конец апреля или начало мая. Муратово1

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о поездке Жуковского к И. В. Лопухину, о которой поэт писал в письме к А.П. Тургеневу от 5 мая 1814 года: "25 этого месяца буду у Ив<ана> Владимировича <...>" (ПЖТ. С. 116).
   Вяземский находил, что стихи оды Карамзина "сильны", "богаты и мыслью и выражением": "У вас в Петербурге и понятия не имеют о таких стихах" (ОА. Т. 1. СПб., 1899. С. 22, 24).
   
   Воейкова еще нет! {Воейкова еще нет! -- В письме к А. И. Тургеневу Жуковский писал 5 мая 1814 г. из Черни: "Он отсюда уехал <...> Я писал к тебе об этом, чтобы выхлопотать ему отсрочку. Опять повторяю свою просьбу" (ПЖТ. С. 117).} Следовательно, судьба велит мне ехать к Павлу Ивановичу {... судьба велит мне ехать к Павлу Ивановичу -- Павел Иванович Протасов (1760--1828), брат А.П. Протасова, дядя Маши и Саши Протасовых, орловский вице-губернатор, выступал на стороне Жуковского в истории отношений с М. А. Протасовой.}. Вчера я доехал сюда здорово, но очень поздно. И ужина не застал. Возвращаю вам ваши дрожки и с ними еще том Деток Аббатства {... с ними еще томик Деток Аббатства -- Речь идет о романе английской писательницы Марии Рош (Rosch Regina Maria, 1766--1845), переведенном на русский язык под названиями "Дети Аббатства" (изд. 1802--1804 гг.) и "Дети Довретского аббатства" (1805 г.).}. Остальные пришлю скоро. И оду Карамзина возвращаю {И оду Карамзина возвращаю -- Речь идет об оде H. M. Карамзина "Освобождение Европы и слава Александра. (Посвящено московским жителям)". Отд. изд.-- СПб., 1814, с посвящением: "добрым москвитянам".}. У меня здесь есть экземпляр, присланный Вяземским, который говорит об этой оде с восторгом {У меня здесь экземпляр, присланный Вяземским, который говорит об этой оде с восторгом -- Петр Андреевич Вяземский (1792--1878) -- князь, поэт, журналист, литературный критик; участник Отечественной войны 1812 г.; один из главных участников литературного общества "Арзамас"; в 1818--1821 гг. чиновник канцелярии Новосильцева в Варшаве, в 1832--1846 гг. вице-директор Департамента внешней торговли, впоследствии товарищ министра народного просвещения.}. А у него вкус верный. Уж не ошибся ли я? Еще раз перечитаю. Увидим. Подробного слова писать к вам, милая и прелестная душа моя, некогда. Сейчас едем с Марьей Николаевной в Орел {Сейчас едем с Марьей Николаевной в Орел...-- См. примечание к письму 6.}; а оттуда еду к Ив<ану> Владимировичу. Там напишу к вам поболее. Благодарю вас за бесценное письмо. Я возвращусь к Плещеевым 29-го {Я возвращусь к Плещеевым 29-го...-- А. А. Плещеев (1778--1862), см. примечание к письму 8.}, и оттуда его к вам пришлю. Теперь нечего другого сказать, как дружба за дружбу и навсегда.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые напечатано: PC, 1883, No 2. С. 437.
   Печатается по первой публикации.
   

14. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

До 5 мая 18141

   1 Дата устанавливается по ответному письму Жуковского от 5 мая 1814 года.
   
   Милый брат мой, сегодня для праздника весны получила милое письмо ваше; -- давайте руку, друг! брат! Я смело кричу вам: счастие! Боже мой! Неужели нами управляет не добрый отец? не справедливый и не нежный? Прочь сомнения и все mésententes!* Они и с людьми убийцы всего хорошего.-- Спешу отвечать вам немедленно, как вы требуете и повторяю вам все, что сказала в том письме, которое вы еще не получили и которое, благодаря глупой нашей осторожности, вы, может, и долго еще не прочтете. Я по вашему совету адресовала его на имя Плещеева. Александр мой оставил его в Черни {Александр мой оставил его в Черни...-- Возможно, речь идет об Александре Петровиче Петерсене (1800--1890), сводном брате А. П. Елагиной и А.П. Зонтаг А.П. Петерсен учился в Дерпте, в московском салоне Елагиных познакомился с А.C. Пушкиным. В детстве жил в семье Киреевских, в Дерпте -- у Воейковых и Мойеров; в 1840-х гг. поселился в Мишенском у А. П. Зонтаг (УС. С. 124).} и не сказал вам ни слова, не заботясь о том, что единственно для этого он был и послан. Теперь брося все эти расчеты, адресую просто на имя ваше, а вы и то письмо достаньте, милый, оно докажет вам, что я не виновата ни в забвении, ни в холодности, и что вы можете иметь ко мне доверенность, полную веру в мое сердце, и тогда даже, когда я кажусь виновата.-- Или покажусь! что все равно!
   Я говорила с баронессою, и буду говорить еще, до тех пор, пока я пришлю письмо, вы, друг мой, лучше сюда не ездите! Это мы сегодня придумали все трое, Жуковский! у вас здесь много собственности! ежели и взять мое одно сердце, можно бы быть довольным, а тут еще два, точно родные!
   Баронесса не совсем с нашей стороны, но осудить совсем боится, писать так же никак не хочет, особливо потому, что барон ничего этого не знает и не подозревает. Он хоть и не хуже всяких монахов читает святое писание, но ежели сказать ему все, конечно, будет с нами согласен. Я едва одна не решаюсь от себя вверить ему нашу тайну; для того, чтобы получить ваше позволение на это, посылала этого умницу Александра, и пришлось опять оставаться при том же. Благословите, милый, сказать? Vous ne serez compromis en rien, d'ailleurs, si, comme je l'espère, tout s'arrange selon nos désirs, en ce qu'il ne le saura pas également? quelques semaines plutôt!**. Вот что баронесса тогда написать может: что убивать самой детей своих ужасно! что должна любовь и доверенность заменять то, что отнимает должность {...должна любовь и доверенность заменять то, что отнимает должность...-- Доверенность -- в значении "доверие". У Даля: "чувство или убеждение, что такому-то лицу, обстоятельству или надежде можно доверять, верить" (Даль. Т. I. С. 449). Должность в значении "долг, должное, что должно исполнить, обязанность" (Даль. Т. I. С. 461).}, что об решении этого должно стараться общими силами, выпрашивать совету умных и знающих людей, что должно спросить у Орловского Архиерея! и пр. Завтра у Петруши лихорадочный день, и я осталась с ним, послезавтра еду к баронессе, буду опять просить, опять уговаривать, ежели найду время, ибо барон удивляется нашим хлопотам и не оставляет нас ни на минуту; если получу от вас позволение, то во вторник еду опять к ним -- и так не медлите отвечать! На его голову можно столько же надеяться, сколько на ее сердце! -- Вы мне, милый, советуете писать; я, пожалуй, буду, и буду писать охотно, если вы мне позволите быть искренней. Ежели я буду говорить об одних вас, то, боюсь, что ничего не сделаю, позвольте мне говорить о Машином счастии! Право, пока будете так скрываться от Маменьки, ничего хорошего сделать никому нельзя! -- Что сделаем мы, пока она думать будет, что Маша этого не хочет и что она будет тут жертва. Скажите Маше от меня, что на коленях прошу ее сказать Маменьке о своей к вам привязанности. Когда-нибудь решиться надобно! Лучше в тысячу раз, чтобы Маменька узнала это от нее прежде, нежели от других. Попросите мне у Маши позволения говорить об ее чувствах так, как я знаю от вас! -- И потом вы увидите, милый, что я буду говорить то, что думаю и чувствую, и чувствовала. Баронесса советует очень вам не спешить, дать Воейкову жениться, тогда уже делать все (et réunir tous les moyens***). Меня отправите в Севск -- он много нам поможет, а теперь не смеет. Я даже и на Дерпт надеюсь, там не будут хоть людей бояться, а и это много. Еще словечко, хоть и насилу сижу: меня очень огорчило гадкое выражение в письме вашем; пускай всякое чувство гниет во мне вместе с душою! Боже мой! Неужели только доползти до гроба и полно! Что бы ни было, разве не целая вечность перед нами? Жить для этой одной жизни не ваше дело! А там ничто не разделит, ни люди, ни законы, ни гроб, ни зло! вечно вместе! и вечно счастливо. Это стоит того, чтобы поберечь душу несколько времени! Вы же уверены в ее сердце! -- Этого другому довольно бы и на эту жизнь! Но я уверена для вас и в счастии на обе!
   К M. de Моро деньги давно отправила {К M. de Моро деньги давно отправила...-- Шарлотта Моро де ла Мелтиер. См. примечание к письму 12.}, а ответа еще нет.
   Сестры вас обнимают. Я им прочла первое ваше письмо и, право, кроме того, что там нет ничего лишнего; они стоят вашей доверенности полной; -- они вас любят как брата, искренно, нежно и сильно.
   
   Перевод
   * разногласия (франц.).
   ** Вы не будете ничем скомпрометированы, впрочем, если, как я на это надеюсь, все урегулируется согласно нашим желаниям, он тоже этого не узнает в течение нескольких недель (франц.).
   *** и собрать все средства (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 14, л. 5--6 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, M 107, л. 8--9.
   Впервые опубликовано: Российский литературоведческий журнал, 1997, No 11. С. 244--246.
   Печатается по автографу.
   

15. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Вторник, 5 мая 1814 г. Чернь

   Милая моя сестра, какие два письма я от вас получил. Не доброе ли дело иногда и горе? Оно сильно дает чувствовать и нужду в прямой дружбе, и действие прямой дружбы. Вы в первом письме своем говорите, что вам грустно, что я имею нужду в вашей дружбе. Это не имело бы никакого смысла, если бы моя бедная судьба не была толкователем ваших слов: вам грустно, что в вашей дружбе ищу подпоры. В хорошее время, когда все вокруг весело, довольно и одной общей мысли, что любим и любишь, но когда тонешь или валишься в ров, то хватаешься за соломинку, и великое счастие, когда вместо соломинки встретишь руку друга, которая хотя немного согреет сердце. Еще вы спрашиваете, на что мне ваша дружба! Право, не знаю, как этот вопрос забрел в ваше письмо, и никак не могу понять, что могло заставить вас его сделать. Неужели вы думали в эту минуту о прошедшем? Пропади и самое об нем воспоминание. Я поехал с Воейковым в прошедшую субботу из Муратова в Орел, где встретил Плещеевых, и первое, что мне попалось в руки, было ваше письмо -- милое, утешительное. Я собрался было ехать к вам на другой же день. Но лошадей у меня не было; а Плещеевы сами должны были ехать в понедельник; почему я и решился остаться до их отъезда. Вчера, то есть в понедельник, мы отправились из Орла и приехали сюда, в Чернь, ввечеру. Я с тем намерением, чтобы на другой же день отправиться в Долбино, к своей доброй сестре, освежить подле нее душу, которая жестоко стеснена и так пуста, что едва ли что осталось в ней на жертву ничтожеству. Но ваше письмо остановило меня, и точно, эта остановка для меня большая тягость. Я много люблю Анну Ивановну {Я много люблю Анну Ивановну...-- Анна Ивановна Плещеева (Нина, урожд. Чернышева, ум. 1817), жена А. А. Плещеева, владельца Черни, друга Жуковского.} и знаю, что она имеет ко мне дружбу неограниченную, но никогда не говорил с нею таким языком о себе и об Маше, как в последний раз с вами в Долбине. Теперь это еще мне нужнее. И живое горе все-таки есть жизнь. А мертвое страшнее смерти. Теперешнее мое бытие для меня так тяжело, как самое ужасное бедствие. Для меня было бы величайшим наслаждением попасть в горячку, в чахотку или что-нибудь подобное и увидеть вдруг вблизи прелестный край чудес {... прелестный край чудес -- Последний стих чернового автографа стихотворения В. А. Жуковского "Желание" (РНБ, оп. 1, No 12, л. 52).}. Но этого вожатого еще нет; а самому броситься без лодки в ужасный поток, который грозно мчится по скалам {... в ужасный поток, который грозно мчится по скалам...-- 24 стих "Желания" Жуковского (1811 г.).}, нельзя, не должно -- сиди на пустом берегу и рвись с досады, глядя на ту сторону, где все так прекрасно или по крайней мере так тихо. Пускай всякое чувство гниет вместе с душою. Это выражение вам не понравилось. Вы показываете на вечность. Но что бы отвечал вам человек, зараженный неизлечимою болезнию, и которому вы бы сказали, что ему еще долго жить остается? Да на что же жить с болезнию? А здешняя жизнь, согнившая в бездействии всех чувств, не есть ли зараза, неизлечимая и для вечности? Здешняя жизнь есть то же, что младенчество. Она так же, как младенчество, готовящее нас для зрелых лет, готовит нас для вечности. Что будем мы там, если мы здесь ничто! А мое здешнее все в одном. Пропади оно, все пропало.
   Грядущее для нас протекшим лишь прелестно! Но для чего все эти отступления? Воейков уверяет, что я слишком болтлив в своих письмах и никогда остановиться не умею. И стану вам отвечать по порядку. Вас ободрило и обрадовало то, что хотят знакомиться с Ив<аном> Владимировичем. Не слишком ободряйтесь. Это я написал вам еще прежде нашего объяснения с тетушкою. Между прочим я ей сказал и об Ив<ане> Владимировиче. Вот ее ответ: "Если мнение Ив<ана> Влад<имировича> с твоим согласно, то это только переменит мое об нем мнение". Признаюсь вам, ее сердце для меня весьма часто есть ужасная загадка. Неужели для нее важнее остаться правою в своих мыслях, нежели дать нам счастие? В противном случае, как бы не поколебаться, как бы хотя минуту не подумать, что она может ошибаться и что ошибка эта может нарушить счастие целой моей и Машиной жизни. Да, и Машиной. Ибо в ее привязанности ко мне она более не сомневается. Маша сама с нею объяснилась, сказала ей все и прибавила то же, что я, то есть, что спокойствию ее готова жертвовать собственным. Но скажите, возможно ли ж для нее какое-нибудь спокойствие? Что же? Она думает только о том, как бы это скрыть от других. Боже мой! Что пользы, когда другие будут воображать нас счастливыми, если для нее не будем мы счастливы! И кто же другие? Все те, которые вокруг нее знают; а для тех, которые вдали, можно ли надевать такую маску, которой они и видеть не будут и не захотят. Не смотря на то, все не теряю надежды на Иван<а> Владимир<овича>. Мы были у него с Воейковым. Он обещал написать письмо от себя к Воейкову, в котором хочет представить доказательства, взятые из самого Евангелия, что это не есть преступление. По крайней мере она увидит, что жертва эта не Богу, а ее спокойствию и пускай приносит ее.
   Знаете ли, что более всего меня тронуло в том, что вы говорите о Баронессе? Ее мысль, что Маша не будет счастлива. Эта мысль наполнила сильною горестью мое сердце. Баронесса, добрая, чистая душа, во мне сомневается и в чем же сомневается? В том, что я не способен осчастливить этого ангела. Это мнение поселило во мне какую-то горькую, унизительную недоверчивость к самому себе! Боже мой! если это правда! Если я отнял у Маши спокойствие без всякого права на то, чтобы чем-нибудь за то вознаградить ее? Это значит, что и тогда, когда бы и никаких препятствий не было, я бы не должен был думать о таком счастии! Что же мне останется, когда и на сожаление о потере его не могу иметь права! Тут не нахожу ничего сказать в свое оправдание! Объясните, только ли это думала баронесса! и почему она так думает! Мне остается только одно, искреннее, непритворное желание дать ей счастие и искать его в добре, во всем, что может быть достойно человеческого сердца! Найду ли его для нее? Способен ли быть ей в этом товарищем -- как сказать решительно? Но разве тот, для кого только нужно, чтобы мы стремились, не укажет мне прямой дороги? Верно только то, что желаю найти эту прямую дорогу и что для меня единственное на это средство.
   Я сам думал, что она не согласится писать мимо барона {... она не согласится писать мимо барона -- Барон -- И. П. Черкасов, см. примечание к письму 11; она -- баронесса Мария Алексеевна Черкасова (урожд. Кожина, умерла 1817 г.), первая жена Черкасова И. П.}. Думаю также, что нет никакой беды ему открыться. Но знаете ли какой способ привлечь его на нашу сторону? Дать ему наперед почувствовать, что вы уже почитаете его согласным с нами во мнении. Начните тем, что скажите ему о мнении Ив<ана> Влад<имировича>, давно ко мне писанное, которое прилагаю и в котором есть слова два об нас. Если он будет с нами согласен, то баронесса уже не поколеблется и напишет гораздо сильнее. И так все теперь зависит от вашего красноречия. Но говорите с ним и с нею от себя. Чтобы они и не думали, что это все по моей просьбе. Мои письма покажите от себя же. И найдите сами объяснить, по какой причине эти письма у вас. Хорошо, когда бы они написали или теперь, или в начале будущего месяца. Вот почему. Тетушка 12 числа едет к Павлу Ивановичу, оттуда в Коренную. Эти путешествия ослабят или и совершенно уничтожат в ней впечатления, сделанные письмами барона. В половине же июня будет Воейков -- он нам поможет. К тому же времени поспеет и письмо Ив<ана> Владимир<овича>, которое отдадим при случае. Между тем и Досифей {Между тем и Досифей будет приготовлен...-- Досифей, Орловский архиерей, в миру Ильин. На него возлагали надежду в решении вопроса о возможности женитьбы Жуковского.} будет приготовлен -- если только можно его приготовить. Я нынче отправил к Тургеневу эстафету {Я нынче отправил к Тургеневу эстафету...-- Александр Иванович Тургенев (1784--1845), питомец Благородного пансиона при Московском университете и Геттингенского университета, общественный деятель, литератор, археограф, близкий друг и единомышленник В. А. Жуковского, брат Андрея, Николая и Сергея Тургеневых, участник арзамасского литературного объединения (его прозвище -- "Эолова Арфа"). А. И. Тургенева и В. А. Жуковского связывала сорокалетняя дружба, основанная на глубоком духовном и идейном братстве.} и велел ему приготовить два письма к Досифею. Одно послать теперь же. Другое доставить ко мне, которое отдадим ему тогда, когда говорить решимся. Уведомьте немедленно, как вы обо всем этом думаете. Если теперь не станете говорить с бароном, то мне к вам приехать будет можно. Буду у барона и не скажу ему ни слова. А у вас проживу с неделю.
   Я забыл вам сказать, что Ив<ан> Вл<адимирович> будет посаженым отцом Воейкова, следовательно, будет на свадьбе, следовательно, может объясниться и словесно.
   Вы спрашиваете, говорить ли вам об Маше? Говорите и верьте, что она вместе с вами говорить будет. Она уже и говорила. И Саша во всяком случае объявляет свободно свое мнение. Не бойтесь только того, когда Екат<ерина> Аф<анасьевна> скажет вам в ответ, что уверена в Машином равнодушии -- она уверена в противном.
   Вас огорчило мое выражение насчет Авд<отьи> Ник<олаевны>. Это моя судьба -- предаваться первому движению, открывать его и потом раскаиваться. Слово презираю ее есть первое движение. Но я имею право сказать его только в отношении ее ко мне дружбы. Я имел право ожидать участия -- но мне показана одна холодная нечувствительность. Не было ни одного ответа на мои письма, и все мимо меня сказано тетушке. Фанатизм может управлять мнениями; но разве он может делать предателем доброе сердце? Я не имею права требовать от нее согласия со мною в образе мыслей и ее противоречие не оскорбило бы меня. Но ее поступок -- предатель мой, а всякое предательство заслуживает ненависть и презрение. Ни на одно из дружеских писем моих она не отвечала. Недавно получил от нее большой и дружеский ответ, но на какое же письмо, на то, в котором я делал ей упреки. Несмотря на то, и это письмо меня бы тронуло, если бы в руках тетушки не было уже того, которым она ее против всего вооружила. Такая поспешность губит людей, такое несомнение в самой себе ужасно, зато она и может теперь навсегда хвалиться перед собою тем, что единственно ей буду обязан уничтожением всего, что могло льстить меня в жизни. Как могла она не подумать, взявшись за перо, что письмо ее может иметь влияние на целую жизнь двух друзей! Письмо написать недолго! Но что, если она обманулась! Чем поправить?
   "Слушайте, друг,-- пишете вы,-- всегда ли так будет? Опять покажут вам то, чего нет. Боюсь очень; а через 2 недели и более бояться буду". Милая, верьте одному, что нет человека искреннее меня. С вами сердце открылось и теперь всегда открыто будет. Что дурное всползет на него, то не будет спрятано. И станем очищать вместе. А опыт дал мне верное правило: в дурном верить одному себе. Прямодушие же всегда заставит сверяться. И так на этот счет будьте спокойны и спокойны не на 2 недели, а на всю жизнь. Я имею одну добродетель bonne foi*. Никто более меня не боится несправедливости и не имеет такой готовности признаваться, когда был или есть несправедлив. Все наружное мне противно. А голос прямой дружбы всегда прямо в душе моей отзовется.
   Это письмо для всех трех {Это письмо для всех трех -- Речь идет о сестрах Авдотье, Анне и Екатерине (Като), урожденных Юшковых, живших тогда в Мишенском.}. От них обеих ничего не хочу иметь скрытного. Я просил вас не показывать первого моего письма не от недоверчивости, а потому только, что оно написано в первом движении -- следовательно, и вам бы не надобно было его видеть. Но что же мне делать с собою? Я всегда буду слишком виден. Лучше перестать заботиться о décorum**.
   В заключение словечко о себе. Я простился с ними на месяц и буду бродить подле ворот рая, не смея в него заглянуть до приезду Воейкова. Этот карантин меня не вылечит. Больница моя, в которой есть верный лекарь, стоит за рубежом -- знаете ли этот рубеж? Подагрик крепко охает. Между тем сердце бьется, смотря на то, что вместе с этим бедным страдальцем гибнет. Что, если мне суждено положить его в гроб, а вместе с ним и все? Ничего пустее и гнилее не представить той жизни, которую он мне после себя оставит. А вы еще утешаете меня вечностью. О, вечность, прекрасная бездна! да только бы поскорее! Совсем не нужно для того, чтобы ею наслаждаться, ползти до нее по навозу и тине.-- Поэзия! Но поэзия и счастие одно и то же! Можно с большим наслаждением ковать подковы или строгать доски, чтобы рассеять себя усталостию! Но писать стихи -- для этого нужно быть в свете, иметь надежду на жизнь, потому что со всякою хорошею мыслию сливается нечувствительно и земное воспоминание о том, что мило в жизни! Я был бы не то, когда бы был счастлив; и ничем не буду, если не буду иметь счастия.
   Простите. Дайте поскорее с собою увидеться. Право, это большая для меня необходимость. Детей перецелуйте и уведомьте о Петушке. Важная просьба: первое -- подарить красный шалевый платок {Важная просьба: первое -- подарить красный шалевый платок...-- Шалевый платок -- большой вязаный платок.}, который вы мне дали на дорогу, отпуская меня из Долбина. Он что-то очень мне мил с того времени. Другая, в которой вы и не подумаете мне отказать, дать мне половину Машиных волос, которые она отдала вам прошлого года в Орле и которым я так жестоко завидовал. Я тогда не думал, что мне можно будет их у вас просить. Милая, ради Бога, не откажите.
   
   Перевод
   * правдивость (франц.).
   ** внешнее приличие (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 437--442.
   Печатается по первой публикации.
   

16. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

22 мая 1814 г. Чернь

   Отчего вы не написали ко мне ни словечка с Иваном Никифоровичем {Отчего вы не написали ко мне ни словечка с Иваном Никифоровичем...-- Гринев Иван Никифорович, уездный учитель в Белеве, дававший уроки сестрам Протасовым. Его сделали управителем в Долбине.}, голубушка Дуняша? Я остался здесь нарочно, чтобы дождаться от вас письма и с ним вместе письма из Муратова, и теперь должен уехать, ничего не дождавшись. Вчера мы посылали в Муратово. Нынче посланный возвратился -- там никого нет. Одна Наталья Андреевна {Одна Наталья Андреевна -- Наталья Андреевна Азбукина, сводная сестра Протасовых, жившая в 1814--1815 годах в семьях Протасовых и Киреевских.}. Она ко мне пишет и уверяет, что все здоровы и здоровее. Я сам нынче в ночь отправляюсь в Орел; но поеду через Муратово, чтобы увидеться с Марьею Николаевною, которая завтра же едет на ярмарку. От нее я получил записочку сию минуту через Морленкура, который у нас с Мену {...получил записочку сию минуту через Морленкура, который у нас с Мену...-- пленные французы, жившие в доме Плещеевых в Черни.}, но в этой записочке нет ни слова в ответ на мое письмо. Получила ли она его? Не потеряно ли оно нашим посланным? Или дошло ли до нее и не задержала ли его тетушка? все это бунтует в моей голове и не дает мне покоя. Впрочем, чего же ждать? Кажется, это для меня на сем свете дело решено, а остается ждать только одного: на своей улице праздника. Жду его с нетерпением и с досадою на неизвестность. Никакого желания живее этого не имею и никакая другая надежда не имеет для меня такой прелести. Не сердитесь на меня, милая, и не скучайте моими элегиями: я сам знаю, что лучше всего молчание; но иногда, право, хочется бросить два или три слова в сердце друга, ведь это не на ветер.-- Смотрите! чтобы я непременно нашел от вас письмо после своего сюда приезда! А теперь простите! Еду нынче в ночь.
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 443.
   Печатается по первой публикации.
   

17. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Чернь, 1814 г., в конце мая или начале июня1

   1 Дата устанавливается на основании упоминаемых событий: Жуковский переписывается с М.Н. Свечиной, планирует поездку к ней и к И.В. Лопухину (Дневник 1814. ПСС2. Т. 13. С. 68--76).
   
   Вместо себя посылаю вам Максима {...посылаю вам Максима -- слуга Жуковского, часто упоминаемый в стихах, ему посвящено шуточное стихотворение "Максим" (1814).}. Вы, верно, милая Дуняша и сестры, не рассердитесь, что я отложил мою к вам поездку дни на два -- причиною этому письмо Марьи Николаевны {... письмо Марьи Николаевны...-- M. H. Свечина, см. примечание к письму 6.}, которое к вам посылаю. Прочитайте его и вы увидите, что мне нельзя было к ней не поехать. Она грустна. Начинает строить свой дом и не знает, с чего начать. Я предпочел лучше ехать теперь, нежели после -- теперь тетушки там нет и я уеду до ее возвращения. Нынче там ночую, а завтра опять возвращусь в Чернь. Вас же прошу прислать мне в Чернь дрожки с тройкою лошадей; высылайте их завтра, чтобы они могли переночевать в Черни; а в Пальну подставу. Здесь лошадей нет. Нанимать же -- нет денег. Это роковое нет даст вам чувствовать, что вы должны приготовить мне рублей 300 (если есть); по возвращении Воейкова, который взял у меня 300 рублей, отдам вам эти деньги.
   Я получил от Тургенева письмо -- он писал прежде, нежели я этого требовал, туда, куда надобно. И Ив<ан> Влад<имирович> писал -- и там все слажено. Но все это едва ли не напрасно! Еще кое-что есть у меня в запасе -- я все это к вам привезу; мы помечтаем вместе и... только.
   Но зачем же вы себя упрекаете? И в чем? Неужели в желании сделать все для нашего счастия? Какой удачи ждать с теми людьми, которые служат кровожаднейшему из всех идолов, Молоху Я? Самые наши неудачи имеют для меня прекрасную сторону! Они все доказательства вашей бесценной дружбы! Прочитав письмо Марьи Николаевны, вы еще более полюбите ее. Que n'est-il riche et pauvre qil est si généreux!* Я писал к ней от Ив<ана> Влад<имировича>. Дай Бог, чтобы те чувства и те мысли, которые au beau milieu de la lettre** родились у меня в душе, навсегда в ней остались. Они были бы моим спокойствием и дали мне много той твердости, которая нужна для того, чтобы не умереть заживо и жить, пользуясь жизнию. Теперь поддерживает меня мысль, что я уже ни от кого и ни отчего не зависим. Тетушка ни дать мне ничего, ни отнять у меня ничего не может. Разве мы с Машею не на одной земле и не под одним отеческим правлением? разве не можем друг для друга жить и иметь всегда в виду друг друга? Один дом -- один свет, одна кровля -- одно небо не все ли равно? А будущее все еще наше! То, чего мы желали, не исполнилось и, вероятно, не исполнится! Желание можно переменить -- а цель останется все одна и та же! Будучи у вас я об этом к ней напишу. От нее единственно зависит дать мне еще много счастия! Она одна может заставить меня или уважать жизнь или ее презирать. До свидания, милый друг! Надобно быть выше судьбы своей! А я еще много имею! Могу сохранить все свои чувства -- теперь на них никто иметь права не может -- могу свободно презирать и несправедливости, и кровожадные суеверие и эгоизм, украшенный маскою добродушия. Напишите мне все свои мысли об этом -- я буду их беречь. Такого рода мысли должны быть для меня написаны, дабы в случае нужды принять их как крепительное.
   Письмо Марьи Николаевны мне возвратите, то есть оставьте у себя до моего приезда, чтобы отдать из рук в руки.
   
   Перевод
   * Будь он беден или богат, он всегда великодушен! (франц.).
   ** посередине письма (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 443--445.
   Печатается по первой публикации.
   

18. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

18141

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского, в котором он сообщает о письме Марии Николаевны, пересылаемом теперь Елагиной.
   
   Жаль и мне, милый брат, что болезнь моих ребятишек мешает мне взглянуть на добрую нашу Марью Николаевну. Голубушка! Какое богатое сердце, как бы хотелось ее обнять крепко и за это милое письмо, и за те чувства, которые родились в вашей душе к ней писавши, может быть, ее милая дружба выпросила их у Бога! -- Мне бы очень было грустно, если бы вы к ней не поехали, это немного бы на вас похоже не было. С такою богатой душою можно быть несчастливой. Боже мой! что за прелестная жизнь, через которую не знаешь, как бы поскорее перескочить!
   Ваше письмецо сильно встревожило мою душу! -- Много разных чувств беспрестанно в ней меняются! Иногда кажется мне, будто вы меня вытащили из какого-нибудь страшного рва, а иногда боюсь опять туда упасть. Мой друг! На вашей великой душе основано счастие многих, и точно все счастие Маши! -- Я наперед знаю, что она вам будет отвечать, и вижу эту радость, с которой читать будет ваше письмо. Хотела вам написать ответ на то письмо, которое вы к ней писать собираетесь, и это вместе был бы ответ на то, что мне вы велели написать себе, но до свидания! Теперь сердце слишком полно! А подле меня Полонская {А подле меня Полонская...-- Пелагея (Полина) Андреевна Полонская -- одна из белевских знакомых А. П. Елагиной и В. А. Жуковского, будущая вторая жена И. П. Черкасова.}, которая удивляется и красным глазам моим, и биению сердца, и дрожанию.-- Милый, хочется вас увидеть! -- вы еще привезете запасу мечтам моим? Хороши они были! -- и тяжело будет с ними расставаться! -- вы спрашиваете, в чем я себя упрекаю? Ну ежели теперь, когда все слажено, с <1 нрзб.> не спросится, от того, что я об этом просила? -- Куда как будет нужна моя дружба? -- Одним этим словом, что тут все слажено, вы заставили меня воротиться в Сурьяново {... вы заставили меня воротиться в Сурьяново...-- Сурьяново (Сурьяниново) -- село в 25-ти верстах от Муратова, принадлежавшее до середины 1813 г. А.А. Плещееву и купленное затем Е. А. Протасовой. Сурьяново дало название "сурьяновским планам" о счастливой семейной жизни Жуковского и М. А. Протасовой после их свадьбы.} и принять ответ за блаженство! -- Милый Жуковский! Мне досадно на себя, безделица веселит меня и возвращает надежду; -- многие ощутительные несчастия давно бы должны были прогнать и легковерие, и мечтательность; между тем, что-то вы скажете! -- а письмо Машенькино zettel!* -- да еще и какое!..
   Посылаю вам, брат милый, деньги, которые вы приказываете. Разумеется, что у меня есть всегда. Знаете ли, что скоро я буду очень богата? Лес мой продается! -- Пожалуй, хоть в Париж, хоть в Лондон! -- Между тем, благодарствуйте, милый, милый друг! -- Часто у себя спрашиваю, неужели в самом деле вы меня любите? И протираю глаза, чтобы убедиться, что это, Слава Богу, не сон!
   Посылаю вам еще листочек, давно мною написанный в моем альбоме, в нем много похожего на то, что вы писали ко мне, и мне очень приятно, что мой братец так <нрзб.>!-- Adieu, mon cher, mes enfants vous embrassent, hier nous avons été bien loin de votre rencontre**.
   
   Перевод
   * листок (нем.).
   ** Прощайте, мой дорогой, мои дети вас целуют, вчера мы были далеки до встречи с вами (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 13, л. 4--4 об.--5.
   Печатается по автографу.
   

19. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1814 г., должно быть в мае. Чернь

   Здравствуйте, милая сестра. Каковы вы? все ли вы в добром здоровье? Были ли вы здоровы с тех пор, как я имел честь вас видеть? и прочее. Что Ангел-Маша (я говорю о вашем Ангеле). Что Ваня и Петя? Одним словом, что все милое Долбинское мое? -- А Воейкова еще нет! и я хорошо бы сделал, когда бы от вас не так спешил. Теперь не трогаюсь с места и жду его прибытия. Между тем скажу вам новость. Свечин пишет к тетушке письмо, и в нем стоят следующие конфекты {Свечин пишет к тетушке письмо и в нем стоят следующие конфекты -- Свечин Николай Петрович (1776--1823), военный переводчик, автор комедий, муж М.Н. Свечиной (урожд. Вельяминовой), племянницы Жуковского. Конфекты -- устар., производное от слова "конфеты".}. (Копию этого письма прислал он к Марье Алексеевне, а она его показала Плещеевым).
   Ne précipitez rien, voyez, considérez et surtout, gagnez du temps, c'est là le creuset où l'amour vrai s'épure. Le caractère, la conduite, les qualités du coeur, tout paraîtra au grand jour -- je ne puis vous en dire d'avantage. Votre chère Alexandrine, qui maintenant ne voit que par vos yeux, n'agit que par vos conseils et n'aime que par votre coeur, une fois mariée, cette chère ne peut être ni heureuse, ni souffrir à demi. Gardez-vous d'ensevelir dans la même tombe une femme malheureuse, une mère au désespoir, une soeur tendre et sensibe, un ami véritable et si digne de l'être, le seul que vous avez, qui sacrifia toute sa vie, et qui, par un élan de son bon coeur, malheureusement participe à l'événement qui vient d'attrister la plupart de ceux qui vous aiment véritablement. Ils pensent à moi et, par une fausse délicatesse, ne se hasardent pas à vous dire la vérité*.
   Как вам это кажется? Я написал к нему об этом и письмо мое посылаю к вам незапечатанное; запечатайте его и доставьте ему.
   О себе нечего сказать ни доброго, ни худого: здорово, скучно, грустно, пусто, глупо. Вот и все.
   
   Перевод
   * Не спешите, наблюдайте, смотрите и особенно выигрывайте время, тогда в горниле очистится настоящая любовь. Характер, поведение, свойства души -- все однажды придет великим днем. Я не могу вам сказать об этом заранее. Ваша дорогая Александра, которая все видит вашими глазами, следует только вашим советам, любит вашим сердцем, выйдя замуж, это дорогое существо не может быть ни наполовину счастливой, ни страдать наполовину. Остерегайтесь похоронить в одной могиле несчастную женщину, отчаявшуюся мать и нежную, чувствительную сестру, настоящего друга и такого достойного быть им, единственного, который у вас есть, который посвятит всю свою жизнь и который по устремлению своего доброго сердца, не всегда счастливого, участвует в событии, которое опечалило большинство тех, кто вас действительно любит. Они думают обо мне и из ложной деликатности не отваживаются сказать вам правду (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 445.
   Печатается по первой публикации.
   

20. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Чернь. В июне 1814 г., писано в Долбино1

   1 Дата устанавливается на основании указания на предстоящую поездку Жуковского и Воейкова к П. И. Протасову, которая состоялась в конце июня 1814 года (Дневник Жуковского 28--29 июля. ПСС2. Т. 13. С. 77--80).
   
   Милый дружок или лучше сказать милые дружки, мои большие и малые, являйтесь все к нам. Воейков здесь да и Муратовские здесь. Я поехал было провожать Воейкова только до Муратова и хотел его отпустить одного к Пав<лу>. Ив<ановичу>. И худо бы сделал. Там меня любят и хотят. Это словечко объяснит вам Маша. Только прошу не прыгать и не строить Сурьяновских {Только прошу не прыгать и не строить Сурьяновских планов...-- "Сурьяново -- село верстах в 25-ти от Муратова, в то время купленное Екатериною Афанасьевною. Молодежь думала, что Жуковский с Марьей Андреевной будут там жить, все это оказалось мечтою. Екатерина Афанасьевна в шутку называла Сурьяново Суринамом. Souris (Nous) нам -- плохой каламбур. Плещеев поэтому говаривал:
   
   Sourianino qui dira
   Dix копеек payera,
   Mais qui dira Souri-nam
   Fera plaisir à Madame
   
   [Кто скажет Сурьянино, / Заплатит 10 (копеек), / Но кто скажет Сури-нам, / Доставит удовольствие Мадам]" -- (Примечание П. Висковатова. PC. 1883, No 2. С. 448). В "Стихах, читанных в Муратове на новый 1814 год" говорится: "И будет Суринам/ Убежище веселья,/Меж дела и безделья / Промчатся годы там" (ПСС2. Т. 1. С. 293--294).} планов. Ничего нет. Приезжайте. Я принят был прекрасно, сердце было опять начало бушевать. Mais ce beau n'est qu'un beau idéal*. Ни на пядь от того, что уже довольно прочно сидит в моем сердце. Я чувствую в себе какую-то гордую независимость. Только умом постигаю возможность лучшего, но не хочу этой возможности отдавать на аренду своего сердца. Оно все отдано тому сокровищу, которое имею, которого отнять у меня никто не может, которое может только увеличиться и никогда, никогда не может уменьшиться. А увеличит его верно тот, у кого власть всемогущая и воля прямого Отца. О! ему весело отдавать в проценты свою сумму. Не успеешь оглянуться, как она и вдвое. Я чувствую, что душа возвышается от одной этой мысли. Напрасно боялись вы капли, которая мою пустоту может переполнить. Ничто не может взволновать в моей душе того, что в ней начало укладываться. В ней все то же, то же навсегда -- захочу ли потерять лучшую свою драгоценность -- но это то же само по себе стало лучше. Оно освещено прекрасным и возвышенным светом. Вся жизнь будет посвящена тому, чтоб этот свет час от часу становился ярче и чище.
   О прочем здесь останемся беспечны {О прочем здесь останемся беспечны -- 141 стих из послания Жуковского "Тургеневу в ответ на его письмо" (1813) (ПСС2. Т. 1. С. 285).}.
   То есть будем иметь беспечность младенца, которому только и думать о игрушках на руках доброго отца Не правильно ли это сравнение? Маша, мой добрый Ангел, весела и здорова и на мой счет покойна. Она читала мое письмо к М<арье>. Ник<олаевне> и верит ему. Это главное! О! для меня много, много еще в жизни осталось. А будущее? Разве не может оно быть прекрасным. Будь сам только лучше. Anathème au désespoir! Rien de plus bas et de plus criminel que le désespoir**.
   Мы с Воейковым едем к Павлу Ивановичу {Мы с Воейковым едем к Павлу Ивановичу -- П.И.Протасов (1760--1828), брат А. И. Протасова, отца М. А. и А. А. Протасовых, орловский вице-губернатор.}. Все, что здесь об нем (т. е. о П. И.) слышал, заставило меня душевно его любить и уважать.
   Теперь слово об вас. Прежде, нежели отправитесь, пошлите непременно нарочных для сделания описей тех деревень, которых описи еще не поданы в Опеку, и тотчас эти описи в Опеку. Без этого приступить к заключению продажи нельзя и с Опекою не сладишь. Ту же деревню, к которой принадлежит лес, надобно вам будет взять на седьмую часть (чего без описи сделать нельзя), таким образом и все скорее развяжется. Все затруднение теперь в описях. Скорее описи. Поговорите об этом с Алекс<еем> Сергеевичем {Поговорите об этом с Алекс<еем> Сергеевичем -- Алексей Сергеевич Бунин, один из родственников А. П. Киреевской.}. Да не худо бы и Ивана Никифоровича взять за пупок {Да не худо бы и Ивана Никифоровича взять за пупок -- И. Н. Гринев, уездный учитель в Белеве, затем управитель в Долбине (имении П. Н. Юшкова в Лихвинском уезде Калужской губернии, в 19 верстах от Белева) (ПЖТ. С. 56).}. Не забудьте взять тысячу для Чайковских {Не забудьте тысячу взять для Чайковских -- Чайковские Иван Иванович и Мавра Алексеевна (урожд. Плещеева) -- знакомые Жуковского по Белеву}. Да я еще с Юшковыми говорил об некоторой тысяче -- поговорите и вы с ними: если можно, то сделайте. Но не иначе как мне.
   Тетушка показала мне письмо Свечина {Тетушка показала мне письмо Свечина -- Н. П. Свечин, см. примечание к письму 19.}. Советую и вам и Юшковым с ней об нем поговорить, а мое, писанное к Свечину, пошлите, ибо я сказал, что к нему писал; ежели оно у вас изодрано, то прилагаю новый экземпляр. Все мое перецелуйте и между собою собственноустно поцелуйтесь. Да постарайтесь как-нибудь послать мое почтение (мало почтение, мою искреннюю сыновнюю привязанность) Марье Алексеевне и Елене Ивановне {... и Елене Ивановне...-- Елена Ивановна Черкасова, одна из трех дочерей И.П. и М. А. Черкасовых.} милой братскую. Не правда ли, что жизнь была бы прекрасною вещию, когда бы половина или хотя утро каждого было таким, какое провели мы вместе в Володькове за круглым столом. Vive les bons coeurs***. И с добрым сердцем не хотеть жить на свете! Кто приказал, скажу я с [Варлашкою] Я сам капитан!
   Вася едет в Орел с Сергеем и там все, что нужно, сделает. Я ему дам письмо к всемогущему Клушину {Вася едет в Орел с Сергеем и там все, что нужно, сделает. Я ему дам письмо к всемогущему Клушину -- Личности Васи, Сергея и Клушина установить не удалось.}.
   Рецепт отправлен мною в Орел, и капли тотчас пошлются к Е<лене> И<вановне> т. е. к Катоше {... капли тотчас пошлются к Елене Ивановне, т. е. к Катоше -- Катоша -- Екатерина Петровна Юшкова (в замуж. Азбукина, ум. 1817), родная сестра Авдотьи и Анны Петровен, в семье ее звали Като.}. Простите, милые братья.
   Vivat!**** Азбукин нашелся {Азбукин нашелся -- Василий Андреевич Азбукин (ум. 1832), побочный сын Андрея Ивановича Протасова, брат по отцу сестрам Протасовым, штабс-капитан, участник Отечественной войны 1812 года, женат на Е. П. Юшковой.}. Растопчин видел его в Париже {Растопчин видел его в Париже -- Федор Васильевич Растопчин (Ростопчин) (1763--1826), граф, генерал от инфантерии. В 1812 году в мае назначен московским военным генералом-губернатором, в июне -- главнокомандующим в Москве. В июне 1814 года в Москве прошли торжества в честь вступления союзных войск в Париж и заключения Парижского мира; в августе 1814 года уволен с должности главнокомандующего и назначен членом Государственного Совета.}. Три ордена.
   Не забудьте о том, что я вам говорил. Обо мне ни слова, когда будут начинать с вами говорить, отклоняйте материю {Обо мне ни слова, когда будут начинать с вами говорить, отклоняйте материю -- Материя в значении: "сущность сочинения, статьи или речи; содержание, предмет и основа" (Даль В. И. Т. II. С. 305).}.
   
   Перевод
   * Но это прекрасное -- только идеальная красота (франц.).
   ** Анафема отчаянию! Нет ничего более низкого и преступного, чем отчаяние (франц.).
   *** Да здравствуют добрые сердца (франц.).
   **** Виват! (лат.).
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 446--448.
   Печатается по первой публикации.
   

21. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Начало июля 1814 г.1

   1 Датируется как ответ на письма Жуковского от мая и июня 1814 года. В дневнике 9 июля 1814 года Жуковский записывает, что 5--9 июля он был в Нетрубеже, отправившись из Муратова в Орел с Павлом Ивановичем и Александром Павловичем Протасовыми (ПСС2. Т. 13. С. 81--86). В предыдущем письме Жуковский спрашивает: "Что все милое Долбинское мое?" Ответом на этот вопрос Авдотья Петровна начинает свое письмо.
   
   Все ваше Долбинское обнимает вас, милый, добрый брат мой! Дети здоровы, и я весела. Маленький Ангел-Маша (которую так-то лучше узнать можно, потому что и другую Ангела-Машу я всем сердцем называю своим) бегала, прыгала, смеялась весь день и теперь спит сладко! Не уступит и вам! -- Для чего вы, милый, от нас скоро уехали! Для чего вас теперь здесь нету! вечер прекрасный, тихий, свежий! лягушки квакают изо всей силы, червяк болотный гудит свою монотонную песню, коростель трещит, -- дети ужинают под липками и хохочут -- вам бы скучно не было! еще меньше пусто!-- Полное сердце друга и горести разделило бы, и пустоту оживило! -- голос истинной дружбы, веселость добрых ребятишек, гармония тихая прекрасного вечера,-- да еще голова Поэта,-- ну! прошу покорно быть глупым! --
   Добрый брат мой! Поберегите себя у Павла Ив<ановича>! -- боюсь для вас этого воздуху! Эту пустоту одна капля переполнит! много разных чувств опять могут взволновать все, что только укладываться начинало!
   Сию минуту возвратилась от сестер, и они велели послать доброму брату нашему их дружеский поцелуй.
   Свечин писал к ним об письме своем к Маменьке -- и почти все то же рассказывает им, что вы мне. Жаль, что голова этого человека не отвечает его прекрасному сердцу; намерение его прекрасное, почтенное! -- Наша Авд<отья> Ник<олаевна> едет сюда точно для того же, чтобы помешать этой свадьбе {Наша Авд<отья> Ник<олаевна> едет сюда точно для того же, чтобы помешать этой свадьбе <...> -- Авдотья Николаевна Арбенева, см. примечание к письму 6. Речь идет о желании родных Саши Протасовой предотвратить свадьбу с А. Ф. Воейковым после того, как стало известно о его неблаговидном поведении.}, как говорит сестра, они все там очень много слышали страшного, только все так неосновательно, из таких далеких рук, что непонятно, как можно всякой всячине верить, особенно дурной fibunt!* -- Меня все это пугает! только кажется, как Воейков умен не будь, а притворяться так мудрено.
   Ваше письмо к Свечину сейчас возвратили мне, он уехал в Тулу! и я пошлю на почту! Вот вам письмо от нашей Лоты {... письмо от нашей Лоты... " -- Речь идет о м-м Моро, см. примечание к письму 12.}, и вот ее адрес, ежели станете не через меня писать: у Старого Вознесения, на малой Никитской, в доме Соковнина.
   Не стыдно ли вам, милый, оставить меня в самом несчастливом положении с моей Амандой! {Не стыдно ли вам, милый, оставить меня в самом несчастливом положении с моей Амандой!-- Аманда -- героиня поэмы X. М. Виланда "Оберон". Этим именем Авдотья Петровна называет Машу Протасову. В письме Елагиной содержится отклик на записи поэта в дневнике (за июнь 1814 г.), предназначенном для Маши и включающем выборку стихов из седьмой песни "Оберона" (ПСС2. Т. 13. С. 75--76). По словам Н.Б. Реморовой, "строки Виланда звучат в унисон с рассуждениями Жуковского и Марии Андреевны о счастье, которое может дать уже одно сознание своей нужности другому" (БЖ. Ч. 2. С. 344). Об интересе Жуковского к "Оберону" Виланда, о работе над переводом и о значении его в творчестве и духовной биографии Жуковского подробнее см. : Реморова Н. Б. "Оберон" в чтении и переводе Жуковского // БЖ. Ч. 2. С. 340--359.} Вы, верно, уже на ее счет успокоились, а мне до смерти ее жаль! Гадкий! Подозрительный Мортимер! {Подозрительный Мортимер! -- Имя персонажа трагедии Ф. Шиллера "Мария Стюарт" -- отважного сторонника Марии Стюарт, влюбленного в королеву.}
   Пожалуйста, когда вы роман писать будете, таких чудовищ как, Бельграф, не давайте нам, благо их на свете нет! -- Ежели выдумывать, то уж лучше хорошую мечту,-- давайте нам больше Позов {... давайте нам больше Позов...-- Имя персонажа драматической поэмы Ф. Шиллера "Дон Карлос", благородного мальтийского рыцаря, "гражданина вселенной".} und der gleiben!**
   
   Перевод
   * плетенье (сплетня) (франц.).
   ** иверы (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 14, л. 12--12 об.
   Печатается по автографу.
   

22. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Лето 18141

   1 Дата устанавливается на основании переклички содержания и текста письма с записями в дневнике поэта от 21 июня 1814 года. Ср. запись в дневнике: "Воспоминание, святая, утешительная мысль о моем друге -- пусть будет оно хранителем моего сердца" (ПСС2. Т. 13. С. 75).
   
   Лучше начать бранью, нежели ею кончить. Ваше письмо прекрасное и утешительное потому, что от друга. Но знаете ли, что я едва не переменил за него вашего названия? Я подумал: она шептун! но не тот добрый шептун, которого весело слушать -- а шептун селезень, которого надобно кормить, да и только. Неужели все мы разучились в одну неделю читать и понимать то, что читаете. Саша бранит меня за то, что я огорчился Машиным спокойствием, вы браните за то же. Боже мой, какие люди. Можно ли предположить такое чувство? И к этому случаю говорить мне: прочь низкое! напоминать мне, что недоверчивость есть низкое и прочее тому подобное. Прошу мне выписать то место, которое послужило вам текстом для такой проповеди. Я его не помню, потому что во мне не было того чувства, которое могло бы заставить написать такой сумбур. Заглянув в свое сердце, я уверяюсь, что не может быть человека, способнее меня на свете к доверенности -- Машино спокойствие есть мое счастие. Мысль, что у нее на душе ясно и тихо везде и во всех обстоятельствах, будет для меня утешением. Я уверен, что это спокойствие будет основано на доверенности ко мне, что оно, вместо того, чтобы быть забвением, будет самым лучшим обо мне воспоминанием. Ничто так для меня не дорого, как то, чтобы она, думая обо мне, утешалась,-- а это спокойствие я должен ей дать не одними словами, а всею жизнию. Неужели не верите моей искренности в этом случае, и будете воображать, что я только угощаю вас великолепными фразами. Но как же мне вырвать из сердца сожаление о том, что, будучи причиною ее спокойствия, я не участник в счастии тех, которые дают его. Нет, милые, эта зависть не унизительна; тут нет недоверчивости, а только сожаление о самом себе. Говорить себе: она спокойна, а меня там нет, значит ли это роптать против ее спокойствия? Нет, это совсем иное чувство, и как его истребить! И что же в нем низкого? Можно ли запретить Аббадоне {Можно ли запретить Аббадоне смотреть с сожалением на прекрасный рай? -- Аббадона -- падший ангел. В ноябре-декабре 1814 года Жуковский напишет "Аббадону", перевод второй песни поэмы немецкого поэта Ф. Г. Клопштока (Klopstock Friedrich Gottliep, 1724--1803) "Мессиада" ("Messiade").} смотреть с сожалением на прекрасный рай? Если у четвертого сердце сжимается, то не от того, что трем было весело в Сибири, а от того, что он не может делить с ними этой Сибири -- можно ли запретить ему об этом сожалеть. И что же низкого в этом чувстве? Нет, этот четвертый уверен, что он всегда с тремя будет не разлучен. Но он видит себя одного, он только с ними мыслями; но милое вместе, за которое все можно было бы отдать, не для него. Что заменит это вместе! И когда вообразишь, как было бы хорошо быть на деле, а не в воображении четвертым, то как не сжаться сердцу! А вы браните! О люди! люди! о мода! мода! Послушайте! Спокойствие Маши -- самая лучшая для меня драгоценность -- за него я готов отдать и то, что для меня всего важнее, мое место в ее сердце, ее ко мне привязанность; не найдите и в этом к ней недоверчивости. Я здесь говорю об одном себе, а не об ней, также как и тогда, когда горевал о ее спокойствии, думал об одном себе. Вы пишете: нет дурного, где же несчастие! На что обольщать себя воображением. Несчастие есть, когда всем сердцем желал бы переменить то, что вокруг тебя, когда все лучшее только вдали или назади; дело не в том, чтобы называть прекрасным то, что и тяжело, и дурно. Как ни называй, все сердце не поверит. Да и нужен ли такой обман? Нужно ли и можно ли другим заменить то, что отнято, чтобы об нем только не сожалеть? Избави Бог от такого несожаления! Это все равно, что между здешнею и будущею жизнью провести лету и одну для другой уничтожить. Нет! я знаю, что настоящее дурно, что оно могло бы быть лучше, и сожаление будет не только храниться как драгоценность в сердце, но будет и хранителем сердца. Скажем иначе: Нет дурного! Есть твердость! Есть вера! есть уважение к жизни! есть уважение к самому себе! При этом можно сохранить спокойствие! Можно смотреть на несчастие как на случай быть лучшим, как на способ сделать что-нибудь по сердцу Создателя -- нужно ли для этого наряжать его в маску счастия! Вот случай сказать: прочь низкое] Дело не в том, чтобы забыть и дать себе этим забвением спокойствие, или лучше сказать, мертвый сон, беззаботный паралич -- дело в том, чтобы сожаление не унизило самого себя и света и жизни перед твоими глазами. Все то спокойствие, которое для этого нужно, я имею. Оно состоит в доверенности, в покорности к Провидению, которое дает все, что нам нужно, и даст непременно. Воспоминание, святая, утешительная мысль о моем товарище -- пусть будут они хранителями моего сердца! Где бы я ни был, этот ангел меня не покинет. С ним моя жизнь не может быть пустою, ничтожною! Нет! она будет доброю жизнию! Я чувствую в душе своей стремительное влечение к добру, чувствую за себя и за нее.
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 451--453.
   Печатается по первой публикации.
   

23. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

31-го июля -- 2 августа Чернь. 18141

   1 Датируется на основании содержания: отлучение Жуковского от семейства Протасовых после свадьбы Воейкова до отъезда в Дерпт.
   
   Надобно еще начать маленькою побранкою. Она спокойна! Я не буду нарушителем ее спокойствия! Что если бы это было сказано в том смысле, который вы этому дали, и с той досадою, которую при этом вообразили! Какое было бы прелестное чувство в душе моей! Я не буду нарушителем ее спокойствия -- не значит, чтобы воспоминание обо мне было для нее несчастием. Это напротив представилось мне как единственным утешением в несчастии быть розно. Жить вместе без доверенности, дружбы и уважения не значит ли нарушать ее спокойствие! Не видать меня -- значит не огорчаться ни холодностью ко мне, ни несправедливостью и свободно верить моему сердцу. Не утешает ли это, не заставляет ли смотреть приятными глазами на разлуку и не скажешь ли когда с отрадою: она спокойна! Но позвольте же сердцу сжиматься при этом слове. Боже мой! о каком же счастии и жалеть, как не о счастии давать спокойствие самому милому человеку. Можно ли без стеснения души это счастие уступить другому? А все бы доверенность поправила -- но полно ссориться! Имя шептуна принадлежит вам по праву! Если бы мой тайный шептун мог быть слышен, то я никакого другого языка не дал бы ему как вашего. Вы, милая, умеете задевать за сердце! Может быть оттого, что не вы с пером спрашиваетесь, а оно с вами. Подумаем же вместе, какую одну фразу выбрать покороче, но такую, чтоб можно было ее растянуть на всю жизнь. Да чего долго думать: Persévérance*, да и только. Я переведу вам это словечко на русский, на свой язык, и вы тогда ясно увидите, что оно может быть на целую жизнь растянуто. Что ни есть доброго в настоящем, в будущем, все можно прицепить к этому слову. Ваша правда, есть прекрасные минуты в жизни, такие, которые оставляют прекрасный свет в душе! Их можно сравнить с сиянием молнии, которая осветит мрак и исчезнет -- после нее останется прежняя темнота; но уже эта темнота не страшна, если не видишь, то по крайней мере знаешь, где дорога -- вот то же, что вера! идешь вперед до первой молнии, которая возобновит ослабшее воспоминание и оживит бодрость. А если буря без благодетельных освещающих молний? В эти прекрасные минуты несчастие, хотя и не переменяет своего имени, но дает душе необыкновенную возвышенность! Ни в какое другое время так не можешь себя чувствовать, так быть близким к Творцу и Провидению! Нет! не надобно надевать маски на лицо несчастия -- гораздо лучше смотреть ему в глаза и не робеть. Иначе отымешь все очарование у слова Провидение! Избави Бог только от минут равнодушия, от минут душевного паралича, когда ничто не трогает и жизнь представляется пустою, ничтожною -- тогда и сам для себя становишься противным. Но такие минуты со мной нынче реже и давно меня не посещают. Моя жизнь не может быть скучною (скука для пустого сердца), она не должна быть тяжелою -- чувствовать тягость жизни значит желать, чтобы она кончилась! А как позволить такой мысли коснуться души -- нет! Милая, я смерти боюсь не как чего-то противного, но как опасного обольстителя, который может выгнать из души все то, что ей дорого. Скажем прямо: будем тянуть жизнь без счастия в надежде, что ею дойдем до прекрасной, свободной, тихой -- Аминь!
   Обещание держать верно! -- писать и говорить все, что взойдет в мысль, хотя бы попасть и в Утки! Хорошо бы вы все сделали, когда бы приехали -- то есть, я не знаю, хорошо ли бы это было. Не могу решиться ни на нет, ни на да.
   Вы закричали бы от всего сердца: возвратись! а между тем запрещаете мне писать к тетушке, и вы и Анета {... и вы и Анета...-- Анна Петровна Юшкова (в замуж. Зонтаг, 1786--1864), сестра А. П. Елагиной, племянница В. А. Жуковского, детская писательница, переводчица, мемуаристка, автор работы "Несколько слов о детстве В. А. Жуковского" (Москвитянин, 1849, No 9. С. 266--285). В 1817 г. вышла замуж за офицера русской службы американца Е. В. Зонтага и уехала с ним в Одессу. После смерти мужа и отъезда дочери за границу (1842) переселилась в Мишенское, где жила до самой смерти.}, чтобы избавить и себя и ее от нового горя. Друзья! но я для того и пишу, чтобы вырвать из сердца это возвратись! Если не откликнется сердце, то я останусь там, где теперь. Уезжать уже нет нужды -- я уехал. Я желал бы, чтобы вы прочитали то, что я писал тетушке. Ей легко сделать нас счастливыми, не жертвуя даже ничем -- дать волю только сердцу. Но может быть, не уехав, я этого ни написать, ни даже чувствовать не был бы в состоянии. Я здесь один -- сужу обо всем по себе! Что мне возможно, то кажется возможным и ей. Я ничего от нее не требую, кроме того только, на что имею право (если она NB искренно сказала, что никто не умеет ее любить так, как я). Верно, ни с кем из вас не говорил так об Маше, как с нею в этом письме; и ни с кем бы я не был так искренним, как с нею, если бы она сама того могла хотеть; если бы могла дать свободу нашим чувствам; если бы вокруг нее не были мы все одиноки и должны были не чувствовать, а только применяться к ее чувствам. Я требую от нее семьи, в которой бы я был уважаем, любим и мог свободно любить Машу в глазах ее матери,-- за такое счастие чем не пожертвуешь! Но, вероятно, я требую невозможного. В две минуты характер не переменяется. По крайней мере, благодаря опыту, я не прилип к надежде и неудача ничего для меня не переменит. Но можно ли было не написать, не сказать все то искренно? Можно ли было спокойно отойти от того, что было главным счастием жизни столько лет? Но, признаюсь вам, написав это письмо, я начал бояться, чтобы она не согласилась! Можно ли желать возвратиться на старое] Что если одна минута слабости даст это согласие и ничто им не переменится! Избави Бог! Рай так легко сделать. О! я чувствую, как бы это было легко! Но что, если вместо этого рая, опять попаду в прежний ад! Одним словом, это одно желание лучшего, но неисполнение ничего уже для меня не испортит! Хуже быть не может, нового горя не будет -- останусь при своем). А это мое свято и много, много хорошего в жизни есть и без счастия! Одна только фраза: persévérence*. Милая Анюта, ваше благословение во всем его смысле я принял. Только не желайте включить в этот смысл: перемену] Это не будет для меня благословением. Пусть Провидение даст мне только силу жить по своим чувствам -- вот и вся судьба! Переменять их не нужно; это значило бы отнять у меня лучшее.
   От вас человек приехал, а все не написали мне ни строчки, не стыдно ли? Это кажется так легко! А я целый день ждал.
   Знаете ли? Я жду с нетерпением, когда я буду с вами вместе на своей родине! Когда же это будет! Здесь шумно. Но меня беспокоит много одна мысль! Не будете ли бояться le qu'en dira-t-on?** Скажите искренно.
   

2 августа

   Я не послал этой записочки вчера для того, что вообразил, что вас никого нет дома. По числам можете видеть, что она писана несколько дней. Мне лениться писать к вам не можно, но я давно не имею от вас ни слова, то есть было три случая от вас писать, а я не получил ни строки, по крайней мере от Саши {... я не получил ни строки, по крайней мере от Саши...-- Речь идет об Александре Андреевне Воейковой (урожд. Протасовой, 1795--1826), "Светлане", племяннице Жуковского.}, которая обещалась писать много, и даже не отвечает. Жаль, если вы не будете завтра. Vous voulez faire le poltron, le révolte, chère Eudoxie?*** Зачем же быть трусом? и к чему бунтовщиком? Будьте тверды в образе мыслей! Не трусьте, только обнаруживая во всяком случае одно и то же! Одним словом, не будьте ни трусом, ни бунтовщиком! Будьте вы и все дело кончено! Это ваша лучшая роль. Я очень радуюсь этому шептуну -- я отправлюсь вместе с вами или скоро за вами. Отдайте мое письмецо Саше. Милая моя Катя, целую вас. Пожалуйста, скажите поискреннее о qu'en dira-t-on**?
   К Е<катерине> Афанасьевне я не пишу оттого, что нет от нее ни словечка ни на одно из моих писем.
   
   На обороте: Авдотье Петровне
   
   Примеч. "Писано в Муратово, где Авдотья Петровна с сестрами оставалась после свадьбы Воейкова (14 июля). 3 августа в Черни праздник, именины или рожденье Анны Ивановны. 6 августа Авд. П. должна была ехать в Долбино".
   
   (Примеч. переписч.)
   
   Перевод
   * Постоянство (франц.).
   ** что об этом скажут? (франц.).
   *** Вы хотите быть бунтовщиком, трусом, дорогая Евдокия? (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: PC, 1883, No 2. С. 448--451.
   Печатается по первой публикации.
   

24. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Чернь. Летом -- осенью, до 13 ноября 1814 года1

   1 Датируется на основании упоминания о "Послании к императору Александру", написанном 13--23 ноября 1814 года в Долбине.
   
   Милая, шептун {Милая, шептун...-- Так Жуковский называет Авдотью Петровну. Слово "шептун" используется в значении "знахарь, ворожбит, кто колдует заговорами" (Даль В. И. Т. IV. С. 629).} откликнулся и очень меня утешил. Но для чего же вы, мой видимый шептун, так малословны? Неужели нужно вам, чтобы я своим письмом от вас вытребовал то, что вы мне сказать можете и что, верно, вы про себя мне говорите. Чтобы успокоить вас на мой счет одним словом, скажу вам, что я хочу приниматься за работу. Вчерашнее милое письмо Саши много дало мне души. Да и шептун много сказал хорошего, что я повторить не умею, потому что он выражается не словами и говорит не ушам. Я чувствую необходимость писать и почитаю это за должность. Слава для меня имя святое. Хочу писать к Царю {Хочу писать к Царю...-- Замысел "Послания к императору Александру" относится к апрелю -- маю 1814 года, во второй половине мая 1814 г. Жуковский писал А.И. Тургеневу: "<...> подумываю иногда о послании к нашему Марку-Аврелию. Какой прелестный характер! И какие страницы для истории 1814 год приготовил! О, милая Русь! Как душа возвышается при имени Русского! И как не обожать того, кто нас так возвеличил!" (ПЖТ. С. 120).} -- предмет высокий, и я чувствую, что теперь моя душа ближе ко всему высокому. В ней живее все прекрасные мысли о Провидении, о добре, о настоящей славе. Кому я всем этим обязан? Право, не знаю, что сильнее в моем сердце -- любовь или благодарность? Не беспокойтесь обо мне, не представляйте себе моего состояния низким унынием! Жизнь и без счастия кажется мне теперь чем-то священным и величественным. Я могу теперь ее ценить -- и как пророк знаю свое будущее. А Провидение, которое во всем для меня видимо и слышно,-- какое величие дает оно и свету и жизни. Простите, милый шептун. Поцелуйте за меня обеих наших сестер и наших детенков. Дружба да -- и только. Чего мне более? Прошу, напишите ко мне поболее.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 1--1 об.
   Первая публикация: PC, 1883, No 3. С. 665--666. Отрывок из письма ранее публиковался в очерке биографии Жуковского, помещенной Зейдлицем в Ж. Мин. Нар. Пр., ч. CXLII. С. 421.
   Печатается по копии.
   

25. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Между 6 и 15 октября 1814 года1

   1 Датируется на основании упоминания о поездке сестер Юшковых в Москву и пребывании Жуковского в Долбине с детьми Киреевскими. Стихотворение "Бесподобная записка к трем сестрицам в Москву" было написано 6 октября 1814 года, а из Москвы, как сообщает Авдотья Петровна, она собирается выехать 15 числа.
   
   Милый брат мой! обнимите покрепче всю нашу семью за ту радость, которую милые ваши письма мне сделали. Сердце забилось радостно, несмотря на даль, несмотря на то, что еще долго не буду вместе с детьми с вами. Милый брат мой! Может ли и мне быть худо, когда мои дети с вами, счастливы и порядочны, когда вы ими занимаетесь, когда вы довольны нашею семьею. Друг мой! я скажу вам, что это чувство дает мне счастие, это порадует вас больше, нежели бы я сказала, что я всею душою вам благодарна.-- Желала бы я очень обнять вас поскорее, надеюсь выехать отсюда в пятницу, то есть 15 число {... надеюсь выехать отсюда в пятницу, то есть 15 число...-- В стихотворении "Записка к баронессе" (то есть к М. А. Черкасовой), датированном 17 октября 1814 года, Жуковский писал: "И я прекрасное имею письмецо / От нашей Долбинской Фелицы! / Приписывают в нем и две ее сестрицы; / Ее же самое в лицо / Не прежде середы увидеть уповаю! / Итак, одним пораньше днем / В володьковский эдем, / То есть во вторник, быть с детьми располагаю -- / Обедать, ночевать, / Чтоб в середу обнять / Свою летунью всем собором / И ей навстречу хором/"Благословен грядый!" сказать" (ПСС2. Т. 1. С. 350).}, но дорога так дурна, что могу неделю быть в дороге.-- Вчера поздно приехали мы сюда, поздно, то есть довольно рано, но Вяземского еще не видала и не посылала, а отвезла сегодня; видела M. de Moro; говорила с нею о ее дочери, об вас, она любит вас, как любить вас должно, с восхищением, следовательно, мне было весело.-- Сегодня увижу ее опять, будем говорить о будущем вместе, je serais ferme et raisonnable, du reste, elle l'est elle-même, on ne peut rien faire contre l'impassibilité, nous parlons d'une amie entière comme d'une barrière qu'il faut absolument passer pour venir à un but désiré. La plus belle partie de mon édifice, celle qui en était là-bas, celle par laquelle tout le reste était image, n'existe plus, -- mais vous serez également content de les savoir heureux.-- J'aurai aujourd'hui quelqu'un de mes amis qui viendront parler de manufacture, je vous conterai moi-même le résultat de notre conversation, du reste, j'ai deux bonnes idées bien rassurées pour contrebalancer la mienne et pour refroidir un peu la chaleur de la mienne.-- Adieu, mon cher, je vous embrasse de tout mon coeur, les* почта не ждет. Обнимите детей наших {Далее следует приписка Анны Петровны Юшковой:
   "Вот, милый друг, мы в Москве и с милым вашим письмом, которое получили вчера. Я на него буду отвечать в субботу, а теперь только обниму вас за прелестные стихи! Мы здесь со вчерашнего дня; с тех пор я хлопочу о всякой всячине, о квашнях, кадках, боченках и тому подобном, а думаю все об одном. Ah, mon cher ami! [Ax, мой дорогой друг! (франц.)]
   Доверенность к Творцу! Чтоб ни было Незримый Ведет нас к лучшему концу Стезей непобедимой!"}.
   
   Перевод
   * Я буду твердой и благоразумной, впрочем, как и она сама, ничего нельзя сделать против безучастности, мы говорили о подруге в целом, как о барьере, который надо перейти, чтобы прийти к желанной цели. Самая прекрасная часть моего здания, та часть, которая снизу, та, из-за которой все остальное не существует более. Но вы будете довольны, зная, что они счастливы.-- У меня сегодня будут некоторые из друзей, которые придут поговорить о мануфактуре, я вам расскажу сама о результатах беседы. Впрочем, у меня есть две хорошие идеи, чтобы уравновесить меня и чтобы немного охладить мой пыл.-- Прощайте, мой дорогой, я обнимаю вас от всего сердца (франц.).
   
   Автограф (в составе коллективного письма): РГБ, ф. 104, к. VI, No 51, л. 1--1 об.
   Печатается по автографу.
   

26. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

После 15 октября 1814 г.1

   1 Датируется на основании сообщения в письме о возвращении трех сестер из Москвы, отъезд которых планировался 15 октября 1814 года.
   
   Милый Жуковский! что-то вы поделываете! уехали вы или не уехали? Ежели не уехали, то вам вот радость: счастие забытого Проташинского {... счастие забытого Проташинского -- Василий Андреевич Проташинский, сводный брат сестер Протасовых, поэт, выпускник Московского университетского пансиона. В письме к А. И. Тургеневу от 16 апреля 1814 года из Муратово Жуковский обращался с просьбой: "Он служил и служит в военной службе, ранен под Бородиным, теперь в Москве, добивается от Растопчина места, и все не добьется. Если будет возможно, не найдешь ли средства доставить ему при военном министре или через военного министра выгодного места в Петербурге <...>" (ПЖТ. С. 114).}.-- Смотрите, что и Азбукин будет опять сюда, здоров и весел. У меня теперь сестра, и я им рада. Они видели Ав<дотью> Ник<олаевну>, которая только и думает, что об вас, говорит с дружбою и восхищением.-- Писала она и к вам, по совету Марьи Николаевны -- все это что-то непонятно! Но ежели еще есть доброе, хорошее сердце наше, то весело! -- Бранила меня Анна Ив<ановна> {Бранила меня Анна Ивановна...-- А. И. Плещеева, см. примечание к письму 15.}: за вас? -- Пожалуйста, обнимите ее за меня покрепче и скажите, что я много ее люблю. Дети вас целуют, Маша все еще не совсем ахушка {...Маша все еще не совсем ахушка -- Ахушкой (производное от "ах!" в значении "изумления, удивления, радости, надежды" (Даль В. И. Т. I. С. 31) Авдотья Петровна называет дочь Машу.
   После этих слов следует запись, сделанная Екатериной (Като) Юшковой:
   "Вот мы возвратились, милый друг, теперь надобно вам приехать к нам, надобно нам повидаться с вами, опять очень хочется поскорее вам сказать, что я вас люблю всем сердцем. Будьте здоровы, милый друг.

К. Ю".}.

   Видно, в Москве и самый тонкий вкус притупляется, видно, она давно не видала нашего поэта с его прелестной душой! Напишите-ка вы, милый! Карамзин покраснеет, да и Вяземский от восторга {Далее следует приписка Анны Петровны Юшковой:
   "И мне не понравилась ода Карамзина!* В Москве я не смела этого говорить, а вам скажу свое глупое мнение. Это реляция в стихах или лучше, сокращенная история в холодных стихах, une prose rimée [одна холодная проза (франц.)]. Отвратительные к.ны! Например: полмертвый мертвого грызет!** и проч. Я прочла это на пустой желудок и мне стало тошно. Мне только и нравится в начале, когда он обращается к Богу. Над ними Ты, не устрашусь!** и в конце, когда он зовет Царя и уверяет, что он не встретит печальных лиц! en parlant de Moscou [говоря о Москве (франц.)]
   
   Седая в доблести Москва
   С себя прах смерти отрясает***
   
   C'est de la poésie [Это поэзия! (франц.)]! Вот вам мое мнение".}.
   
   Письма В. А. Жуковского и А. П. Елагиной
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VI, No 51, л. 3--3 об.
   Печатается по автографу.
   

27. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Чернь, 1814, вероятно, после 16 ноября1

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о Послании, которое будет отправлено Тургеневу: "Послание императору Александру" было закончено 16 ноября 1814 г.
   
   Здравствуйте, милая. Вы не ошиблись; подставы не было, и я должен был простоять часа полтора в Пальне; беседуя с различными прохожими и хозяйками. Однако не опоздал, приехал засветло. Здесь все нездорово -- кашляют дети; кашляет Анна Ивановна и лежит. Смотрите, чтоб у вас ни под каким видом того же не было. Но посудите же, как можно жить на свете. Плещеев давно отправил по почте мне две музыки на русского пленника {Плещеев давно отправил по почте мне две музыки на русского пленника...-- Речь может идти о сочиненной А.А. Плещеевым музыке на стихотворение Жуковского "Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу" (1813), перевод романса Ксавье де Местра "Le prisonnier et le papillon" ("Узник и бабочка").} и NB прекрасны обе и еще списанные все мои и его романсы для отсылки к Вяземскому, и все это гниет на почте. Или Федор Ал<ександрович> {Или Федор Ал<ександрович>...-- Федор Александрович Камкин (умер в июле 1815), белевский почтмейстер.} все зажилил или наши молодцы, ходя на почту, ничего не берут, или, чего Боже упаси, все теряют. Пошлите, прошу вас, на почту к самому Федору Алекс<андровичу> и вытребуйте у него все наше. Что же мое, то перешлите по первой почте. Польские и экосезы вам списываются самим Плещеевым. Сейчас сшил для них я тетрадь. Праздник будет списан. Доктору отдал почтение, немножко поизмятое от дороги, и прочие конфекты. Послание хочу послать к Тургеневу непереписанное {Послание хочу послать к Тургеневу непереписанное...-- "Послание к императору Александру" (1814).}, чтобы он сам переписал, как рассудит, и мое письмо, за которое ныне примусь. Вы же, милая, все перепишите. Хочется мне к вам воротиться первого числа; но едва ли ворочусь. Как бы то ни было, в понедельник буду к вам писать. Чур же быть здоровыми. Детенок целую. Когда увидите Е<лену> И<вановну>, то ей дружеский поклон и чтобы потрудилась передать мое почтение милой, доброй и доброжелательной М<арье> Алекс<еевне>. Наталия, здравствуй {Наталия, здравствуй! -- Имеется в виду Наталья Андреевна Азбукина, к ней обращены следующие строки, связанные с заботами по хозяйству.}. Возвращаю дрожки. Их подобает починить. Я уже об этом рекомендовал Василия вознице и вы прикажите от себя.
   
   Примечания
   * И мне не понравилась ода Карамзина! -- Ода H. M. Карамзина "Освобождение Европы и слава Александра" (1814) была прислана Жуковским А. П. Елагиной.
   ** ...полмертвый мертвого грызет! -- стих 305 оды Карамзина. Над ними Ты, не устрашусь! -- стих 300 оды Карамзина.
   *** Седая в доблести Москва / С себя прах смерти отрясает -- стихи из заключительной части оды Карамзина.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC. 1883, No 2. С. 453--454.
   Печатается по первой публикации.
   

28. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Чернь. После 1--4 декабря 1814 года1

   1 Датируется на основании указанных в письме произведений Жуковского: "Певец начат". Начало работы над "Певцом в Кремле" относится к 1--4 декабря 1814 года (ПСС2. Т. 1. С. 680).
   
   Послушайте, милая, первое или пятое разницы не много, а оставшись на семейном празднике друзей, я сделаю друзьям удовольствие -- это одно из важных дел нашей жизни; итак, прежде пятого не буду в Долбино. Но чтобы пятого ждала меня подстава в Пальне. Смотря по погоде, сани или дрожки. Я здоров и весел. Довольно ли с вас? Вы будьте здоровы и веселы. Этого и очень довольно для меня. Благодарствуйте за присылку и за письмо. В петербургском пакете письмо от моего Тургенева и письмо от нашего Батюшкова {В петербургском пакете письмо от моего Тургенева и письмо от нашего Батюшкова...-- Александр Иванович Тургенев, см. комментарий 6 к письму 15. Константин Николаевич Батюшков (1787--1855), поэт, романтик, один из ближайших друзей В. А. Жуковского. Дружба, начавшаяся в январе 1810 г. и продлившаяся до самой смерти Батюшкова, была основана на глубокой симпатии и близости их литературных взглядов. Она получила отражение во взаимных Посланиях поэтов, в постоянной творческой перекличке (ср. почти одновременно написанные "Теон и Эсхил" и "Странствователь и домосед" (1814), а также в фактах личного участия Жуковского в драматической судьбе Батюшкова.} -- предлинное и премилое, которое будете вы читать. За послание благодарствую -- хотя оно и останется, ибо здесь переписал его Губарев, и этот список нынче скачет к Тургеневу. Там будет оно уже переписано государственным образом и подложено под стопы монаршие {Там будет оно уже переписано государственным образом и подложено под стопы монаршие -- Послание было читано государыне А. И. Тургеневым 30-го декабря 1814 года.}. Прозаическое письмо посылаю вам. Прошу оное не потерять!!! Послание было здесь читано в общем собрании и произвело свой эффект или действие. Так же и Эолова Арфа {Так же и Эолова арфа...-- Баллада "Эолова арфа" написана в Долбине 9--13 ноября 1814 года.}, на которую Плещеев пусть разразится прекрасною музыкою, понеже она вступила в закраины его сердца назидательною трогательностию. Старушки треть уже положена на нотные завывания {Старушки треть уже положена на нотные завывания...-- Речь идет о "Балладе, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди", написанной в октябре 1814 г.} и очень преизрядно воспевает ужасные свои дьявольности. Певец начат, но здесь не Долбино, не мирный уголок, где есть бюро и над бюром милый ангел! Об вас бы говорить теперь не следовало; вы в своем письме просите: чтобы я любил вас попрежнему! Такого рода просьбы позволю вам повторить мне только в желтом доме, там она будет и простительна и понятна! Но в Долбинском, подле наших детей, подле той шифоньеры, где лежат Машины волосы, глядя на четверолистник, вырезанный в нашей печати, одним словом, в полном уме и сердце просить таких аккуратностей -- можно ли? в последний раз прощаю и говорю: здравствуй, милая сестра!
   Наши Московские дуры смешны и милы! {Наши московские дуры смешны и милы -- Речь по всей видимости идет о постоянных московских жительницах -- сестрах Вельяминовых: Анне Николаевне (1785--1859) и Марии Николаевне (в замуж. Свечиной, 1781--1821). См. подробнее: Лебедева О. Б. Комментарий к стихотворению "Бесподобная записка к трем сестрицам в Москву" (ПСС2. Т. 1. С. 688--690).} Буду к ним писать, когда возвращусь в свой уголок, к своему бюру [sic!], к своим детям, к своей сестре. Я и еще раз писал к Тамбовским -- Вася послал эстафет к Воейкову (по приказанию рассудительного Воейкова), дабы уведомить, что на Волховской почте нет к нему пакета. К затылку этого эстафета я пришпилил мое письмо {К затылку этого эстафета я пришпилил мое письмо...-- Не к этому ли относится послание Жуковского к Воейкову по поводу отъезда его в Дерпт?
   
   Воейков, дай же знать,
   Что дерптские немчурки?
   Пора уж перестать
   Играть нам с ними в жмурки.
   Когда ж тебе указ
   В дорогу снаряжаться,
   И для немецких глаз
   В обширный наряжаться
   Парик и епанчу?.. (намек на профессорское звание)
   На почте нет пакета...
   
   (Примечание П. Висковатова. PC, 1883. No 2. С. 456). Слово "затылок" имеет смысл "тыла, задней части иных предметов" (Даль В. И. Т. I. С. 654).}, не забывши выставить No.
   На дворе снег, а мороза все нет! Была ли когда-нибудь глупее зима?
   Не забудьте, что приехавши, нам надобно приняться за план. Набросайте свои идеи, мы их склеим с моими и выйдет фарш дружбы на счастие жизни, известный голод, который удовлетворим хотя бы общими планами.
   А propos*. Едва ли не грянет на вас новая туча. Губарев, мой переписчик {Губарев, мой переписчик...-- Воин Иванович Губарев (1781 -- ок. 1868), небогатый помещик Кромского уезда Орловской губернии, приятель Жуковского и А. И. Тургенева по Благородному Пансиону; долбинской осенью 1814 года переписывал набело стихи Жуковского и помогал ему готовить первое собрание стихотворений. К письму Жуковского А. И. Тургеневу от 1 декабря 1814 года из Долбила Губарев сделал приписку: "Как-то у вас в Петербурге понравится Послание к достойнейшему из царей, а мы здесь очень им восхищаемся, я для вас его спешил переписывать, зная, как вы любите хорошее, следовательно, и Жуковского" (ПЖТ. С. 134).}, вдруг взбеленился ехать в Москву. Отпускать с ним своих творений не хочу. Даю ему переписывать одни Баллады. Как быть с остальным? Неужели вам? А совесть!
   Милый друг Ваня, целую тебя, а ты поцелуй за меня сестру, брата. Милый, добрый друг мой. Дай Бог говорить это всегда вместе, и целую жизнь. Разумеется здесь счастливая жизнь.
   Простите. Милой М<арье> Ал<ексеевне> и Е<лене> Ив<ановне> мой самый дружеский поклон. Наталье Андреевне дружески кланяюсь.
   
   Перевод
   * Кстати
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 2. С. 454--456.
   Печатается по первой публикации.
   

29. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Декабрь 1814 года1

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 1 --4 декабря 1814 года; Авдотья Петровна, отвечая Жуковскому, спрашивает: "Почему же Батюшков наш, а Тургенев нет?"
   
   Отрекаюсь охотно на всю жизнь от желтого дома, от сумасшедших аккуратностей, чтобы сказать вам с веселою благодарною доверенностью: здравствуй, милый брат! -- и для того я пишу несколько слов с подставою, чтобы прощения за безумную просьбу просить не самой, боюсь в первый раз отроду покраснеть от того, что я без ума! И за 25 верст не так обидно в этом признаваться, лишь бы быть в полном сердце,-- а с вами, добрый, милый брат, мое сердце всегда полно,-- следовательно, всегда почти счастливо.
   Давайте, давайте мне ваши стихи переписывать, ежели вы их не везете теперь, прикажите с подставою прислать их, -- от них весело бы и с ума сойти, а пока весело чувствовать, что вам годишься хоть на две недели.-- Вы знаете, что очень часто я хотела бы быть Максимом, а теперь с большою завистью гляжу на слово мой переписчик,-- и тужу о балладах.-- Вот эти-то тучи досадны, глупы, несносны, которые у нас зиму унесли; неужели нынешний год отказ нам во всем?
   У меня ждет вас толстое письмо от Вяземского.-- Почему же Батюшков наш {Почему же Батюшков наш...-- К. Н. Батюшков, см. примечание к письму 28.}, а Тургенев нет? -- Я Батюшкову охотно говорю наш, потому что на одном факеле горит его пламя,-- но Тургенев неизмененной душой еще больше принадлежит мне по сходству {... Тургенев неизмененной душой еще больше принадлежит мне по сходству -- Речь идет об А. И. Тургеневе, см. примечание к письму 15. "Неизмененной душой" -- фраза из 13 стиха стихотворения Жуковского "К самому себе": "Следуй же мудрым! всегда неизменный душою <...>" (1813) (ПСС2. Т. 1. С. 292).}.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 13, л. 6--6 об.
   Печатается по автографу.
   

30. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

26 марта 1815

   Милый брат, теперь вы вместе со всеми нашими {... теперь вы вместе со всеми нашими...-- Жуковский был в это время в Дерпте. В письме к А. И. Тургеневу он сообщал, что отправляется туда 7 марта 1815 года, а в Дерпте будет в субботу, то есть 13 марта (ПЖТ. С. 142).}, отдохнуло ли сердце ваше? Не знаю отчего, на другой день моего приезда в Долбино, я боялась писать к вам, сердце мое было полно такой грустной всячины, что я боялась помешать веселой минуте.-- Теперь несколько дней уже прошло после первых дней свиданья {Теперь несколько дней уже прошло после первых дней свиданья...-- В Москве Авдотья Петровна встретилась помимо Жуковского с Екатериной Афанасьевной, ее дочерьми, Сашей и Машей, которые вместе с Воейковым были в Москве уже в январе 1815 года. Жуковский писал А.П. Тургеневу 1 февраля 1815 года из Москвы: "Все они уехали уже в Дерпт, а я остался дней на 10 в Москве. Не заеду в Петербург теперь оттого, что хочу скорее их увидеть и узнать, каково они доехали. Я отпустил их не совсем здоровых" (ПЖТ. С. 139). Маша, по получении письма от Авдотьи Петровны, пишет ей 6 марта 1815 года о радости узнать, что та здорова: " Ду-няша несносная, ты не знаешь и никак не узнаешь, каково мне было жить столько времени без всякого известия об вас! Я не смела думать о тебе -- путешествие твое из Клину, после всех этих слез, в одной шубке... <...> беспокойства было 33 дни. <...>" (УС. С. 141).}, мне кажется в виду, как вы с беспечностию позволяете годам за годами лететь. Дай Бог, чтобы с беспечностью счастья! -- За это я и своей жизни с восхищением позволила бы улететь. Пишите ко мне, друг милый, подробно все, каково вам теперь? Помните ли вы данное мне слово в день вашего отъезда? Помните ли вы, что одно оно облегчает необходимость разлуки? Думаете ли, что всякая мысль сестры вашей соединена теперь с мучительным беспокойством? Здесь больше, нежели где-нибудь. В вашем Долбинском уголке, все ваше, Жуковский! -- вы не можете вообразить, как здесь все сохранило след того времени, как мы были вместе, везде вас ждешь, всякую минуту глядишь на дверь с надеждой, хотя между тем на душе крепко лежит вся тягость дали и вся неизвестность свидания.
   На другой день нашего приезда, Машка спросила у меня: Что же не едет Жуковский? -- Ванюша расплакался об вас в день своего рождения {Ванюша расплакался в день своего рождения...-- День рождения И.В. Киреевского 22 марта / 3 апреля 1806 года.} и я чуть-чуть не подарила ему вашего портрета.-- Но полно об этом! мне становится грустно, и самым глупым манером грустно: жаль себя! Это, право, со мною редко бывает, и ежели я узнаю, что вам хорошо, что вы счастливы, то никогда и не будет, хоть бы вам вздумалось забыть меня -- Mais voilà le malheur*, забыть-то меня. Я верю всем сердцем, вам невозможно, как бы вам этого не хотелось! Всякий раз, как будете чувствовать себя счастливым, будете воображать, будто я вам говорю: покорно благодарю. То же при каждом хорошем чувстве, то же при каждом хорошем стихе, который вы прибавите в сумму моего счастья.-- Милый друг, мне с вами розно быть невозможно. Делайте для себя, а все-таки тут же чтобы во всей полноте, без разделу, радоваться всем вашим! чтобы всею готовностью сердца предупредить все дурное, и ежели можно, так же без разделу взять его себе.-- Но на что это говорю? Право, часто кажется, будто какой-то демон (pour nous rappeler l'expression favorite de M. S.)** дергает меня за язык! -- Сколько раз запрещала себе это и всякий раз прорвется! Знаете ли, Жуковский, сначала в Москве мне казалось, будто я надоедаю вам своею привязанностью, будто вы для того, чтоб от нее избавиться, дразните меня другими, que vous faites semblant de croire, que j'étends volontiers mon admiration même sur des bagatelles, que l'amitié exhalée que je sens pour vous dans tous les instants de ma vie, je peux la sentir aussi pour d'autres, à propos de rien,-- et cette idée que je vous supposais me faisait une peine! une peine. Et cette peine m'a peut-être fait faire des sottises. Mais les derniers jours que nous avons passés ensemble, m'ont laissé une impression douce et triste de la plus vive reconnaissance, je ne vous en parle pas, car je voudrais vous faire juger de moi par ma vie, par tout ce que je veux être et que serai certainement; car une telle volonté doit être persévérement la plus chère de toutes les vertus***.
   Сашу я на третий день вашего отъезда отвела к Дружинину {Сашу я на третий день вашего отъезда отвела к Дружинину...-- Саша -- А. П. Петерсен, см. примечание к письму 14. Петр Михайлович Дружинин (1764--1827), директор училищ Московской губернии, адъюнкт Московского университета по кафедре естественной истории. Посещение П. М. Дружинина Авдотьей Петровной было, повидимому, связано с определением А. П. Петерсена на учебу.}, и он 12 числа был у меня, доволен своим новым житием и весел. Через неделю ровно после вас, отправились и мы восвояси, но эта неделя была длиннее трех месяцев. Теперь же возвратились сюда, я рада не только потому, что была в Москве, но и всему, что там ни случилось. Это научит меня впредь не опираться с такой уверенностью на одно свое внутреннее чувство и сколько-нибудь думать о наружности, потому что надобно и друзьям много дружбы, чтобы понять сердце.
   Баронессу я нашла очень дурну и боюсь за нее этой весны! На этих днях, Жуковский, я отправлюсь к ним, не могу думать покойно, что моя Леночка одна сносит такое тяжелое время. Как скоро на Оке будет какой-нибудь переезд, я там! -- и не знаю, надолго ли, но вы свои письма все-таки адресуйте в Белев.
   Здесь меня ждали такие глупые комеражи {Здесь меня ждали такие глупые комеражи...-- Комеражи -- устар. (от франц. commérage) сплетни; происшествия, подающие повод к сплетням.}, что я не понимаю теперь, как они могли так сильно огорчить меня; брань посторонних так же, как и хвала, бряцающий кимвал! {... бряцающий кимвал...-- Фраза из 16 стиха послания В. А. Жуковского "К Вяземскому" (ноябрь 1814), восходит к Евангельскому тексту (I Кориф. 13. 1).} -- Господин Бунин говорит, что я в два года истратила 85 тысяч, считает по пальцам, откуда я их получила, но забывши счесть заплаченные долги, постройки и нужные расходы, решил, что я истратила их на наряды; -- вы, Жуковский, видели сами, что больше двух в Белеве простых платьев ничего к нарядам служащего в Москве себе не сделала; в прочем en tout et pour tout, j'ai dépensé à Moscou 2400, en y comptant ce dont vous aviez besoin, ainsi donc, en déduisant ces deux milles 400 de quatre vingt cinq, reste encore 83, à dépenser en parures; cela est-il soutenable? -- de plus****, его совесть запрещает ему быть моим сообщником в разорении детей, и он подал бумагу в отставку. N'avais-j e donc pas raison de l'appeller mon complice, en badinant sur son compte? Et <нрзб.> moi, après cela les pressentiments*****.
   Еще.-- Камкин на празднике у Полонских {... на празднике у Полонских...-- Полонские -- белевские знакомые Жуковского и Киреевских.} при сборе всего Белева говорит, что я пишу к Гриневу, чтобы он мне прислал нарочного в Москву с моими нарядами, и Ив<ан> Никиф<орович> в том не отпирается! <1 нрзб.> ce du ciel! ****** Мои наряды с нарочным! On dirait d'une vieille robe à panier! tandis que tout ce que nous portons, étant plus fournie de toutes les garderobes, ne pèserait pas par poste plus de 20 livres! Mais cette malveillance de tous ceux qui m'entourent m'a laissée une amertume sur le coeur, qu'au lieu de cette fermeté contre le sort et les hommes dont je faisais mention en écrivant à Marie, j'ai senti un découragement assez fort pour me faire tout abandonner. Ecoutez, Joukofsky, et conseillez-moi: vous savez que, de point en point, je ferai ce que vous me direz. D'abord M. Bounin n'étant plus******* попечителем и относясь ко мне так дурно, дает право суду приставить к имению детей опекуна: это говорят так, но может статься и не так.
   Je n'en sais rien. Ensuite, mon cher Ivan Nikifre., hier m'a avoué lui-même, que l'aimable complice lui a donné conseil, en le voyant installé dans ses fonctions, de ne se mêler de rien, d'observer tout, de noter tout le mal et de ne corriger rien pour ne pas se faire de mauvaises affaires; une telle mauvaise foi en révoltante. Mais jusqu'à présent le conseil a été suivi, rien n'est arrangé, au contraire. Quand à l'avenir pourrai-je me persuader à présent qu'il mettra de la bonne volonté dans l'avenir, puisque cette bonne volonté était tout ce que je demandais jusqu' à présent le connaissant ignorant dans l'économie. Voilà donc les idées sur lesquelles je demande votre absolution: j'ai envie de choisir quelqu'un pour tuteur informé des enfants que ce soit un homme entendu dans les affaires, entendu dans l'économie, et qui n'ait rien autre chose à faire qu'à s'occupper de l'arrangement du bien de mes enfants,-- lui remettre alors tout le bien des enfants, et venir m'établir à Dorpat! J'aurai assez de mon revenu à moi, où d'ailleurs 5 ou 6 milles du leur ne pourrait pas m'être utilisé! Cet homme qui à présent en vue est И. Вишняков {Иван Ильич Вишняков, управляющий в Долбине, друг В. И. Киреевского.}, qui précisément se trouve sans place, je ne peux pas le prendre comme intendant, sans refuser Grineff, ce que je ne veux pas, mais comme tuteur, tous les deux seraient contents! Allons Joukofsky, dites que c'est bien! Vous verrez des détails sur ce Monsieur dans la lettre de Marie! Décidez donc mes amis, il y a du bonheur de ma vie! Mais que dis-je donc? Une vie vous m'aviez marquée, qu'elle soit ne peut manquer d'être bonne. Si par hasard vous êtes de mon côté, vivat Académie! D'abord un saut jusqu'au troisième ciel, et ensuite chagrins aux vents et ensemble la vie! Quelles délices! On craindrait l'éternité. Adieu, pourtant, mon père, mon ami. N'oubliez pas que votre soin le plus cher doit être celui de votre santé!*""*" Христос с вами! Дети вас обнимают; Ванюша опять стал прежний Ванюша, учтив, мил, послушен и хочет быть хорошим, один знак условный напоминает ему о твердости в намерениях, а с теми еще не налажу, особливо Барбоска!
   
   Перевод
   * Но какое несчастие (франц.).
   ** Чтобы вспомнить любимое выражение М. С. (франц.).
   *** что вы делаете вид, что верите, что я охотно показываю мое восхищение, даже по пустякам, что возвышенная дружба, которую я чувствую к вам в любое мгновение моей жизни, я могу ее также чувствовать к другим, кстати, без всякого повода,-- и эта мысль, что я вас пустила по ложному следу, меня очень огорчала. И это огорчение, может быть, заставило меня делать глупости. Но последние дни, что мы провели вместе, оставили во мне светлое и грустное ощущение, чувство такой глубокой признательности, я не могу даже это выразить, так как я хотела бы, чтобы вы судили обо мне по моей жизни, по тому, кем я хочу быть и кем я, конечно, буду; такое стремление должно быть, безусловно, самой дорогой среди всех добродетелей (франц.).
   **** на все я истратила в Москве 2400, включая то, в чем вы нуждались, и таким образом вычтя эти 2400 из 85, остается еще 83 на украшения, это терпимо? -- к тому же (франц.).
   ***** Разве я не была права, назвав его моим сообщником, рассуждая на его счет? И <1 нрзб.> после этого предчувствия (франц.).
   ****** Все идет от неба (франц.).
   ******* можно подумать, платье с кринолином, в то время как все, что мы носим, а я хорошо снабжена всякой одеждой, не будет весить по почте более 20 фунтов! Но эта недоброжелательность всех тех, кто меня окружает, оставила мне на сердце горечь, что вместо этой стойкости против судьбы и людей, о которых я упомянула в письмах к Маше, я почувствовала довольно сильное отчаяние, чтобы заставить себя бросить все. Послушайте, Жуковский, посоветуйте мне: вы знаете, точь в точь, я сделаю все, что вы мне скажете. Сначала М. Бунин не будучи больше (франц.).
   ******** Об этом ничего не знаю. И потом, мой дорогой Иван Никифорович признался мне вчера сам, что любезный сообщник дал ему совет, увидев его в его занятиях, ни во что не вмешиваться, а только наблюдать все, отмечать все плохое, ничего не исправлять, чтобы не вмешаться в недоброе дело, вот такая взбунтовавшаяся недобросовестность. Но до настоящего времени, следуя совету, наоборот, ничего не изменилось. Что касается будущего, могу я себя убедить в настоящее время, что он приложит все усилия в будущем, потому что эта добрая воля была все, что у него просила до настоящего времени, зная его неосведомленность в хозяйстве. Вот такие мысли, в которых я прошу вашего отпущения грехов: у меня есть желание найти кого-либо опекуном, осведомленным о детях, чтобы это был человек, сведущий в делах, сведущий в хозяйстве, и который только бы заботился о благе моих детей,-- передать ему все блага моих детей и уехать в Дерпт!.. Мне было бы достаточно моего собственного дохода, впрочем, от 5--6 тысяч их дохода мне не было бы пользы. Этот человек, которого я сейчас имею в виду, -- Г. Вишняков, который как раз сейчас без места, я не могу его взять управляющим, отказав Гриневу, чего я не хочу, но как попечители оба были бы довольны. Ну, Жуковский, скажите, что это хорошо! Вы прочтете об этом господине в письме к Маше. Решайте же все-таки, мои друзья, от этого зависит счастье всей моей жизни! Но что же я говорю все-таки? Жизнь, которую вы бы мне назначили, не может быть плохой, какой бы она ни была. Если случайно вы на моей стороне -- слава Академии! Сначала прыжок на седьмое небо, затем печали на ветер и все вместе -- это жизнь! Какое наслаждение! Будем бояться вечности! И все-таки прощайте, отец мой, друг мой! Не забывайте, что самой дорогой заботой должно быть ваше здоровье! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 1--2 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 14--18.
   Печатается по автографу.
   

31. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

15 апреля 1815 г.1

   1 Датируется предположительно летом 1815 г., когда уехавшему в Петербург Жуковскому Елагина рассказывала об их усадебном житье-бытье.
   
   Жукачка, я давно к вам не писала, и это очень дурно! а ежели бы вы знали причину от которой молчала, то сказали бы, что это еще хуже! Теперь так много накопилось на сердце, что если приняться за письмо, не расстанешься с ним целый день, а мне этого не хочется, и в стиле Александр Сергеевича доложу просто вашему высокоблагородию, что мы все живем попрежнему в четырех стенах. Ездим из Мишенского в Долбино, из Долбина в Мишенское, из Мишенского в Игнатьево, из Игнатьева в Мишенское, из Долбина в Володьково, из Володькова в Долбино, из Долбина в Чернь, из Черни домой и прочие подобные неистовства, что мы точно так же носимся на техже ногах, на которых и при вас носились (только par parenthèse* не совсем с этими же головами, что, одним словом, постороннему взору и приметить перемены какой-нибудь невозможно.-- Сердцу друга надобно бы взглянуть на внутрь, -- но -- это милое сердце, может статься, само имеет нужду в утешении, а на сегодня все бессмертные посетители спрятались в туман -- гремят одни цепи! и не пускают к милому краю родины.-- И так -- courage et persévérance!** -- будущее и настоящее все сердцу неизменного друга,-- и позвольте помолчать, пока хватит квакать, т.е. жаловаться, или быть недовольной.-- У меня новых синонимов тьма, Жуковский! Все ваши альбомчики записались! А нотных книг довольно и старых! -- В приходе хорошего мало, и того с тех пор, как мы расстались, редко подводится, разве под расходом счастия! -- Ну, ежели эта тоска перед радостию? -- Ну, ежели вы скажете: Ура, поймал! -- скорей сказывайте мне, что это там с вами делается. Признаюсь, порядочно наши с вами души мучаются. Mais le Purgatoire laisse de moins un Paradis à espérer, si vous me parlez de votre bonheur, me voilà tout de suite aux Elysées. Du reste, c'est pour tromper moi-même que je fais semblante de prendre mon agitation pour le pressentiment du bonheur,-- mon ami, je n'espère rien! -- ni les têtes courronnées, ni les coeurs amis, ni les persuasions raisonnables, ne peuvent rien quand il s'agit de consciences! Vous ne voudrez pour vous-même d'un bonheur qui lui coûterait son repos. Et qui, par la même, ni serait plus un bien pour aucun de vous. Pour vous avouer franchement je suis fâchée même de ces nouveaux efforts, de ces espérances, que ne servirent qu' à tourmenter votre coeur,-- combien de fois faudra-t-il renoncer, se désespérer, revenir à se contenter de la simple belle vertu? Et puis de nouveau à corps perdu dans tous les orages d'une mer agitée, dont toute fois les vagues bien aisantes vous portent contre gré sur le rivage? Pardon, mon cher ami! que Dieu nous garde ce que nous avons! qu'il vous conserve votre âme charmante, vos vertus et qu'il remplisse votre coeur de bonheur de mon amour. Abandon une fois! et aimons sans mesure! à Dieu je vous ai écrit, écrit,-- enfin si je ne***.
   Сергей Ми<хайлович>, исправник, насмотрелся на <нрзб.> и велит сказать, что вы сочиняете в стихах и прозе, а он таскается по стуже и морозу.
   Маточка Жуковский, давайте нам еще экземпляр на имя Никиты Петрова Суслова в Ливны. Вы напрасно не пришлете сюда мне или сестре Аннете экземпляров 15, у нас требуют часто и мы скорехонько бы раздали.
   От вас ответу нет ни словечка, не хочется писать и к вам, что-то страшно.-- Что-то у вас там делается? -- Я почти здорова, а что здорова больная, в смерти и бессмертии Ваша, об этом и говорить не нужно.
   Pauline Polonsky qui est maintenant auprès de moi veut que je vous prétende son admiration****. Христос с тобой!
   
   15 апреля          Е. Киреевская
   
   Перевод
   * между прочим (франц.).
   ** мужество и упорство! (франц.).
   *** Но Чистилище оставляет, по крайней мере, надежду на Рай, если вы говорите мне о вашем счастии, вот я и на Елисейских полях. Впрочем, чтобы обмануть саму себя, я делаю вид, что волнуюсь в предчувствии счастия,-- мой друг, я ни на что не надеюсь! Ни коронованные особы, ни сердца друзей, ни благоразумная уверенность, ничто не имеет значения, когда речь идет о совести. Вы не захотите для самого себя счастия, которое будет стоить ей отдыха и которое не станет благом никому из вас. Признаться откровенно, я рассержена этими новыми усилиями, новыми надеждами, которые только терзают ваше сердце,-- сколько раз надо будет отказываться, терять надежду и придти к тому, чтобы успокоиться на простой прекрасной добродетели? И потом снова броситься без оглядки в вихри бушующего моря, волны которого каждый раз легко выносят вас против вашей воли на берег? Простите, мой дорогой друг! Пусть Бог сохранит нам то, что у нас есть! Пусть он сохранит вашу прекрасную душу, ваши добродетели и пусть он заполнит ваше сердце всем счастьем моей любви. Прощайте еще раз! -- Давайте любить бесконечно! С Богом. (франц.).
   **** Полина Полонская, которая сейчас рядом со мной, хочет, чтобы я выразила ее восхищение (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 3--3 об.--4--5 (л. 5).
   Печатается по автографу.
   

32. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

22 апреля 18151 Калуга

   1 Дата устанавливается на основании содержания письма: Авдотья Петровна сетует на наступившее одиночество после отъезда Протасовых и Жуковского в Дерпт.
   
   Ваше письмо от 21 марта, милый Жуковский, пришло ко мне только вчера и пришло сюда в Калугу, к постели нашей доброй Марьи Алексеевны -- со мной сделалось то же, что с вами, милый друг! Ждала его с волнением, с радостною надеждою,-- и как бы, оно оставило на сердце грустное впечатление -- что сделаешъ с глупым сердцем! Жуковский! не умнее ли те, которые ставят его только в расчеты ума? которые умеют отказываться от него, когда судьбе или друзьям угодно его хорошенько помучить, или берут только на радости, на наслаждении!.. Иногда хочется мне поучиться этому искусству, а иногда слишком становится горько жить, чтобы и этого хотеть. Вчера прочла ваше послание, мне не только было грустно, но на всю жизнь надвинулась такая черная горечь, что я не смела отвечать вам, сегодня немного полегче и хоть спешу на почту, но надобно отвечать вам, прежде получения того письма, которым вы мне грозите. Для того прежде, что я оправдываться не стану. Что могли вам говорить обо мне, что бы вы не знали, и каким образом произвольно можно менять в ваших глазах и характер, и человека, и даже все, что есть доброго и хорошего в жизни? -- дружбу, любовь, твердость, доверенность? -- Главное дело доверенность, но без твердости характера, на что опереться можно? -- Против того, что может говорить вам Маша или Маменька, я оправдываться не стану, это будет слишком тяжело, слишком несправедливо, слишком -- а другие? -- Неужели всякий имеет право вас морочить, и в каком виде хочет показывать вещи? -- Неужели дружба одно только слово? Жуковский! жду вашего письма с нетерпением, и что бы там ни было, cela m'a déjà relevé à mes yeux. Je peux me passer de votre amitié, je sais trop que je la mérite toute entière; est-ce que souvent on ne sait se passer de bonheur*, но когда вам моя, дружба будет нужна, что бы вы там все ни делали, она всегда, милый, готова! -- это до самой вечности тоже! слышали ли, милостивый Государь, лишь бы не на дурное!
   Может быть, я глупо делаю, даю вам право там собравшись щелкать меня, отталкивать, мучить всякими ледяными, гадкими несправедливостями,-- и потом сказать только одно слово, и руку на всю жизнь -- и опять счастлива, и все забыто! -- Но что ж делать, ежели бы и не давала, вы все знаете, что имеете это право, и я, по несчастию, не могу от вас отделаться! -- Но так и быть! Что делать с глупым сердцем! -- и вы говорите, что расставание хорошее дело, потому что оно сближает? Да, если брать в товарищи Einfalt und Wahrheit**, а когда позволяешь завязать себе глаза, или пыль пускаешь мишурою, то через тысячу верст мудрено друг другу подать руку и повести по прямой дороге.-- Слушайте, Жуковский, делайте, что хотите, верьте, чему хотите, отталкивайте меня, сколько раз хотите -- я все-таки буду вашим товарищем, пока буду дышать, и руки, и сердце, и душа -- все готово облегчить вам все тяжести, хоть бы вы и не давали, и помогать во всем хорошем.-- Как же Маша толкует вашу грусть? -- Какое зло сделали вам предубеждения? Прошу истолковать, когда мне не весело, я глупа, ни загадок, ни шарад не отгадываю,-- и так пишите же скорее...
   Eineinziger Augenblick kann alles umgestalten!!*** и хорошее на минуту? и великость души? И твердость? -- да, конечно, когда на свои силы опираешься, одна я что? un roseau cassé par le moindre orage, mais -- ensemble! -- et si on me refuse cet ensemble, et que je n'ai pas un soutien? -- seule, roseau tant qu'il vous plaira, mais je puis tout en cette douce des consolations! C'est à lui je demande des forces pour vous, mon ami, je sais qu'il vous aime encore plus que je ne le crois****, a идешь к нему с вашей грустью, как неотвязный ребенок.-- Как можно вам хотеть умирать тут душою и телом? -- неужели любовь может не делать лучше и жизнь и душу? О, для чего не можно мне на этих белых стенах написать вам все, что в моем сердце дало бы вам надежду и уверенность в любви, в неизменяемой любви Провидения? -- О ежели бы вы знали, как с ней крепок против всего самого дурного в жизни -- все позволено Им, управляемо Им и наполнено любовью отца, друга.-- Милый брат мой, пишите мне подробно все, что с вами делается; семейство Рамбаха вспомнило мне слезы моего Ванюши об вас {... семейство Рамбаха вспомнило мне слезы моего Ванюши об вас...-- Фридрих Эбергард Рамбах (1767--1826) -- профессор камеральных наук и ректор Дерптского университета, автор стихотворений.} недавно, первого апр<еля> в день именин наших Маш. О святая связь родства! Жуковский, неужели вы и тоже можете не чувствовать, что вы мне брат, что вы родной моему семейству, когда дети мои плачут об вас в день радости? -- Я давно уже их не видала, я здесь с нашей милой Марьей Алексеевной, которой здоровье было очень, очень дурно, elle était même en danger****, но теперь с весною Бог дает нам надежду на лучшее. Она встает, сидит более часу на кресле, сегодня даже думает проехаться. Доктор обещает нам в Мае гораздо больше крепости,-- elle était même en danger*****; -- я у вас не увозила Schillera******, и вы напрасно на меня досадуете.-- Я даже не знаю, где он.-- Знаете, часто мне жаль, что я не написала вам много в Альбом {...жаль, что я не написала вам много в Альбом...-- В "Альбоме" 1815 года (ПД. No 27802), заполненном прощальными посланиями к Жуковскому перед его отъездом в Дерпт членами дружеского кружка, переселившегося из Муратова в Долбино (А. П. и Е. П. Юшковы, Авдотья Петровна с детьми), среди записей, изъявлявших любовь и дружбу к "милому Жуковскому", рукой Авдотьи Петровны на листах 2 и 2 об. переписана глава "Shiller" из книги М. де Сталь "Германия".},-- что ни говори, что ни делай, а все-таки в альбом записано, так лучше.-- Кажется мне, вы многих обещаний не помните; ваших обещаний, разумеется,-- а моих помнить нечего, одно слово на всю жизнь, и на другую жизнь -- и везде его довольно будет: дружба! -- твердость против дурного, и persévérance******** в хорошем! -- Аминь!
   Вот как на свете делается! Написавши к вам это, мне стало весело, и до того весело, что захотелось обнять вас, сказавши: Христос воскрес! Славное это слово! -- ô mort où est la Victoria! Le néant, la mort, l'oubli, le péché, même tout est anéanti par ce mot, car c'est tout amour!!******** Слушайте, Жуковский, прошу и требую. Первое требование исполнить можно: не показывайте моих писем Воейкову, ни прежних, ни теперешних. А впрочем, как хотите.
   
   Перевод
   * Это меня уже возвысило в моих глазах. Я могу обходиться без вашей дружбы, я очень хорошо знаю, что я ее заслужила целиком.-- Часто ли умеют обходиться без счастия? (франц.).
   ** простота и правда (нем.).
   *** Один единственный взгляд может все изменить!! (нем.).
   **** тростник, сломанный бурей, но -- вместе! -- и если мне откажут в этом "вместе" и у меня не будет поддержки? -- Одна, тростник, как вам будет угодно, но я могу быть втайне утешением. Это у Него я прошу силы для вас, мой друг, я знаю, что вас еще Он любит больше, чем я предполагаю (франц.).
   ***** Она была в опасности (франц.).
   ****** Друг мой, если бы вы были здесь, тогда бы вы были, как говорят, настоящей религией и силами, которые она дает,-- я не знаю, сколько времени я проведу здесь, так как я очень счастлива быть им полезной,-- но посылайте ваши письма в Белев,-- я их получу быстрее, (франц.).
   ******* Шиллера (нем.).
   ******** постоянство (франц.).
   ********* о, смерть где победа! -- небытие, смерть, забвение, грех -- все это стирается этим словом, так как это есть любовь!! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 6--7 с об.
   Копия РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 12--13.
   Печатается по автографу.
   

33. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт, 1815, вероятно, конец апреля1

   1 Дата устанавливается на основании содержания письма: "Вопроса о назначении опекунов над имуществом детей А. П. Киреевской Жуковский касается в своем письме к ней от 26 апреля 1815 года (УС. М., 1904, с. 7--9). Не является ли настоящее письмо окончанием письма от 26 апреля, писанном только на отдельном листе?" (Примечания И. А. Бычкова. РБ 1912, No 442. С. 91).
   
   Вот еще мысль не моя, а Тетушкина {...мысль не моя, а Тетушкина -- Тетушкой (иногда Маменькой) в письмах называют Екатерину Афанасьевну Протасову.} и потому лучшая: вы прикажете заложить ту карету, в которой четыре колеса, не стоящие и двух; сядете в нее; велите Василию ударить по лошадям; он ударит, лошади не пойдут; вы потерпите часок-другой; потом поплететесь шагом в Белев к Карлу Яковлевичу {...потом поплететесь шагом в Белев к Карлу Яковлевичу...-- Карл Яковлевич Дезе -- белевский знакомый Жуковского и Авдотьи Петровны. По просьбе Дезе Жуковский обращался за помощью к А. И. Тургеневу, а Карл Яковлевич, в свою очередь, исполнял поручения, касающиеся Киреевской. См. копии писем Жуковского к К.Я. Дезе, хранящиеся в РО РГБ, ф. 198, он. 1, No 78.}, и следует такая сцена:
   Лакей Аполлос. Дома ли Карл Яковлевич?
   Девка. Дома! Готовит слабительное для Андрея Николаевича! {Готовит слабительное для Андрея Николаевича -- Андрей Николаевич Мясоедов был Белевским уездным стряпчим.}
   Авдотья Петровна. Скажи, что я приехала!
   Карл Яковлевич (потирая руки). Здравствуйте, милая Авд<отья> Петровна!
   Авд<отья> Петровна (кланяясь). Я с нуждою к вам, любезный Карл Яковлевич! И с большою нуждою.
   К<арл> Як<овлевич>. Разве у вас в Долбине нет места?
   А<вдотья> Петр<овна>. Есть! да нечисто. Но я не о том, мой милый Карл Яковлевич! Послушайте! Я опекунша моих детей, а мне еще самой нужна опека. Посему и желаю переменить опекуна! Для этого нужен человек честный -- Жуковский не вор, не пьяница, но глуп! Вы умнее! Один опекун будет он -- то есть для того, чтобы все писать, везде ездить, везде хлопотать по делам! а другим опекуном будете вы -- чтобы ему советовать, над ним надзирать и с ним вместе проверять счеты и их подписывать! и прочее. Хлопоты же хозяйственные будут вверены хорошему приказчику -- он будет у вас двух под надзором! Сверх того, все те выгоды, которые соединены с опекунством, вы будете иметь, что будет весьма выгодно самим вам, ибо ваше состояние ограничено, даже и то, что Жуковский получил бы как опекун, вы можете взять себе же.-- Я знаю его! Он питается эфиром и пьет медвяную росу.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 8--8 об.-- 9.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 90--91.
   Печатается по копии.
   

34. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Апреля 26, Дерпт, 1815 г.1

   1 Дата устанавливается как ответ на письмо Авдотьи Петровны от 26 марта 1815 года. В копии карандашом сделана пометка для переписчика "No 23. И это письмо выпусти, дабы не вредить серьезности настоящего предмета". Основанием для датировки может служить и запись в дневнике Жуковского от 28 апреля 1815 года: "Решиться быть опекуном -- была минута энтузиазма! Но это надобно хорошенько обдумать! Может быть, еще полезнее не быть опекуном, чем быты" (ПСС2. Т. 13. С. 114).
   
   Вы пишете, милая моя и добрая сестра, или лучше всего, друг, чтобы я дал вам совет, которому вы последуете с точностью -- вот что пугает меня -- дать такой совет, которому непременно последуют, значит дать непременно совет хороший! Как же себе поверить, особливо в таком деле, в котором я худой советник! Милая, как мне в эту минуту жаль, что я не имею всемогущества; дал бы себе опытность, дал бы себе знание дел и явился бы у вас в Долбине, опекуном Ваньки, Петруши и Маши. Revenons à nos moutons*. Одна половина вашего плана мне понравилась: жить своими доходами, не тратить ни копейки более своих доходов, предоставить управление детскими деревнями верному человеку и чтобы он имел возможность все привести в порядок, дать ему полномочие и для этого самой уехать -- все это прекрасно, но вопрос, кто этот человек, которому можно дать полномочие? Вишнякову можно ли дать доверенность? Он уже, как вы сами пишете, показал себя, и с дурной стороны! Как же оставить его господином вашего имения! На это не могу сказать ни да, ни нет, потому что не смею; и выходит, что я не даю никакого совета! Мне пришла было в голову вот какая идея: привязать Вишнякова к вашим выгодам его собственными выгодами! Например, сделать с ним условие, что он непременно по окончании опеки, и если опека будет такова, как должно, получит от вас из вашего собственного имения 100 душ -- это надежда иметь наконец верное состояние была бы для него поощрением употребить все внимание на управление деревнями! Но вопрос, стоит ли Вишняков такого пожертвования! Может быть, со всею доброю волею он не в состоянии ничего сделать. Вот другая мысль -- найти хорошего Управителя (о чем можно похлопотать и здесь в Петербурге) и дать ему для поощрения ту же надежду на 100 душ; он бы занимался делами хозяйственными, а для надзору за ним и для сохранения порядка в делах по опеке назначьте меня Опекуном. Я не думаю, чтобы это была такая тарабарская грамота -- нужна только заботливость, добрая воля и точность. Все это можно иметь, если только захотеть; люди управляют государствами, а мне не управиться с бумагами опекунскими -- этому я плохо верю. Но только надобно непременно, чтобы был человек, который бы имел в полной власти хозяйственное распоряжение и его разумел. Тогда все, что мне останется сделать, будет безделица; в короткое время могу получить весь нужный навык -- стоит только захотеть, а я захочу верно. Для безопасности же моей надобно иметь и другого опекуна, который был бы только свидетелем, не был бы принужден иметь забот, но по крайней мере видел бы, как все делается, и помогал хотя советом -- для этого можно взять только как опекуна Василия Николаевича. Приказчика здесь найти можно; вчера я видел одного, за которого ручается такой человек, за которого я ручаюсь. Но он требует ужасно дорого. Если ему дать надежду на 100 душ, то это будет лучше всякого жалования и тогда, разумеется, он должен будет взять втрое меньше. 100 душ можно отдать за сохранение 1000. Он человек умный, не знаю, хороший ли хозяин -- но в этом случае надобно верить тому свидетельству, которое дают ему здесь знающие люди; за честность его ручаются. Одним словом, он, или кто другой, был бы настоящим хозяином и на его руках лежало бы все главное дело; я был бы опекуном, в первый год довольно худым, во второй лучшим, а в третий прекрасным и наконец совершенным; Василий Николаевич был бы моим дядькой, сторожем, советником и прочее; а вы бы, Милостивая Государыня, сперва оставили бы нас в покое, то есть уехали бы из Долбина в Дерпт, дабы развязать нам руки, дать волю все привести в порядок, жили бы своими доходами, получили бы только нужные на воспитание деньги, занимались бы усердно и без рассеяния тем только, чем заниматься должны, воспитанием детей, которым, что ни говори Елена Ивановна, вы еще нисколько не занялись, хотя и прочитали M-me Edgeworth** {...хотя и прочитали M-me Edgeworth...-- Эджворт Мария (Edgeworth Maria, 1767--1849), английская (ирландская) писательница и моралистка, автор романов, повестей и педагогических трудов; большим распространением пользовались ее "Essays on Practical Education", переведенные А. П. Елагиной и опубликованные в "Библиотеке для воспитания" (1843, отд. 1, ч. 1; 1844, отд. 1, ч. 2).} и пр. и пр. Потом на готовое, на приведенное в порядок возвратились бы домой, и дело ваше состояло бы в том, чтобы не расстроить то, что устроено. Не знаю, может ли быть таким приказчиком, какого мне надобно, Вишняков; об этом потолкуйте с сестрами; знаю, что и я худой опекун quant au présent"*, но я думаю, что с доброю волею и с доброю помогою можно сделаться скоро тем, что должно. Ведь я же принужден теперь пойти в службу -- почему же служба (какая бы он ни была, а я еще никакой не знаю) -- легче опекунства? в службе же своя одна выгода -- cela ne me tente pas et cela ne me donnera pas toute l'activité nécessaire!**** А здесь -- польза настоящая милых моих друзей! Поневоле из кожи вон полезешь! Одним словом, если будет хороший приказчик и если будет Василий Николаевич, или подобный ему, другим опекуном, то я готов! Вас же прошу за меня все обдумать -- я еще не имею полного понятия о всех опекунских обязанностях: но ведь это не море выпить!
   Нужны только bonne foi, courage et résolution*****. С этими тремя вещами все на свете делается. Правда, не надобно забывать и того, что против этих трех прекрасных вещей лукавый часто строит свои козни -- но думаю, что когда будет идти дело не о своих выгодах, а о настоящих своих, то есть выгодах милых людей, то будешь поневоле и тверже, и осторожнее, и деятельнее -- будешь действовать с большим хладнокровием; сердце будет служить уму, а не ум сердцу. Вот все, что я хотел ответить на ваш запрос -- лучшего придумать не умею. На остальное вашего милого письма буду отвечать много, много из Петербурга. А вас прошу отвечать мне на следующие пункты, на имя Тургенева, живущего на Фонтанке, в доме князя Александра Николаевича Голицына {...в доме князя Александра Николаевича Голицына...-- Александр Николаевич Голицын (1773--1844), князь, обер-прокурор Синода, министр просвещения в 1816--1824 годах.}, близ дома военного Министра. Искать ли для вас приказчика? Дерзать ли на опекунство -- об этом переговорите со всеми, с кем говорить можно.-- Но лучше всего, не приехать ли мне в Июне или в Июле месяце к вам? все учредим и устроим, entendu, que nous sommes des têtes bien réglées, bien posées******. Но еще NB! имея на руках опекунство, вам и думать не должно о поездке в Дерпт Полно жертвовать минутам! Это обыкновенная моя с вами песня. Прошу отвечать мне немедленно. До получения вашего письма я ничего не решу с собою в Петербурге.-- Вот две полные страницы, но я не знаю, есть ли в них здравый смысл, но поверьте, в них есть здоровое сердце, которое готово быть хоть умом, лишь бы только на что-нибудь пригодиться на здешнем свете.-- Простите до Петербурга. Обнимите наших сестер. Пришлите моего Шиллера. Поцелуйте обе ручки у милой Марьи Алексеевны. Напомните обо мне хорошенько Елене Ивановне. Детей целую. Ваньке пришлю свой портрет и скоро.
   
   Перевод
   * Вернемся к нашим баранам (франц.).
   ** Мадам Эджворт (франц.).
   *** что касается настоящего (франц.).
   **** это меня не прельщает и не дает мне необходимой активной деятельности (франц.).
   ***** доброе убеждение, отвага и решимость (франц.).
   ****** понятно, что у нас головы благоразумные и положительные (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 2--5 с об. -- 6--8--8 об.-- 9.
   Впервые опубликовано: УС. С. 7--9.
   Печатается по копии.
   

35. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

1 мая, 4 часа поутру, Долбино 18151

   1 Год устанавливается на основании упоминания о "Балладе, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди". Баллада была закончена в первом варианте в конце 1814 г. и в начале 1815 г. представлена в цензурный комитет. В "Амфионе" 1815 г. (No 2. С. 87) был опубликован цитируемый в письме катрен А. Ф. Мерзлякова.
   
   Сегодня праздник весны; магическое слово Май разбудило меня еще до солнца, надобно сказать несколько слов вам, милый Жуковский. Что-то у Вас там? где вы теперь встречаете прекрасный день? Не может быть, чтобы вам не было совершенно хорошо теперь, у меня на душе так неизъяснимо весело и спокойно! а ведь вы, за какие бы тысячи верст не ушли, не можете быть от меня далеко.-- Милый брат, отчего же только моя бедная душа таскается всюду за вами, как тень забытая, за Хароном {... тень, забытая за Хароном...-- В греч. мифологии Харон -- седой угрюмый старик, переправляющий души преданных погребению умерших через Ахерон, реку в преисподней.}, за что вы не откликаетесь? После грустного письма от 20 марта я не видала от вас ни строчки, и если вы вспомните свои обещания, досаду на меня за сомнение и все горе разлуки, то сами скажете: "Это не хорошо".-- Маша, от 4 апреля, пишет мне два слова, но эти два слова лучше волюмов, ей весело, говорит она; это значит, что весело и всем ее окружающим, что весело вам, следовательно, эти два слова перетянут многие тяжелые несправедливости. Они почти заставили меня забыть прочие пени и напрасные брани, которыми другие дополнили страницу. Но полно об этом! Сегодня можно смело оттолкнуть от себя на время хоть грусть и пустить на ветер! день тихий и ясный, может, не принесет ничего назад! А прелестный этот воздух, майское светлое небо и любовь Божия везде и во всем, какой тьмы не развеют! О ежели бы только я знала, что вам хорошо! Жуковский милый, ежели бы я это знала так верно, как знаю, что сердце неизменного друга хранит вас со всею любовью доброго Отца и со всею заботливостью предвидящего рассудка, во всех ваших действиях, радостях огорчениях, то ничего бы не пожелала в жизни! Для чего теперь не могу передать вам неизъяснимо сладкого чувства совершенной доверенности, которая во всем, что бы ни сделалось, заставляет живо чувствовать Его любовь, и все украшает, все, всю жизнь веселием, великим светом озаряет! -- Все что мое, то ваше, -- сказали вы мне, милый брат! Для сердца моего это неоспоримая истина; вся жизнь моя, вся душа принадлежит вам обоим,-- но с каким счастием отдала бы все хорошее в этой душе, чтобы вы чувствовали почаще те чудесные утешения, которые я ни за что нахожу часто в одной любви и в внутреннем чувстве полного сердца.-- Милый друг! прекрасно все в жизни, потому что есть другой мир! Как можно не с кротостью переносить здесь все, когда знаешь, что там душа открыта свободно, что всякое чувство будет понято так; что все несправедливости, кривые толки, mésententes*, исчезнут от одного взора друга, без толкований, без ехрēаенций**, как под рукою Господина рассыпались цепи вашей Старушки {... как под рукою Господина рассыпались цепи вашей Старушки -- Отсылка к тексту "Баллады, в которой описывается, как одна Старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди" (1814). При появлении Сатаны "И с громом гроб отторгся от цепей, / Ничьей не тронутый рукою; / И вмиг на нем не стало обручей... / Они рассыпались золою" (ПСС2. Т. 3. С. 55).}.-- А здесь пока, какой свидетель утешительный! Какой верный друг! Какая везде любовь! Сколько прелестей в одной весенней природе! -- Теперь мои все еще спят утренним сном, дети все загорели, здоровы и рады мне так, что даже наша Барбоска вчера продержала своими ручонками {... наша Барбоска вчера продержала своими ручонками...-- Так Авдотья Петровна ласково называет свою дочь Машу.} мою руку до тех пор, пока заснула и не свела ни на минуту с меня глаз.-- Сестра, узнавши мое возвращение, приехала тотчас, несмотря на сумерки, и Анета спит теперь подле меня, загороженная вашими голубыми ширмами, у меня отворено окно, солнце только что играет лучами с свежим утренним туманом, лягушки кричат, дожидаясь полного дня, листья на деревьях только что начинают развертываться, и все это так хорошо, так весело сердцу, что хотелось бы вам отдать это чувство, милый Жуковский! -- в одном из тех листочков, которые вы отдали мне прошлого года, помните ли, вы рассуждали о молитве? -- вы говорили, что молиться -- значит или просить чего-нибудь с хорошим намерением, или благодарить,-- мне кажется, есть еще самый простой и самый частый манер молитв -- любить! -- Не просишь ничего, не думаешь даже порядочно или, по крайней мере, не разбираешь своих мыслей, а с наслаждением любишь, да и только! И так я готова целую жизнь,-- и как бы хлопотно ни жить, готова жить и хотеть добра, хоть бы сто лет! Право, Жуковский, жизнь что-то хорошее,-- вообразите только это, когда я соглашаюсь жить сто лет, не выговаривая себе счастия в жизни? Когда со всеми вами -- розно, да и не только розно тысячью верстами, но еще кто вас знает, какими глупыми разделена подозрениями, приличностями, и дурными не достойными обоих вас чувствами. Mais vive Dieu! Joukofsky! L'amitié est immortelle comme lui! -- et tout cela est encore devant moi!
   Mais je ne sais de quoi je vous parle, je me laisse entraîner par le plaisir de vous parler, aujourd'hui que je suis heureuse d'être revenue chez moi! Cette lettre du 20, défend les digressions! Je veux vous donner de bonnes nouvelles de notre, excellente amie, que je n'ai quittée qu'avec certitude bien prouvée d'un mieux sensible. Le docteur ne promet pas un rétablissement complet, mais il espère beaucoup des beaux jours, et de ces trois semaines de distraction qui lui ont procuré un recouvrement de forces. Le 21 elle compte d'être à Volodkovo, -- mais je crains que la fatigue de la route ne lui fasse du tort, et le 19, je serai de nouveau à Calougapour les reconduire jusqu'ici. Si vous répondez à la petite lettre, qu'elle et Helena vous ont écrite, ce sera pour moi que vous ferez parvenir la réponse. Mon ami, j'aurai voulu pouvoir vous conter en détail comment j'ai passé ces trois semaines, et combien cette douce résignation, non pas sur ses propres souffrances, car cela n'est pas difficile, mais sur la vie entière de son enfant qu'elle aime, et pour qui elle ne voit que du malheur, combien cette résignation dis-je, est touchante! Oh, comme souvent je vous ai désiré auprès de son lit! Joukofsky! Comme elle vous aime! Je ne sais si elle peut aimer d'avantage Pierre, comme il y a du plaisir à prier avec elle pour vous! Et combien de fois le jour nous l'avons fait d'un commun accent! Mon cher, quand je dis pour vous, je dis aussi pour elle; je vous prie pourtant, Monsieur le distrait; de vous le tenir pour dit, une fois pour toutes, je m'ennuie des soins que je prends d'être prudente, je veux vivre simplement de coeur et d'âme avec vous comme je vis simplement avec moi-même. Est-ce avec des amis que j'irais chercher à masquer un sentiment qui en également partagé entre vous deux? Est-ce avec vous qu'il faut chercher des termes pour affaiblir ce que je veux vous dire, crainte que vous n'interprétiez autrement, et par conséquent, en mal, ce qui est bon, vrai, fort et pur, comme la lumière du soleil lui-même? -- on dirait d'un fât! -- Joukofsky, mon frère, mon ami, personne ne peut vous aimer ni autant que je vous aime, ni comme je vous aime, mais c'est avec un amour si pur que Dieu. Et Marie, et mes enfants, et mes soeurs, et mon mari, personne ne peut trouver rien à redire, ni à changer.-- Voilà après cela je me trouve, délivrée comme d'un fardeau,-- nos prudences me tourmentaient, et vos vilaines suppositions me gênaient et me rendaient malheureuse. Si vous ne me croyez pas, dites-le-moi pourtant franchement et simplement. Je saurai du moins à quoi me tenir, et sans me désoler de vos injustices, je vous aimerai toujours de même sans vous le dire. Adieu, en attendant! Voyez ce que fait l'air de ce beau printemps! -- il ne mérite plus de pénible sur le coeur! -- à Dieu!*** Не могу утерпеть, чтобы не сказать вам Мерзлякова чудесный катрен {...Мерзлякова чудесный катрен...-- Мерзляков Алексей Федорович (1778--1830), воспитанник Московского университета, профессор эстетики, с 1804 года занимал кафедру российского красноречия и поэзии, поэт, переводчик, литературный критик; оказал большое воздействие на учеников, среди которых были А. И. Кошелев, И.В.Киреевский, Н.М. Рожалин и другие. Речь идет о катрене А. Ф. Мерзлякова "Восток и Запад":
   
   Воззри на светлое Востока украшенье,
   И жизнью веселись.
   Но ты страдал -- тебе потребно утешенье:
   На Запад обратись.
   
   (Мерзляков А. Ф. Стихотворения. Л., 1958. С. 260)}, который показывает, как можно самую поэтическую прекрасную мысль перевернуть в Полишинель {...прекрасную мысль перевернуть в Полишинель...-- Полишинель -- комический персонаж французского народного театра.}
   
   Смотри на пышное востока украшенье
             И жизнью веселись!
   Когда ж страдаешь ты и нужно утешенье,
             На запад обернись! Лучше просто перевернись!
   
   пук! пук! пук! пук! tourne cocolorum!****
   Что наш Батюшков? Ариост? или Плутарх? {Что наш Батюшков? Ариост или Плутарх? -- Ариост (Ariosto, 1474--1533), итальянский поэт эпохи Возрождения, автор поэмы "Неистовый Роланд". Плутарх (ок. 46 -- ок. 127 гг.), греческий философ и писатель, автор "Нравственных сочинений", "Параллельных жизнеописаний", прославлявших прошлое Греции, республиканские добродетели и давшие материал для развития истории и мировой литературы. К. Н. Батюшков -- глава "легкой поэзии", восходящей к традиции анакреонтики XVIII века. Программным явилось послание "Мои пенаты" (1811--1812, опубликовано 1814 г.). Вопрос Авдотьи Петровны ("Ариост или Плутарх?") отражает направление поэтической деятельности К. Н. Батюшкова, создававшего как произведения исторического характера ("Переход через Рейн", 1814), так и эротического содержания.} Что его нового?
   
   Перевод
   * разногласия (франц.).
   ** уловок (франц.).
   *** Но, да слава Богу! Жуковский! Дружба вечна, как и Он! -- и все это еще передо мной! Но я не знаю, о чем вам сказать, мне хочется с удовольствием поговорить с вами, сегодня, как я счастлива, что вернулась домой! Это письмо от 20 запрещает отступления! Я хочу вам сообщить хорошие новости о нашей прекрасной подруге, которую я покинула с твердой уверенностью, что ей лучше. Доктор не обещал полного выздоровления, но он надеется на лучшее, на эти три недели развлечений, которые обеспечили ей новые силы. Двадцать первого она надеется быть в Володькове,-- но я боюсь, как бы дорожная усталость не сделала ей плохо, и 19 я снова буду в Калуге, чтобы их сопровождать к нам. Если вы ответите на записку, которую она и Елена вам написали, этот будет для меня значить, что вы дадите ответ. Друг мой, я хотела бы рассказать вам подробней, как я провела эти три недели, и насколько это нежное смирение не перед ее собственными страданиями, так как это не было сложно, но перед жизнью ее ребенка, которого она любит и для которого она видит только несчастье, насколько это смирение,-- говорю я,-- трогательно. О! как часто я хотела, чтобы вы были рядом с ней (у ее кровати)! Жуковский, как она вас любит! Я не знаю, сможет ли она больше любить Пьера, вечерами мы молились с ней за вас! Сколько раз днем мы это делали вместе! Мой дорогой, когда я говорю для вас, я говорю также для нее; тем не менее, прошу вас, господин рассеянный, принять это к сведению, раз и навсегда. Я скучаю о заботах, которые я предпринимаю, чтобы быть осторожной, я хочу жить просто душой и сердцем с вами, как я просто живу в ладу с собой. С друзьями ли я бы хотела спрятать чувство, которое разделено между вами двумя? И с вами ли необходимо искать слова, чтобы смягчить то, что я хочу вам сказать, боясь, как бы вы не поняли по-своему, следовательно, худо, то, что хорошо, действительно, сильно и честно, как свет самого солнца! -- Можно подумать, что я самодовольна! -- Жуковский, друг мой, брат мой, никто не сможет вас любить так, как я вас люблю, но такой чистой любовью, как любовь к Богу. И Маша, и мои дети, мои сестры, мой муж, никто не сможет ни найти повод к критике, ни изменить. Вот после этого я чувствую себя свободной как от груза,-- наши предосторожности мучили меня, смущали меня, и ваши гнусные предположения делали меня несчастной. Если вы мне не верите, тогда скажите мне честно и откровенно. По крайней мере, я буду знать, как себя вести, не огорчаясь вашей несправедливостью, я буду вас любить всегда, даже не говоря вам об этом. Прощайте! В ожидании! Видите, что делает воздух этой прекрасной весны! Она больше не заслуживает огорчений на сердце! -- Дай-то Бог!
   **** повернись (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104. Жук., к. VII, No 16, л. 8--9 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, M 107, л. 19.
   Печатается по автографу.
   

36. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

12-го мая, Петербург. 18151

   1 Датируется как ответ на письма Авдотьи Петровны от 22 апреля и 1 мая 1815 года.
   
   Я от вас уже получил два письма здесь в Петербурге. Одно грустное и досадное, которое доказывает мне, что моя сестра, к которой моя дружба ничем и никем переменена быть не может, совсем не поняла меня, и на которое отвечать буду подробно; другое милое, писанное первого мая и точно майское, потому что оно наполнено весною жизни, говорит о весне вечной и дает на нее надежду -- теперь пишу для того только, чтобы сказать, что я получил эти письма; отвечать некогда, потому что меня затаскали, что голова идет кругом, что я не хочу писать со спехом, хочу сказать все и обо всем. Буду отвечать и на бесценное, одобрительное письмо наших милых друзей, которые здесь еще мне дороже. Теперь я попал в кипящий свет и сам как в кипятке. Тьма новых знакомств и тьма старых; много прекрасного. Напишу обо всем подробно на следующей почте, если однако успею. О главном единственном не говорю теперь ни слова -- знайте только одно, что на свете много для меня прекрасного и без всякой надежды! Вы должны уже теперь иметь мои два последние письма, писанные из Дерпта. И к ним будет дополнение. Дайте только приняться за порядочную жизнь. Прошу вас сказать от меня Карлу Яковлевичу {Прошу вас сказать от меня Карлу Ивановичу...-- К. И. Дезе. См. примечание к письму 33.}, к которому буду сам отвечать, что все, зависящее от меня и Тургенева, будет сделано непременно и что для меня было бы великим счастием сделать что-нибудь полезное для такого почтенного и милого мне человека, как он. Простите. Voilà m-e Drousjinine qui arrive* {Voilà m-e Drousjinina qui arrive -- Возможно, супруга Петра Михайловича Дружинина (1764--1827), директора училищ Московского университета по кафедре естественной истории.}. Анету и Катошу обнимаю, и Азбукина, и моих ангелов деток и Наталью Андреевну.

Жуковский

   Перевод
   * Приезжает мадам Дружинина (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 3. С. 673.
   Печатается по первой публикации.
   

37. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

15 мая Мишенское. 18151

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 26 апреля 1815 года, в котором он предлагает стать опекуном детей Авдотьи Петровны.
   
   Жуковский! с каким мне чувством отвечать на ваше милое письмо? Оно столько разных, для меня необыкновенных чувств возбудило в душе, что я желала бы все передать вам не с таким беспорядком, с каким они теснятся в сердце. Друг мой! вашим предложением вы уже все для меня сделали. Вы дали мне счастье, силу, твердость, неутомимость! Собираясь разделить со мною тяжелое для меня, ваша милая дружба сказала мне, что мне делать должно. Избави меня Бог, дать вам еще бремя в жизни; свое бремя вам, которому я с восхищением отдала бы все радости, все хорошие чувства, все счастие, чтобы вашу облегчить дорогу! -- вам дать заботы и дела запутанного хозяйства, связать с людьми недоброжелательными, подыскивающими под вами, не способными понять и видеть хорошее, даже осмеивающими его; вам, от которого бы я охотно скрыла все, что есть на свете холодное и недоброе, чтобы ваша милая душа могла только радоваться миром прекрасным! Милый друг мой! Я бы не стоила того, чтобы смотреть на детей моих, если бы приняла ваше предложение! -- Вы должны быть счастливы: -- в Дерпте, или -- когда судьба велит не так -- полезны в кругу, сходном с вашими способностями.-- Но повторяю еще раз, предложением вашим сделали вы для меня все. Ваша дружба дала мне доверенность к себе; я готова с неутомимостью стараться исполнить долг свой, готова посвятить себя совершенно всей скуке, тяжести грозивших мне хлопот, и на сию минуту чувствую столько бодрости, что готова сразиться и победить, не только все опекунские дела, но даже и дела государственные, если бы нужно было. И этим я обязана вам. Ноша моя меня тяготила, я не только от усталости скучала и грустила и готова была ее с себя сбросить -- мысль отдать ее вам меня испугала,-- она показалась мне легка,-- и я теперь буду нести ее, не говоря ни слова, и чувствую во всяком новом преодоленном затруднении благодарность за вашу милую, одобрительную дружбу.-- Пускай говорят что хотят! Пускай портят и мешают, я буду теперь идти против всех возможных препятствий, несправедливостей, malveillances*, буду делать свое с терпением и настойчивостью, буду хотеть хорошего, ждать его, верить ему вечно, и ни от чего, ни от кого, ни на шаг не отойду от своей должности! -- Между тем ваше письмо пошло к нашей доброй Марии Алексеевне, чтобы она видела еще опыт милой доброты сердца, готового снять с друзей все горести жизни; прочту его нашей Анете, когда она возвратится, но теперь не могла удержаться, чтобы не сказать вам, что благодарность вашей сестры соединена с чувством блаженства: дети еще не способны чувствовать цену вашего предложения, но все трое с удовольствием поцеловали письмо от Жуковского: Ванюша с восхищением за обещание портрета. У него теперь сильная лихорадка, и письмо ваше пришло во время жару, так как письмо друга всегда приходить должно; с утешением, силою против нехорошего, надеждою вперед, облегчением настоящего. Милый брат! для чего я не могу быть для вас тем же! -- для чего вы мне ничего не говорите об себе? Почему вам служить нужно? -- Где и как? и зачем хотите вы служить? -- Что такие за опыты в этот месяц рассказала вам жизнь? -- Вы забываете, что мы за тысячу верст друг от друга, что полслова, сказанные кое-как, иных заставят не поспать ночи три, четыре, что от них придумаешь себе горе, горе! -- а его, может, и не бывало! -- вряд ли и со мной не было того же? Первое ваше письмо взволновало все внутри сердца, чудесным образом, и я написала вам письма два, которые может быть огорчили вас! Если было в них какое чувство, какое вам не понравилось, вымарайте его смело, и в письме и в сердце! -- в моем, кроме небесного чувства благодарной дружбы, не осталось ничего, -- горькому места нет! -- ас этим чувством горькое в обстоятельствах, в случаях жизни, все покажется сносным и даже легким. Жду с беспокойством ваших писем из Петербурга, вы расскажите мне все, что с вами было и что теперь есть! -- Не знавши вашего, я, пожалуй, готова была на много сказать: хорошо! прекрасно! а это прекрасное вам, милый, за тысячу верст может казаться Бог знает каким черным! Например, предложение ваше приехать сюда, нынешним же летом, заставило забиться крепко сердце! Оно показалось мне прелестно! восхитительно! Об рассудке ни слова! Но что же скажет вселенная? -- Ах, кстати, что бы сказала вселенная, если бы вы вправду увязли в моих грязных хлопотах? -- Не ужасно ли бы было давать отчет ей, за первого поэта России, мне, которая не умеет сладить с отчетами Орловской опеки? -- Наши обе рассудительные головы не много бы сладили с делами, истолковали бы мало толку, но право, я бы набралась твердости и решимости надолго! узнала бы, какие вы делаете для своего будущего прожекты, и куда мне перемещать свою Аркадию! {...и куда мне перемещать свою Аркадию! -- поэтический образ счастливой жизни, восходящий к стихотворению Ф. Шиллера "Resignation" (1787): "И я в Аркадии родился!"} -- Друг мой! ведь я не попаду в Дерпт! полно жертвовать минутам! Вся жизнь добру, и постоянству в добре, а счастье придет ежели хочет.-- Но сегодня, с этим письмом, я смело сужу и о счастии... Дружба, счастие, добро -- для меня это одно и то же! И это по милости вашей! слышите ли, милый брат? Милый друг детей моих!
   Возвратимся однако ж к нашим баранам, опекунство же Вишнякова я натурально уже не думаю, и никого после вашего милого предложения, слажу сама, и наверное слажу с советами сестер и постоянной волей,-- Ивана же Никиф<оровича> я должна оправдать в ваших глазах. Неужели я вам не сказала, что он сам признался мне в предписанном ему Алексеем Сергеевичем? {...признался мне в предписанном ему Алексеем Сергеевичем? -- Алексей Сергеевич Бунин, родственник А. П. Елагиной.} И следовательно этим одним доказал, что хочет быть ладным со мною, и принимается смотреть за хозяйством. Теперь он и взялся, сколько умеет; -- правда, умение это не очень велико, по крайней мере, начинает быть хотение, или поползновение к намерению хотеть, -- и я уже начинаю быть довольна, утешаюсь будущим, обещаю себе за него чудеса, а пока довольно дружно поживаем, ожидая грядущих благ.-- Он добр и честен, благороден и настойчив в хороших правилах, вас любит очень, и ежели бы побольше знания и толку, но меньше медлительности и подозрительности, я никого бы не захотела.-- Мы поговорим однако ж о приказчике, когда Анета возвратится, и подробный отчет на этих же днях к вам отправлю, теперь просто необходимо надобно было сердцу поговорить вам о благодарном счастии, которое ваша дружба мне дала, здесь подле постели больного моего Ваньки. Милый мой утешитель! чувствуете ли вы, что тот, кто дает счастие матери в то время, когда ее ребенок страдает, годен на что-нибудь на свете? что каждая минута его милой жизни годится в приход хорошего! ? -- Ежели я вас не увижу в июле, а в Дерпт вы мне ехать запретили, то прошу вас, Милостивый Государь, прислать мне план моей жизни.-- Хоть бы я осуждена была тысячи три лет жить и быть со всеми розно, все мне весело будет жить по часам, расположенным вами. Прошу меня не жалеть, меня достанет на все, я готова быть Гольдсмитовым Викером в темнице {...я готова быть Гольдсмитовым Викером в темнице...-- Авдотья Петровна уподобляет себя герою романа английского писателя Оливера Голдсмита (1728--1774) "Векфильдский священник" (1776).}, Soeur de Charité** с своими больными, миссионером с мужиками, самим Песталоцци с детьми своими {...самим Песталоцци с детьми своими...-- Иоганн Генрих Песталоцци (Pestalozzi Johann Heinrich, 1746--1827), швейцарский педагог, основоположник теории начального обучения с воспитанием и развитием ребенка.} и со всею моею семьею, et je vous en déplaisse***, такую-то я себя люблю, и такая-то буду со временем. Время добрый товарищ, и я не боюсь ни 30 лет, ни сорока, ни 50, так же как не боюсь прошедших годов своих здесь в волшебном Мишенском, с удовольствием подаю руку всем прежним бесценным годам первого детства, и ежели они не светят мне вперед на дорогу, то по крайней мере с дружбой улыбаются.
   Надобно однако же, прежде нежели запечатать письмо, сказать вам, почему я в Мишенском и почему Анета наша возвратится; -- она уехала к Баронессе, на три дня, добрая Анета узнала, что ей нужно непременно развлечение и отдых сердцу по иным грустным обстоятельствам и видевши, что мне невозможно оставить больного Ванюшу, отправилась сама. От нее это обыкновенно.-- Марье Алексеевне немного лучше, но вряд ли это лучше продолжится, ее милое сердце страдает за всех. Петруша теперь выпросил позволения служить, записывается в свиту, между тем продолжает еще курс у Муравьева {...Петруша теперь выпросил позволения служить, записывается в свиту, между тем продолжает еще курс у Муравьева...-- Петруша -- Петр Иванович Черкасов (1796--1867), сын И. П. и М. А. Черкасовых, володьковских помещиков, будущий декабрист; Михаил Николаевич Муравьев (1796--1866), граф, известный государственный деятель, организатор общества математиков, послужившего зародышем училища колонновожатых, автор "Программы для испытания колонновожатых московского учебного заведения, под начальством генерала-майора Муравьева состоявшего" (1817).}, и по окончанию года вступает в действительную службу, считая старшинство со дня записания. Это и его и ее радует без памяти, а между тем с этою же службою связаны такие неприятности, которые на нее действуют сильно и которым пособить невозможно.-- Леночка напишет вам в другой раз Шиллера, я ей списала в свою очередь и послала, чтобы она переписала. На этой же неделе пришлю вам.
   Я же здесь в Мишенском потому, что у меня везде в доме перекладывают печи, может статься, пробуду еще недели две, тем больше, что Ванюша занемог, и его буду бояться перевозить. Като и муж ее не наглядятся друг на друга, ловят вместе каждый день рыбу, играют в пикет каждый вечер и каждое утро, свернувши кончик платка, щекотят друг у друга под носом часа по два.-- Между тем глядеть на них весело! Писать к вам она ленится и приступает ко мне, что давно пора кончить, чуть ли и вы не скажете того же, но мне, en ma qualité d'indiscrète****, очень хочется сболтнуть вам об ней что-то... -- -- -- понимаете, брат милый? -- Готовьте оду! --
   Без шуток скажите, за что лира молчит? -- Неужели кроме стихов Полуектова ничего нет? {Неужели кроме стихов Полуектова ничего нет? -- Имеется в виду стихотворение Жуковского "К генерал-майору Б. В. Полуектову, на выступление в поход 1815 г. 17 февраля" (17 февраля 1815 г.), адресованное участнику Отечественной войны 1812 года и всех заграничных походов русской армии, воспитаннику Московского университетского Благородного Пансиона Борису Владимировичу Полуектову (1778--1843). Маша Протасова в письме к Авдотье Петровне от 6 марта 1815 года писала: "Еще здесь есть один генерал, который мне довольно нравится, Борис Владимирович), генер<ал>-майор Полуектов, он очень полюбил маменьку, которая читает ему мораль и хочет его женить на одной красавице, похож он на Гутальса фигурой, и такой добрый простой малый, что хочется ему счастия" (УС. С. 142).} --
   Жуковский! приезжайте в наш очарованный край! все дышит поэзией, гармонией, восхищением! и я бы особливо в Мишенском, охотно бы улетела в прелестный край стихотворных чудес, если бы дети не удерживали за платье.
   -- Что Батюшков? -- не можно ли прислать что есть его новое, незнакомое; рад ли он вам? И кто вам больше всех рад? -- и кому вы больше рады? {После этих слов на л. 12 об. сделана приписка Наталией Азбукиной:
   Много вас благодарю, добрый Василий Андреевич, за вашу милую приписку, видно мне худо жить в Дерите, что вы обо мне вспомнили и так ласково пишете. Вы всегда держите сторону слабого, но я начинаю привыкать сносить несправедливости дерптских жителей, только никак и, я думаю, никогда не привыкну без них жить, вы знаете мою к ним привязанность, жаль только, что они не хотели ей верить, верно, теперь меня же обвинят, что я не поехала в Дерпт и называют неблагодарной, но вы сами слышали и видели, как приняла Екат<ерина> Аф<анасьевна>, когда я сказала, что еду с ними, и можно ли мне было ехать после этого, вы сами видели, что меня не остановили ни свадьба брата, ни тысячу верст, которые бы меня разделяли с теми людьми, которые меня любят, я все забыта и была готова с ними ехать, но полно об этом, мне грустно становится. Что вам сказать о моем житье-бытье. Я здорова, весела, сколько можно, живу по большей части с милой и доброй нашей Авдотьей Петровной, которая на всяком шагу показывает мне свою дружбу, несравненный человек, чем больше ее знаешь, тем больше любишь, хотела бы еще к вам писать, но места больше нету, позвольте вас поцеловать".}
   En lisant la lettre de Nathalie brûle -- la, mon cher, car elle n'est pas bonne à garder"*****.
   
   Перевод
   * мерзостей (франц.).
   ** сестрой милосердия (франц.).
   *** и я вас этим раздражаю (франц.).
   **** будучи нескромной (франц.).
   ***** Прочитав письмо Наташи, сожгите его, мой дорогой, так как нехорошо хранить его (франц.).
   
   Автограф: РГБ ф.104, к. VII, No 16, л. 10--12 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 22.
   Печатается по автографу.
   

38. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

24-го мая, Петербург 18151

   1 Датируется как ответ на три письма Авдотьи Петровны: от 22 апреля, 1 мая и 15 мая 1815 года.
   
   Передо мною три ваших письма, милая моя сестра, и все они написаны разным слогом, но по счастию в них одно и то же сердце и одинакая дружба. В одном говорит со мной мой друг, который не понял меня, огорчился тем, что худо понял и мне пеняет. Думаю, что вы теперь сами собою разуверились. Например, в нем есть вопрос: "что могли говорить вам обо мне, чего бы вы не знали, и каким образом произвольно можно менять в ваших глазах и характер человека и даже все, что есть доброго и хорошего в жизни? Дружбу, любовь, твердость, доверенность!" Все письмо, длинное, есть не иное что как следствие этого жестокого вопроса и того горького чувства, которое заставило вас его мне сделать. Мне надобно было бы на него отвечать тотчас -- и вот настоящая моя вина перед дружбою! Я дал над собою волю петербургской рассеянности, которая грянула на меня, как бомба, и раздробила все мое время -- так что едва ли и теперь я очнулся. Слушайте ж, Милая Государыня Авдотья Петровна Киреевская. Не будьте и вы несправедливы! Я, помнится, писал к вам, что у меня был разговор об вас с Е<катериною> Афанасьевною. Признаюсь, я никогда не люблю об вас говорить с нею. Она вас любит, но смотрит на вас совсем не моими глазами. Для нее все, что делает отличительное в вашем характере, как будто не существует. Ту живость души, которую вы имеете, она смешивает с экзальтациею и ветренностию. Я никогда их не смешивал, по крайне мере, с тех пор с этой стороны не был к вам несправедлив, как с вами объяснился. Могу уверить, что с этой минуты ничье мнение на меня не действовало и ни малейшей перемены во мнении на счет ваш во мне не производило. Если я ссорился с вами, то всегда по собственному побуждению; чужое же побуждение вооружало меня только за вас. Вы сами подали повод к этому разговору. Вы написали к ним об ссоре нашей за С. М. С... на {Вы написали к ним об ссоре нашей за С. М. С...на -- Речь идет о ссоре из-за Сергея Михайловича Соковнина (1785--1868), чиновника, сокашника Жуковского по Московскому университетскому пансиону, который искал руки Авдотьи Петровны, а Жуковский был против.}. Тетушка, между прочим говоря об вас, сказала, что вы мало заботитесь о детях. Это поразило меня, потому что я тоже часто думал, живучи в Долбине и в Москве, потому что я это хотел вам сказать! и Бог знает, отчего не сказал! Я несколько испугался, подумав, что говорю с другими о таком предмете, о котором должен бы был говорить с вами; хотел об этом написать особенно и поболее; но не написал потому, что был во все это время в больших и горьких треволнениях. Но об этом писать много не надобно; стоит только просто заметить это и попросить вас подумать, справедливо ли такое замечание, и если справедливо, то сделать его несправедливым. Теперь прошу ж мне сказать: имеете ли вы право писать ко мне такую дичь, какою наполнено первое ваше письмо, полученное мною в Петербурге, и пишут ли такие письма из-за 1000 верст: "верьте чему хотите, отталкивайте меня, как хотите! Je peux me passer de votre amitié, je sais bien que je la mérite"*. Милая, могли ли вы это написать ко мне? Право, как ни любите вы меня (в этом я уверен), но у вас есть какое-то весьма дурное мнение на счет моего характера -- вы, кажется, не предполагаете во мне никакого постоянства в чувствах. Passe pour opinion!** Я думаю, что мое мнение насчет людей довольно шатко -- я их не знаю! Но с вами, но с немногими друзьями моими связывает меня чувство. И можно ли вообразить, чтобы одно слово Воейкова могло выбить из сердца, не говорю уже дружбу, но самую нежную благодарность за раздел всего, что свято в душе и жизни. Прошу уже один раз навсегда думать, что я привязан к вам на всю жизнь самыми неразрывными узами -- которые по крайней мере устоят против слов, сходящих с языка, без ведома сердца. Я про себя думаю, что они и все другие опыты выдержать способны. И так на прочие сладости, находящиеся в этом письме, я отвечать не имею нужды. Вы, верно, и без моей просьбы раскаялись. Впрочем, в этом письме есть и утешительное. О святая связь родства! Так, милая, мы родные по всей силе этого слова! Что мое, то ваше, и наоборот! Что же к этому прибавишь. Разве только то, что у нас есть общие, милые сокровища, любовь к нашим детям, для которых я рад бы все на свете сделать -- а они плачут обо мне в день радости! Меня же они радуют в день горя.
   Чтобы дать вам некоторое понятие о том, что было со мною в Дерпте, посылаю вам некоторые документы; несколько страниц из Машиного журнала, писанного для вас {...несколько страниц Машиного журнала, писанного для вас...-- Маша в письме к Авдотье Петровне от 6 марта 1815 года сообщала: "Я пишу к тебе журнал, и все искренно и подробно -- однако до 25 февраля, а там я положила, что писать не к кому более и бросила... Теперь примусь за него опять, но пришлю его не в Москву, а в Долбило; он пишется для тебя и только!" (УС. С. 141).}; она отдала мне их с тем, чтобы переслать к вам, но я их позадержал, теперь посылаю, с тем однако, чтобы возвратить мне опять и без замедления -- они мне нужны. При этих страницах есть и некоторые мои к ней письма. То, что вы в них найдете, извинит нас перед вами. Вы увидите, что все писанное можно бы было говорить вслух, когда бы позволили нам быть свободно добрыми, когда бы нам верили, когда бы маску не предпочитали лицу. Но для этих документов нужно объяснение. В Дерпте был генерал Красовский {...В Дерпте был генерал Красовский...-- Афанасий Иванович Красовский (1780--1843), генерал от инфантерии, начальник штаба 4-го пехотного полка, сватался к Маше Протасовой. История ухаживания и сватовства Красовского изложена в журнале М. А. Протасовой от 23 февраля 1815 года (УС. С. 137--140).} -- к счастию, был он до меня и до меня ушел в поход. Надежды ему данные испугали меня, и они-то произвели во мне такую перемену, какой я и ожидать не мог. Я подумал, что до тех пор, пока будут знать, какое чувство привязывает меня к Маше, мне запрещено будет всякое участие в ее судьбе, что перед моими глазами будут ею располагать и что, наконец, она будет жертвою, и жертвою кого же? Чтобы получить право на это участие, на это родство с нею, на возможность все делать для ее счастия, надобно было отказаться не только от надежды, но от самого чувства, которое дает привязанность к такой надежде! Решиться на это нужна была одна минута -- но минута восхитительная! Прежде, нежели говорить с Е<катериною> Аф<анасьевною>, я написал об этом два слова к Маше -- она сама согласилась. И знаете ли, на что я решился -- искренно, не для виду, а перед Богом и с тем, чтобы исполнить? Принять весь характер и все обязанности Машина отца! {Принять весь характер и все обязанности Машина отца! -- Эти размышления Жуковского получили развернутый вид в Дневнике 1815 года (ПСС2 Т. 13. С. 97--121).} Истребить не только в себе, но и в ней всякое чувство, несогласное с этим характером! И это для того, чтобы вперед уже Воейков не мог мимо меня располагать ее участью, а чтобы ее счастие и спокойствие были под моею защитою. Сначала Тетушка приняла это холодно. Это меня оскорбило. Я увидел, что делать было нечего и решился было уехать. Но подумав, написал ей все обстоятельно. И в письме своем сказал ясно: что только в ее семье могу быть братом и не одним только именем, а на деле, то есть отцом ее детей! И это было бы возможно! Много бы счастия спаслось для меня. Это письмо произвело свое действие, но на короткое время! Воейков при всей наружности дружбы, почувствовал, что я брат его матери, от него совершенно независим! Не могу решительно сказать -- но думаю, что это было для него тяжело. Между тем старая принужденность осталась. Брата боялись, и брат, чтобы сказать Маше то, что мог бы он ей говорить вслух перед целым светом, должен был потихоньку с нею переписываться! С Воейковым, по своему обыкновенному глупому простодушию, сделался было он совершенно искренен, а Воейков его слова пересказывал. Одним словом, чтобы избежать всех подробностей, которые со временем вы узнаете, я взял на себя все тяжкие обязанности пожертвования, которые были бы легки и даже сладки при полной доверенности, а они не дали ничего в замену, кроме одной наружности, и между тем получили право всего требовать и во всем обвинять. При таких обстоятельствах можно ли было за себя ручаться -- назвавшись братом, надобно было им быть в сердце, а не по одной наружности! А мог ли я им быть один! Особливо тогда, когда надобно еще было много с собою бороться. Это было невозможно без поддержания с их стороны, без помощи Машиной, с которой я был разлучен по-старому. Итак, чтобы не потерять к себе уважения, я должен был уехать! Но теперь все мое мне возвращено. Я ничем не пожертвовал. Я сказал Е<катерине> А(фанасьевне), что братом ее могу быть только с нею, но что розно она никакого права на мои чувства не имеет, и что я жертвовал ей всем не потому, что, наконец, догадался, что желаю непозволенного, а для общего счастия и спокойствия. Вот время, в которое я был крайне несчастлив, но в которое мысль о моих друзьях меня радовала. Перед вами могу сказать без всякого самохвальства: что я готов был на жизнь добродетельную! Виноват ли я, что меня лишили способов и бодрости исполнить то на деле, что сказало мне сердце в лучшую минуту жизни! Так точно в лучшую! Хотя в эту минуту я отказывался от всего совершенно! Чтобы понять это слово от всего, надобно вам знать, что я хотел не только переменить свою привязанность к Маше на другую, родственную, бескорыстную, но я был даже готов заботиться о том, чтобы она могла наконец другому поверить свое счастие -- ив этой заботе было для меня что-то прелестное! Несмотря на то, что в иные минуты и возвращалось в душу уныние! я не давал ему воли -- ждал шептуна, и шептун мой возвращался с обыкновенным своим лозунгом: все в жизни к великому средство! {...возвращался с обыкновенным своим лозунгом: все в жизни к великому средство! -- Афоризм, выражающий формулу жизненной философии Жуковского, из стихотворения "Теон и Эсхин"(1814 г.).} Что ж делать! И это не удалось! Я уехал не объяснившись -- и к чему объяснения! Меня считают и несправедливым, и неблагодарным (неблагодарным потому, что я не знаю цены Воейкова дружбы и плачу ему за нее холодностью). Я оставил их в этом мнении -- на что его переменять? Маша знает, что было у меня на душе! Они сами все разрушили. Теперь ни меня, ни Маши переменить не может ничто! Чтобы быть вместе душою без упрека совести, нам должно расстаться.-- Если мысль, что мы живем друг для друга не даст счастия, то даст уважение к жизни и твердость. Без меня она будет спокойнее. Никто теперь не будет в ее глазах мне делать оскорбительных несправедливостей; а теперь и я и она избавлены от опасности нарушить обещанное: нас бы довели неприметно до этого ужасного нарушения; но обвинены были бы одни мы. Тогда бы и последнее уважение к себе Маши должно бы погибнуть. Одним словом, вот я в Петербурге -- с совершенным, беззаботным невниманием к будущему. Не хочу об нем думать. Для меня в жизни есть только прошедшее и одна настоящая минута, которою пользоваться для добра, если можно -- зажигать свой фонарь, не заботясь о тех, которые удастся зажечь после {...зажигать свой фонарь, не заботясь о тех, которые удастся зажечь после -- В дневнике от 19--20 апреля 1815 года, обращаясь к Маше, Жуковский разъясняет содержание символа "зажженного фонаря", представленного в почтовой печатке Авдотьи Петровны: "Я когда-то написал: счастие не состоит из удовольствий с воспоминаниями, и эти удовольствия сравнил я с фонарями, зажженными ночью на улице; между ними есть промежутки, но эти промежутки освещенные и вся улица светла, хотя не вся составлена из света. Так и счастие жизни. Удовольствие фонарь, свет, а счастие ряд этих прекрасных воспоминаний, которые всю жизнь озаряют. Вот тебе истолкование Дуняшиной печати. Надежда пустое слово. Оно прекрасно только для неопытности, которой жизнь неизвестна. Тогда вся прелесть этого слова заключена в его непостижимости. Но что же надежда -- беспокойное, иногда сладостное ожидание чего-то в будущем. Такое ожидание более вредно, нежели полезно. Оно уничтожает настоящее. Если оно весело, то делает к нему равнодушным; если печально, то отравляет его. Позабудем о будущем, чтобы жить так, как должно. Милый друг, пользуйся беззаботно настоящего минутою, ибо одна только она есть средство к прекрасному! Зажигай свой фонарь, не заботясь о тех, которые даст Провидение зажечь после; в свое время ты оглянешься и за тобою будет прекрасная, светлая дорога!" (ПСС2. Т. 13. С. 110--111).}. Так нечувствительно дойдешь до той границы, на которой все неизвестное исчезнет. Оглянешься назад и увидишь светлую дорогу. Но что ж вам сказать о моей петербургской жизни? Она была бы весьма интересна не для меня! Много обольстительного для самолюбия; но мое самолюбие разочаровано -- не скажу опытом, но тою привязанностию, которая ничему другому не дает места. Здесь имеют обо мне, как бы сказать, большое мнение. И по сию пору я таскался с обыкновенною ленью своею по знатностям и величиям. Тому уж с неделю, как был я представлен Императрице и великим князьям. Об этом я сделаю подробное описание на будущей почте Плещеевым, от которых возьмите мое письмо. Теперь это описание совсем не лезет в голову. После буду писать вам с большими историческими подробностями. Но послушайте, милые друзья,-- мне писать часто невозможно. Один раз в две недели и довольно. В Дерпт я пишу каждую почту; к Плещеевым писать надобно; к Вяземскому так же -- вообразите, сколько писем; это займет почти всю неделю, то есть каждое утро в неделе -- а мне надобно работать много. И переводить, и сочинять, и читать. К этому прибавьте огромный Петербургский свет. Словом сказать, временем должно экономить, и по сию пору я еще этого экономического расчета сделать не успел. Вообще скажу, что буду от 8 утра до 9 часов всегда дома. Остаток дня на рассеяние (убийственное и крепко осушающее душу). Теперь хочется кончить начатого Певца {...кончить начатого Певца...-- Работа над "Певцом в Кремле", начатая 12 декабря 1814 г., была закончена 1 ноября 1816 г.}; потом сделаю издание Муравьева сочинений {...потом сделаю издание Муравьева сочинений...-- По предложению. Е. Ф. Муравьевой, вдовы M. H. Муравьева (1757--1807), историка, писателя, общественного деятеля, переводчика, попечителя Московского университета, Жуковский вместе с К. Н. Батюшковым подготовил и издал "Сочинения М.Н. Муравьева" в трех частях. СПб., 1819--1820. В библиотеке Жуковского хранится экземпляр этого издания с пометами и записями поэта во второй части (Описание. No 236).}; между тем готов план Журнала, который надобно будет выдавать с будущего года; после Муравьева издание своих сочинений {...после Муравьева издание своих сочинений...-- Первая часть "Стихотворений Василия Жуковского" вышла в ноябре 1815 г., вторая -- в конце декабря 1816 г.} -- все это, то есть учредить издание Журнала, напечатать свои сочинения, выдать Муравьева надобно здесь! Потом (ибо я не забыл о том, что писал к вам об Опекунстве, хотя теперь кажется мне, что берусь за невозможное) думаю перетащиться к вам -- на родину, в семью; но об этом решительно скажу в конце нынешнего года, которого остаток необходимо надобно провести в Петербурге.
   
   Перевод
   * Я могу обойтись без вашей дружбы, я хорошо знаю, что ее заслуживаю (франц.).
   ** Сойдет за мнение! (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 3. С. 673--б78.
   Печатается по первой публикации.
   

39. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Мишенское 30 мая 18151

   1 Дата устанавливается на основании содержания: в письме обсуждается решение Жуковского поступить на службу в Петербурге.
   
   Итак, милый брат, на общем сейме сестер, подумавши, погадавши, выдумали разумом, то же точно, что и в первую минуту сказала вам сердцем.-- Думайте о себе, мой добрый Жуковский, думайте единственно, как будет лучше, выгоднее для вас, и потом я вам опять скажу, благодарствуйте! -- Друг мой, все, что вы сделали для себя, послужит всем нам; мне только и нужно, что ваше лучше. Мне грустно, нет, бишь, не грустно, мне весело, на всю жизнь весело, с благодарностью весело, что мои дела вас испугали, но давши мне бодрость, вы сделали все для меня, чего больше сделать нельзя. Я непременно все исправлю сама, все приведу в порядок, все устрою,-- хоть бы должно было от этого лопнуть моей эфирной голове! -- Приводите же и вы в порядок наше общее лучшее, подумайте о себе, не мечтательно, как мы прежде целый век думали, а так просто о благах земных. Кто знает, как они будут нужны вам вперед.-- Что вы хотите делать? -- Где служить? -- Как служить, с кем? -- все это одно за одним не выходит из головы, и на все это надобно вам непременно отвечать, чтобы вывести из чистилища мою душу. Неужели и вы уверите себя, что вам можно служить опять при главной квартире, при всем этом шуму, рассеянии, беспечности о лучшем, об красоте души,-- видеть опять вблизи подлости и страдать за всех несчастных, которым помощи нельзя дать? -- И за все за это служить еще без всякой пользы для других! -- Я не думаю, чтобы вы имели нужду в такого рода развлечении, мне досадно на тех, кто это думают.-- Вам быть с собою, лучшее утешение, когда нужно быть полезну за других, должно быть блаженство. На что же бросаться в толпу, где ее можно потерять из виду? -- Конечно, вы будете там с Государем, которого душу верно весело видеть вблизи, можете познакомиться с ним,-- но почему Государю не возвратиться в Петербург? Это еще не уйдет. Пожалуйста, друг милый, скажите, что вы думаете делать? -- Ежели надобно служить, то по крайней мере, иметь недалеко от себя отдых сердцу, иметь где можно видеть дружбу, вздохнуть подле друга, чувствовать, что прекрасного на свете много, чувствовать любовь Божию. Отвечайте мне поскорее, пожалуйста. Брат мой, не выбирайте как-нибудь, вы на деле одного себя выбираете, тут мы все; -- связаны крепче, нежели тиранскими обстоятельствами, связаны крепким сердцем! -- Не забывайте, что вам необходимо нужно покоиться; что ежели вам не будет времени отвести душу, то вместо рассеяния вы достанете себе убийство.-- Хотелось бы мне видеть вас на часок, хотелось бы поговорить с вами -- но мало ли чего хочется! -- Обстоятельства недаром говорят: тумана тебе в глаза!-- Скажите, милый брат мой, милый друг мой, милый друг детей моих! -- скажите мне, что вам хорошо, что вы довольны судьбою, довольны окружающими вас, и больше всего, довольны собою,-- и я не буду грустить, позволю туману закрыть перед моими глазами все мое будущее.-- В какую бы бездну не попасть, ежели у вас светло, моя жизнь озарена! Но на что попадать в бездны? -- Виват, дружба! -- удержаться есть за что, и на краю! -- Смотрите же, Жуковский! Как я надеюсь на милую руку дружбы, так и вы во всякую минуту знайте, что вам есть опора,-- слабость руки заменит сердце; знайте и agissez en conséquence!* -- Об себе сказать многое хотелось, но некогда, спешу на почту. Дети целуют.
   
   (На полях).
   Я скоро опять в Калугу. Баронессе лучше. Христос с вами. Скажите что-нибудь об Батюшкове.-- Об нашем Тургеневе и обо всех, кому вы рады.-- Что молчит Батюшков?
   
   Перевод
   * поступайте соответственно (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 13--14 с об.
   Печатается по автографу.
   

40. А. П. Елагина В. А. Жуковскому.

Мишенское le 9 juin 18151

   1 Дата устанавливается на основании сообщения об отсылке Машиного дневника, отправленного ранее Жуковским и просившим вернуть его в письме от 24 мая 1815 года. Нал. 18 об. адрес: В Петербург. На Фонтанке, близ дому военного Министра, в доме Князя Александра Николаевича Голицына Александру Ивановичу Тургеневу для доставления Жуковскому. Штемпель: Белев.
   
   Quelques mots aujourd'hui, mon cher Joukofsky, pour vous renvoyer seulement le journal touchant de notre Marie, qui m'a fait beaucoup de peine malgré tout le temps écoulé depuis. Je fais un grand sacrifice en le renvoyant, et il a bien fallu que vous le demandiez avec tout d'instance pour que je m'y décide. Votre chère lettre a agité toute mon âme, je répondrai à tout, je vous dirai tout ce que j'ai sur le coeur. Dès que la santé de Jeanot, m'en donnera le temps. Il a une fièvre terrible, quotidienne, qui ne lui laisse que quelques heures de relâche dans le cours de la journée, et il souffre avec une patience que sa mère admire sans pouvoir imiter. Mes amis, faut-il encore souffrir pour vous? Je ne voyais le bonheur que celui que vous possédiez, et maintenant -- mais non. Joukofsky! Cette grande âme, qui jouit d'une félicité parfaite, dans l'instant même où elle renonce à tout, celle-là m'est garant que je ne dois pas oser désespérer du bonheur pour vous. S'il n'y a pas de sacrifice, s'il n'y a pas de vertu, que je n'attende de vous, l'un et l'autre, -- comment n'attendrais-je pas aussi ce qui est le partage le plus sûr d'une âme belle et grande sans aucun retour personnel.-- Aber, davon ein anderer-Mal.-- Adieu, à Dieu, mon frère, mon ami! Que l'amour de Dieu vous accompagne partout, comme le coeur de votre Soeur. Mes enfants embrassent, j'envoie Schiller nouvellement copié par Hélène. Elles vous remercient toutes les deux pour la lettre, que je leur ai envoyée hier, tout de suite après l'avoir reèue, mais ne leur écrivez plus. Elles sont à Volodcovo, la baronne va beaucoup mieux*.
   Bonjour ami!** Нынче право ничего нет кроме дружбы, ванюшиной лихорадки, дурнова дня и головной боли. Следственно обнимаю вас! Прошу мне сказать словечко о Карле Яковлевичем деле. Он помолвил племянницу, за Белевского казначея Николаева, с которым навсегда пребуду по гроб жизни моей. Отгадали вы, что вчера я целый день провела с Дмитрием Александровичем Чичериным {...вчера я целый день провела с Дмитрием Александровичем Чичериным...-- Дмитрий Александрович Чичерин, белёвский знакомый Киреевских и Жуковского.}. Милый друг Жуковский, скажу вам только, что люблю вас все так же. Mon mari vous embrasse***.
   
   Перевод
   *9 июня.
   Несколько слов сегодня, мой дорогой Жуковский, чтобы отослать вам только дневник, касающийся нашей Маши, которая меня сильно огорчила, несмотря на время, прошедшее с тех пор. Я принесла жертву, отослав его, и понадобилось, чтобы вы его попросили так настойчиво, чтобы я на это решилась. Ваше дорогое письмо взволновало всю мою душу, я вам на все отвечу, я вам скажу обо всем, что у меня на сердце. Как только здоровье Ванюши предоставит мне свободного времени. У него каждый день страшный жар, который дает ему только несколько часов передышки в течение дня, и он страдает с терпением, которым восхищается его мать и которая не в силах быть похожей на него. Друзья мои, надо ли еще страдать за вас? Я была счастлива только вашим счастьем, но сейчас, нет, Жуковский! Эта большая душа, которая наслаждается высшим счастьем, даже в тот момент, когда она отказывается от всего, эта душа мне гарантия, что я не должна сметь терять надежду счастия для вас. Если нет жертв, если нет добродетели, которой я бы от вас не ждала, как же я не буду ждать также то, что является самым большим свидетельством прекрасной и большой души,-- без какого-либо личного возврата. Но об этом -- в другой раз.
   Прощайте, Господь с вами, брат мой, друг мой, да хранит вас любовь Господа повсюду, как сердце вашей сестры. Мои дети все обнимают; я вам отсылаю новую копию Шиллера, которую сделала Елена. Они вас благодарят обоих за письмо, которое я им отослала вчера сразу же после получения, но не пишите им больше. Они обе в Володькове, баронессе много лучше (франц.).
   ** Здравствуйте, друг! (франц.).
   *** Мой муж вас обнимает. (франц.).
   
   Автограф РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 17--17 об.
   Печатается по автографу.
   

41. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

6 июня 1815 год1

   1 Дата устанавливается на основании приглашения Авдотье Петровне приехать в Дерпт.
   
   Милый, милый брат! и я не могу к вам явиться, чтоб вы меня бранили; чтоб вы меня били, если вам угодно! -- и на это милое письмо я должна отвечать: я не буду к вам! я не могу к вам быть! Не ждите меня {Не ждите меня! -- Сохранились письма А. Ф. Воейкова к А. П. Елагиной из Дерпта, в которых он выражает желание всех членов семьи видеть в гостях Авдотью Петровну. Так, в письме от 14 марта 1815 г. он сообщает: "Вот уже другой месяц, как мы розно, милая сестра! Скорова-то, скорова-то мы опять увидимся и с хохотом сердечным скажем: вот уже два месяца, как мы вместе! Между тем приятно сказать тебе, что и мама, и Маша, и Саша все в добром здоровье. Только я сегодня немного захворал головою <...> Куда девали вы нашего Жуковского? Я ему приготовил прекрасную светленькую комнатку, и кровать сделали, и огонь (очаг) сгоро-дили, и кресел наставили, и шкафы с его книгами по канату встащили -- а его нет как нет! Все спрашивают, все ходят, жадничают узнать славного русского поэта, а его нет как нет! Комната Жуковского наверху, лестница круговая в 80 ступеней около столба -- настоящий Парнас, нет башни Геликонской, а вид-то превосходный! весь город как на ладони. А какой у нас сад, подлинно сказать: И прекрасный! Приезжай-ка к нам; мы покажем тебе разные штучки; а на днях наши барышни смотрели в какую-то длинную медную трубу на небо -- и видели на месяце горы и пропасти, видели звезды и синие, и красные, и зеленые <...> А то вот, видишь ты, осматривали военные штуки, по ихнему кабинеты сиречь: из дерева склеены укрепления, валы, транспортеры, уже хитро, хитро, точно как Белевская или Серпуховская крепость" (РГБ, ф. 99, к. 3, No 45, л. 4 об.--5).}! -- Боже мой! И это называется жизнью! Жуковский! милый хранитель всех моих радостей! вы умеете понять и те чувства, которые никогда и не смеют подойти к вашей душе, -- воображаете ли вы, как мне тяжело повторять себе этот несносный приговор!
   Сладостный вход в блаженство, почто загражден Аббадоне? Отчего не могу опять залететь на Отчизну? {Сладостный вход <...> залететь на Отчизну -- Стихи 137--138 из "Аббадоны" Жуковского (1814).}
   Милый друг! бранитесь на меня как хотите! бранитесь, пожалуйста; я теперь точно чувствую то, что чувствуют люди в клетке, и откуда-нибудь хотела бы взять бодрости, чтобы не с таким унынием исполнять свою должность.-- Мне на вас за что-нибудь сердиться! -- Я могу с ума сойти, но не с сердца, а надобно быть злому, скверному сердцу, чтобы сердиться на вас; за вас на кого-нибудь, это иное.-- Но я и так не сердита: нельзя всего иметь на свете, и ваш удел лучше счастия! Чтобы иметь такую душу, можно с небом расстаться: -- вы упрекаете мне, что я слишком высоко об вас думаю.-- Хоть они заставили меня покраснеть, но благодарствуйте за эти упреки! вам должно так говорить! Нет, милый идеал мой всего хорошего, я вас люблю не лучше нежели вы есть, люблю вас со всеми вашими недостатками, и люблю так, на всю вечность -- потому что по несчастию я и тех не умею переставать любить, кого недостатки колют глаза не приглаженные никакой добродетелью.-- Я вас люблю так как я люблю и в вечности будет добродетель и счастие.-- Следовательно, на счет моей дружбы прошу вас быть покойным, пока я дышу, это не ваше, а мое дело.-- Впрочем и с вами не люблю говорить ни об вас, ни о моей дружбе к вам on a beau de retenir, on a toujours l'air exhalté mais si je ne craignais pas que cela vous déplût, je vous prierai,-- de temps en temps de faire semblant de doutes,-- avec quel plaisir je me donnerai le bonheur d'ouvrir mon coeur! Pour à présent il faut se taire*. Христос с тобою! Милый брат, отчего мое благословение тебя тронуло? Мои все лучшие благословения всегда с тобою, и весело так же благословить тебя как за тебя благословить Бога! -- Христос с тобою! Говорят за мною и Ванюша и Маша и Петруша. Об этом знакомце, которого вы так хорошо описали, узнайте, милый брат, хорошенько,-- как бы я была счастлива! -- Ах! отчего же мне нельзя приехать! Вам за меня решать все можно, вы это знаете, -- но после подробно, теперь некогда.
   

Перевод

   * Напрасно ее удерживать, у нас всегда восторженный вид,-- но если бы я не боялась, что вам это не понравится, я бы попросила, чтобы время от времени вы делали вид, что не сомневаетесь в моей дружбе, с каким удовольствием я дала бы себе счастье открыть свое сердце, но сейчас надо молчать (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 15--15 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 10.
   Печатается по автографу.
   

42. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

11 июня 1815 г.1, СПб.

   1 Дата устанавливается на основании рассказа Жуковского о начале "петербургских приключений" -- жизни в северной столице -- с мая 1815 г.
   
   Милые друзья, благодарствуйте за добрые советы, а еще более за то нежное чувство дружбы, которое видно в ваших письмах; слава Богу! Это восклицание весьма тут кстати -- как не сказать, слава Богу! думая о друзьях и видя их к себе дружбу. Послушайте, милая Долбинская сестра, я и сам было испугался своего предложения {...я и сам было испугался своего предложения...-- Речь идет о предложении Жуковского стать опекуном детей Киреевских.}, сделанного вам в первую минуту -- но испугался только своей неспособности его исполнить. Что, если бы мне удалось только более еще испортить дела ваши. Но, как говорится: на безрыбьи и рак рыба, и я готов быть для вас раком. Что же было бы лучше, как потрудиться для наших милых детенков -- да вы от меня не уйдете. Дайте мне устроить свое здешнее и я опять у вас, опять в своей семье, опять (как пишет друг Анета) в прекрасном родимом краю, окруженный всеми милыми воспоминаниями, среди соловьев, роз, сирейнов и проч. и проч. Знаете, что всякий ясный день, всякий запах березы производит во мне род Heimweh*, так же, как и всякая красная кровля, покрытая черепицами, поневоле тащит все воображение туда, куда и хотеть не должно {...куда и хотеть не должно -- То есть в Дерпт.}. Однако я у них еще раз побываю, на крестинах; это, вероятно, случится в июле -- но побываю на несколько дней; потом назад в Петербург: что-нибудь для себя состроить. Это что-нибудь будет не иное что, как пенсион, который мне хочется для себя выхлопотать. Если же не удастся здесь для себя что-нибудь состроить, то уеду безо всего и буду работать Музам и славе, ни мало не заботясь о прочем. А с вами будет не нужно ни о чем и заботиться. Примусь прилежно за Владимира {Примусь прилежно за Владимира...-- Речь идет о замысле создания эпической поэмы "Владимир".}, и он, верно, даст мне гораздо больше состояния, нежели когда-нибудь служба. Надобно все видеть здесь вблизи, чтобы увериться, что служить для пользы невозможно; для выгоды же служат те, которые имеют особенные, неестественные способности. А слава
   
   Подале от толпы судей,
   Пока мы не смешались с ней...
   Свобода друг наш благодатный!
   Мы независимо в тиши
   Уютного уединенья
   Богаты ясностью души
   Поем для муз, для наслажденья,
   Для сердца верного друзей1
   1 Подале от толпы судей <...> Для сердца верного друзей...-- Стихи 81--88 из послания Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину" (1814 г.).
   
   Это я повторяю себе здесь всякую минуту, хотя и окружен такими людьми, подле которых душе легко, но и они, и я окружены Петербургом -- особенного рода магнетизм, убивающий все животворные мысли, необходимые для настоящей жизни...
   В этом месте письма я остановился, начал курить трубку, между тем развернул Bibliothèque britannique {...между тем развернул Bibliothèque britannique...-- журнал, специально посвященный Англии, издавался во Франции в 1733--1734 годах.} и вот что в ней прочитал,-- как нарочно для того, чтобы дополнить сказанное мною: C'est un traité sur notre inconséquence dans espérances. Voulez-vous être riche? pensez-vous que cet objet unique mérite le sacrifice de tout le reste? Eh bien, vous deviendrez riche! Combien d'autres n'y ont pas réussi à force de peine, de patience, de diligence, d'attention aux plus minutieux articles de dépense ou de profit. Mais il faut abandonner les douceurs du loisir, les plaisirs d'une âme tranquille, d'un esprit libre et dégagé des soupèons. Si vous conservez votre intégrité, vous aurez une probité grossière, une honnêteté commune... Il faut fermer votre esprit et votre coeur aux muses et savoir nourrir votre entendement de grosses vérités, pour anisi dire, de ménage. En un mot vous ne devez plus penser à étendre vos idées, à perfectionner votre goût et raffiner vos sentiments: vous êtes condamné à suivre le sentier battu sans regarder à droite et à gauche.-- "Mais je ne puis plus me soumettre à de telles conditions (dites-vous) je me sens l'âme trop élevée.-- Eh bien, renoncez-y, mais ne vous tourmentez pas ensuite de ce que vous n'êtes pas devenu riche.-- Et quelle récompense ai-je donc obtenu de mes travaux? -- Quelle récompense! Une âme élevée, libre des agitations, des craintes, des préjugés du vulgaire, capable de saisir, d'embrasser les ouvrages des hommes et les oeuvres du Créateur, un esprit cultivé, riche, fleuri, plein de ressources, d'amusement et de réflexion; une source inépuisable d'idées neuves, de pensées douces, le sentiment de votre dignité et d'une intelligence supérieure! Juste ciel! qu'avez -- vous donc à regretter?** Все это несравненно разительнее здесь в Петербурге, в виду тех людей, которые лучшими благами жизни жертвуют для приобретения этих ничтожных благ, которых сумма называется фортуной! Поверьте, что это мумии, окруженные величественными пирамидами, которых величие не для них существует! кто же захочет в мумии для того только, чтобы иметь честь быть погребенным в пирамиде! Вы пишете мне: подумай наконец о своей выгоде! Стараться сделать для себя ненужным весь этот причет пустяков и ничтожностей, значит думать об истинной своей выгоде. Прежде причиной моего равнодушия к этому причету было одно чувство, которое наполняло душу и ею исключительно владело; теперь к благодетельному этому чувству, которое сберегу, как пламень Весты {...теперь к благодетельному этому чувству, которое сберегу, как пламень Весты...-- Веста -- римская богиня домашнего очага и очага римской общины.}, присоединилась и некоторая опытность.-- Богатства мне искать нельзя, я его не найду, да и не считаю его нужным. Почести -- сущая низость, когда стоишь на той сцене, на которой раздается хвала, гул шумный и невнятный; быть полезным {Здесь письмо в копии кончается и идут чистые листы.} -- это химера кажется только в Белеве чем-то существенным, здесь ее иметь невозможно -- может быть, придет такое время, когда она обратится в существенность; теперь стоит только поглядеть на тех людей, которые посвятили себя общеполезной деятельности, чтобы сказать себе, как эта цель безумна! Будешь биться, как рыба об лед, и только что себя разобьешь вдребезги, и, что всего важнее, убьешь в себе прежде смерти то, что составляет твою жизнь, и останешься до гроба скелетом. Итак, друзья, из всего сказанного выше следует, что я здесь постараюсь доставить себе только то, что всего мне нужнее, -- независимость, свободу действовать в малом круге, действовать мыслью и душой, не унижая этой деятельности разрушительными заботами о завтрашнем дне. Моя честь, фортуна и все -- мое перо. Но чтобы это перо было одушевлено, надобно уйти с ним из смертоносного петербургского климата, переселиться на родину -- и я бы давно был уже у вас, когда бы что-нибудь для себя сделал. Оставлю эту надежду в перспективе.-- Здесь у меня еще много затей на руках, мешающих мне отсюда убраться. Издание сочинений Муравьева, [издание своих сочинений], издание стихотворений и прозы, наконец, приготовление материалов для журнала и учреждение его издания; при всем этом забота о том, чтобы выхлопотать себе пенсион, который дал бы мне свободу, -- кончив все это, являюсь к вам, работаю, живу с добрыми своими товарищами настоящим и будущим (а промежуток между настоящим и гробом Провидению, а не надежде), отдыхаю после труда в своей, то есть в вашей семье! Истинную славу иметь буду непременно, потому что хочу ее иметь, а фортуна и счастие придут, если захотят -- это дело не наше.
   
   Что может в минуту разрушить судьба,
   Друзья, то на свете не наше!1
   1 Что может в минуту разрушить судьба, / Друзья, то на свете не наше! -- стихи 61--62 из стихотворения Жуковского "Теон и Эсхин" (1814 г.).
   
   Но я все болтаю и философствую, а я еще ничего не рассказал вам о своих приключениях петербургских. Всего рассказывать нет нужды и неуместно и было бы некстати, но то, что поважнее. Итак, слушайте: начну с описания моей резиденции. Живу очень просторно с Тургеневым. Половина верхнего этажа большого дома состоит в нашем непосредственном владении; у меня четыре большие комнаты; из одной прекрасный вид на Фонтанку и на Михайловский замок и на Летний сад. Тургенев тот же старинный друг и товарищ, который делил со мной молодость. Ни в характере, ни в сердце нет никакой перемены; но служба и соединенная с нею необъятная рассеянность клюют его, как ворон Прометея {...служба и соединенная с нею необъятная рассеянность клюют его, как ворон Прометея...-- В греч. мифологии у прикованного к скале Прометея, в наказание за принесенный им человеку огонь, орел днем пожирал печень, которая восстанавливалась за ночь.}, и его вся жизнь есть не иное что, как бесконечная борьба с этим вороном, которого отогнать мешают ему его цепи, связывающие ему руки. Но мы понимаем друг друга везде и во всякое время. Блудов -- также товарищ {Блудов -- также товарищ -- Дмитрий Николаевич Блудов (1785--1864), граф, литератор, учредитель и деятельный член "Арзамасского братства", племянник Г. Р. Державина; составитель "Донесения следственной комиссии" по делу декабристов, товарищ министра народного просвещения (1826--1828), министр внутренних дел (1832--1839), президент Академии наук (1855--1864), председатель Государственного совета (1862--1864).}, прежний знакомец молодости, сбереженный посреди света и еще усовершенствованный. Без надежды найти в семействе своем счастье, он нашел его, и самое верное, и стоит его, и умеет им наслаждаться -- прекрасное и дивное явление посреди Петербурга, счастливая, цветущая оазис посреди африканской степи. А я, чтобы попасть в эту оазис, отбился от своего каравана! Нет, не отбился! он у меня в виду -- а этого и довольно в самой пустыне! -- Я назвал вам двух лучших своих здешних товарищей -- третьего, Батюшкова, здесь нет; я его не видал, он запропастился в деревне. Нового не написал он почти ничего. Есть одна прекрасная повесть: Домосед и Странствователь {Есть одна прекрасная повесть: Домосед и Странствователь...-- Произведение К.Н. Батюшкова "Странствователь и Домосед" написано в январе-феврале 1815 г., опубликовано в "Амфионе", 1815, No 6. С. 75--91.}, писанная слогом прелестным, хотя немного длинная. Пришлю, когда будет у меня список.-- Виноват, четвертый в этой семье избранных есть Кавелин {...четвертый в этой семье избранных есть Кавелин...-- Дмитрий Александрович Кавелин (1778--1851), воспитанник Московского университетского благородного пансиона. В 1814 году занимал должность директора Главного педагогического института и Благородного при нем Пансиона. Жуковский ввел Кавелина в "Арзамас", где он получил прозвание "Пустынник". В 1812--1816 гг. занимал должность директора Медицинского департамента; в Медицинской типографии, находившейся под началом Кавелина, в 1815--1816 гг. печатается первое издание стихотворений Жуковского.} -- редкая чистота души! Он поехал в вашу сторону и вам должно его узнать. С ним можете говорить обо мне все, и он верно все поймет в настоящем смысле. Я знаю черты его прекрасные. Дашков -- благородный и умный {...Дашков -- благородный и умный...-- Дмитрий Васильевич Дашков (1784--1839), литератор, воспитанник Московского университетского пансиона, активный член "Арзамаса", с 1826 года -- товарищ министра внутренних дел, с 1839 -- председатель Департамента законов. И. И. Дмитриев поручил ему издать "Певца во стане русских воинов" Жуковского, к которому Дашков написал предисловие.} и чрезвычайно знающий человек -- с ним у меня самая короткая связь, похожая даже на дружбу.
   Вот люди, с которыми здесь не пусто, а весело и легко. Впрочем, я не заметил, чтобы мне здесь и с прочими тяжело было. Выключая минут (очень редких) застенчивой принужденности (происходящей точно от желудка), мне ни с кем не скучно. Без всякого усилия над собою приношу в общество самую беззаботную доверчивость и уверен, что мне (которому нечего от людей ожидать слишком для меня важного, которому они не дадут ничего драгоценного, и у которого им совершенно отнять нечего) доверчивость во вред не послужит. Прочие, самые интересные знакомства: Уваров, с которым моя связь еще не имеет для меня самого надлежащей определенности {...Уваров, с которым моя связь еще не имеет для меня самого надлежащей определенности -- Сергей Семенович Уваров (1786--1855), граф, был членом "Арзамаса", носил имя "Старушка", государственный деятель, министр народного просвещения (1833--1849).}; Крылов, тонкий человек под видом простодушного медведя {...Крылов, тонкий человек под видом простодушного медведя...-- Иван Андреевич Крылов (1768--1844), баснописец, журналист, драматург.}; Оленин, маленький человечек {...Оленин, маленький человечек... [после этих слов две строки зачеркнуты] -- Алексей Николаевич Оленин (1763--1843), директор Публичной библиотеки, президент Академии художеств, историк, археолог, историк. Дом Оленина был местом встреч петербургской дворянской интеллигенции.}, у него я бываю часто; жена его любезная и ласковая и довольно умная женщина, дом его есть место собрания авторов, которых он хочет быть диктатором -- в этом доме бывал и Батюшков, которого место занял теперь я; здесь бранят Шишкова {...здесь бранят Шишкова...-- Александр Семенович Шишков (1754--1841), адмирал, министр народного просвещения, президент российской академии, писатель.}, и если не бранят Карамзина, то по крайне мере спорят с теми, кто его хвалит; (NB. Оленин взялся рисовать виньеты для издания моих сочинений: для 1-го тома Мемнон, для второго, где баллады: древний трубадур, а для третьего фантазия {...Оленин взялся <...> для 1-го тома Мемнон...-- Мемнон -- сын богини утренней зари Эос (греч. миф.).}). Самые же приятные мои знакомства между знати: князь Александр Николаевич Салтыков, необыкновенного ума и весьма благородного характера человек -- у него я был три раза, но ни разу его не застал дома, а познакомился с ним у Уварова и постараюсь поддержать это приятное знакомство; -- Софья Петровна Свечина, жена Николая Сергеевича Свечина {...Софья Петровна Свечина, жена Николая Сергеевича Свечина...-- Софья Петровна Свечина (урожд. Соймонова, 1782--1857), писательница, хозяйка католического салона в Париже.}, чрезвычайно милая женщина, лет тридцати пяти, немного похожая на Карамзину {...немного похожая на Карамзину...-- Екатерина Андреевна Карамзина (1780--1851), вторая жена Н.М. Карамзина, сестра П. А. Вяземского, хозяйка литературного салона, собиравшего лучшую интеллигенцию петербургского общества 1820--1840-х годов.}. У нее я был один раз и как будто бы век были мы знакомы. Она теперь на даче, куда звала и меня, и я скоро туда отправлюсь. Все лето проведу на трех дачах; сначала к Блудову, у которого проживу конец июня и половину июля; потом к Екатерине Федоровне Муравьевой {...потом к Екатерине Федоровне Муравьевой...-- Е. Ф. Муравьева (урожд. баронесса Колокольцева, 1771--1848), жена M. H. Муравьева, мать декабристов Никиты и Александра Михайловичей Муравьевых.}, а потом к Уварову. Обедал я один раз у графа Строгонова -- жена его очень любезна и умна, он же показался мне сух; от спеси, как я подумал, от застенчивости, как говорят другие -- общее же мнение хороших людей об нем есть то, что он имеет самый благородный характер. Два раза обедал я у канцлера, который очень хотел меня узнать и очень обласкал. У своего хозяина, князя Александра Николаевича Голицына, которого здесь зовут le petit favori***, бываю по воскресеньям у обедни -- у него прекрасная домовая церковь.
   В заключение опишу самое интересное: мой визит Кутузовой {...мой визит к Кутузовой...-- Екатерина Ильинична Кутузова (урожд. Бибикова), жена М.И. Кутузова-Голенищева, светлейшего князя Смоленского.} и представление Государыне. Кутузова, узнавши о моем приезде, требовала, чтобы меня к ней привезли.-- Я по обыкновенной своей дикости, давши ей слово быть к ней, не бывал; она было и рассердилась -- это заставило меня, скомкав кой-как свою застенчивость, к ней ехать; приезжаю ввечеру, гостей пропасть, кое-как рекомендуюсь и дело в шляпе. Вдруг подводит она ко мне своего маленького внука Опочинина {Вдруг подводит она ко мне своего маленького внука Опочинина...-- Опочинин Константин Федорович (1808--1848), внук М. И. Кутузова, полковник, флигель-адъютант.} -- который, слышав, что я к ним буду, струсил и спрятался (вообразив, что всякий поэт по крайней мере крокодил), но увидя меня в образе человека, ободрился.-- Его заставили читать мне Светлану {Его заставили читать мне Светлану...-- Баллада Жуковского "Светлана" (написана 1808--1812 гг.; опубликована в "Вестнике Европы" 1813, No 1 и 2).}, он сперва упирался, потом зачитал и наконец уж и унять его было нельзя. Признаюсь, в семье вождя победителей мне было приятно себя увидеть. Кутузова (которая отправилась теперь в чужие края) дала мне свой альбом с тем, чтобы я написал в нем первый и те строфы из Нового певца, в которых говорю о Кутузове! -- "Да нельзя ли что-нибудь и экспромтом?" -- сказала она и начала с смешной размашкою декламировать мои стихи:
   
   Можно ль в жизни молодой
   Сердце мучить ложной тенью.
   
   Мне было это приятно. А признаюсь, сцена эта стоила немного кисти Гогартовой {...сцена эта стоила немного кисти Гогартовой -- Вильям Гогарт (Hogarth William, 1697--1764), знаменитый английский рисовальщик, гравер и живописец, автор сатирических рисунков о жизни английского общества XVIII века.}. Я написал ей:
   
   Я счастлив был неизъяснимо!
   Семью вождя великого я зрел,
   И то, что я смиренной лирой пел
   В честь памяти его боготворимой,
   Теперь вдове его дерзаю посвятить!
   Дерзаю гордое в душе питать желанье:
   С воспоминанием о нем соединить
   И обо мне воспоминанье!1
   
   1 Я счастлив был неизъяснимо! <...> И обо мне воспоминанье! -- Стихотворение В. А. Жуковского "В альбомкн. Е.И. Голенищевой-Кутузовой(1815).
   
   Ее дочери очень милы; особенно Анна Михайловна Хитрово, которая еще тем милее {...Анна Михайловна Хитрова, которая еще тем милее...-- Анна Михайловна Хитрово (урожд. Кутузова), дочь М. И. Голенищева-Кутузова, замужем за генерал-майором Николаем Захаровичем Хитрово.}, что мои баллады читает с удивительным, как говорят, совершенством. У них видел и княгиню Голицыну, бывшую Всеволожскую {У них видел и княгиню Голицыну, бывшую Всеволожскую...-- Анна Сергеевна Голицына (урожд. Всеволожская, 1774--1838), княгиня, жена князя H.А. Голицына, адъютанта великого князя Константина Павловича.}, на которую смотрел с удовольствием, потому что она, как мне показалось в первую минуту, очень похожа на нашу Марью Алексеевну.
   Теперь о свидании с Императрицею {Теперь о свидании с Императрицею -- Мария Федоровна (урожд. принцесса Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, 1759--1828), жена великого князя Павла Петрович с 1776 года, российская императрица с 1796 года.}. Уваров, на другой день моего приезда, написал к ней, что я в Петербурге, и получил приказ представить меня в следующее воскресенье. Была пятница; мундира у меня не было; кое-как накопил от добрых приятелей мундирную пару, и мы с Уваровым отправились в воскресенье во втором часу во дворец. Дожидались довольно долго, потому что были после обедни парадные аудиенции, а меня велено было представить ей в ее кабинете. Из большой залы, в которой мы стояли, двери прямо в этот кабинет. Вдруг они отворились -- являются великие князья и проходят мимо нас на свою половину; потом опять возвращаются и идут к Императрице и вслед за этим нас приглашают. Тут вы воображаете, что я струсил и что сердце у меня заколыхалось -- ни мало! Желудок мой был в исправности, следовательно, и душа в порядке! Проходим в маленькую горницу; -- Уваров шел впереди -- входим в другую; перед дверьми ширмы -- вдруг из-за ширм говорит Уварову женский голос Bonjour, monsieur Ouvaroff****; -- это какая-нибудь придворная дама, думаю я -- иду; передо мной Императрица. За нею, гораздо поодаль, у дверей великие князья. Разумеется, началось приветствием. Я хотел было сказать: не умею изъяснить Вашему Вел<ичеству> своей благодарности за Ваши милости,-- но исполнил это на деле, а не на словах, потому что неумел ничего сказать, а отделался поклонами. Сначала было довольно трудно говорить -- потому что Государыня говорила по-русски не очень внятно и скоро, и я не все понимал. Уваров это заметил и сказал два слова по-французски; это заставило ее отвечать по-французски же, и разговор пошел очень живо -- о войне, о ее беспокойствах прошедших и о прошедших великих радостях; в этом разговоре было для меня много трогательного -- мать говорила о сыне и с чувством; несколько раз навертывались у ней на глазах слезы. Разговор продолжался около часу. Наконец мы откланялись. "Мы еще с вами увидимся",-- сказала она мне очень ласково. Вслед за нами вышли и великие князья. Уваров подошел к Николаю Павловичу {Уваров подошел к Николаю Павловичу...-- Николай Павлович (1796--1855), великий князь, российский император Николай I с 1825 года.} и просил позволения меня ему представить. И мы пошли на половину великих князей. Вошедши в прихожую залу, стал говорить одному камер-лакею, чтобы об нас доложить, но В<еликий> К<нязь> Николай Павлович сам отворил дверь и закричал нам: "Пожалуйте сюда поскорее!" И они поговорили со мной с полчаса -- дело шло о том удовольствии, какое сделало им позволение Императора ехать в армию. Оба красавцы, но Михаил Павл<ович> {Оба красавцы, но Михаил Павл<ович>...-- Михаил Павлович (1798--1849), великий князь, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий гвардейским и гренадерским корпусами, младший брат Николая I.}, не имея той правильности в чертах, какую имеет его брат, приятнее и живее. Великой княгини я не видал -- она была нездорова. Теперь Государыня в Павловском. Вероятно, что и мне там быть доведется. Я слышал после, что она очень благосклонно обо мне говорила.
   Из всего этого вы можете заключить, что я до сих пор живу весьма рассеянно -- не бойтесь однако! Эта именно рассеянность более и более привязывает меня к уединению и занятой жизни! Чувствую тягость ее и пустоту и скоро опять засяду в своем углу с подругой-тишиной. Все это хорошо мимоходом; но Боже оборони от очарования. Это -- питье Цирцеи, обращающее в свиней Улиссовых товарищей! Надеюсь не хлебнуть из опасной чаши. Что же касается до обольстительного внимания, которое оказывают поэту, то в этом случае надобно, для прохлаждения самолюбия, читать почаще Геллертову басню о зеленом осле {... читать почаще Геллертову басню о зеленом осле -- Христиан Фюрхтеготт Геллерт (Geliert Christian Furchtegott, 1715--1769), немецкий поэт эпохи Просвещения, баснописец и романист, автор басен и сказок.}. В большом свете поэт, заморская обезьяна, Ventriloque***** и тому подобные редкости стоят на одной доске -- для каждой из них одинакое, равнопродолжительное и равнонепостоянное внимание. Мое дело жить и писать
   
   Для муз, для наслажденья,
   Для сердца верного друзей!1
   1 Для муз, для наслажденья, / Для сердца, верного друзей! -- Стихи 87--88 из Послания Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину" (1814).
   
   Сейчас явился ко мне Ал<ександр>) Павл<ович> Протасов с объявлением, что дело о конкурсе решено, что здешний конкурс уничтожен, а Белевский оставлен. Это дело решено было еще прежде, нежели я писал первое мое письмо к вам. Но Огарев по беспечности {Но Огарев по беспечности не уведомил...-- Н. И Огарев, сенатор.} не уведомил об нем Тургенева. Я буду просить, чтобы в доверешении, если какое только нужно, не было остановки.
   Простите. Детей целую. Володьковским друзьям прошу обо мне вспомнить. Азбукину ни слова за то, что он мне ни слова. Наталье Андреевне благодарность за дружеское письмо и уходрание за некоторые мрачности, в нем заключающиеся. Всем Белевским поклон. Где Свечин?
   Voyez donc l'influence de l'air de Pétersbourgh!****** Перечитывая мое письмо, я замарал то, что написал об Оленине -- это была злая фраза! Надобно быть осторожнее {Далее в копии (л. 10--10 об.--11) следует текст, отмеченный карандашом: "Не стоит печатать".}.
   Я не сказал вам о весьма важном: с Тетушкою я расстался как нельзя лучше, и она пишет ко мне очень ласково. Теперь я не могу ее обвинять, а за многое ей благодарен. Маша мне сказывала, что никогда она так много и хорошо не говорила с нею обо мне, как в то время, когда ей надоедал Красовский -- это неизъяснимо! С Воейковым я ни о чем ни слова, хотя он и дает мне чувствовать мою несправедливость в своих письмах, но на это он от меня ответа иметь не будет.-- У меня есть мое сокровище: Машино мнение! Она все знает так, как оно есть -- что нужды до тех, которые могут толковать криво и косо и которых толки никакого влияния на судьбу мою иметь не могут.
   Чтобы не описывать два раза одного и того же, начало моих здешних похождений опишу к Плещеевым и от них вы получите это письмо. Теперь, право, не хочется ни об чем этом говорить. Простите. Это письмо и для Мишенского и для двух Володьковских моих друзей. Детенков обнимаю. Ваньке скоро пришлю свой портрет, который давно заказан в Дерпте, но еще по сю пору мне не доставлен. На всякий случай, чтобы была отделана для меня комната и в ней шкафы для моих книг, простые, но крепкие и недосягаемые для мышей, и в эти шкафы да перенесутся и поставятся книги мои, так чтобы я мог их обрести в порядке при своем приезде. Эту заботу возлагаю на моих трех сестер. Что ни говори судьба, а еще весело подумать, что у меня есть прекрасный уголок на моей родине.
   Шиллера, о котором докладывал я милости вашей, у меня нет и я его от вас не получал. Прошу прислать. Документы, здесь приложенные, возвратить мне неотменно. Вы очень меня огорчите, если этой просьбы не исполните. До тех пор и портрет к вам не поедет -- а портрет прекрасный.
   В наказание за глупое ваше сожаление, что вы не написали мне ничего в альбом на память, посылаю вам десять белых листков, которые все должны быть исписаны. Можете уделить из них часть сестрам и Елене Ивановне.
   Вместо десяти бумажек, посылаю одну, которая (да будет) меркою -- по этой мерке выкройте, сколько хотите. Документы возвратить на следующей же почте.
   
   Перевод
   * Тоска по родине (нем.).
   ** Это договор, который касается наших ожиданий. Вы хотите быть богатым? Вы полагаете, что это единственный предмет, который заслуживает полного самопожертвования? Хорошо, вы станете богатым! Скольким другим людям это не удалось достичь, хотя использована сила, долготерпение, прилежание, внимание, анализ статей расходов и приходов. Однако нужно распрощаться со всеми прелестями досуга, которые свойственны спокойной душе, свободолюбивому духу, и свободному от подозрений. Если вы сохраните свою цельность, вам удастся отринуть от себя грязь и всеобщее бесчестие... Нужно закрыть ваш духовный мир и ваше сердце для муз, научиться прятать свое очарование от пороков мира, иначе говоря, от домашнего хозяйства. Одним словом, вы должны больше думать о том, как расширить свои мысли, усовершенствовать свой вкус и достичь утонченности своих чувств: вы осуждены на то, чтобы следовать нарушенному внутреннему миру, не обращая внимания ни направо, ни налево -- Однако (говорите вы), я не буду более следовать таким обстоятельствам жизни я чувствую, что у меня слишком возвышенная душа".-- "Хорошо, откажитесь от этого -- но тогда не мучайтесь от того, что вы не стали еще богатым" -- "А какую компенсацию получу я за свой труд?" -- "Компенсацию! Возвышенная душа, свободная от внутренних треволнений, страхов, пошлой вульгарности, способная стать родной другим людям и деяниям самого Создателя, возвышенный ум, богатый в своих проявлениях, цветущий, полный многих возможностей, склонный к веселью и глубокому размышлению; неиссякаемый источник идей, глубоких мыслей, в которых таится чувство вашего достоинства и вашей возвышенной интеллигентности? Праведное небо! О чем же вы еще сожалеете?" (франц.).
   *** маленький любимец (франц.).
   **** Здравствуйте, мсье Уваров (франц.).
   ***** чревовещатель (франц.).
   ****** Видите влияние воздуха Петербурга? (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 6--7 с об.; 10--10 об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 9--17.
   Печатается по копии.
   

43. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

26 июня 1815 Долбино

   Вообразите, что третьего дня, сидя перед столиком против нашей Анеты, я с грустным и твердым чувством говорила ей ваши милые стихи:
   
   Подале от толпы судей!
   Пока мы не смешались с ней --
   Свобода друг нам благодатный! 1 и пр.
   1 Подале от толпы судей / Свобода друг нам благодатный! -- Стихи 81--83 из послания Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину. III" (1814) (ПСС2. Т. 1. С. 348).
   
   Они сжимали сердце и справедливостью своей и противоречием! Чем больше писаны они душою, тем тяжелее тому, кто против воли должен быть там, где гремит хвала, гул шумный и невнятный {...где гремит хвала, гул шумный и невнятный -- Там же, стих 80. Ср. у Жуковского: "<...> где гремит / Хвала -- гул шумный и невнятный" (ПСС2. Т. 1. С. 348).}.-- Мне досадно было на необходимость менять счастие на мнение,-- истинные блага -- на какой-то мишурный блеск, даже и не ослепляющий! Меня пугала эта необходимость с вашею беспечностию, с доверчивостью милого характера, готового se laisser aller à tout ce qui est présenté sous l'aspect du bien et du bonheur*. Мне казалось, слышу людей, заглушающих собственную душу, чтобы скитаться по свету без всякого хорошего чувства и потому без счастья, людей однако ж способных вас понимать, любить -- в несколько голосов говоривших: devenez cochon, mon ami!** -- и вдруг, ваши милые письма. Те же стихи, повторенные тем же сердцем! -- Та же вечность души, тот же пламень Весты, та же возвышенность, которая не позволяет сойти до вас ничему дурному, ничему пустому и ложному! -- Друг милый! полно оглядываться, чтобы читать в глазах людей, нравится ли им, или не нравится то, что мы делаем! Будем довольны внутренним чувством добра, чувством счастливой совести и полным сердцем, которого огонь довольно чист, чтобы заменить нам свет рассудка. Zurück aus der Welt, in den Schön der Freundschaft***. Отделывайтесь скорее со всем вас связывающим скучным,-- поклон блестящим обманам! Я боялась эгоизму в таком совете, но где бы вы ни были, с вами слишком много связано моего, чтобы возможно было без собственного счастия, знать вас спокойных и довольных! -- И так этот страх пустой! Ваши сестры, ваши ребятишки всем сердцем ваши, будут вас ждать с восторгом, будут каждую радостную мысль украшать надеждою будущего вместе, будут готовить ваши комнаты, устанавливать книги, в праздничные дни собираться в вашу горницу, чтобы бесценное ожидание наверное сделало из дел праздник.-- Благодарствуйте, милый брат! Как же не всем сердцем говорить Слава Богу! за жизнь, в которую вы столько даете хорошего! -- Печи у меня теперь переделаны и будут греть; полы и окна к осени будут новые, крепкие; шкафы книжные не только не досягаемые для мышей, но, пожалуй, и для меня самой, буду глядеть на них с благоговением, и книги -- воровать только по ночам. Не хотите ли Tudor Halle?**** {Не хотите ли Tudor Halle? -- Tudor -- архитектурный стиль позднего английского средневековья (эпохи Тюдоров), характеризующийся четырехугольной аркой, низкими окнами с эркерами, лепными украшениями с растительным орнаментом; стиль получил распространение и в более поздние века.} -- прострите руку, я смотрю на вас и жду мановения. Теперь однако venons au plus pressé*****, посылаю, что есть, жаль очень, что нельзя больше! в таких случаях чувствуешь, как глупо не уметь le saurisseur******, благодарствуйте, брат милый, за позволение прислать что-нибудь на печатание ваших сочинений. Это употребление дает какую-то важность деньгам.-- Мне бы должно было сказать спасибо Императрице за прелестный день, который она могла бы взять себе, но так хочется над ней немножко посмеяться, что даже совестно перед вами.-- Жаль, что ваша сестра дура! Нам можно было бы напечатать 2 тысячи 400 экземпляров без всяких хлопот, если бы я хоть мало была порасчетливей! Что ж делать! вот урок лучше и тверже всех проповедей! Только 15 рублей дешево, голубчик! tout au moins 25*******.-- Спросите хоть у Тургенева. Ах, Жуковский! Поцелуйте вашего Тургенева, когда вы будете с ним одни. Я об нем слышала такую милую черту, которая стоит вашей ласки. Ваше описание всех ваших теперешних друзей и грустно, и весело. О Тургеневе жалеть не смею, друг Жуковского должен уметь быть выше участи и обстоятельств. Ему много счастия на свете, хотя бы весь прочий свет на него ополчился.-- Блудов со своею Оазис {Блудов со своею Оазис...-- См. примечание к письму 42.} записан и в мой приход счастия; прелестная химера исполненная! -- Спасибо им и прочим, с которыми вам хорошо! -- Иногда хотелось бы переселить все, что есть прекрасного здесь, в ваш круг, но чаще веселюсь уверением, что ваша душа умеет оживить и украсить пустыню. Можно и посреди болота сделать Аркадию, разумеется, не из бекасов. À propos, вы у Муравьевой верно увидите Батюшкова!! {...вы у Муравьевой верно увидите Батюшкова!! -- Батюшков был племянником Е. Ф. Муравьевой.} et à propos n'était pas à propos de bécasse, mais à propos d'Arcadie! -- à propos de ce joli propos, qu'il a tenu dans sa lettre charmante: que faut-il à une abeille? Un repos, et des fleurs!******** Пришлите домоседа! {Приищите домоседа! Я бы Губарева с удовольствием послала в странствователи...-- Речь идет о произведении К.Н. Батюшкова "Странствователь и домосед" (1815). Губарев -- см. примечание к письму 28.} -- Я бы Губарева с удовольствием послала в странствователи, чтобы переписать все, что вы там вараксаете {...что вы там вараксаете...-- Вараксаете -- устар., варакать или варксать -- "писать или делать что кой-как, дурно, без уменья, как попало" (Даль. Т. I. С. 164).}, но он меня не послушается. Пришлите, если можно: sur l'avantage de mourir jeune*********, Уварова.-- А особливо пришлите печатное послание {А особливо приищите печатное послание...-- В январе 1815 года печатное послание "Императору Александру" было выпущено отдельной книжкой с виньеткой, гравированной Н. И. Уткиным.}; -- в Москве уже нету, уверяют меня: видите ли, Жуковский, какова я приступальщица? Только, чур, не сердиться.
   Надобно вам сказать что-нибудь об себе,-- о своих приключениях, которые все хотя не в знатностях и величиях обретаются, но ежели бы достало времени, можно бы раззолотить всеми возможными сияниями. Ведь говорят же изумрудные луга, жемчужные капли и прочие конфекты! А мне бы это великолепие было и кстати потому, что хотелось описать вам, как поживают наши Азбукины; как они закладывали новый дом; как я на всех надела венки из васильков и гирлянды, как подкладывала цветы даже под ноги попу и всему его причету, как впустила сверчков, чтобы они кричали в углу, и пр. и пр. и пр. Но Иван Ники<форович> неумолимым своим голосом кричит: Пора на почту, а жена его и Архиерей приступают к вам с поклонами.-- После вашего первого письма я была у Плещеевых! Хотелось видеть, как Государыня вам обрадовалась, ибо как ни говори, и все это весело и сердцу и гордости. Там вашего письма не нашла; Нина сидит в постели с больной ногою {... Нина сидит в постели с больной ногою...-- Нина -- Анна Ивановна Плещеева.}, но не только без опасности, даже без боли теперь, а из предосторожности; чистит грибы, щипет розы, и пр. и пр. Милый Негр сердит на вас {Милый Негр сердит на вас...-- "Негром" за темный цвет лица называли А. А. Плещеева.}, как я не думала, чтобы он умел сердиться, ворчит и дуется,-- но со всем тем мил так, что я бы теперь всей душою его полюбила, если бы уже прежде не любила его всею душою.-- Эоловой Арфы делать не хочет {Эоловой Арфы делать не хочет...-- иными словами: не хочет писать музыку на слова баллады Жуковского "Эолова Арфа".}: без него не могу, не достанет сердца,-- говорит он. Сделал увертюр и entrакты Philoctéta*********, потому что вы будете его переводить {Сделал увертюр и entrакты Philoctéta, потому что вы будете его переводить -- Жуковский перевел начало трагедии Софокла "Филоктет" в 1811 г., воспользовавшись французским переводом Ж. Ф. Лагарпа (Жуковский и русская культура. Л., 1987. С. 273--278).}. Музыка прелестная! Второй антракт необыкновенно хорош, и четвертый, который должен играть после пиесы и выражает возврат на родину. Есть какой-то Air**********, постоянно повторяемый, который кажется национальною песнию Отечества Филоктета и который точно дает какой-то Heimweh*********** обо всем, что любит. Когда-то вы услышите это, дружок! -- С Плещеевым больше нежели с кем-нибудь весело было говорить об вас; он любит, как любить должно! -- Это слово прямо привело меня к нашей Баронессе {Это слово прямо привело меня к нашей Баронессе -- к М. А. Черкасовой.}. Ежели мы желаем увидеться для того, чтобы видеть друг друга, то столько же и для того, чтобы любить вас вместе, друг при друге.-- Что это за милая, прелестная душа! Теперь ей немного получше; она в Володькове и уже привыкла к прежней жизни. У них было грустное приключение, которое рассказываю вам на ухо. Петруша выпросил у Барона позволение служить {Петруша выпросил у Барона позволения служить...-- Речь идет о Петре Ивановиче Черкасове (1796--1867), сыне И. П. и М. А. Черкасовых, володьковских помещиков, будущем декабристе.}, написал dans la joie de son coeur************ об этом к сестре и, завертевшись от радости, адресовал письмо вместо Калуги в Белев.-- Это письмо 18-летнего мальчика, счастливого эполетами и шитьем на воротнике, наполнено довольно плоскими шутками и выражениями прекрасного <1 нрзб.>, у которого он так охотно перенимает; -- оно смешно, но просто и мило -- попалось по несчастью в руки Барона; и вообразите, что не только недели на четыре было сердца и гнева беспрестанного, но он едва совсем не отступился от сына и не выгнал его навек из дому! -- вы можете понять, сколько это сделало грусти нашим друзьям.-- Теперь ждем Петрушу сюда, и опять боимся. Ужасный характер! Я бы не хотела жить на свете с таким сухим сердцем.-- Баронесса пьет кумыс, ходит сама с палочкой по горницам и всякий день непременно молится об вас, тогда же когда молится об своих детях. Со мною она то же, что с Леночкой, и я счастлива неизъяснимо, что могу быть третьей в этом прелестном союзе, которого не разорвет и смерть.-- Жуковской, много прекрасного на свете, если беречь душу! Хвала жизнедавцу Зевесу! {Хвала жизнедавцу Зевесу! -- Заключительный стих "Теона и Эсхина" (1814) В. А. Жуковского.} -- Но, милый брат, вас пускай ведет он радостно, к цели. Я слишком верю Его любви, чтобы не ждать для вас счастия. От этого не откажусь, пока буду жить, и верить добру, и любить.-- Между тем, прощайте. Христос с вами! Дети вас обнимают. Ванюша просит портрету и рано и поздно, а у меня его нет как нет. Сию минуту приехал мой Сашка из Москвы на ваканцию {Сию минуту приехал мой Сашка из Москвы на вакации -- Сашка -- Петерсен Александр Петрович, см. примечание к письму 14.}. Иду к нему навстречу {Далее следует приписка А. П. Петерсена: "Я сию минуту возвратился, мой Почтенный Василий Андреевич, рад, что могу сказать вам, что люблю вас и вам благодарен всею душою. А. П."}.
   
   Перевод
   * позволить себе идти до конца, что касается добра и счастия (франц.).
   ** станьте свиньей, мой друг! (франц.).
   *** Назад из мира в прекрасную дружбу (нем.).
   **** Тюдор-холл (англ.).
   ***** поторопимся (франц.).
   ****** творить (франц.).
   ******* по крайней мере (франц.).
   ******** кстати, не о бекасах, а кстати об Аркадии, кстати по поводу этого милого кстати, которое содержалось в его очаровательном письме. Что надо пчеле? Отдых и цветы (франц.).
   ********* преимущество умереть молодым (франц.).
   ********** антракты Филоктета (франц.).
   ********** ария (франц.).
   ************ тоска по родине (нем.).
   ************* в сердечной радости (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 16, л. 19--20 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 30.
   Печатается по автографу.
   

44. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

10 июля. Долбино. 18151

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о портрете Жуковского кисти О. Кипренского (1815), присланного Авдотье Петровне.
   
   Ванюша заплакал от радости, получа ваш милый портрет, да признаюсь, поплакала над ним и я. Сначала от радости, а потом и не от радости. Когда же эта милая рожица будет выражать счастие! С тех пор, как я его получила, мне очень грустно и от этого сходства, от задумчивого этого взгляду, и от этой доброй, выражающей всю прелестную душу вашу, но несносно горестной улыбки,-- и от вашего письма.-- Милый друг! когда ж глупые мысли перестанут гнездиться в душе вашей? Я очень вижу, каким манером завел их туда Владимир {Я очень вижу, каким манером завел их туда Владимир...-- См. примечание 4 к письму 42.}, со всеми своими дурацкими предсказаниями; как все окружающее вас усиливает их то надеждами, то обманами, и как вы по свойственной нам общей рассудительности, принимаете все за предчувствия и за пророчества. Помните, как вы писали послание к Царю? {Помните, как вы писали послание к Царю?-- Послание к Царю -- "Императору Александру" (1814).} Как уверены были, что не удастся его кончить? Помните ли Эльвину и Эдвина! {Помните ли Эльвину и Эдвина? -- "Эльвина и Эдвин" -- баллада Жуковского, перевод из Маллета, написанная 1814 г. в Долбине.} Каким она вас страхом поразила? вас как изобретателя, а меня за вами. Как мы не смели сообщить друг другу своей боязни, и как долго уже спустя посмеялись над тем страхом, который из доброй воли насочинили себе сами? Помните ли Валленштейна? {Помните ли Валленштейна? -- Речь идет о драматической поэме Ф. Шиллера "Валленштейн" (1799).} -- Помните Шиллерову Историю 30-летней войны, и как суд неба, произнесенный над Густавом Адольфом, поразил вас? {Помните Шиллерову историю 30-летней войны, и как суд неба, произнесенный над Густавом Адольфом, поразил вас? -- Имеется в виду произведение Ф. Шиллера "История Тридцатилетней войны" (1790--1793). Густав Адольф -- шведский король и полководец (1594--1632).} -- Милый друг, сколько раз мы делали себе химеры счастия и несчастия; сколько раз плакали и радовались над мечтами нашего воображения, а счастие и несчастие и будущее со своими мечтами приходили, совсем не спрашиваясь с нашими ожиданиями, и заменили их новыми горестями и новыми бреднями. Вам много еще осталось в жизни. Владимир не один должен оставить след этой милой жизни. И слишком много хорошо связано на свете только с тою мыслью, что вы дышите, что вы глядите на этот свет, чтобы страх противного не был en quelque sorte une injure à la Providence. Ne pouvons-nous donc pas marcher en paix sous la garde de son amour, et notre inquiète tristesse ne doit-elle pas l'offenser? Comme toute défiance blesse et offense le coeur d'un ami!
   Mais je ne sais pouquoi je vous dit tout cela, -- peut-être, n'en avez-vous que faire; je crois que je le dis pour moi. Monsieur le Poète a la bonté de créer de vilains monstres qui n'existeront jamais, qui ne prennent une forme quelconque que pour paraître aux yeux des honnêtes gens, il les pare de vraisemblance, et moi, j'ai la sottise de m'effrayer, de mettre à côté de vos illusions, d'autres tristes illusions, que toutes ensemble ne sont bonnes qu'à embellir des ballades, et puis de pleurer, et de me désoler*. Чтобы сделать что-нибудь хорошего в жизни, говорите вы. Ваша жизнь прекрасна, милый друг, и тогда даже, когда вы зеваете: Владимир может быть нужен для потомства, но не для украшения вашей жизни. Жить для добра, любить его при каждом дыхании, и в горести, и в счастии, жертвовать для него всем и беспрестанно иметь сердце, полное прелестною этою любовью,-- милый друг, такая жизнь хороша и без славы и вся может почесться добрым делом.-- Владимир, прочие ваши будущие поэмы, послания, оды и прочее, все в моих глазах не цель вашей прелестной жизни, а занятия так, как чулок, картинка, соната наполняют несколько часов жизни Машиной, а не составляют жизни ее. Труд утешитель, конечно! -- но потому, что им вы можете сообщать другим прекрасную душу свою, потому что она видна в каждой строчке, что им сохраняется и передается великая мысль, добро -- чувство и что он делает душу, способную к наслаждениям, покою и радости.-- Но без прелести этой милой души ни труд, ни покой, ни занятия не были бы утешением! Жуковский! берегите вашу редкую душу и в ней священный огонь Весты {...берегите вашу редкую душу и в ней священный огонь Весты...-- Веста -- в римской мифологии богиня священного очага городской общины и дома. Ср. у Жуковского: "А ты, мой друг-поэт, / Храни твой дар бесценный; / То Весты огнь священный" ("К Батюшкову", 1812) (ПСС2. Т. 1.С. 194).}, то есть любовь к добру, и останемся о прочем беспечны. Душа доброго друга печется о всём, доверенность к нему беспредельная! -- Милый друг, всякий раз, когда я тронута его любовью, всякий раз я верю вашему счастию. Я верю, что на этой прекрасной рожице будет написано совершенное счастие, так как теперь несравненная душа. Не глядите же, милый, так грустно! Votre bonheur est un article de foi pour moi, et la base de plusieurs autres. L'amour de Dieu est fidèle! Comme la justice!" Вы велите отвечать вам, потолковавши вместе, приехать вам сюда, прилично ли это будет, и пр. Милый, родной брат мой! Ежели вам надобна семья, тихая жизнь, прилично ли будет вам дать счастие нашей семье! -- Думать об этом и толковать кажется мудрено немного! Каждая из нас, не остановившись ни минуты, отдаст охотно всю жизнь свою, за час вашего спокойствия. Ванюша один из детей, который еще чувствовать умеет, говорит, что больше жизни будет беречь портрет ваш, прочие два любят вас, как любят жизнь, не знавши сами.-- О чем же толковать? Не думаю, чтобы вам опять пришел в голову ваш глупый qu'en dira-ton? -- C'est un mot qui n'a pour moi aucune valeur, il n'entre jamais en considération quand il s'agit de plaisir d'un indifférent, bien plus encore quand il s'agit du bonheur pour moi, d'un instant de tranquillité pour vous. Bien ou mal. Conscience intime! Voilà ce qui vaut! Décidez vous-même, où vous voulez vous fixer à demeurer, à Michenskoe ou ici. Annette est maintenant absolument seule et avec cela, elle a pour elle tout l'enchantement de la délicieuse contrée et des souvenirs. Je n'ai pour moi que le bonheur que me donnerait votre présence, mais croyez qu'il sera également grand si vous vous trouvez bien avec elle, et qu'il ne doit pas du tout entrer en balance avec un seul instant de votre mieux. Annette dira certainement la même chose; ainsi, mon cher ami, ne pensez, je vous prie, que le plus ou le moins de plaisir, et de repos que vous trouverez chez nous. Si je n'avais une crainte -- écoutez, Joukovsky, parlez-moi sans détour, et permettez-moi de parler de même: Marie sera-t-elle contente de nos arrangements. Conserve-t-elle des idées qui ne sont dignes ni d'elle, ni de moi, ni de vous? Voulez-vous le lui demander et la prier de décider. Elle a beau faire semblant d'écouter ce qu'on lui dit, elle me connaît, elle sait combien mon coeur est à elle, et à vous. Voulez-vous lui dire de décider entre nous deux? -- Vous pouvez partager si vous voulez, le temps des roses, des fleurs, des délices de la Nature, vous aimerez certainement mieux le passer à Michenskoe**, только побродить до полночи по большой дороге, и пр.-- Где бы однако вы не решились остаться, друзья неизменные, семья сестер окружает вас. Между тем я заказала шкафы: буду готовить клей для альбомчиков, цветные бумажки и пр. и пр. Между тем нарисовала уже два плана Тюдоргаль и пр.--
   Журнал, ежели хотите, можно издавать и отсюда, Кавелин ваш человек, порядочный, приготовить здесь дома несколько книжек, славных и отправить к нему как к Редактору, он печатай и толкуй со всеми мелочами.-- Вчера я провела с ним целый вечер, завтра назначила ему приехать в Мишенское, где увидит его и Анета наша. Разговор у нас был, разумеется, почти один, только мне многое в нем не понравилось, говорить о многом для меня очень важном с такой легкостью! Мы были у Барона, и мне несколько раз было неловко, так же как и доброй нашей Баронессе.-- Кроме важных неловкостей еще одна, которую я вам расскажу, вы, видно, всех нас ему рекомендовали под именем Юшковых.-- Он пересекался уже с сестрою Анною Петровной.-- И услышавши, что я ее сестра, говорил en conséquence****, потом за чаем, обратившись в Рыцаря Круглого Стола, стал шутить с моей Минваной как с меньшей дочерью Барона {...обратившись в Рыцаря Круглого Стола, стал шутить с моей Минваной как с меньшей дочерью барона -- Авдотья Петровна юмористически характеризует поведение Кавелина, сравнив его и свою дочь Машу (Минвану) с героями "Круглого стола Короля Артура". Барон -- И. П. Черкасов, см. примечание к письму 11.}.-- Ему говорят, что это моя дочь: он вытаращил большие глаза на меня и извинялся, что принимал меня за сестру моей сестры и за Юшкову.-- Я рекомендовалась ему и тем и другим, и ещё сверх того и третьим.-- Сказала между прочим, что у меня уже два больших сына, -- и он вдруг обошедшись со мною прежде как с 15-летнею девочкою, переменил тон как бы с 50-ти, и принялся мне припоминать прежнего века людей. Не знавала ли я того-то и того-то? -- Не помню ли ту? и пр.-- Всё это было смешно очень. Я только перед отъездом решилась сказать ему свою фамилию, которую вы с такою скромностью скрывали, и надеюсь, что вы меня за это не включите в число indiscrettов*****.-- Завтра будем больше ещё толковать об издании и о прочем; тут при Бароне, при Павлове мне не хотелось, и еще при нескромной, чудесной легкости Кавелина.-- Желаю, чтобы он больше понравился мне завтра, чтоб он меньше болтал дурным французским языком о своей capacité****** и о друзьях.-- Послушайте, друг, через две недели, то есть к первому августу пришлю еще 2 тысячи, вы можете располагать, как будто они теперь у вас.
   Петруша барон, колонновожатый, уже был у присяги и остается с Муравьевым до окончания курса {Петруша барон, колонновожатый, уже был у присяги и остается с Муравьевым до окончания курса -- В 1815--1816 годах была организована служба колонновожатых под председательством и на иждивении H. H. Муравьева; учащиеся и учащие считались состоявшими на военной службе; программа обучения будущей военной элиты была составлена Михаилом Николаевичем Муравьевым (1796--1866).}. Это очень радует его милую мать.-- Она любит вас по-прежнему, вяжет вам кошелек, и что всего грустнее и трогательнее -- вяжет его, когда одна без мужа.-- "Думаю, -- сказала она вчера, -- что ему этот кошелек будет приятен, хотя он очень уж выпачкан, и я его вязала в самое тяжелое время моей жизни, в те дни, в которые не думала и жить".-- Когда мы вместе, единственный разговор наш, вы, потому что с ними главное чувство сердца должно быть открыто.-- Стихи ваши доставляют нам вместе так же много счастия; -- все здешние относятся с похвалою об них ко мне как признанной обожательнице оных, а Сергей Полонский раздразнил меня недавно {...а Сергей Полонский раздразнил меня недавно...-- Полонские -- белевские знакомые Жуковского и Киреевских.}, уверяя, что он не хотел дать двух рублей серебра за послание и что это дорого: я отправила ему дешевых книг, Кутузова и Хвостова {...я отправила ему дешевых книг, Кутузова и Хвостова...-- Павел Иванович Кутузов (1767--1820), поэт, переводчик Грея и Пиндара, сын адмирала И. Л. Голенищева-Кутузова и родственник М. И. Кутузова, убежденный сторонник А. С. Шишкова. Дмитрий Иванович Хвостов (1757--1835), поэт, переводчик, автор басен, сторонник классицизма, член российской академии (1791).}: не знаю, сколько он наймет поденщиков, чтобы их прочесть.-- У меня есть Странствователь и домосед.-- Прекрасно! Знаете, что ещё у меня есть? -- Портрет Жуковского! и какой портрет! Благодарствуйте, добрый, милый, бесценный брат!
   Вообразите, что Ванюша читает Вотяховского {...Ванюша читает Вотяховского...-- Ефим Дмитриевич Вотяховский, математик, педагог, автор "Курса чистой математики, содержащей арифметику, геометрию и алгебру с прибавлением фортификации" (1786), а также 5-томного "Теоретического и практического курса чистой математики" (1798).} и без больших толкований, понимает дроби? -- видно, головы Математические так же родятся, как и Поэтические! Блажен, кто богами еще до рождения любимый!..
   
   Перевод
   * не был чем-то вроде оскорбления Провидению. Разве мы не можем жить в мире под присмотром Его любви и наше унылое беспокойство не должно Его обижать? Как ранит всякое оскорбление и недоверие сердце друга! (франц.).
   Но я не знаю, почему я вам об этом говорю,-- может быть, потому, что вы не знаете, что вам надо делать; я думаю, все это говорю для себя. Господин Поэт так добр, создавая хитрых чудовищ, которые никогда не будут существовать, которые принимают вид кого-либо, только чтобы появиться на глазах честных людей, он их наряжает в одежды правдоподобия, и я имею глупость испугаться, отбросить в сторону все иллюзии, другие грустные иллюзии, которые все вместе хороши только для того, чтобы украсить баллады, чтобы затем плакать и расстраиваться (франц.).
   ** Ваше счастие -- это для меня дело верности и основа всего прочего. Любовь Бога надежна как справедливость! (франц.).
   *** что об этом скажут? Это слово не имеет для меня никакого значения, оно не принимается во внимание, когда речь идет о желании равнодушного, и еще более, когда речь идет о моем счастье и одном мгновении спокойствия для вас. Хорошо или плохо! Полное доверие! Вот что стоит! Решайте сами, где вы хотите остановиться жить: в Мишенском или здесь. Аннета сейчас абсолютно одна, и поэтому она живет очарованием чудесного края и воспоминаниями. Каким счастием было бы для меня ваше присутствие здесь, и еще большим оно было бы, если вы находились рядом с ней, и совсем не надо было бы волноваться ни на одно мгновение за ваше состояние. Аннета скажет, несомненно, то же самое; так что, мой дорогой друг, прошу вас, думайте более-менее об удовольствии и об отдыхе, который вы найдете у нас. Боюсь ли я? -- послушайте, Жуковский, говорите со мной без обиняков, и позвольте мне говорить так же: будет ли Маша довольна нашим соглашением? Сохранит ли она мысли, которые не будут достойны ни ее, ни меня, ни вас? Хотите вы у нее спросить и просить ее решить? Она напрасно старается делать вид, что слушает, что ей говорят; она меня знает, она знает, как я люблю вас и ее. Хотите ли вы ее попросить выбрать между нами двумя? Вы можете разделить, если хотите, время роз, цветов, прелестей природы, вы, конечно, предпочтете провести его в Мишенском (франц.).
   **** в соответствии (франц.).
   ***** нескромниц (франц.).
   ****** одаренности (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 3--5 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1. No 107, л. 34--36.
   Печатается по автографу.
   

45. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

le 15 Juillet Dolbino 18151

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о визите Кавелина в Володьково к Черкасовым, о чем шла речь и в письме Авдотьи Петровны от 10 июля 1815 г.
   
   Amende honorable à la raison, à la franchise, à la bonne-droiture, à l'amitié, à Cavélinn, enfin! Je ne conèois pas comment j'ai fait pour ne l'avoir pas d'abord aimée de tout mon coeur. Heureusement, les préventions sont chez moi, tout ce qu'il y a de plus facile à détruire. Vous serez étonné que je vous parle de prévention quand c'était vous, qui me parliez de Кавелин, mais que faire! Il faut dire simplement ce qui m'en est arrivé, et non à qui aurait dû arriver. N'oubliez pas que je ne connaissais de Кавелин que cette liaison intime avec W.? {...que cette liaison intime avec W...-- [близкой связи с В.] -- W [В.] -- Речь идет об А. Ф. Воейкове.} Rappelez-vous comme une fois, dans le temps de nos premiers débats, j'ai refusé de faire à la santé de l'ami prôné? Pour porter à celle de Tourguénef Ensuite, il est vrai, vous en avez fait mention dans vos lettres comme d'un homme qui possède une belle âme, une grande pureté de coeur, et enfin, comme du troisième dans l'union des élus, tout cela en me donnant une grande envie de le voir, de le connaître, me laissait pourtant une sorte de défiance, dont la bienveillance habituelle de votre bon coeur, était la cause et l'excuse. Кавелин arrive dans nos contrées! J'en demande des nouvelles à ceux qui ont déjà eu l'avantage de le voir, c'est un homme de cour, dit-on! -- fi! pensais-je, il ne peut aimer Joukovsky! C'est un orgueilleux; -- oh fi! Il ne peut aimer personne! Arrive ensuite une lettre de vous*, полюбите его за меня, пишете вы, он много делал мне добра своею дружбой! Этого слова, Жуковской, довольно было, чтобы забыть все посторонними сказанное, et pour mettre à part toutes les préventions! -- Je veux voir Кавелин, je ne pense à autre chose qu'à le voir!-- je le vois déjà, le voilà: grand, bienfait quoiqu'un peu maigre, l'air sérieux, le nez long et droit, le regard mélancolique, le sourire doux et bienveillant, mais un peu triste et jamais terminé par le rire, en un mot, je me le figure aussi intéressant que son nom est sonore.-- Avec ce beau portait en tête me voilà chez la baronne, nous voilà seules sur son lit, et profitant de l'absence du baron, nous parlons -- de bécasses! -- Quelqu'un arrive! Je m'effraye!.. on entre, je vois à peine! Un homme gros, la face ronde, l'air réjoui, content, gai, le regard serein, le sourire bon, bienveillant mais qui joyeux, mais de belles dents qui se font voir souvent et volontiers! C'est Кавелин. Ah, bon! disais-je! voyons donc son orgueil, son ton de Cour.-- Des manières franches toutes rondes, simples, polies; -- une politesse de coeur, qui semble vouloir vous connaître pour vous aimer d'abord,-- une gaieté sincère, naïve. Mais tout cela est loin de cette duplicité que je craignais si fort! Voyons donc la véritable pierre de touche, la seule pour moi: parlons de Jouk., de l'admiration, de l'amitié, mais quelle légèreté, il semble vouloir effleurer ce sujet! Parlons de Moier la même chose! Je l'aime de coeur et d'âme; comme alors, et de même, il parle avec légèreté de ses espérances de faire de vous deux quelque chose, de l'un un Crésus, de l'autre un bon sujet! Me voilà désappointée, -- un bon sujet!-- c'est alors que je vous écrivis cette lettre, où je me plains, je crois, de ce qu'il n'a parlé nez long, ni les yeux longs.-- Ah! À présent, cher Joukovsky, à présent j'aurai du plaisir à vous parler de lui! Je l'ai vu de plus près, je l'ai vu seul, il pouvait parler de coeur. Et quel coeur! Celui-là est un de ceux qui ornent l'Univers! Je l'ai vu chez lui, avec sa femme qu'il aime, et qu'il rend heureuse, qu'il aime d'amitié vraie, sans compliments, sans fadeur; avec Андрей Александрович Елагин, qui était venu le voir, le ton d'un homme qui sait respecter la vieillesse, et la vertu... Il lui donnait le bras pour l'aider à marcher, n'a pas bougé d'auprès de lui, quoique, certainement il désirait s'entretenir avec nous de choses plus agréables pour lui, et au lieu de cette légèreté que je craignais, j'ai trouvé le ton décent d'un homme qui sait attacher de l'importance à la vie, aux sentiments du coeur, à la vertu. Enfin, Jouk: -- nous avons parlé, de vous! Nous étions seuls, il pouvait parler sans contraintes, et cette amitié vraie, cette sincère admiration, cette simplicité en partageant et en appréciant tous vos sentiments, lui ont gagné mon coeur pour la vie! -- Depuis longtemps je n'ai senti le mien si gros, et si à l'aise! -- Il me donnait de si bonnes espérances! J'aimais à l'entendre, et dieu veuille qu'il puisse réussir! Qu'avons-nous besoin si nous les savons heureuses, et ne serons-nous pas également reconnaissants à la Providence, quand-même ce bonheur obtenu, ne dépendrait pas de nous? -- Mais Joukofsky! la belle alliance que celle de la vertu! Celle-là ne peut manquer son bût! Il m'a parlé de ses projets pour V.-- il espère tout de son coeur; -- s'il aime véritablement Alexandrine, il est corrigé, l'amour ne souffre pas de fausseté! Il éclaire, il purifie, il élève! -- Je trouvais beaucoup de plaisir à le voir espérer, le bonheur pour elle et pour mon autre elle, dont dépend tout le mien! Cet homme est digne de vous aimer, Joukofsky, et d'être aimé de vous! -- Mon dieu, qu'il faudrait peu de choses sur la terre pour être parfaitement bien, repousser seulement tous les mauvais sentiments, les défiances, les injustices, les malveillances, éloigner tout ce qui uniquement cause de la douleur: les défauts; et chaque état alors est un paradis! On aime, le coeur est bon, rempli,-- et le sort, et les circonstances auraient en beau faire, la vie entière serait heureuse en dépit de tout! -- Vous êtes maintenant à Dorpat, cher Joukofsky! -- Oh, comme je crains des nouvelles pour vous! Avec quelles délices je serais venue les voir un seul instant, si vous n'aviez eu la bonté de crier avec la voix sévère du devoir: reste! -- Un mois n'aurait fait aucun tort à mes affaires, et du moins, j'aurais revu cette chère Alexandrine pour laquelle je suis inquiète et tourmentée depuis bien des jours déjà, cette vilaine Marie qui a l'air de vouloir se refroidir par l'absense, l'air d'oublier, et qui par ses billets remplis de gaieté, trouve le moyen de me faire passer les nuits sans dormir et les jours à pleurer! Rien que les voir un couple de jours! Voir si réellement elle est changée, ou plutôt la regarder seulement, car une fois auprès d'elle, je ne vois pas si elle m'aime, il me suffit de l'aimer. Mais de loin aussi, c'est la même chose! Que Dieu les bénisse toutes, et vous aussi, mon cher ami, mon frère, qu'un fâcheux arrivé me faire de quitter.
   Encore un mot: madame Minine demande de vous intéresser en faveur de son fils {...madame Minine demande de vous intérresser en faveur de son fils...-- [мадам Минина просит проявить интерес к ее сыну] -- Василий Петрович Минин (1805--1874), тульский помещик, впоследствии тульский губернский предводитель; Минина -- его мать.} qui maintenant est à Pétersbourg. Elle veut le placer au Lycée, son père l'y mène, mais vous connaissez le Père, elle est triste et inquiète.-- Il n'y aura de places vacantes qu'au mois de Janvier, peut-être, placez-le en attendant chez un Professeur quelconque, et ensuite, priez, agissez, et la jeune Minina vous devra le bonheur peut-être de sa vie entière, son éducation et ses moeurs! Et sa mère sera heureuse de vous devoir de la reconnaissance. Et vous, mon cher? Si le Père ne vient pas lui-même vous trouver, vous pouvez trouver le frère Василий Мих<айлович>, au palais de marbre, et lui apprendre les demeures, etc.**
   
   Перевод
   * 15 июля Долбино (1815)
   Публичное покаяние рассудку, искренности, порядочности, дружбе и, наконец, Кавелину!
   Я не понимаю, как я могла сначала не любить его всем моим сердцем. К счастью, все мои предубеждения при мне, и их легко рассеять. Вы будете удивлены, что я говорю вам о предубеждении, когда именно вы говорили мне о Кавелине, но что делать! Надо просто рассказать, что со мной случилось, а не с кем должно было бы случиться. Не забывайте, что я знала о Кавелине только о его близкой связи с В. Вспомните, как однажды во время наших первых споров я отказалась выпить за здоровье друга, которого хвалили? -- провозгласив тост за Тургенева. Затем, правда, в ваших письмах вы о нем напомнили как о человеке, который обладает прекрасной душой, великой чистотой сердца и, наконец, как о третьем в союзе избранных. Все это, рождая великое желание видеть его, узнать его, оставляло во мне, тем не менее, какое-то недоверие; доброжелательность вашего доброго сердца была причиной и извинением этого недоверия. Кавелин приезжает в наши края! Я прошу новостей у тех, которые уже имели возможность его видеть, это придворный человек, -- говорят! -- Фи! -- думала я,-- он не может полюбить Жуковского! Это гордец! -- о, фи! Он не может никого любить.-- Затем приходит ваше письмо <...>
   ** чтобы отбросить все предубеждения! Я хочу увидеть Кавелина, я не думаю ни о чем другом, как его увидеть! Я его уже вижу, вот он: высокий, хорошо сложенный, хотя немного худой, с серьезным видом, нос длинный и прямой, взгляд меланхолический, улыбка нежная и доброжелательная, немного грустная и никогда не засмеется; одним словом, я его себе представляю таким же интересным, как его звонкая фамилия. С таким прекрасным воображаемым портретом в мыслях -- я у баронессы. Вот мы одни на ее кровати и, пользуясь отсутствием барона, мы разговариваем о бекасах. Кто-то приходит!.. Я испугана! Входят, я едва вижу! Толстый мужчина, лицо круглое, вид радостный, веселый и довольный, взгляд спокойный, улыбка доброжелательная во весь рот, обнажая белые зубы, которые он часто и охотно показывает! Это Кавелин! Ну, хорошо! -- говорила я,-- Посмотрим на его гордость, на его придворный тон! Открытые манеры, совершенно откровенные, просты, вежливы,-- вежливость от сердца, которое, кажется, хочет вас узнать, чтобы полюбить потом, открытая, наивная веселость. И все это так далеко от двоедушия, которого я так сильно боялась! -- Представим себе настоящий пробный камень, единственный для меня: давайте поговорим о Жук., о восхищении, о дружбе! Но какая легкость, кажется, что он хочет слегка коснуться этого вопроса! Поговорим о Мойе-ре -- то же самое! Я его люблю всем сердцем и душой! С такой же легкостью он говорит о своих надеждах сделать из вас двоих что-либо: из одного Креза, из другого хорошего подданного. Я разочарована -- хороший сюжет! -- именно тогда я написала вам то письмо, где я жалуюсь, я думаю, на то, что он мне говорил, не о длинном носе, не о глазах.-- Ах! А сейчас, дорогой Жуковский, у меня есть желание: поговорить с вами о нем! Я его видела совсем близко, я его видела одного, он мог говорить от сердца. И какого сердца! Он один из тех, кто украшает Вселенную! Я его видела у него дома с женою, которую он любит, которую он окружает счастьем, который любит ее настоящей дружбою, без комплиментов, без пошлостей; с Андреем Александровичем Елагин(ым), который приходил навестить его, тоном человека, который умеет уважать старость и добродетель... Он дал ему руку, чтобы помочь ему идти, боясь пошевелиться рядом с ним, хотя, конечно, он желал беседовать с нами о вещах, более приятных для него. И вместо этой легкости, которой я боялась, я услышала благопристойный тон человека, который умеет придавать большое значение жизни, сердечным чувствам, добродетели. Наконец, Жук.: -- мы говорили о вас! Мы были одни, он мог говорить непринужденно, и эта настоящая дружба, это искреннее восхищение, эта простота разделять и ценить все ваши чувства завоевали мое сердце на всю жизнь.-- Давно я не чувствовала себя так хорошо и непринужденно. Он мне подал такие надежды! Мне нравилось его слушать, и Бог захотел, чтобы ему все удалось!
   Что еще надо нам, если мы знаем, что они счастливы, и не будем ли мы одинаково признательны Провидению, достигнутому счастию, не будет ли это зависеть от нас? Но Жуковский! Самый прекрасный союз -- это союз добродетели! Он не может не иметь своей цели! Он мне рассказал о своих намерениях к В.-- Он надеется всем сердцем, если он действительно любит Александру, он наказан, любовь не терпит лжи! Она освещает, очищает, воспитывает! Я находила большое удовольствие, видя, как он надеется на счастие для нее и для моей другой, от которой зависит мое счастие! Этот человек достоин любить вас, Жуковский, и быть любимым вами! Бог мой, как мало надо на земле, чтобы чувствовать себя хорошо, отбросить только все плохие чувства, недоверие, несправедливость, недоброжелательность, удалить все то, что является причиной боли: недостатки; и тогда каждое состояние будет рай! Любящее сердце наполнено добром, и какими бы ни были судьба и обстоятельства, вся жизнь была бы счастливой несмотря ни на что! Вы сейчас в Дерпте, дорогой Жуковский! -- О, как я опасаюсь за вас! С каким наслаждением я бы приехала посмотреть на них хоть одно мгновение, если бы вы были так добры крикнуть всей силой голоса рассудка: останься! Один месяц не нанес бы ущерба моим делам, и, по крайней мере, я снова бы увидела эту добрую Александру, из-за которой я беспокоюсь и мучаюсь уже в течение нескольких дней; эта хитрая Маша, у которой вид, что она снова хочет охладить себя отсутствием, вид, что она хочет забыть, и которая своими записками, полными радости, находит способ заставить меня проводить бессонные ночи и плакать целыми днями, чтобы только увидеть их пару дней. Видеть, действительно ли она изменилась или, скорее, просто посмотреть на нее. Так как когда я рядом с ней, я не вижу, любит ли она меня, достаточно мне любить ее, а также любить издалека, а это одно и то же. Пусть Бог благословит их всех и вас также, мой дорогой друг, мой брат, от которого меня отрывает некстати прибывший человек.
   Еще одно слово: мадам Минина просит проявить интерес к ее сыну, который сейчас в Петербурге. Она хочет отослать его в Лицей, его отец отвезет его туда, но вы знаете отца, она опечалена и обеспокоена. Там не будет свободных мест, возможно, до января месяца. Устройте его пока к кому-нибудь из преподавателей, и потом просите, действуйте, и молодая Минина будет вам обязана счастьем, может быть, всей его жизнью, его образованием и воспитанием. И его мать будет счастлива быть вам признательной. А вы мой дорогой? Если отец сам не приедет, чтобы найти вас, вы сможете найти брата Василия Михайловича в Мраморном дворце и узнать у него о местопребывании и т. д. (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 6--7 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 37--40.
   Печатается по автографу.
   

46. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

30 июля -- 2 августа. Дерпт 18151

   1 Дата устанавливается на основании содержания: Жуковский благодарит Авдотью Петровну и ее сестер за сочувствие и желание помочь ему в творчестве и жизни (см. письма А. П. Елагиной от 10 и 15 июля 1815 года).
   
   Отвечаю на ваше последнее письмо, полученное в Петербурге, милые друзья; право, я очень умен, что вздумал просить у вас денег; вы так мило обо мне захлопотали, что сердце обрадовалось из всех сил. Весело быть уверенным, что от вас всегда и везде будет мне ответ на всякий мой запрос, какого бы он содержания ни был; весело думать об вашем уголке, как о настоящей родине, где все и родство и дружба, и воспоминание о прошлом, и настоящее утешение. О будущем говорить нечего. Давно у нас, кажется, решено, что о будущем думать не надобно, что надежда дело излишнее. Благодарствуйте за деньги. Гораздо лучше печатать мне мои стихи на ваш счет, нежели на счет царей и прочее. Я отложил однако заняться изданием до моего возвращения из Дерпта, то есть до возвращения Кавелина в Петербург {Я отложил однако заняться изданием <...> до возвращения Кавелина в Петербург -- Д. А. Кавелин, см. примечание к письму 42.}. Он это дело знает лучше меня; он сбережет мои финансы гораздо лучше, нежели я, и вообще будет заботливее. Получив ваши милые письма, я был очень счастлив, и они тронули меня до слез. Я получил их в самый день отъезда моего из Петербурга, и они были мне добрым товарищем на дорогу.
   Здесь приняли меня ласково и ласка продолжается. Признаюсь, сам не понимаю своего положения и даже не умею его описать. Я приехал с тем, чтобы окрестивши, опять уехать в Петербург, из Петербурга на родину. Вспомните, что я обещал и что заставило меня сделать обещание и что я надеялся получить за него. Обещание это помнят; побудительной причины никто, кроме меня и Маши, здесь не знает; а ласкою думают все сделать. Но при этой ласке положение то же; одни только формы переменились. Я не могу быть ни доволен, ни счастлив и со всем тем, по-видимому, не имею права ничего более требовать. С самого моего приезда я веду жизнь занятую, то есть сижу в своей горнице за работою, а к ним являюсь только на минуту поутру, за обедом да за чаем. Из этого заключают, что все кончилось, что Петербургская жизнь совсем меня переменила, и платят мне ласкою, думая, что мне уже более ничего не нужно и что с их стороны все уже сделано. И в самом деле, как объяснить то, что мне нужно? Я знаю и чувствую, что для меня ничего не сделано, но где слова, чтобы это выразить, и какими документами это доказать -- а вы знаете, что здесь все должно быть доказано документами. Я приехал сюда с твердым намерением ничего не требовать, а довольствоваться собственным, из этого заключают, что я всем доволен. Но можно ли быть довольным? С Машею мы розно по-старому, по-старому нет между нами ничего общего! Непринужденной, родственной связи между ею и мною нет; а я только для этого мог бы всем пожертвовать! Я сказал, что хочу быть братом и, право, мог бы им быть во всей силе этого слова; чувствую это и теперь, так как чувствовал и тогда; но я в то же время сказал, для чего и на каких условиях хочу быть им: это для чего забыто; а помнят только слово брат, которое все мое у меня отымает, а мне от них не дает ничего, кроме одной формы. Здесь остаться иначе не могу, как исполнив в точности свое обещание; но как же его исполнить! При тех обстоятельствах, каковы теперь, я не могу да и не хочу исполнять его! Вот одно, что поддерживает мое намерение здесь не оставаться. Но причины, для которой не останусь, -- не поймет никто, припишут капризу и даже неблагодарности. Впрочем до этого дела нет! Мне нужна доверенность одного человека -- и я ее имею. Невозможно и требовать, чтобы они могли понять меня. Для этого надобно бы было позабыть о себе и войти в мое положение. Такого усилия над собою Тетушка сделать не может. А Воейков -- но его я совершенно вычеркнул из всех моих расчетов. Будучи товарищем и родным Маши, я мог бы и его любить как Сашина мужа; теперь же он для меня не существует. Но он все единственный родня Маши, а я здесь только живу, имею общую дружбу -- не надобно быть несправедливым; Тетушка со мной ласкова очень -- но вот и все тут; все остальное не принадлежит до меня! Одним словом, я имею весь вид родства; между тем обещанное должен исполнить не для виду. Жаловаться не на что, но есть ли чем быть довольным? Здесь оставаться -- быть братом, не для формы, а в самом деле, потому что так обещано. Но вопрос: будешь ли им? На это вам самим легко отвечать. Одному быть братом нельзя! Но буду ли иметь то, что брат иметь должен? Буду иметь одну ласку и только! До прочего же не касайся. И так останется сидеть в своей горнице, работать, а с ними не иметь ничего общего, не смотря на ласку -- такое положение тяжело и едва ли еще не тяжелее прежнего, ибо оно повидимому у меня отымает всякое право чего-нибудь требовать. Здесь всякий день записывают то, что делается; и я пишу в числе прочих. Вот что записала Тетушка в одном месте: "Добрый мой, несравненно драгоценный мой Жуковский опять дает мне надежду на прежнюю дружбу; опять вселяется в мое сердце спокойствие и уверенность на ангельские связи на земле" и пр. Слово ангельские связи написано, но где же эти ангельские связи на деле? Я знаю, что она имеет ко мне дружбу; но действие этой дружбы совершенно ничтожно; и она не дает счастия. Опять дает надежду! Как будто я отымал ее! Неужели дружба приходит и уходит как лихорадка! Чтобы дать кому-нибудь счастие, нужно войти в его положение, а не располагать им по-своему] Этого-то здесь и не достает. С моей стороны требуют Бог знает какого усилия, а с своей не хотят сделать ни малейшего, забыв, что одно без другого невозможно. Так! Я дал обещание быть братом -- чувство, которое заставило меня его дать, слишком было прекрасным, чтобы от него отказаться! Но пусть же буду им вполне! Половинным счастием (которое не есть счастие), тем, что есть теперь, я довольствоваться не могу: да и не должен, потому что невольно нарушишь обещанное. Все нечувствительно сделается по-старому. Из всего, что здесь написано, вы легко можете заметить, что у меня в душе какой-то хаос. Постарайтесь его немного рассеять и бросьте несколько света в этот мрак. Вам легко судить о моем положении и объяснить его для меня. Здесь бывают для меня обольстительные минуты, но я им не верю. Остаться здесь значит не получить того счастия, которое было бы возможно и в то же время отказаться от собственного чувства, следовательно, все отдать за ничто. Уехать -- по крайней мере, сберечь для себя что-нибудь драгоценное. Будучи с вами, я буду гораздо менее розно с Машею, нежели здесь, и буду иметь право на все свои чувства. Меня с вами все соединяет и ничто не рознит. Простите до будущей почты. Теперь ничего вам порядочно сказать не умею. Величайший беспорядок в голове и все в разброде.
   

1 августа

   Вчера получил я письмо от Уварова из Петербурга. Я прилагаю его здесь. Оно заставит меня ехать отсюда скорее, нежели я располагался, хотя не знаю сам зачем. Потерять выгоды не надобно; если дадут мне то, что единственно хочется, независимость (а моя независимость в том, чтобы иметь только самое нужное, но верно), то я соберусь, вероятно, весною к вам. У меня в голове прожект: съездить нынешним летом в Киев и оттуда, если можно будет, в Крым. Этот вояж нужен будет для моей поэмы {Этот вояж нужен будет для моей поэмы -- Имеется в виду работа над "Владимиром". Он говорит об этой поездке и в письме к Тургеневу от 4 августа (ПЖТ. С. 149--151).}. Подумайте и вы, друзья, об этом. Что, если бы мы вместе в Киев? А в Дерпт? Нет, я чувствую сам и ясно, что в Дерпте быть не должно! Того не будет, чего мне хочется! А так жить, как жил прежде, как живешь теперь, нельзя! Убьешь Машу, Тетушку и себя. Не надобно и от Тетушки требовать многого, не надобно и к ней быть несправедливым -- нельзя же переселять в нее образа своих мыслей! Следовательно, нельзя и надеяться, чтобы принуждение когда-нибудь миновалось! А при нем никак ни за что ручаться не должно. Живучи здесь, надо исполнить обещанное свято, иначе разрушишь и свое и их спокойствие! а как исполнить, когда никто не поддержит. Но чтобы решиться одинаково со мной чувствовать, надобно войти в мое положение -- это ей невозможно! Невозможность этого давно доказана опытом! И так покориться судьбе своей, да быть, если можно, твердым, не унывать, довольствоваться тем, что есть; вы, друзья, мне в этом будете добрые помощники. Лишь бы только выхлопотать себе независимость -- я бы перелетел к вам, на родину, к родным. Там наш кружок будет очень мал, но мы будем жить если не с счастием, то с дружбою, и станем вместе тянуть свой крест. Мне кажется, что у вас пооживет для меня многое, что в короткое время Петербургской жизни моей, успело завянуть. Но признаюсь, мне страшны эти grands projets*, о которых Уваров пишет: не готовят ли мне неволи? Тогда плохо придется моей Музе! Я уверен, что ни в Петербурге, ни в Дерпте от нее ничего доброго не родится. Увидим.
   Благодарю вас, милая Eudoxie, за ваше намерение прислать мне еще две тысячи; но боюсь, что это обременительно, что вы, не спросясь с благоразумием, даете такие деньги, которые вам нужны; не забудьте о долге, о ваших постройках; одним словом, печатанье моих стихов пойдет порядочно, а покой мой придет в беспорядок. До тех пор будет камень на шее, пока не получите вы этих денег назад; если бы они только были ваши -- тогда бы ни слова; но они принадлежат не вам одним. Едва ли я не светренничал, что затеял этот подушный сбор с моих друзей. Я знаю, что вы мне на это отвечать будете, но со всем тем я остаюсь на стороне Ивана Никифоровича, который, верно, хмурится.
   Милая Аннета, ваше письмо и грустно и мило. О! я очень чувствую, как должно быть пусто вокруг вас. Мысль об этой запустелости сжимает душу. Мы поделимся ею. Простите, друзья. В голове и душе у меня тоже неясность. Из Петербурга напишу более. По крайне мере теперь верно одно: мне оставаться здесь не должно. Все прочее на произвол судьбы! Детей целую. Вас за письмо двадцать раз.
   Отвечайте в Петербург. Азбукиных друзей обнимаю. Были ли вы 3 августа в Черни? Напишите. От Негра нет ответа на три письма; милый бесценный Nегр! Люблю его более, нежели когда-нибудь.
   

2 августа

   Я опять раскрываю письмо свое, чтобы написать опровержение на первую страницу. Ее писало пристрастие. Теперь пишет благоразумие или, лучше сказать, списывает, потому что это еще написано вчера ввечеру после маленькой ссоры с самим собою, которая кончилась миром. А написано это у меня в белой книге, которая в иные минуты бывает мне добрым товарищем, и написано в ней вот что: "Здесь я не имею того, чего желаю! Но вопрос, могу ли его иметь? Может ли Е<катерина> А<фанасьевна> быть для меня точно такою, какою я бы желал! Нет! Это невозможно и невозможно не от нее, но от обстоятельств наших, которые должны нас рознить. Как же обвинять за невозможное? Было бы несправедливо! А несправедливое обвинение только прибавит одно лишнее и бесполезное горе к тем горестям, которые она имела и имеет. Гораздо лучше и благороднее и справедливее жалеть о тех обстоятельствах, которые и ее и меня лишают способа дать друг другу какое-нибудь счастие и не силиться победить непобедимого. Ласки ее точно ко мне искренние, но более не может она дать ничего, и виноваты в том обстоятельства. Мы смотрим на вещи разными глазами, мы не согласны в образе чувств наших -- без этого согласия быть вместе нельзя; будем только мучить друг друга; но стараться произвести это согласие также нельзя! На это усилие она неспособна. И так расстаться и не обвинять ее несправедливо. Она так же достойна сожаления, как и я!" Видите, сколько перемен в три дня. Но теперь, кажется, хаос в порядке.
   У бесценной Марьи Алексеевны целую ручки; каково ее здоровье? Поклонитесь самым дружеским образом Елене Ивановне. Здорова ли Наталья Андреевна? Что от нее нет никакой весточки?
   Бедный Федор Александрович! {Бедный Федор Александрович! -- В письме к А. И. Тургеневу в августе 1815 года Жуковский писал: "Федор Александрович Камкин, бывший Белевский почтмейстер был мне искренний приятель" (ПЖТ. С. 152).} Жаль его от всего сердца! Еще одним прекрасным, благородным человеком менее в нашем кругу!
   Пошлите письмо Уварова к Плещееву и скажите ему, чтобы он отвечал на мои три письма. Я однако не дуюсь. Буду писать к нему из Петрограда. Ав<дотья> П<етровна>! Кавелин должен непременно вам нравиться: он прекрасный человек,-- когда увидимся, расскажу вам один его поступок, которого довольно, чтобы судить об нем безошибочно. А мне он был большим утешением в первые минуты Петербургской жизни, за которые я заплатил ему искреннею дружбою. Я с ним говорил обо всем и нельзя было скрываться потому, что эта доверенность была уже сделана Воейковым в дни его пламенной ко мне дружбы.
   
   Перевод
   * великие планы (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 4. С. 95--100.
   Печатается по первой публикации.
   

47. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

21 августа 18151

   1 Датируется как ответ Авдотьи Петровны на письмо Жуковского от 30 июля -- 2 августа 1815 года.
   
   Пора вам было откликнуться, маточка! Я не дулась за ваше молчание, а худо мне было жить от него. Слава Богу, что вы опять в Петербурге, не для тех великих прожектов, которыми нас манят, а для рассеяния этого хаоса, который волею-неволею туманит ваше милое сердце.-- Чего вам спрашиваться с нами? -- Надобно было только заглянуть в это милое сердце, и всякий мрак исчезнет! ваше счастие не может быть розно с истинною добродетелью, и когда цель жизни, не свои радости, не восторги, не счастие земное, а благородное возвышенное усовершенствование, не для счастия, а для совести, то стоит не позволять никаким обольщениям завязывать глаза, дойдешь до нее при свежем, веселом сиянии незаходимого солнца, лови день там, где твое солнце, говорит милый Тур<гене>в; это ему сказать прелестно, и оно было бы правда, если бы не случалось иногда наклюкаться так порядочно, что не только два солнца засветят в глаза, но при хорошем расположении и десяток.-- Это случалось и со мною, голубчик, конечно, не по милости вина, mais de ces ivresses dont on ne se dégrise pas volontiers*. Иногда кажется точно нам и светло, где хорошо сердцу; иногда так захочется счастия, что рассудок готов назвать потемками и пр., и пр., и пр.-- с вами это не так часто случается, и лучше нашего бывает: два дня хаоса, а в третий белая книга извинит все и устроит, и нечего делать нам рассудительным головам, как с вами соглашаться! -- Не смотря на то, жаль, что нельзя поговорить с вами, мне много кой-чего надобно бы вам сказать; необходимо надобно для того, чтобы легко было на сердце, но эти несносные письма ещё скучнее нежели думать словами; -- особливо сегодня, когда нездоровится крепко, и так до свободной минуты, моего здоровья, и вашего здоровья! -- Ваше здоровье доложит между тем нашему не достоинству, что за императорские прожекты с вами? Могли бы они быть в самом деле императорскими, но кто сладит с этими величиями! Как пузырь ни надут, а лопнуть должен, чем больше надуть, тем скорее, а поднесите свечу, так лопнет с громом -- и все та же опять пустота! Приезжайте сюда, Жукачка! Здесь, что ни говори, пустоты нету! делиться будем братски всем! и худым и добрым! Занятий куча! нужд также! хлопот также! Но со всем этим худым простота и искренность и неизменность пламенной дружбы! --
   Кто вам сказал, что мы уже отказались от будущего? от надежды? Я хочу, чтобы вы детей моих любили, а они разве не украсят нам будущее? -- А я, милый друг, еще и за вас от надежды не отказалась, и ни одного нет дня, в который бы она не светила мне перед вами pure et sans nuage.-- et tout semblable au Bonheur! Ecoutez, Jouk., pourquoi est-ce que Marie ne m'écrit pas? Qu'est-ce qui peut l'empêcher de vouloir nous réunir? Savez-vous que cela me désole? Mais adieu, cher ami, je suis malade et hors d'état d'écrire. Hier sachant qu'Annette était en possession d'une de vos lettres, je me suis tout de suite fait mener à Michens. pour la lire,-- voyez comme le corps est une vilaine machine, elle ne m'a pas guérie!
   J'ai envoyé votre lettre à Plej: -- et je leur ai dit tout ce que vous leur faites dire. La baronne vous envoie une bourse, quand vous lui répondez c'est à moi que vous adresserez la réponse, de même qu'à la lettre de M-lle Moreau**, -- деньги остальные привезет вам Кавелин.-- Кавелин мне не только нравится, но я люблю его, люблю много, и я очень рада, что предупредила ваше приказание тогда бы должен он нравиться поневоле, parse que le maître l'a dit***, a теперь я люблю его по воле, volontiers, et de tout mon coeur. C'est un ami véritable, et digne de vous aimer, et d'être aimé de vous****.
   
   Перевод
   * а от этого упоения, от которго неохотно приходишь в себя (франц.).
   ** чистая, безоблачная -- и вся подобная счастью! Послушайте, Жуков., почему Маша мне не пишет? Что же ей мешает захотеть нас соединить? Знаете ли вы, как это меня огорчает? Но прощайте, друг мой, я больна и не в состоянии писать. Вчера, зная, что Аннета получила одно из ваших писем, я тотчас же велела отвезти себя в Мишенское, чтобы его прочитать -- и видите, какое тело хитрая машина, оно меня не вылечило!
   Я отослала ваше письмо к Пле<щеевым>: в нем я сказала все, что вы велели сказать. Баронесса посылает вам стипендию, когда будете ей отвечать, то адресуйте на мое имя, а также и письмо к м-ль Моро (франц.).
   *** потому что владыка это сказал (франц.).
   **** охотно и от всего сердца. Это настоящий друг и он достоин любить вас и быть любимым вами (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 8--8 об.
   Копия: РГАЛИ. Ф. 198, оп. 1, No 107, л. 41--42.
   Печатается по автографу.
   

48. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

le 4 septembre* 18151

   1 Дата устанавливается на основании упоминания имени Д. Кавелина, об истории отношений с которым Авдотья Петровна дважды писала в 1815 году.
   
   Пожалуйста, не показывайте моих писем Кавелину! Письма, наполненные глупостями и не для того писанные, чтобы их кому-нибудь читать, а для того, что мне самой хотелось писать к вам. Пожалуйста, Жуковский, не показывайте. Я Кавелина столько же уважаю, сколько люблю, и если бы я не в таком была бестолковом расположении, я не так бы легко говорила о том человеке, который равно умеет трогать и привязываться.-- Следовательно, не извольте моих писем показывать Кавелину. Мы с ним расстались, заменяя скучное: прости, надеждою на скорое вместе, а, разлучаясь, видела только одно: он вас скоро увидит, с ним отдохнет ваше сердце, вы ему будете рады -- и признаюсь, не имела ни малейшей охоты грустить.-- Простите. Жуковской, сегодня у меня на душе осень -- и ни одно магическое слово не действует; на всякое воспламеняющееся сердце есть другое охлаждающее {После этих слов идет текст, написанный рукой В. А. Азбукина:
   "Милый Жуковский, Дуняша вам солгала обо мне <нрзб.>. У меня теперь другого фонаря нет, кроме моего сердца моей Дуняши. Вы-таки Кассандра, и нет никому и никакого ура!"}.
   Что я вам солгала? N'en croyez rien je vous prie! ** вот каково оставлять письма на столе! тотчас un démenti! Mais avec vous Monsieur il ne sera pas dit que j'aurais un démeenti, vous ne dites pas non à tout ce que mon Coeur attend et esprère de vous*".
   Послушайте, однако же! Я не посылаю теперь anoncirованных**** 2 томов и с Кавелиным не послала, и еще через месяц, не прежде, пришлю. Думайте об этом, как хотите, а я, не думая нимало, сержусь, досадую и грущу, но со всем этим обстоятельства делают со мною, как им угодно, и не глядят на мою грусть, досаду и сердце. Apropos de***** сердце -- вы-то глядите ли на него? видите ли, что оно все и всегда ваше? И ныне, и присно и во веки Аминь {Далее идут приписки рукой А. П. Юшковой и В. А. Азбукина:
   "Мы сию минуту приехали, милый друг Жуковский, я хоть и устала, но все хочу хоть два слова вам сказать, то есть что я вас люблю всем сердцем C'est tout ce que j'ai à vous dire [это все, что я хотела вам сказать (франц.)], впрочем, мы поживаем славно. Простите, будьте здоровы".
   "И я, любезный друг Жуковский, всем сердцем желаю тебе здоровья и счастия. Ты, верно, на нас сердит, что мы к тебе не писали. Виноват, брат -- у нас были страшные хлопоты, и я как Загорский часто говорю: "Oh, ma petite maisonette!" [О, мой маленький домик! (франц.)] Прощай, милый друг! Бог с тобой!".}.
   
   Перевод
   * 4 сентября (франц.).
   ** Не верьте ничему этому, я вас прошу! (франц.).
   *** уличение во лжи, но с вами, господин, не будет сказано, что я уличена во лжи, не говорите нет всему тому, чего ждет мое сердце и надеется на вас (франц.).
   **** анонсированных (франц.).
   ***** по поводу (франц.).
   
   Автограф: РГБ. Ф. 104, к. VI, No 52, л. 3--4 с об.
   Печатается по автографу
   

49. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

16-го сентября 1815 г. Петербург

   Я не писал к вам с третьего августа -- довольно времени! да и вы, милые сестры или маточки, помалкивали. Виноват! нет! я недавно получил прекрасное письмецо от Анеты! получил кошелек -- бесценный подарок прекраснейшего человека! {...получил кошелек -- бесценный подарок прекраснейшего человека! -- подарок от М. А. Черкасовой.} Еще на полях Анетина письма получил какой-то долбинский логогриф {Еще на полях Анетина письма получил какой-то долбинский логогриф...-- Логогриф -- "род загадки, в которой слово разлагается по слогам" (Даль. Т. II. С. 262).}, которого по сию пору разобрать не умел!.. Сам Эдип этого не отгадает! {Сам Эдип этого не отгадает! -- В греческой мифологии Эдип -- сын фиванского царя Лая и Иокасты, разгадавший загадку Сфинкса.} Верно, это мне мщение от вас, милая Eudoxie, за то, что мои оба последние письма не к вам адресованы, а к Анете. Чтобы заставить вас проговориться, пишу это письмо к вам, хотя в нем и отвечаю на Анетино. А Като ко мне и не приписывает! А Букварь и не откликнется! {А Букварь и не откликнется! -- Дружеское прозвище В. А. Азбукина.} Что они? Разве могут на меня сердиться? Разве могут вообразить, что мои письма, к одной из вас писанные, в то же время и не к ним? Пожурите и заставьте мне сказать хоть словечко! От Плещеева не имел ответа на 5 писем, из которых четыре большие! Что с ним сделалось? Уведомьте меня об них! Мне это начинает быть и грустно, и больно, и досадно! Прошу вас тотчас по получении этого письма послать к нему от моего имени и попросить его и Анну Ивановну с поклоном написать мне хоть две строчки. Черная, милая рожа! {Черная, милая рожа! -- Слова обращены к А. А. Плещееву, который за смуглый цвет кожи носил прозвище "Негр".} Кто его растолкует! А здесь я об нем вспоминаю с особенным чувством! мне бы хотелось показать и Тургеневу и Блудову, которые прямо меня любят, этого арлекина, который им не уступает в дружбе ко мне! А он молчит и сжался, как паук в своей паутине! И нет мне от него никакого ответа!
   Мне надобно сказать вам о себе много! Я отправился сюда из Дерпта 24-го августа! Fermement résolu de ne plus y reparaître!* Там быть невозможно -- как ни тяжело розно, как ни порывается к ним душа, как ни украшает отдаление все то, что так печально вблизи, но быть там нельзя! В этом я теперь уверен! Самое бедственное, самое низкое существование, убийственное для Маши и для меня! Быть рабом и что еще хуже, сносить молча рабство Маши -- такая жизнь хуже смерти! Но вот что диво! На половине дороги из Дерпта мой шептун шепнул мне, что все еще может перемениться, и я принялся писать к Екатерине Афанасьевне письмо, воображая, что меня зовут назад, что на все соглашается, что мы все становились дружны, что между нами, с уничтожением всех препятствий, поселяется искренность, согласие, покой,-- одним словом, воображение загуляло и только на последней станции остановилось! Я перечитал свое письмо, нашел в нем все то же, что говорено было и писано двадцать раз, и все, что казалось так возможным за минуту, вдруг сделалось невозможностию! И я решил спрятать это письмо за нумером в архив разрушенных химер и въехал в Петербург с самым грустным, холодным настоящим и с самым пустым будущим в своем чемодане. Но теперь опять что-то загомозилось для меня в будущем -- что-то похожее на надежду! вот в чем дело! Я приезжаю к Павлу Ивановичу {Я приезжаю к Павлу Ивановичу -- П. И. Протасов (1760--1828), см. примечание к письму 13.}. Он по одному письму Екатерины Афанасьевны стал меня допрашивать обо мне и Маше; я в этот раз ничего ему не сказал ясно, но лицо мое и несколько слез сказали за меня яснее. Между тем Алекс<андр> Павл<ович> все сказал своей матери {Между тем Алекс<андр> Павл<ович> все сказал своей матери...-- А. П. Протасов (1790--1856), сын П. И. Протасова, сенатор, историк, двоюродный брат сестер Протасовых, Саши и Маши.}, которая -- подивитесь! -- говорит, что она не находит ничего непозволенного, что между нами нет родства! Важная победа! Хотя Павел Иванович и не согласен еще с нею, но он верно согласится! Я уже два раза с ним говорил -- один раз с нею одной, другой раз с нею и с ним вместе. Марья Николаевна почти обещала писать, между тем, узнавши от них решительное их мнение, и если согласятся написать к Ек<атерине> Аф<анасьевне>, я напишу и к Елене Ивановне, чтобы она со своей стороны написала. Это единственное нам остается средство; если оно не поможет, то поджать руки и ждать с терпением The great teacher**. Из этих обстоятельств вы можете заключить, в каком я волнующем положении! Не делаю никаких планов и не имею никакого занятия. Между тем рассеяние, в котором нет ничего привлекательного. Вот уже я две недели слишком в Петербурге, а еще не принимался ни за что. И не знаю, когда примусь. К новой моей надежде я совсем не привязываюсь; я смотрю на нее, как на волка в овечьей коже, и не подхожу к ней близко. Если ничто не сбудется, то выползу к вам, на ваш берег, к друзьям и к уединению. Здесь во всяком случае мне должно пробыть, по крайней мере, до конца февраля, чтобы кончить издание своих стихов и еще кое-какие работы, а скоро ли примусь за них, не знаю! Здесь не Долбино! Да и перспективы прежней уже нет! Думаю, что голова и душа не прежде как у вас придет в некоторый порядок -- у вас только буду иметь свободу оглядеться после моего пожару, выбрать место, где бы поставить то, что от него уцелело, и вместе с вами держать на голове заливную трубу. Здесь беспрестанно кидает меня из одной противности в другую; из мертвого холода в убийственный огонь; из равнодушия в досаду. Я имел здесь и приятные минуты! И где же? Там, где никак не воображал иметь их! В дворце царицы! Дня через два по приезде моем сюда Нелединский уведомил меня {...Дня через два по приезде моем сюда Нелединский уведомил меня...-- Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий (1752--1829), поэт, сентименталист, сотрудничал в "Собеседнике любителей российского слова", "Московском журнале"; автор дружеских посланий, известных песен: "Выйду ль я на реченьку...", "Милая вечор сидела" и др.}, что надобно с ним вместе ехать в Павловск. Я отправился туда один 4-го числа поутру и пробыл там 3 дня, обедал и ужинал у царицы и возвратился с сердечною к ней привязанностию, с самым приятным воспоминанием ласки необыкновенной. Все эти три дня не было ни одной минуты для меня неловкой; простота ее в обхождении так велика, что я нисколько не думал, где я и с кем я; одним словом, было весело, потому что сердце было довольно. В первый день было чтение моих баллад в ее кабинете в приватном ее обществе, состоявшем из великих княгинь, двух или трех дам, Нелединского, Вилламова {...в приватном ее обществе, состоявшем из <...> Вилламова...-- Вилламов Григорий Иванович (1773--1842), литератор, статс-секретарь императрицы Марии Федоровны.} и меня. Читал Нелединский; сперва Эолову Арфу, потом Людмилу, потом опять Эолову Арфу, которая особенно понравилась, потом Варвика, потом Ивика {Читал Нелединский; сперва Эолову Арфу, потом Людмилу <...> потом Варвика, потом Ивика -- "Эолова Арфа", "Людмила", "Варвик", "Ивиковы журавли" -- баллады Жуковского.}.
   На следующем чтении, которое происходило уже в большем кругу, читал я сам Певца, потом Нелединский Старушку и Светлану и наконец Послание к царю {...читал я сам Певца, потом Нелединский Старушку <...> и наконец Послание к царю -- "Певец во стане русских воинов", "Баллада, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди", послание "Императору Александру".}.
   Эти минуты были для меня приятны, но не самые приятные -- здесь вмешивается беспокойное самолюбие автора. Но то, что было для меня особенно приятно, есть чувство благодарности за самое трогательное внимание, за добродушную ласку, которая некоторым образом уничтожила расстояние между мною и Государынею. Эта благодарность навсегда останется в душе моей. Очень весело принесть ее из того круга, в который других заманивает суетное честолюбие, не дающее никаких чистых наслаждений. У меня его нет. Добрый сторож бережет от него душу! И тем лучше! Можно без всякого беспокойства предаваться простому, чистому чувству! Я не был ослеплен ни на минуту, но зато часто был тронут! У меня был и проводник прелестный! Нелединский редкое явление в нынешнем свете! Он взял меня на руки, как самый нежный, родной и ни на минуту не забыл обо мне -- ни на минуту его внимание не покидало меня. Где бы я не был, он всюду следовал за мною глазами; все сам за меня придумывал, предупреждал меня во всем и входил со мною в самые мелкие подробности. Еще одно важное обстоятельство! В первый день моего пребывания в Павловске -- пошедши представляться Государыне, мы должны были несколько времени дожидаться ее, потому что она писала письмо к Государю. Мы уселись с Нелединским в зале, и не знаю, как дошел разговор до того, что он у меня спросил о моих обстоятельствах, то есть о родстве, какое у меня с Ек<атериною> Аф<анасьевною>. Я сказал, в чем оно состоит. Он принялся чертить кружки и линейки, и по рисунку вышло, что между мною и Машею родства нет. Но тем это и кончилось. Я не рассказывал ничего, да и не нужно. Дело состоит в том -- чтобы Тетушка сама согласилась; не будет этого, не будет семейного покоя! а как же без него искать чего-нибудь! И Государыня знает обо мне -- но я к этому способу не прибегну! Никакой другой власти не должно требовать, кроме власти убеждения! Если сердце Тетушки молчит, то чем его говорить заставить! Голос родных будет действительнее, но и на него плоха надежда. Сердце ее молчит крепко! Что ей надобно, то ей и мило, хотя бы оно и было отвратительно -- я этому видел примеры! Для меня и, надобно признаться, для Маши она глаз не имеет! Иначе как бы смотреть с таким равнодушием на наши потери, как бы не употребить всего усилия, чтобы хотя не страдать за них -- все в ее власти, все ей легко! И несмотря на это, все у нас взято! mais trêve aux lamentations!*** Мне пора кончить. Но надобно еще писать к Вяземскому, от которого получил милое письмо и прекрасные стихи. В заключение скажу вам, Анета, что деньги, о которых я вам писал и которые вы должны взять у NN, Тетушка еще на год у себя оставляет. Итак не берите их.
   Знаете ли, что мне приходит в голову? Купить у вас десятины три земли и построить на них домики и жить доходом с денег <1 нрзб.>. Кажется это бы можно! Что мне нужно! Свобода, работа и маленький достаток. Право, я не почитаю этого химерою. Клок земли подле Мишенского или подле Долбина; но клок собственный! {Клок земли подле Мишенского или подле Долбина...-- "Незадолго перед сим Жуковский продал принадлежавший ему в тех местах участок земли тысяч за одиннадцать, чтобы отдать деньги на приданое Александры Андреевны" (Примечание П. Висковатова. PC, 1883, No 2. С. 105).}
   Чтобы было довольно для сада и огорода! На содержание себя деньги, которых не много нужно и которые легко было бы вырабатывать -- и при всем этом забвение о будущем и жить для настоящего. Если раз залезу в этот угол, то уж из него будет трудно меня вытащить.
   Прощайте, милые друзья, нынче худо пишется! Шептун мой что-то осовел. Чтобы дополнить вам письмо, переписываю мои стихи к старику Эверсу {...переписываю мои стихи к старику Эверсу...-- Лоренц Эверс (1742--1830), профессор богословия Дерптского университета, адресат послания "Старцу Эверсу".}, писанные дня за два до отъезда из Дерпта. Надобно вам знать, что Эверс, осмидесятилетний старик, есть человек единственный в своем роде -- он живет для добра и со всем этим простота младенца. Он профессор. На празднике студентов, на который был приглашен и я, он вздумал со мной пить братство. Это меня тронуло до глубины души; и было очень кстати.-- Мой добрый шептун принял образ добродетельного старика и утешил меня в этом виде! Правда ненадолго -- но и та минута была не пропавшая. Я от всей души поцеловал братскую руку.
   
   Вступая в круг счастливцев молодых etc. etc.
   
   [При 48 строчке выписанного стихотворения:
   
   Я зрел вчера: сходя на край небес,
   Как божество нас солнце покидало...
   
   Жуковский делает следующую выноску]:
   Это так случилось. На следующий день после студенческого праздника отправился я ввечеру с Воейковым и еще с двумя в коляске за город. Солнце заходило самым прекрасным образом, и я вспомнил об Эверсе и об завещании Эверса. Я часто любовался этим стариком, который всякий вечер ходил в гору смотреть на захождение солнца. Заходящее солнце в присутствии старца, которого жизнь была святая, есть что-то величественное, есть самое лучшее зрелище на свете. Эти стихи должны быть дерптского (?) моего Теона и Эсхина. В обоих много для меня добра.
   Это письмо пошлите к Плещеевым; к ним мне нынче писать некогда. Надобно же, чтобы и они когда-нибудь ко мне написали.
   
   Перевод
   * Твердо решив больше туда не возвращаться (франц.).
   ** Великого учителя (англ.).
   *** Но довольно жаловаться (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 4. С. 101--105.
   Отрывок напечатан в биографическом очерке в Ж. Мир. Нар. Пр., ч. CXLIII. С. 60.
   Печатается по первой публикации.
   

50. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

1 ноября 18151

   1 Датируется на основании обсуждаемой в письме сатирической комедии А.А. Шаховского, направленной против Жуковского и представленной в Малом театре 23 сентября 1815 года.
   
   Вам не нужно было на меня браниться; мне так грустно, и так на себя досадно, что этого довольно для совершенного уверения, что впредь этого не будет. Точно не будет! Жуковский! Je suis lasse de n'être jamais comprise, et bien malheureuse de faire de la peine à Marie, quand je donnerai tout le bonheur de ma vie, pour chacune de ses joies, quand mille preuves devraient l'en avoir persuadée*. Должна однако ж вам сказать, что Воейков не так зло и неверно переводит мои глупости, как ваше доброе сердце вообразило, желая извинить меня. Ежели я не назвала Машу изменницей в дружбе -- то сумасбродное письмо, которое я к ней написала, стоит этого перевода. Я получила из Дерпта колкое, насмешливое послание, которое тем больше меня тронуло, что все колкости и насмешки были завернуты в ласках.-- Все те чувства, которыми дорожу, которые украшают и эту жизнь и будущую, всё в их глазах явилось каким-то глупым романизмом.-- С мнением ужасным обо мне были связаны слова: моя милая, душа моя и пр., и пр.-- Признаюсь, это разодрало моё сердце.-- В самое это время рассказали мне кое-что в прошедшем.-- Явились и те бестолковые дни, в которые я радовалась нашим вместе, тогда когда они тяготились мною.-- И виновата! Я забыла тысячу верст! -- Вздумала просить искренности как единственной милости, которую они мне дать могут Не знаю, что я написала к Маше, но, вероятно, что за письмо это меня можно бы повесить, потому что писала его с горьким чувством оскорбленной души во всех лучших, любимейших своих привязанностях. Маша должна уважать мою дружбу к вам; она должна меня знать, как ни говори, тут нет середины: или я обманываю её, вас, себя и не стою не только частички ее сердца, но даже и жалости, -- или стою всей её доверенности, неизменной доверенности, крепкой, твердой,-- и всего того уважения, которое заслуживает сильная, пламенная привязанность к добру. Может, вам покажется смешно, что я говорю: уважать мою дружбу к вам; всякий, и я сама в числе всяких, скажет, что надобно быть очень похожим на любимого героя всех ваших баллад, чтобы не любить вас, не восхищаться вами, не радоваться вашим участием, и за такую дружбу надобно бы уважать почти весь свет; но та дружба, которая от вас не требует и не хочет ничего, которая не смотря на холодность, на несправедливость, на насмешки не потеряет никогда своей силы, несмотря даже на ненависть вашу! Ежели вам когда захочется меня ненавидеть, то и тогда с восторгом отдала бы всё счастие жизни за одну вашу радость; дружба, которая не зависит ни от славы вашей, ни от свету, ни от вашей дружбы, разве только от собственной вашей души (а этой душе порочной сделаться нельзя) -- такая дружба, Жуковский! неужели стоит насмешек? -- Но на что я это говорю! -- Мне досадно, что я это говорю! -- и опять так грустно, что придется половину чувств и мыслей спрятать! Ведь между нами тысячи верст! И это прятанье, это болтанье с другом о посторонних предметах, когда на душе кошки скребут, за тысячу верст делается достоинством.-- Несносно, право, досадно, как эта жизнь глупа! Еще больше досадно, когда видишь как бы с простым чувством доверенности ко всему доброму, с беспечною искренностью, не требующей никаких усилий, можно бы облегчить в ней и то, что переменить нельзя, украсить даже разлуку! -- Кажется иногда, будто какой-то злой дух мешает нам забирать на крылатое странствие и тот запас счастия, которое от обстоятельств не зависит, будто нарочно толкует, перетолковывает, туманит глаза, чтобы не слишком вздумалось душе радоваться моральной своей свободой и могуществом. Но воля Его! -- меня не переуверить! Крепкий, искренний союз; -- твердая вера! -- и никакая сила не могла бы противустоять этому святому, неразрывному вместе] On pourrait défier le bonheur! Chacun pour soi -- et cela devient impossible: on ne peut que le mériter! Pardon, Joukofsky! Ce que n'est pas la place pour moi! Mon bonheur à moi qu'il vienne ou non, ce n'est pas mon affaire! Je laisse faire au sort, sans m'en embarrasser, et j'aime mieux le mériter, et je ne dirai jamais que. Mais vous! Il est cruel de voir pour vous les injustices de la vie! Mais beaucoup plus cruel encore, permettez de vous le dire, quand on vous voit repousser de gaieté de coeur, les consolations et les joies intérieures qui devraient être toujours votre partage, quand je dis vous c'est aussi Elle! Et je vous prie de croire que quand il s'agit d'amitié, d'amour, et le bonheur, c'est toujours de vous deux qu'il s'agit pour moi.-- Ecoutez, Joukofsky! Je voudrai vous faire une question, dites-moi d'abord si vous avez envie d'être sincère avec moi? -- Si vous voulez être de bonne foi, je ne vous le demande pas, vous ne savez pas faire autrement. En attendant cette première réponse venons à votre lettre: hélas! Je le savais bien que tous les efforts seraient inutiles! Mais dites-moi, celan'a-t-il pas mis à cette confiance qu'on vous témoignait? Cela n'a-t-il pas changé de nouveau leur manière d'être avec vous? Songez, donc que vous me devez quelques détails, et parce que Marie se tait très cordialement avec moi, et parce qu'il m'arrive de souffrir beaucoup. Le mois dernier que j'ai passé pourrait me servir de passeport pour le bonheur d'une éternité, si on nous y comptait tous les tourments d'ici-bas: vous nous avez dit quelques mots de votre projet d'écrire avec Map. Ник. à Dorpat,-- ensuite on nous apprit la maladie de Marie, -- ensuite on nous abandonna de tous les côtés, à toutes nos agitations, et par un mot, de nulle part! J'étais prête à prendre la poste et à venir à Dorpat! Et je l'aurai certainement fait sans une bienheureuse épitre à Mouratovo, d'où j'apprends que Marie se porte bien, et que l'ami se tait parce qu'il se tait. Mais si j'étais venue les voir pour quelques jours? Qu'en dites-vous? Je vous entends d'ici faire choses avec la baronne, Annette, Cato et autres amis raisonnables; quelle folie! Mais cela n'est pas pardonnable!** У вас всё для минуты! и пр., и пр. Et des mois d'insomnies? et une douleur continuelle au coeur? Et une agitation dont il n'est pas possible de donner une idée? -- (Car je n'osais pas lever la tête quand j'entendais quelqu'un entrer dans ma chambre, je craignais de fixer les yeux de chacun, tout me paraissait mauvais visage, ou condamnation).
   Mais tout cela ne paraît pas! Allons! Que Dieu vous bénisse. Moi, qui ne veux pas même paraître à vos yeux, que m'importerait le monde! Au reste, soyez bien, et ne me le dites même jamais si cela vous accommode; si je l'ignore, je saurai souffrir dans ma coquille, si je le sais! Je n'ai besoin de rien! Mais au nom du Ciel, soyez bien! Soyez heureux autant que vous pouvez! Je vous aurai volontiers dit: prenez tout ce qui est pour ma part! Je dirai de tout mon coeur la même chose au destin, et tout ce qui me viendrait de mal après, serait bien venu,-- mais le grand disputeur fait à sa guise! Mon frère! Faisons de grâce à la nôtre! Soyez heureux en dépit de tout! N'avons-nous pas assez de votre belle âme? А propos: je vous félicite de votre conduite avec Шаховским! {...je vous félicite de votre conduite avec Шаховским... [я вас поздравляю по поводу ваших отношений с Шаховским]...-- Александр Александрович Шаховской (1760--1837), князь, поэт, драматург, автор комедии "Урок кокеткам, или Липецкие воды", представленной в Малом театре в присутствии В. А. Жуковского.} Cela m'a fait un bien! Un bien! Oui, Joukofsky! Il faut que votre coeur soit aussi grand que votre génie! On a beau dire, l'un n'empêche pas la bonté de l'autre! Le vice, vous le méprisez aussi, sans doute, mais la malveillance personnelle, cette petitesse qui ne peut même atteindre jusqu'à vous, cela doit vous amuser. J'étais charmée de vos applaudissements au théâtre,-- c'était vous! Je vous voyais là avec cette simplicité si touchante, ce coeur sans malice, et toujours prêt à pardonner et à aimer! Mon cher Joukofsky, on a beau faire dans des instants comme cela, la vie est un trésor inappréciable. Je remercie Dieu pour vous, avec amour et admiration! Comme je le remercie pour Notre Empereur! Et il y a un charme dans cette reconnaissance, qui suffirait seul pour embellir la vie! -- Quand donc l'Empereur revient-il? Qu'il me tarde de savoir que vous vous êtes vus! L'aimez-vous toujours de même? De grâce, n'écoutez rien de toute les calomnies qu'on pourrait dire autour de vous. Vous l'avez déjà compris, cela suffit! Les autres ne le comprennent pas, son âme est trop belle, trop grande pour être à la portée de tout le monde! Cet air empesté me fait frissonner quand j'y pense, vous n'y finirez pas notre.*** Певец в Кремле! -- А дети каждый день благодарят Бога за сладкий жребий наш любить как друга властелина! -- И нет угла в доме, где бы ни слышно было: чтоб долго был красой земли, и Трона красотою! -- Милый! Голубчик! кончите пожалуйста теперь прелестный наш Царь дал мир земле, -- надобно чтобы живущие радовались под вечной державой, то есть бесценным чувством благодарности, удивления, восторга и прелестью возвышенных мыслей! -- А propos, знайте, что хорошие чувства, точно Вечная держава, а не прелестная птица, как вам угодно было сказать.-- Ежели бы я не дремала, я ясно и верно вам бы это доказала; -- однако их послушайте маленький пример: вот я дремлю, а все-таки вас люблю, вот и спать пойду, и буду спать и вставать и ходить и пить кофе и детей учить, а любить буду беспрестанно, и при вас, и без вас и тогда даже, когда не думаю об вас. Так и прочие хорошие чувства сидят смирно в душе, иногда молчат, но не улетают.
   Дети вас целуют, они выучили басню Дмитриева Орел и змея, и с восхищением твердят: бросает гордый взгляд и к солнцу возлетает {...они выучили басню Дмитриева Орел и змея и с восхищением твердят: бросает гордый взгляд и к солнцу возлетает...-- Иван Иванович Дмитриев (1760--1837), поэт, друг и последователь H. M. Карамзина в утверждении нового литературного языка. Сделал удачную служебную карьеру: обер-прокурор Сената (1797--1799), министр юстиции (1810--1814), член Государственного совета. Стих "бросает гордый взгляд и к солнцу возлетает" из басни И. И. Дмитриева "Орел и Змея" (1805).}, а я еще больше, больше восхищаюсь.
   
   Перевод
   * Я устала от того, что меня никогда не понимали, и я несчастна, что огорчила Машу, когда бы я отдала все счастие моей жизни за каждую ее радость, когда бы тысячи доказательств убедили ее в этом (франц.).
   ** Можно бы бросить вызов счастью!.. Каждый для себя -- это становится невозможным: его можно только заслужить! Извините, Жуковский! Это "только" не уместно по отношению ко мне. Мое собственное счастие, придет оно или нет, это не мое дело. Я его оставляю на волю судьбы, не обременяя себя этим, и я предпочитаю его заслужить и никогда не скажу "только". Но вы! Жестоко видеть несправедливости жизни для вас! Но еще более ужасно, разрешите вам это сказать, когда видишь, как вы отказываетесь от сердечной радости, от утешения и от внутренних радостей, которые вы должны были бы разделять. Когда я говорю вы, это также она! И я прошу вас верить, когда речь идет о дружбе, о любви и счастии для меня, то речь идет только о вас двоих.
   Послушайте, Жуковский! Я хотела бы задать вам вопрос, скажите мне сначала, хотите ли вы быть искренним со мной? Если вы хотите быть по совести, я не требую этого от вас, вы не можете поступить по-другому. Ожидая этот первый ответ, давайте вернемся к вашему письму. Увы! Я хорошо знала, что все усилия будут бесполезны! -- Но скажите мне, это не было связано с тем доверием, которое вам оказывали? -- Это не изменило снова их желание быть с вами? Подумайте все-таки, Жуковский, вы должны мне кое-что, и потому что Маша сердечно молчит со мной, и потому что это заставляет меня много страдать.
   Последний месяц, что я провела, мог бы послужить мне пропуском к вечному счастию, если бы все наши мучения на этом свете там засчитывались; вы нам сказали кое-что о вашем намерении писать с Мар<ьей> Ник<олаевной> в Дерпт; затем нам сообщили о болезни Маши; затем нас покинули со всех сторон, во всех наших волнениях, одним словом, везде. Я была готова взять почтовых лошадей и приехать в Дерпт! Я бы это, конечно, сделала, если бы не счастливое письмо из Муратово, из которого я узнала, что Маша чувствует себя хорошо и что друг молчит, потому что молчит. А если бы я приехала увидеть их на несколько дней? Что вы об этом скажете? Я отсюда слышу, как вы занимаетесь баронессой, Аннетой, Като и другими благоразумными друзьями, какое безумие! Но это непростительно! (франц.).
   *** А месяцы бессонницы? и бесконечная боль в сердце? и волнение, которое невозможно объяснить? (Как я не решалась поднять голову, когда я слышала, что кто-нибудь входит в мою комнату, я боялась остановить взгляд на ком-нибудь, все мне казалось дурным лицом или приговором.)
   Но все это не кажется! Хорошо! Пусть Бог вас благословит! А я даже не хочу показываться вам на глаза, какое мне дело до общества! Впрочем, чувствуйте себя хорошо и никогда мне не говорите, устраивает ли это вас; а если я этого не буду знать, я сумею страдать в своей скорлупке, если я это буду знать! Мне ничего не надо. Но ради Бога, чувствуйте себя хорошо, будьте счастливы так, как вы можете! Я вам сказала бы охотно, принимайте все, что касается меня. Я скажу то же самое от всего сердца судьбе, все то, что после придет ко мне плохого, придет кстати,-- но великий спорщик делает на свой лад! -- Брат мой! Ради Бога, сделаем на наш лад, будьте счастливы, несмотря ни на что! -- Недостаточно ли нам вашей прекрасной души?
   Кстати, я вас поздравляю по поводу вашего поведения с Шаховским. Мне это доставляет радость! Да, Жуковский, надо, чтобы ваше сердце умело быть таким огромным, как ваш гений! Напрасно говорить, что одно не мешает другому! Порок, вы его без сомнения также презираете. А личная недоброжелательность,-- эта слабость, которая не может коснуться вас, -- она, должно быть, вас забавляет]
   Я была очарована вашими аплодисментами в театре -- это были вы! Я видела вас там простым, таким трогательным, бесхитростно-сердечным, и всегда готовым простить и полюбить! Мой дорогой Жуковский! Напрасно что-либо делать в такие моменты, как этот. Жизнь -- это неоценимый клад. Я благодарю Бога за вас, с любовью и восхищением! Как я его благодарю за Нашего царя! Есть какое-то очарование в этой признательности, которой достаточно одной, чтобы украсить жизнь. Когда все-таки Император вернется? Как мне не терпится знать, что вы виделись. Любите ли вы его по-прежнему? Ради Бога, не слушайте ничего из сплетен, которые могут говорить вокруг вас. Вы это уже поняли, этого достаточно. Другие не понимают это, его душа слишком большая, слишком красивая, чтобы быть доступной всему миру. Этот отравленный воздух заставил меня содрогнуться, когда я думаю о том, что вы не закончите наш (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 11--12 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 43--47.
   Печатается по автографу.
   

51. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

9 Nоября 1815

   Игнатьеве то есть маленький кастел в обетованной земле {Игнатьеве то есть маленький кастел в обетованной земле...-- Игнатьево -- деревня Юшковых; кастел -- (польск. Kasztel, нем. Kastéll) укрепленный замок, крепость.}, о котором некоторые листки говорят будто она terra incognita!* -- Тут наши оба! {Тут наши оба! -- В Игнатьеве обосновались молодожены: Василий Андреевич Азбукин и его жена Екатерина Петровна (урожд. Юшкова), которую ласково звали Като.} -- Тут наши оба ленивые отшельники без всяких хлопот доказывают, что ее отыскать можно, что она не так-то далеко в безвестном океане, как иные воображают, что она на твердой земле, что без компаса, без бурных ветров, без туч, без звезд и просто при светлом сиянии тихого солнца, её найдешь, да и то ещё, подле себя! -- Милый Жуковский! На них глядеть весело... Маленький их домик, только что построенный, без мебелей, без всякого еще украшения, новое, совсем еще не заведенное хозяйство, и беззаботное, счастливое наслаждение! -- Катошка моя таскает свое брюшко, смеется гримасам своего Амадиса {Катошка моя <...> смеется гримасам своего Амадиса...-- Амадис -- герой рыцарского романа "Амадис Гальский" (нач. 14 в.). Жуковский включает название романа о герое, выражающем идеал рыцарского поведения, в списки подготовительных материалов задуманной им волшебно-исторической поэмы "Владимир".}, ходит из горницы в горницу, запирает и отпирает сама ящички с домашними припасами, вяжет свивальники, спорит об шахматах и поглядывает беспрестанно с милым взглядом на курносого героя. Она стала, слава Богу, гораздо здоровее, потолстела не только в талии, но и лицом, и милая эта надутая рожица, которая теперь чаще улыбается, нежели дуется, трогает сердце своей веселостью. Теперь она сделалась мне дорога втрое! дорога всем! счастием своим, и пузочком, и простотою, с какою они счастливы, и -- даже прошедшим. Вчера я заставила ее играть на фортепиано, son regard doux et anim3;! me rappelait Maman, aussi vivement que je peux me la rappeller, et ce qu'elle jouait, et sa grosse petite taille, et peut-être aussi inquiétudes, me retraèaient en même temps ma soeur Marie, tous ses souvenirs du passé et son bonheur à présent, tout cela se réunit bien souvent dans mon coeur, et tout cela ensemble fait de mon amitié un sentiment doux, je ne puis me rendre compte moi-même, et qui m'attendrit. Je voudrais** беречь ее счастие, казалось бы, охотно встала против рока со всеми его каверзами, и не допустила бы до нее ничего.-- Но по счастью нам рока бояться нечего. Жизнь и обстоятельства зависят не от слепого случая,-- они благословлены Отцом!
   И я доверенностью на Него за них полагаюсь! А прочие же мелочи, которые можно бы назвать роком и которых часто слишком много для того, чтобы жизнь сделать тяжелою, я также за них не боюсь. У них против всего есть убежище, куда уйти можно от всего! их тихая, взаимная любовь! -- Несправедливости света, смешное презрение людей посторонних, глупое чванство этих же людей, что все это против счастия! Счастия, которое чувствуешь! Которое, можно сказать, видишь во все глаза и держишь руками! Мне часто грустно и досадно, когда Анета говорит: "Катоша могла бы сделать партию лучше; должно признаться qu'elle s'est mésalliée*** и пр. и пр.-- не знаю, что называется лучше счастия -- и этого глупого тиранства мира не могу понять: будь счастлив так, как я хочу!-- или и не будь счастлив, но изволь жить, ходить, ворочиться, так как предписано в законном приличии -- и какого же приличия? Одобрение тех людей, которым совсем до меня дела нет! А тех еще меньше понимаю, которые выбирают между этим пустым одобрением и истинным счастьем.-- Здесь, в околодке, большие толки о том, что наш Азбукин не дворянин.-- Алек<сей> Серг<еевич> дружелюбовно хлопочет, как бы выдумать ему предков {...Азбукин не дворянин.-- Алек<сей> Серг<еевич> дружелюбовно хлопочет, как бы выдумать ему предков...-- Авдотья Петровна обращается к Жуковскому с просьбой похлопотать о получении В. А. Азбукиным, участником Отечественной войны 1812 года, кавалером трех орденов, дворянского звания, чем Жуковский немедленно занялся (ПЖТ. С. 161); Алексей Сергеевич Бунин, родственник А. П. Елагиной.}, выкланить грамоту и прочие низости.-- Нам этого не хочется! То есть ни Катоше, ни Азбукину, ни мне, а вот что я выдумала: не можете ли вы как-нибудь помочь нам в этом пункте? Il est Chevalier de trois ordres****, следовательно, кажется, имеет право просить себе грамоты дворянства заслуженного трудами, службою Отечеству и начать просто самому свою родословную? -- Спросите, милый, можно ли это получить? Какие нужны бумаги, документы? -- Что надобно делать? и, наконец, можете ли вы нам это сделать? Хотите ли, я не спрашиваю! Это и для постороннего я бы не спросила! Теперь нам бы это не худо было для ребятишек, хотя Азбукин и говорит, что нужды! и для них! Служите, дескать, так как я служил! -- Но вы, Жукачка, не согласитесь на это за будущего нашего крестника! Слышите ли, маточка! Нашего крестника! Сего дня мы с Катошей целое утро об нем и об вас говорили: Я бы написала к Жуковскому, говорит она, чтобы в Генваре он думал и молился об новом маленьком творении, -- но -- желать мне хорошего он будет всегда; -- думать о нас редко, а молиться никогда! -- впрочем, крестить он моего ребенка будет непременно, как бы далеко от нас не был.-- После мужа моего, я никого столько не люблю и не почитаю, как его.-- Азбукин-лентяй подергивает длинным своим носом, плюет во все углах комнаты, метит бирки, топит свои овины, катает моих детей на соломе, дразнит Минвану {...дразнит Минвану...-- Машу Киреевскую.}, возится с ними и шумит больше их, играет на флейте, подчас мотает тальки, и совсем, и каждый час приходит к жене своей, чтобы поцеловать её, посмотреть на неё,-- а прочий всех мир как идет, до того нам и дела нет, с такою беззаботностию смотрит на всё, что дурное около него делается, что именно эта беспечность и выказывает его внутреннее счастие.-- Однако же эта беспечность до друзей не простирается; их он любит так же просто, как просто наслаждается своею жизнью. Признаться надобно между тем, что и дружбой, и жизнью, и счастием изволит он наслаждаться с большою ленью; если это свойство, по словам Батюшкова, стоит философии, то он философ в первом градусе. "Напишите к Жуковскому",-- говорю я ему три дня сряду без умолку.-- "Что мне писать! Пока я жив, он знает, что я люблю его, а если умру, то вы такие охотницы писать, вы верно его уведомите!" -- Voilà tout ce qu'on peut extorquer à sa paresse! Mais ne désespérons pas de la patrie! Persévérance, est la phrase favorite de la vie depuis longtemps, Monsieur Asboukinn! Voulez-vous vous mettre à ma place?-- Avec plaisir, Madame!*****
   
   Перевод
   * земля неведомая (лат.).
   ** ее нежный и живой взгляд мне напоминал Maman так живо, как я могу ее себе представить, и то, что она играла, и ее маленькую полноватую фигуру и, может быть, также беспокойства, все мне напоминало одновременно мою сестру Машу, все эти воспоминания прошлого и сегодняшнее счастие. Все это довольно часто соединяется в моем сердце, и все это вместе делает из моей дружбы нежное чувство, в котором я даже не отдаю себе отчета и которое заставляет меня грустить. Я хотела бы (франц.).
   *** что она вступила в мезальянс (франц.).
   **** Кавалер трех орденов (франц.).
   ***** Вот что может изобрести лень! Но не будем терять надежду на родину! Твердость -- это любимая фраза и уже давно, господин Азбукин! Хотите быть на моем месте? -- С удовольствием, мадам! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 13--14. с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 48--51.
   Печатается по автографу.
   

52. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

СПб. 1815. Осенью, после 23 сентября1

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о представлении комедии Шаховского, которое состоялось в Малом театре 23 сентября 1815 года.
   
   Вы несносны, милостивая государыня Авдотья Петровна, с своими полусловами. Одна пишет Бог знает что, а другая на это Бог знает что пишет такие объяснения, которые только что все затемняют. Писать мне, право, некогда. Спешу к живописцу, который принялся писать с меня огромный портрет {Спешу к живописцу, который принялся писать с меня огромный портрет...-- Орест Адамович Кипренский (1783--1836), портретист, исторический живописец; закончил портрет Жуковского в 1816 г.} in folio для бессмертия и для Уварова. Если не дорого будет стоить список, то у вас, друзья, он будет. А там хоть и на тот свет. Чтобы это письмо не было слишком пусто, посылаю вам новые стихи мои, единственные с последнего моего счастливого времени в Долбине. Когда-то опять воротится мне мое Долбино и Мишенское? По крайней мере, вы свое делайте -- готовьте для меня мое место. Мне кажется, что перенесясь к вам, я уеду от всех бед. Простите до следующей почты. Опишу вам, как я выброшен из Дерпта и как здесь в Петербурге меня бранят в комедиях {...как здесь в Петербурге меня бранят в комедиях...-- Речь идет о комедии А.А. Шаховского "Урок кокеткам, или Липецкие воды" (премьера 23 сентября 1815 г.), в которой Жуковский был выведен в комическом образе "балладника Фиалкина".} и за меня бранятся в Журналах и как при всем этом я только и думаю о своей родине и о своих друзьях.
   Un petit préambule à mes vers*. "Славянка" -- река в Павловске. Монумент Павла {Монумент Павла...-- Памятник Павлу I был поставлен в Павловске его женой императрицей Марией Федоровной; скульптор Тома де Томон, строительство велось с 1806 по 1810 гг.}: Урна, перед которою лежит в слезах женщина. На барельефе: государь, сидящий с опущенною головою и опирающийся на щит; перед ним государыня и вся императорская семья; в облаках Александра Павловна и Ольга Павловна. Монумент Александры Павловны {Монумент Александры Павловны...-- Монумент памяти Великой Княжны Александры Павловны (1783--1801) поставлен летом 1814 г. в Павловске из алебастра, заменен через год мраморным памятником (Лесин В., Сауткина Г. Павловск Императорский и Великокняжеский. СПб., 1996. С. 113).}: Молодая женщина со звездою на голове готовится лететь на небо, гений жизни на коленях перед нею, хочет ее удержать и не может. Еще есть в Павловске так называемая семейная роща, где каждое дерево посажено в день рождения одного из великих князей и княгинь, начиная с нынешнего Государя. В этой роще Урна судьбы.
   Простите. Детей целую. И всех вас, и Азбукиных, и Наталью Андреевну. Пошлите список с стихов Плещеевым.
   
   Перевод
   * Небольшое предисловие к моим стихам (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 4. С. 105--106.
   Печатается по первой публикации.
   

53. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Ноябрь 18151

   1 Дата устанавливается двумя ответными письмами Авдотьи Петровны от 23 и 27 ноября 1815 г.
   
   Вы пеняете мне за мое молчание, милые мои друзья-сестры, но слава Богу, ваши пени не трогают дружбы, а я за это благодарю вас. Надеюсь, что никогда до этой святыни пени не дотронутся. Вы спрашиваете, милая Анета, о чем вам писать ко мне: "все одно и то же!" Вы хотите, чтобы я перечитал ваши прежние письма, из которых узнаю то, что делается с вами теперь. Hélas*! неужели нам никогда на том месте не будет хорошо, на котором мы находимся! неужели вечно нам бежать за этим недостижимым там, которое никогда здесь не будет. Из ваших писем, Анета, заключаю, что вы не совсем довольны своим здесь, что ваше одно и то же вам надоедает. А я со своей стороны желал бы сказать вам: прочтите мои прежние письма, чтобы узнать, что со мной делается теперь. Мое теперь хуже прежнего, здешняя жизнь тяжела, и я не знаю, когда отсюда вырвусь. Ваше одно и то же кажется мне прекрасным положением; работать без всякого рассеяния, в кругу своих, отделясь от прошедшего и будущего, -- вот чего мне хочется. Вы пишете, чтобы я вам о себе более рассказывал, и что у меня много интересного для этих рассказов, что все, окружающее меня, интересно. Напротив. Или все меня окружающее ничтожно, или я сам ничто, потому что у меня ни к чему не лежит сердце, и рука не подымается взяться за перо, чтобы описывать то, что мне как чужое. И воображение побледнело -- так пишет ко мне и Батюшков {И воображение побледнело -- так пишет ко мне и Батюшков -- В письме к Жуковскому от "Августа, числа не знаю" 1815 года Батюшков сообщал: "Теперь я по горло в прозе. Воображение побледнело, но не сердце, к счастью, и я этому радуюсь. Оно еще способнее, нежели прежде, любить друзей и чувствовать все великое, изящное" (Батюшков К. Н. Сочинения: В 2 т. Т. 2. 1989. С. 347).}. Поэзия отворотилась. Не знаю, когда она опять на меня взглянет. Думаю, что она бродит теперь или около Васьковской горы, или у Гремячего, или в какой-нибудь Долбинской роще {...она бродит теперь или около Васьковской горы, или у Гремячего, или в какой-нибудь Долбинской роще...-- Топонимические названия памятных Жуковскому мест в родном муратовско-мишенско-долбинском краю.}, несмотря на снег и холод! Когда-то я начну ее там отыскивать! А здесь она откликается редко, да и то осиплым голосом.
   О Дерпте вам не хочу писать ни слова. Лучше говорить, нежели писать! но когда же удастся говорить? Авось!.. все еще авось! Если рассказывать, то хоть забавное. Здесь есть автор князь Шаховской {Здесь есть автор князь Шаховской -- Александр Александрович Шаховской (1777--1846), князь, поэт и драматург, автор комедии "Липецкие воды". Во время представления Жуковский сидел в креслах и от души смеялся.}. Известно, что авторы не охотники до авторов. И он поэтому не охотник до меня. Вздумал он написать комедию и в этой комедии смеяться надо мной. Друзья за меня вступились. Дашков напечатал жестокое письмо к новому Аристофану {Дашков напечатал жестокое письмо к новому Аристофану...-- "Венчание Шутовского. Гимн", "Письмо новейшему Аристофану" (1815 г.). Новый Аристофан А.А. Шаховской.}; Блудов написал презабавную сатиру {...Блудов написал презабавную сатиру...-- "Видение в какой-то ограде. Изданное обществом ученых людей" (14 октября 1815 г.) Д. Н. Блудова.}, а Вяземскому сделался п<онос> эпиграммами {...Вяземскому сделался п<онос> эпиграммами -- "Поэтический венок Шутовского, поднесенный ему раз навсегда за многие подвиги" (сентябрь-ноябрь 1815 г.).}. Теперь страшная война на Парнасе. Около меня дерутся за меня, а я молчу, да лучше было бы, когда бы все молчали. Город разделился на две партии, и французские волнения забыты при шуме парнасской бури. Все эти глупости еще более привязывают к поэзии, святой поэзии, которая независима от близоруких судей и довольствуется сама собой. Беспрестанно уверяюсь, что я написал божественные истины в моем послании к Вяземскому и Пушкину {...я написал божественные истины в моем послании к Вяземскому и Пушкину -- Речь идет о послании "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину" (1814).}. Нет ничего презрительнее той славы, которой все обыкновенно ищут! Обвитый розами скелет {Обвитый розами скелет...-- Стих 96 из послания "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину".} -- выражение, разительно справедливое. Беда писателю, если вздумает иметь эту бесславную славу, эти низкие почести, если у него душа доступна для оскорблений глупцов и невежд. Я благодарен этому глупому случаю -- он более познакомил меня с самим собой. Я теперь знаю, что люблю поэзию для нее самой, не для почестей и что комары парнасские меня не укусят никогда слишком больно. Но я теперь люблю поэзию, как милого человека в отсутствии, об котором беспрестанно думаешь, к которому беспрестанно хочется и которого все нет как нет.-- Я здесь живу очень уединенно; никого, кроме своих немногих, не вижу -- и несмотря на это, все время проскакивает между пальцев. И этой немногой рассеянности для меня слишком много. Прибавьте к ней какую-то неспособность заниматься, которая меня давит и от которой не могу отделаться.-- Жестокая сухость залезла в мою душу.
   
   О рощи! о друзья, когда увижу вас!
   
   Но что же, если не удастся сгородить себе какого-нибудь состояния? Если надобно будет решиться здесь оставаться и служить для того, чтобы чем-нибудь жить, -- тогда прощай, поэзия и все! авось! Неотвязное слово! Как оно теперь для меня мало значит, а все не расстанешься с ним!
   Послушайте, милая Авдотья, поговорим о другом авось, о котором я здесь часто думаю! Ведь для наших ребятишек нужен учитель. Пора думать об их порядочном воспитании. Дело не об том, чтобы их сделать скороспелками, выучить тому и другому, что они со временем забудут, а об том, чтобы их сделать людьми. У меня есть на примете два человека. Один очень знающий -- но молод, и я не знаю, согласится ли ехать в деревню; я не говорил с ним и не могу еще делать ему предложения, ибо не имею на то согласия вашего; он же ищет службы; и теперь его здесь нет -- он в Дерпте. Другой здесь и хочет ехать в деревню; но вот беда: он не берется учить по-латински; он берется только образовать для учения университетского и вообще берет на себя одно нравственное воспитание.-- Это и всего важнее, ибо науки придут сами и скоро -- надобно только дать ум, охоту к занятию и характер. Остальное будет легко. Но латынь, латынь необходима! и ей надобно учиться заранее. Дерптский мой знакомец и латинист, и грек, и очень учен и добрый малый -- но не знаю, захочет ли запропаститься в деревню. Я желал бы, чтобы он например лет шесть занялся приготовительным учением детей; потом непременно они должны быть отданы в университет и, если можно, немецкий; потом года два путешествия; потом и служба -- и служба, чем позже, тем лучше,-- чтобы были людьми. Я нынче крепко было обрадовался. Вдруг является к нам Тоблер, который воспитывал и Тургеневых. Он отходит от Токаревых, и я вообразил было, что он ищет места; но увы -- он уезжает в Швейцарию.-- Итак, милая Авдотья, прочитав то, что я здесь навараксал, вооружитесь гусиным пером и напишите мне, искать ли здесь учителя, сколько ему давать (NB дорого, да мило). Весьма было бы хорошо, когда бы я к вам приехал сам-друг. Но для этого нужно, чтобы у вас на всякий случай были готовы комнаты в вашем господском доме, чтобы все (ваши и моя библиотеки) было в порядке. Неужели и по сию пору нет порядка, нет шкафов, нет помела, нет добродетели и Лизы? Эка шпанская муха! -- Шутки в сторону, прошу написать об этом поболее и пообстоятельнее. Перестаньте писать узоры.
   Скажите мне поболее и о нашей милой Марье Алексеевне: вы мало мне об ней пишите. Отдали ли вы ей мое письмо? Поцелуйте за меня у нее ручки. Милой Елене Ивановне кланяюсь дружески. Я уверен, что она помнит и любит меня, как всегда. Что наш добрый Pierrot?" Что наше пузо Като? Она ко мне писать разучилась; le grimacier ordinaire*** {...le grimacier...-- Василий Андреевич Азбукин, муж Като (Екатерины Петровны).} совсем свел ее с ума? Скажите этому кривляке, что я видел здесь Муравьева, который обещал у меня побывать. Брата его, Александра, я еще не видал {Скажите этому кривляке, что я видел здесь Муравьева <...> Брата его, Александра я еще не видал...-- Речь идет о братьях Муравьевых -- Никите и Александре Михайловичах, будущих декабристах.}; он у меня был, не застал меня дома, и я позабыл его адрес. Обнимаю их обоих и с маленькой неправильной дробью.-- Милая Наталья Андреевна, откликнитесь. Иван Никифорович, Елизавета Васильевна, преосвященный архиерей, желаю вам здравия! Простите, милые друзья! Елена Ивановна дня три, как приехала. Где Марья Николаевна? {Милая Наталья Андреевна, откликнитесь. Иван Никифорович, Елизавета Васильевна, преосвященный архиерей, желаю вам здравия! <...> Елена Ивановна дня три, как приехала. Где Марья Николаевна? -- Наталья Андреевна Азбукина, сводная сестра Саши и Маши Протасовых; управитель в Долбине Иван Никифорович Гринев и его жена Елизавета Васильевна; Елена Ивановна Протасова; Марья Николаевна Свечина (урожд. Вельяминова).}
   

Перевод

   * Увы! (франц.).
   ** Пьер (франц.).
   *** обычный кривляка (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: УС. С. 18--20.
   Печатается по первой публикации.
   

54. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

23 ноября 18151

   1 Дата устанавливается на основании указанного числа в письме; "Завтра 24!" -- Речь идет о годовщине со дня свадьбы Василия Андреевича Азбукина и Екатерины (Като) Петровны Юшковой, младшей сестры Авдотьи и Анны Петровны. Письмо содержит ответ на два письма Жуковского, присланных после 23 сентября 1815 года.
   
   Милый брат! милый друг! бесценное письмо ваше оживило меня!.. хоть в нем нет ничего оживительного, те же желания не того, что у нас есть, та же непривязанность к настоящему, та же пустота и скука, которые до вашей милой души не могли бы сметь дотронуться; -- но этот почерк, этот голос дружбы, который слышен и в скуке, и в пустоте, и в шуме,-- и возможность счастья невольно воскресла! Авось! Милый Жуковский! -- ведь это слово не ветреной надежды, но спокойного доверия! -- Доверенности к доброму Промыслу, к сердцу друзей: к святыне недосягаемой! -- бросьте всё, милый брат! Приезжайте сюда! Ваше место здесь свято! Готовить нечего! Оно всегда первое! Ваши рощи, ваша милая Поэзия, ваша прелестная свобода, тишина, вдохновение и верные сердца ваших друзей, здесь все цело, всё живет -- всё вечно! Что это за состояние, для которого вам надобно служить? -- что это значит: чем жить? Это и глупо, и обидно! -- Забыли вы, что я хотела все свое продать, бросить, чтобы с вами в 14 году ехать в Швейцарию? -- Разве вы не знаете, что у нас, слава Богу, есть чем жить, и больше нежели для житья надобно, что и тогда бы было, когда б я сама для жизни своими руками работала, и тогда бы вы могли жить со всеми прихотями, каких бы вам угодно было! -- А когда вы здесь были с нами, я была бы прямым богатством богата; -- милый друг, неужели мне сказывать вам, что такое для меня любить вас? -- Скажите нам, где ваша резиденция, в Мишенском или в Долбине? -- и, ради Бога, приезжайте скорее! А пока давайте нам ваш портрет! Ай да Уваров! {А пока давайте нам ваш портрет! Ай да Уваров!..-- Речь идет о портрете О. Кипренского.} Спасибо ему! пишите портрет непременно, хотя бы он больше тысячи стоил, сделайте милость, Жуковский! мне этой дурацкой харички хочется без памяти; -- я увижу её во сне, и часа два проснувшись не могу попасть в лад, я вижу её по несчастью часто, когда он будет непременно передо мною, то у меня всё будет ладно! -- Это предложение прислать больше тысячи для того, чтобы мне жить наяву веселее было, нежели во сне, доказывает вам, что у меня есть чем жить. Душа мой Жуковский! право мне жить хорошо, право я часто люблю жить, жизнь прелестное дело! с моими ребятишками, со многими прекрасными чувствами; с вечными чувствами, с милыми друзьями небесными на высоте, с милыми друзьями, сюда нам переселяющими небо, со всем, что жизнь сулит, и всё, чего в ней нет,-- послушайте, это не значит, чтобы у меня шкафов не было, порядку не было, благодарности не было, Лизы, Николая Ивановича Ильина и прочих конфект; это значит -- приезжайте! Обо всем, чего нет и что есть, буду писать вам много, подробно в субботу, теперь у меня Полонские, Вишняков, Хапуновы {...теперь у меня Полонские, Вишняков, Хапуновы...-- Белевский круг знакомых Жуковского и Авдотьи Петровны.}, и все едут со мною завтра в Аркадию под снегом: к Азбукиным.-- Завтра 24! -- Милый друг! Вам было бы легче, если бы были вы здесь: от того легче хоть немного, что сестра ваша любит вас больше всего на свете, что ваша тягость ей груз несносный! -- À propos*, видал ли ты Петербургскую мызу? {...видал ли ты Петербургскую мызу? -- Речь идет о Молочной Ферме, организованной Императрицей Марией Федоровной в Павловске в 1801 году с целью "на практике обучить крестьян окрестных деревень ведению сельского хозяйства" (В. Несин, Г. Сауткина. Павловск Императорский и Великокняжеский. 1777--1917. СПб., 1996. С. 116). Комплекс Фермы включал Павильон, построенный А. Н. Воронихиным и позже перестроенный К. И. Росси; Птичник, Скотный двор и Общежитие для девушек. Павловская Ферма служила местом уединения вдовствующей Марии Федоровны, центром благотворительности и объединения деятелей русской культуры, группировавшихся вокруг просвещенной императрицы.} -- Несколько слов теперь о вашем предложении для наших ребятишек: ищите мне теперь доброго товарища для их воспитания, Латынца, Грека, и всего, чего вам угодно, только одно: ради Бога, не спешите! Не пленяйтесь скоро, по вашему обыкновению! Не предполагайте всего доброго, не разобравши! Глядите глазами кого-нибудь опытного, недоверчивого, а не глазами вашей милой прелестной души, украшающей всё, что к ней ни подходит.-- Возьмем в этом случае брюзгливого вотчима.-- Жуковский! с трепетом сердца говорю вам: не восхищайтесь в свою очередь! -- Жуковский! мое всё счастие тут. И будущее, и теперешнее, всё, всё! -- ищите осторожно, в субботу об этом буду писать много, всё, что на душе; пришлю вам план свой о их воспитании: вы увидите, что у меня не все узоры; -- подождите, ежели можно и в искании воспитателя, моего плана; его же перечтите без предубеждения, без того предубеждения к моему характеру, которое вы все имеете по милости своей: то есть par pure grâce sans aucune mérite de ma part!** -- отбросьте на эту минуту ветреность, которую вы во мне предполагаете, химерический энтузиазм и пустое легкомыслие, узоры. Читайте этот план, как будто вам прислал его человек незнакомый. Но простите теперь до субботы! -- Мне опять веселее стало, я буду писать к вам много.-- Я бы писала к вам и тогда, когда мне невесело, но была глупая, очень глупая мысль, которая мешала. Об ней ни слова! -- И ни о чем ни слова на сию минуту! Наша милая Баронесса всё очень нездорова, но это им не мешает любить вас душою.-- Счастие и несчастие, болезни и здоровье -- дело не наше, а любить вас беспрестанно, и в болезни и в здоровье, и в счастии, и горе -- дело наше; счастие наше! жизнь наша!-- Adieu donc, cher garèon!*** Христос с вами!
   Ну Жукачка! виват Славянка! {...виват Славянка!..-- Восторженный отзыв Авдотьи Петровны о присланном ей стихотворении Жуковского "Славянка" (1815).} прелесть! -- в субботу буду иметь честь изложить мое восхищение -- и приложить критику, est-ce permis?**** -- но не беспокойтесь: я не шутовской; часто бываю шутиха, но не тогда, когда вами восхищаюсь! -- à propos, et ceci bien à propos: Notre cher Czar est-il là ou vous êtes? Lui avez-vous donné le bonheur de vous voir? Avez-vous eu celui de le contempler? Je vous aime l'un et l'autre avec admiration, avec reconnaissance pour le créateur. Vous devez vous plaire ensemble, vous comprendre, et vous connaître réciproquement.-- Chimère, direz-vous? -- à propos -- encore une fois; et bien à propos encore -- là votre coeur n'y devrait pas si follement attaché, et vous ne seriez pas***** с неприступной для почестей душою, и слава не была бы для вас гул шумный и невнятный,-- и завистники могли бы милое ваше сердце огорчить. Теперь для вас Поэзия есть добродетель. Милый друг, детям я не желаю другой славы на свете, как собственное одобрение сердца, другого счастия как счастия быть полезными людям, счастия пожертвовать всеми радостями жизни для их блага, счастия верить добру, любить добро и всё, всё отдавать для его приобретения. Неужели лучшее средство быть добрыми, великими: любовь, может не достигнуть цели? и не удастся только в образовании души? --
   Непременно надобно прислать вам свой план, скажите, не скучно будет вам прочесть всё, есть кое-что и мечтательное, но меня останавливает не это, а не надоест вам христианство! Есть ли вам время заняться этими моими авось? -- не лучше ли потолковать порядочно, когда будем вместе? -- Не меньше нельзя мне будет прежде лета взять учителя, не имея возможности зимою поместить его у себя.-- Впрочем, Жуковский, отвечайте мне, подумавши на учителей! -- Я хочу непременно оставить всё, всё что не дети, и что меня с ними рознит; я много много наказана за мою ветреность, et je m'en repense péniblement******,-- хочу взять учителя, который бы Латынью, науками помогал мне, и чем ученее, тем лучше, -- но, может быть, я слишком надеюсь на свою любовь,-- может быть, я совсем не способна ни на что, и gouverneur, образователь им будет нужен. Подумайте без пристрастия, счастие детей моих дороже мне всего на свете, в тысячу раз моего! -- но тогда узнайте же и гувернера! образования для университета мне мало -- для жизни полезной, для счастья добродетели, для полного сердца на вечность! Курции! Деции! Св. Павлы! {Курции! Деции! Св. Павлы!..-- Курций, римский юноша в 362 г. до Р.Х. во имя Рима пожертвовал своей жизнью, бросившись в бездну, исполнив предсказание прорицателя. Деций, римский полководец в IV веке до Р. X., пожертвовал своей жизнью ради победы римских войск. Святой Павел -- один из основателей христианской церкви. Перечислением имен героев и подвижников А. П. Елагина определяет характер нравственного воспитания своих сыновей.} всё для всех! anathème pour mes frères.-- Vouloir être l'oeil de l'aveugle, le bras de paralitique, le père de l'orphelin, le fils du délaissé, l'ami du souffrant et de l'affligé!
   Mon ami, j'ai voulu vous écrire quelques mots, j'ai été entraînée. Je voudrais pourtant être connue de vous; il m'est quelquefois triste d'être vue par vous sous un faux jour. Souvent je trouve du plaisir et beaucoup, à passer dans l'esprit de mes amies pour un autre être que je ne suis réellement, et surtout beaucoup plus mauvaise; à présent il ne s'agit pas de moi, et les fausses idées sur mon caractère pourraient nuire à mes enfants. Dites-moi, je vous en prie, ce que je suis à vos yeux,-- mon caractère, et ce qui peut nuire aux autres et aux enfants dans mon caractère, en un mot, parlez-moi de moi comme d'une autre: supposez que je suis une gouvernante qu'on vous propose pour les petits Kyréefsky, et commencez ainsi:
   Caractère de la gouvernante des Kiréefssky.
   Et continuez ainsi:
   Caractère que doit avoir la gouvernante des Kiréefsky.
   Vous pouvez finir ainsi:
   Caractère du gouverneur des Kirefsky.
   Et alors, peut-être, il y aura beaucoup de sottise de ma part si je ne dis pas: donnez nous le gouverneur; car, Dieu merci, pour de l'égoïsme il n'y en aura jamais chez moi******* Дерптский ваш знакомец мне очень бы нравился, молодость не только не остановка, но достоинство, скорее и крепче полюбить детей моих. Старик воображением и надеждою любить уже перестает; и разделять их душевные мечтания не будет. Ежели он поедет в деревню и несколько часов в день определит на учение, то славно! -- о плане ни слова, давайте что хотите! только узнайте его порядочно, и описавши характер,-- опишите, чему учить хочет и пр., все подробно.
   Порядок в деревенском хозяйстве у меня гораздо получше. Фанфан мой хлопочет уже с умением, и мною недоволен не бывает. (У него родился еще сын две недели тому назад, а Володир прелесть!) -- Кухня, ткацкая, баня, сарай каретный, конюшня, ледник и погреб всё уже нынешним годом построен, и вот главный резон, отчего у меня на внутреннее убранство не достало денег.-- Этот же дурацкий резон мешал и прочему.-- Ваши книги в порядке оберегаются, каждый день жду из Москвы шкафов 3 аршина вышины и полтора ширины, ореховые, в которых они установятся с помпой, с чем вы хотите? -- с омарами? -- В спальной будут стоять шкафы, все три стены на приступке, кроме одного угла, где поставлю диванчик уголком и перед ним столик с ящиками. Приступка обнесена будет решеткой.-- Хорошо ли, владыка? -- Угольная уже у меня отделана, спросите у Кавелина, я при них дала полтину Анете за то, что в ней повесила завесы.-- Ваши две просто будут очень убраны, но вы будете довольны. Остальные, увы! -- остальные напичканы! И мы как Давыдов находим: что в них набиты как селедки, кажись, бы хорошо -- ан нет! -- Но погодите, будет хорошо! -- имею честь вам это обещать! -- et c'est beaucoup!****** --
   Прощайте однако, милый брат! Я заболталась! Христос с вами и мое сердечное благословение!
   Наталия вам кланяется, она у меня, еще Вишняков кланяется, и он уже 2 недели у меня.
   Лишь изредка струей сквозь темный свод древес прокравшись дневное сиянье {Лишь изредка <...> дневное сиянье -- 15--16 стихи из "Славянки".} и прочие четыре строчки прелесть!
   Воспоминание печальное с неизменяющей мечтою {Воспоминание печальное с неизменяющей мечтою -- Вольное цитирование 25 и 28 стихов "Славянки". У Жуковского: "Воспоминанье здесь унылое живет / <...> / С неизменяющей Мечтою" (ПСС2. Т. 2. С. 21).} -- несравненно! C'est tout l'homme malheureux********.
   Небесные друзья, спутники денницы, c'est frais comme l'aurore du printemps********* и следующих восьми все слилось, чем здесь прелестна жизнь: вечность, которой она здесь украшена, и великость, которую здесь бережем для вечности. И нечувствительности с превратности мечтой, дружится здесь мечта бессмертия и славы! C'est tout le secret de la grande science du Malheur: la montagne du royaume de Cachemire**********.
   Ива дряхлая, купающая главу и пр.: -- tableau plus animé que celui de la nature, peut-être***********. Прелесть.-- Последние облака, блиставшие зарей, с небес потухнув, улетели! {Последние облака, блиставшие зарей, с небес потухнув улетели! -- Там же, стихи 99--100 (ПСС2. Т. 2. С. 23).} -- право, тут не достает слов восхищаться, любить эти облака как крылатую радость. Лишь изредка в далекой мгле промчится невнятный глас {Лишь изредка в далекой мгле промчится невнятный глас -- Там же, стихи 102--103 (ПСС2. Т. 2. С. 23).}.-- Жуковский, откуда вы взяли всю душу в слове вписать,-- это только возможно чувствовать, а выразить, казалось, бы, невозможно! -- В этих стихах точно в душе ощущаешь весну, также тесно станет дышать; и от этих пор до конца все несравненно! -- Si c'est une poésie descriptive, elle décrit ainsi savement les sentiments de l'âme, que le charme de la nature; c'est réellement magique************.-- Над юною главой горит звезда преображенья {Над юною главой горит звезда преображенья -- Там же, стихи 135--136 (ПСС2. Т. 2. С. 24).}. Знаете ли, что я не хочу видеть Павловское, ваше должно быть лучше. Vivat Academia! -- Я Плещееву послала список и подписала Кутузов {Я Плещееву послала список и подписала Кутузов...-- Розыгрыш Авдотьи Петровны, поставившей под текстом "Славянки", посланной к А. А. Плещееву, имя П. И. Голенищева-Кутузова (1767--1829), поэта, переводчика, члена Российской академии, убежденного сторонника А. С. Шишкова, противника H. M. Карамзина.}, но кажется, тут ошибиться нельзя: для гармонии Батюшков поставил бы имя, а для мыслей?
   
   Перевод
   * кстати (франц.).
   ** чистой благодарности без какой-либо заслуги с моей стороны (франц.).
   *** прощайте же, дорогой (франц.).
   **** позволите (франц.).
   ***** кстати, и очень кстати, наш Царь, он там же, где и вы? Дали ли вы ему счастие увидеть вас? Имели ли вы счастие его созерцать? Я с восхищением вас люблю и того и другого, с признательностию Создателю. Вы должны нравиться друг другу, понимать друг друга и знать друг друга обоюдно. Химера,-- скажете вы? Кстати, еще раз кстати, и совсем кстати еще -- ваше сердце не должно быть так сильно привязано и вы не будете (франц.).
   ****** вновь я думаю с тоской об этом (франц.).
   ******* гувернер (франц.).
   ******** Анафема моим братьям! Хотеть быть оком слепого, рукой паралитика, отцом сироты, сыном покинутого, другом страдающего и скорбящего! Мой друг, я хотела написать вам несколько слов, но меня отвлекли. Я хотела бы, во всяком случае, чтобы вы меня поняли. Мне грустно порой, когда вы меня видите в ложном свете. Часто я нахожу удовольствие в том, что я слыву у моих подруг за другое существо, которым я не являюсь в реальности, и намного хуже; но сейчас речь идет не обо мне, и ложные мысли о моем характере, могли бы навредить моим детям. Скажите мне, я вас прошу, что я есть в ваших глазах, мой характер и то, что может навредить другим и моим детям в моем характере. Одним словом, расскажите мне обо мне как о ком-нибудь другом: представьте себе, что я гувернантка, которую вам предлагают для младших Киреевских, и начните так:
   Характер гувернантки Киреевских
   и продолжите так:
   Характер, который должна иметь гувернантка Киреевские
   Вы можете закончить так:
   Характер гувернера Киреевских
   И тогда, может быть, будет большой глупостью с моей стороны, если я не скажу: дайте нам этого гувернера. Ибо,-- спасибо Господу,-- эгоизм, у меня его не будет никогда.
   ********* и это много (франц.).
   ********** всякий человек несчастен (франц.).
   *********** это свежо, как весенняя заря (франц.).
   ************ и весь секрет великой науки несчастия: горы царства Кашмира (франц.).
   ************* более оживленная к.нка, чем, возможно, к.на природы (франц.).
   ************** Если это описательная поэзия, то она, таким образом, с умением описывает чувства души, так же как и очарование природы. Это действительно волшебно (франц.).
   *************** vivat Academia! (лат.).
   
   Автограф РГБ. ф. 104, к. VII, No 17, л. 1--2 с об., 15--16 с об., 17--18 с об; No 15, л. 3--3 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 52--55.
   Печатается по автографу.
   

55. А. П. Елагина В. А. Жуковскому.

27 n bre 27 ноября 1815 Dolbino1

   1 Датируется как ответ письмо Жуковского от 26 ноября 1815 года, где говорится о необходимости приглашения гувернера для детей.
   
   Il fait ici plus froid que dans la cave, et au lieu de vous envoyer le plan que je vous promettais dans ma dernière lettre, et qui demande plusieurs explications et plus d'un commentaire, j'ai à peine la possibilité de lier quelques mots, mais ce peu de mots suffira pour aujourd'hui. Non Joukofsky, cette maison est inhabitable! Je ne puis songer à prendre un précepteur, pour lui geler le nez, les oreilles et les idées. Vous concevez, j'espère, que c'est assez juste de ma part, et qu'en proposant l'ennui de la compagne, c'est être trop généreuse que d'offrir en même temps le froid glacial d'un hiver digne du climat de Laponie. Quand je dis Laponie! C'est qu'encore là on a le choix d'une caverne sous terre, d'une peau d'ours, d'un feu continuellement allumé, -- ici les malheureuses murailles <1 нрзб.> et glacées; ces fenêtres gothiques dont on aperèoit les vitres sous deux pousses de neige, et qui en voyant la lumière, laissent pourtant passer le vent de tous côtés; le plancher couvert d'un drap sombre et sur lequel on craint de poser les pieds comme sur un feu exposé à la gelée, et cette absolue nécessité de passer sa vie à trembler, et à grelotter -- non, en vérité, ce n'est pas une campagne de toutes les Russes que j'offrirai en parlant de la mienne, et je serai de mauvaise foi si je dis qu'elle est auprès de Belef: il faut dire comme Tecoutief, qu'elle est au fond de la mer glacée.-- Il s'en suit qu'au printemps je devrais absolument bâtir! -- bâtir une aile, et qu'avant d'avoir une chambre logée, on ne peut raisonnablement loger un être pensant en Grec et en Latin. Badinage à part, parlons sérieusement de cet article, je vous dirai un abrégé, quelques choses de mes projets, si vous voulez avoir la bonté de m'entendre.
   D'abord il faut vous avouer, (et en vous faisant cet aveu je vois d'ici que vous vous mettrez en colère et me taxerez de folie et de présomption) que,-- que je n'ai jamais désiré prendre un gouverneur pour élever mes enfants -- que ce moral dont vous me parlez m'est trop précieux pour que je me résolue jamais à le confier à un iconnu, que l'Evangile à la main, j'ai cru avoir assez de zèle, pour leur donner le désir de bien, l'amour de bien, et des principes sûrs que pour d'article de sciences je voulais prendre un précepteur, qui leur enseignerait tout ce fatras dont on y parlera dans le monde, qu'un second précepteur leur enseignerait les sciences, que le premier ignorerait, qu'un troisième précepteur leur apprendrait encore les arts nécessaires et ainsi de suite, quand même il faudrait en avoir plusieurs à la fois.
   Après quelques années d'études, je voulais aller m'établir auprès d'une université allemande pour être à même de suivre leur moral dans tous les cours de leur éducation, car dans tous les temps de la vie, l'amour d'une mère est toujours un frein pour les idées condamnables, un stimulant pour la gloire, plus noble que celui de l'émulation, une lumière plus claire que tous les flambeaux de la raison,-- et une consolation si quelquefois elle est nécessaire. Ces trois dernières années ont influé d'une manière sensible sur les caractères de mes enfants, et sur le mien, d'abord nous ne pouvions vivre l'un sans les autres et je connaissais toutes leurs pensées; -- après, les circonstances étrangères m'ont séparée de mes enfants, des mésententes, des mécomptes et pourquoi ne le dirai-je pas, puisque c'est ainsi que je l'ai senti? -- Des malheurs m'éloignèrent d'eux; je les négligeai beaucoup les croyant trop jeunes pour pouvoir être gâtés, et trop bien nés, pour ne pas revenir bientôt à leurs plusieurs bonnes habitudes. Maintenant, vous le dirai-je? C'est plus pénible pour tous les trois, Marie exceptée, que je ne le croyais. C'est pénible, mais ce n'est pas impossible. Je me sens assez de zèle, assez de bonne volonté, et surtout assez d'amour pour désirer supplices à tous les gouverneurs du monde sur l'article du moral particulièrement. Nous commenèons à reprendre notre première vie, mes enfants et moi, nous avons un seul guide: le devoir, il faut, et il n'y a plus à résister! Cela fait plaisir, mais cela n'est pas bien -- et on renonce au plaisir, par devoir et plus d'une fois. Ivan m'a déjà prouvé qu'il trouvait du plaisir dans les sentiments intérieurs d'avoir fait son devoir. Qu'il en trouvait dans l'empire que son âme prenait sur sa volonté! Vous ai-je conté comment après avoir souffert toute la nuit d'un panaris, il a mieux aimé faire une règle difficile d'arithmétique, pour dompter le mal par la puissance de l'esprit, que se coucher et écouter un conte que je lui proposais. Je pourrai vous dire plusieurs autres traits, mais je veux vous montrer qu'il a le désir de faire bien plus constamment que tout autre, et beaucoup de fermeté! Pierre a de même une âme capable de tout ce qu'il y a de mieux, beaucoup de fermeté, de stoïcisme même, -- mais trop vif, trop emporté dans ses sentiments, il est trop susceptible d'un attachement exclusif et passionné, pour n'être pas opiniâtre dans ses résolutions et, conséquemment, ses caprices. Mais voyez-vous même quel bonheur ce serait de remplir cette chère âme de l'amour, de la vertu, et combien alors tout serait facile pour lui! Mon cher ami, je ne peux pas être l'expérience du monde, mais je me suis trouvée trop mal du peu de plaisir que j'y ai trouvé pour ne pas renoncer avec délices au désir d'en payer les dangers: je n'y reviendrai jamais, je veux rompre les connaissances qui ici pourraient m'empêcher de veiller continuellement sur mes enfants,-- et pourquoi ne croirai-je pas que si nous allons ensemble vers la beauté de la vie, je ne serai pas un compagnon aussi utile, que le docteur le plus savant de la plus renommée de toutes les Universités? Pourquoi ne croirai-je pas qu'en cherchant continuellement à les éloigner de tout mal, et à remplir leur coeurs d'amour, de bonté, de reconnaissance, Dieu ne bénira pas mes efforts? -- Mon cher ami, je crois même à plus! Je pense qu'ils auront également plus de bonheur à soutenir leur mère dans sentier de la vertu, et à être menés par elle, que si chacun de nous allait son chemin à part. Une bonne action partagée entre nous quatre, une bonne pensée, une victoire reportée sur soi, un sacrifice qui a beaucoup coûté, tout cela aura des charmes par l'amitié mutuelle de chacun de nous, et qui n'aura jamais pour base que l'amour pur et saint de cette beauté céleste et éternelle, qui fait battre le coeur plus vivement encore que la sainte beauté de la magique poésie; et entre nous soit dit, pour vous aussi, cher ami, cette déesse enchanteresse, n'est autre chose que la belle vertu, ornée et embellie des charmes de l'harmonie. Dépouillez cette sainte poésie de vos belles idées, laissez-lui seulement son Wolklang*.
   (Конец этого письма утерян)
   
   Перевод
   *27 ноября. Долбино.
   Здесь холоднее, чем в подвале, и вместо того, чтобы вам послать план, который я обещала вам в моем последнем письме и который требует некоторых объяснений и несколько комментариев, я могу с трудом соединить несколько слов, но на сегодня и этого будет для меня достаточно. Нет, Жуковский. Этот мой дом не пригоден для жилья! Я не могу думать, чтобы взять воспитателя, чтобы ему отморозить нос, уши и мысли! Вы скажете, я надеюсь, что это справедливо с моей стороны, и что, предлагая скуку деревни, это значит быть слишком щедрой, чем предложить в то же время ледяной холод зимы, достойный климата Лапландии. Когда я говорю Лапландия, то речь идет о подземной пещере, о шкуре медведя и вечно зажженном огне,-- здесь несчастные стены и ледники, эти готические застекленные окна, стекла которых видны под двумя сугробами снега, которые, пропуская свет, в то же время пропускают ветер со всех сторон, пол покрыт темным ковром, на который боишься поставить ноги как на огонь, разожженный на морозе; и эта абсолютная необходимость проводить жизнь, дрожа от холода, нет, в действительности, не о всех деревнях России я говорю, а о моей. И я буду неискренней, если скажу, что она возле Белева: необходимо сказать, как говорит Текутев, что она находится на дне ледяного моря. Из этого следует, что я должна буду построить весной! -- построить флигель, и прежде чем иметь жилую комнату, туда нельзя поместить человека, думающего и по-гречески, и по-латински. Отбросив шутки в сторону, давайте поговорим серьезно о том деле. Я вам скажу кратко кое-что о моих планах, если вы будете так добры меня выслушать.
   Сначала надо признаться (и делая вам это признание, я отсюда вижу, как вы рассердитесь и обвините меня в безумстве и высокомерии), что я никогда не желала нанимать гувернера для воспитания своих детей; что та мораль, о которой вы мне говорите, мне слишком драгоценна, чтобы я решилась когда-либо доверить ее незнакомому. С Евангелием в руках, я думала, что у меня достаточно ума, чтобы дать им желание добра, любовь к добру и твердые принципы,-- что касается наук, я хотела взять воспитателя, который преподавал бы им всякую всячину, о которой говорят на свете, чтобы другой преподавал бы им науки, которых первый не знал, чтобы третий воспитатель учил их необходимым искусствам и так далее, тогда надо будет иметь их несколько одновременно.
   После нескольких лет учебы я хотела бы поехать поселиться при каком-нибудь германском университете, чтобы познакомиться с их моралью во всех курсах воспитания, так как на протяжении всей жизни любовь матери является всегда преградой для мыслей, достойных обсуждения, стимулом к славе более благородной, чем соперничество, светом более ярким, чем все светочи разума, и утешением, если эта любовь иногда необходима. Эти последние три года оказали сильное влияние на характер моих детей и на мой характер. Во-первых, мы не могли жить друг без друга, и я знала все их мысли, затем странные обстоятельства отделили меня от моих детей, от недоразумений, от просчетов, и почему бы мне не сказать, что именно так я это и почувствовала? Несчастья удалили меня от детей, я их часто не замечала, считая их слишком маленькими, чтобы быть испорченными, и рожденными в хороших условиях, чтобы вскоре не вернуться к их многим хорошим привычкам. Сказать вам это теперь? Это более тяжело для всех троих, исключая Машу, чем я это предполагала. Это тяжело, но это не невозможно. Я чувствую в себе усердие, достаточно доброй воли и особенно достаточно любви, чтобы желать мучений всем гувернерам в мире, в частности, в том, что касается морали. Мы снова начинаем нашу жизнь сначала, я и мои дети, у нас будет один путеводитель: долг, надо и больше не надо сопротивляться! -- Это доставляет удовольствие, но это нехорошо, и мы отказываемся от удовольствия ради долга -- и не однажды Иван мне уже доказывал, что он находил удовольствие в душе, исполняя свой долг. Пусть бы он находил это во власти души над волей.-- Я вам рассказывала, как прострадав всю ночь от панарицы, он предпочел выучить сложное арифметическое правило, чтобы заглушить боль могуществом ума, чем ложиться спать и слушать сказку, которую я ему предлагала.-- Я могла бы вам рассказать еще о нескольких других чертах, но я хочу вам показать, что у него есть желание все делать чаще, чем кто-либо другой, и с большей твердостью.-- У Петра такая же душа, способная ко всему лучшему, много твердости, даже стоицизма, но слишком живая душа, подверженная чувствам, он склонен к исключительной и страстной привязанности, чтобы не быть упрямым в своих решениях и, следовательно, в капризах.-- Но, видите ли, каким счастьем было бы наполнить эту дорогую душу любовью к добродетели и как легко было бы тогда ему! Мой дорогой друг, я не могу отвечать за весь мир, но я нахожу слишком мало удовольствия, чтобы не отказаться с наслаждением от желания заплатить за опасности: я к этому никогда не вернусь, я хочу разорвать все знакомства, которые здесь могли бы помешать мне следить всегда за своими детьми, -- и почему мне не поверить, что если мы вместе идем к красоте жизни, то я не стану таким же полезным спутником как самый ученый доктор, признанный во всех университетах? Почему мне не поверить, что стараясь удалить их от всего дурного и наполнять их сердца любовью, добротой, признательностью, Бог не наградит меня за мои усилия? -- Мой дорогой друг, я верю даже в большее! Я думаю, что для них будет большим счастием поддержать свою мать на тропе добродетели и быть ведомыми ею, пусть даже каждый из них идет своим путем. Доброе дело, разделенное между нами четырьмя, добрая мысль, победа, одержанная над собой, жертва, за которую дорого заплатили,-- все это приобретет очарование только через взаимную дружбу каждого из нас и будет всегда иметь своей основой только святую и чистую любовь, которая заставляет биться сердце еще сильнее, чем святая красота волшебной поэзии. Между нами говоря, для вас тоже, дорогой друг, эта пленительная богиня не что иное, как прекрасная добродетель, украшенная и приукрашенная очрованием гармонии. Очистите эту святую поэзию от ваших прекрасных мыслей, оставьте ей только (франц.) облачко (нем.) <...>
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 19--20 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, M 107, л. 56--57.
   Печатается по автографу.
   

56. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

4 декабря. 18151

   1 Дата устанавливается на основании указания дня -- 4 декабря (день рождения барона И. П. Черкасова) и цитирования недавно написанного Жуковским стихотворения "Песнь Русскому Царю от его воинов" ("Гряди, наш Царь <...>"), которое было создано между началом декабря и началом ноября 1815 года (ПСС2. Т. 2. С. 444).
   
   Благодарствуйте и за последние стихи! если не все они стоят вас, то хвалить Царя, говорить о Царе, все прелестные минуты в жизни! Красота сюжета заменяет красоту стихов, и сказавши: Гряди Наш Царь! {Гряди наш Царь -- первый стих "Песни Русскому Царю от его воинов" (1815) (ПСС. Т. 2. С. 25).} Кажется, всякий сказал уж очень много: слово Наш Царь нельзя говорить без сердечного волнения! Так весело жить в Его славное время: в Его России и выращивать Ему граждан! -- Когда с таким удовольствием любим Дециев, Курциев, Эпаминондов, Ахиллов {...с таким удовольствием любим Дециев, Курциев, Эпаминондов, Ахиллов...-- Деций, Курций -- см. примеч. к письму 54; Эпаминонд -- греческий полководец IV в. до Р.Х., прославившийся любовью к родине, умом, силой воли, соединением гения полководца с добрым именем честного человека; Ахилл -- герой Троянской войны, царь Фессалии.},-- с каким же радостным восхищением любишь этого младого Агаммемнона {...любишь этого младого Агамемнона...-- Агаммемнон, с которым сравнивается император Александр,-- царь Микенский, предводитель греков в Троянской войне.}, который велик с таким смирением! -- Однако ж стихи ваши многие хороши: К его стопам мечи кровавы! / К его стопам и меч и щит! / Его главу и пр. {К его стопам мечи кровавы! / К его стопам и щит и меч! / Его главу и пр.-- 7--9 стихи из "Песни Русскому Царю от его воинов". У Жуковского: "К его стопам и щит и меч" (ПСС2. Т. 2. С. 25).} -- Прекрасно! -- Младой наследник полвселенной, которой знамена Святой Свободы покорным даровал врагам -- прекрасно! И точно для сердца! Как я думаю весело слышать Ему хвалу от воинов] И когда они поют: "Наш вождь, Ура!" -- я думаю нельзя чужому не тронуться! -- Скажите, возвратился ли он наконец? -- Несколько бы лет жизни отдала, чтобы слышать, как воины перед ним вашими стихами дают ему обет славы! А в этот славный век, когда славит Царя Жуковский, год жизни право много! -- Моей жизни особливо; мне часто, часто весело жить; а от вас, голубчик мой Гомер, больше нежели от кого-нибудь! -- Послушайте, однако ж, не думайте, чтобы мне тогда весело было жить, когда вы по году молчите, и только в письмах, которые стыдно назвать письмами, обещаете, что когда-то писать будете и скажете о себе порядком сестрам своим! Это так пахнет Петербургом, что мне за вас всегда стыдно! Ежели бы я ваши письма показала Кавелину, то он так же бы покраснел за Вас, как я здесь за себя. Впрочем, это шутка, когда я говорю: я показала бы. Нет, мы этому греху не причастны! Нам давно-с показывать нечего! Que le ciel vous bénisse, cher, musard! De ma part autant que de la sienne car le ciel lui-même ne peut vous désirer plus de bénédictions que je ne vous en désire continuellement! Et des meilleures des plus heureuses! Je ne veux pas vous écrire aujourd'hui, car je n'en ai pas le temps, c'est aujourd'hui le 4 décembre, jour de fête chez le baron, je laisse chez moi ma soeur Annette,-- des visites, -- et je me dépêche d'aller passer la journée auprès de notre excellente amie. Il y a un mois que je ne l'ai vue! Elle se porte mal toujours, un de ses pieds lui refuse absolument tout usage, et les chagrins domestiques qui ne diminuent pas, minent toujours de plus en plus sa faible constitution! -- Hélène est toujours la même, bonne, sensible, fière avec les malheurs et consolant sa mère de tout par son amitié et sa belle âme. Notre amitié à nous est fortifiée par tout ce qui nous est arrivé respectivement; toute la tendresse d'une mère, toutes les sollicitudes, et toute la confiance d'une amie de mon âge, voilà les sentiments que cette incomparable personne me prouve chaque jour, et qui m'attachent à elle d'un amour reconnaissant pour la vie, et au-delà peut-être notre liaison avec sa fille ne serait pas si forte, si ce cher lieu n'était pas sanctifié par la présence continuelle de cette amie si chère, et c'est parce que nous sommes trois, qu'il y a tant de charmes dans cette amitié! Kleeblat noch ein mal! * -- и что же может листок оторвать от корня, не засуша других? Эта мысль утешает меня и в другом бесценном союзе, от которого никакая сила земная и небесная меня не оторвет! Entendez-vous, Monsieur? Selbst im Tod!** -- сих уз не разрушит могила! -- Еще словечко о нашем Пьере.-- Он уже офицер, учиться будет еще год у Муравьева. Теперь первый ученик и утешает мать свою правилами и поведением, достойными его. Ко мне пишет прелестные письма, я вам покажу! -- Когда же я вам покажу? Батюшки! батюшки! -- хотелось бы до этого дожить! {Далее следует приписка:
   "Et moi, mon frère, je ne veux pas vous écrire non pas que je n'en ai pas le temps, mais je manque un peu de la volonté. J'ai mal à la tête. J'ai mal à l'estomac, comment voudrez-vous qu'on écrive avec les maux réunis? Très certainement l'âme est au depuis de tout, mais encore faut-il l'usage des mains pour commencer, continuer et achever une lettre et les miennes sont glacées! Les pieds aussi, quoique je n'ai aucun besoin de leurs secours pour vous écrire, ni pour sentir la beauté de vos vers. L'hiver est très rigoureux, mon cher, et ce froid glacerait jusqu'au coeur s'il n'était allumé de tous les feux de l'amitié pour vous et de l'admiration pour les héros que vous chantez. Il y a aussi d'autres feux dui brûlent sans consumer et tout cela réchauffe la vie. Adieu. А. Ю.
   А я, мой дорогой брат, не хочу вам писать не потому, что у меня нет времени, но мне не хватает немного воли. У меня болит голова, у меня болит желудок, как вы хотите, чтобы я вам написала, имея такой букет болезней? Конечно, душа -- прежде всего, но нужны руки, чтобы начать, продолжить и закончить письмо, а мои -- ледяные! Ноги тоже, хотя мне не нужна их помощь, чтобы вам написать или почувствовать красоту ваших стихов. Зима такая суровая, мой дорогой, и этот холод проморозил бы до сердца, если бы не были зажжены все огни дружбы для вас и чистое восхищение героями, которых вы воспеваете. Есть и другие огни, которые греют, не истощая, и все это согревает жизнь. Прощайте А. Ю.".}
   И я вас очень много люблю, добрый Жуковской.
   
   Перевод
   * Пусть небо благословит вас, дорогой зевака! Как я вас благословляю со своей стороны, потому что само небо не сможет пожелать вам большего благословения, чем я вам желаю их постоянно! И еще лучших! Я не хочу писать вам сегодня, так как у меня нет времени, ведь сегодня 4 декабря, именины у Барона, я оставляю у себя дома мою сестру Анету, гостей, и я тороплюсь провести день возле нашей прекрасной подруги. Уже месяц, как я ее не видела! Она все еще плохо себя чувствует, одна нога у нее совершенно отказывает, и домашние заботы, которые не кончаются, подтачивают все больше и больше ее хрупкое тело! Hélène всё такая же, добрая, чувствительная, гордая в своем несчастии и утешающая свою мать во всем своей дружбой и своей прекрасной душой. Наша собственная дружба многократно взаимно усилена тем, что с нами произошло, вся нежность матери, все страдания одиночества, все доверие подруги моих лет -- вот чувства, которые мне внушает каждый день эта несравненная личность, и которые привязывают меня к ней признательной любовью на всю жизнь; кроме того, наша связь с ее дочерью, может быть, не была бы такой сильной, если бы это место не было бы освящено бесконечным присутствием такой дорогой подруги, и так как нас трое, есть столько очарования в этой дружбе! (франц.). Еще раз святой трилистник! (нем.).
   ** Вы слышите, мсье? (франц.). Даже в смерти (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 17, л. 21--22 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 58--59.
   Печатается по автографу.
   

57. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

17 Декабря 1815 г.1

   1 Дата устанавливается на основании содержания: "Настроение этого, как и предыдущего письма объясняется неопределенностью положения Жуковского, недовольного петербургской атмосферой и не желавшего упрочивать свое будущее службой, а главное тем, что на эти месяцы падает самый тяжелый период его любви. В ноябре М. А. Протасова сообщила ему о своем решении идти за Мойера; Жуковский представил себе, что она идет против желания, приносит себя в жертву для защиты семьи от Воейкова (что отчасти было и правдой; Жуковскому заочно, только по письмам трудно было сразу понять сознательность и глубокую убежденность этого шага, облегченного для Марьи Андреевны доверием и уважением к Мойеру и его сильным и чистым к ней чувством). Весь ноябрь и декабрь прошли в наряженной переписке, где горело страстное чувство Жуковского и перегорало в чистую, братскую привязанность. <...> В данном декабрьском письме есть намек на роль Авдотьи Петровны в этом деле. Горячо любившая и Жуковского, и Марью Андреевну, близкий поверенный всех их чувств, Авдотья Петровна огорчалась неудачей их любви, и ей больно было отказаться от всех надежд; ее письма в Дерпт тревожили и огорчали, попадая не в тон уже изменившимся обстоятельствам, и усиливали тяжесть на душе Марьи Андреевны, которой и без того нелегко было принять ее героическое решение" (Примечание А. Е. Грузинского. УС. С. 25).
   Конец письма утрачен.
   
   Странная вещь, отчего пишу я к вам редко -- сам не умею изъяснить себе этого феномена! Не оттого ли, что есть на свете почтовые дни, в которые надобно писать непременно! В непочтовые дни не пишется оттого, что они непочтовые, а в почтовые иногда нельзя, иногда и не пишется! Целая кипа передо мною писем, и каких писем! Милых, дающих много утешения и заставляющих смотреть на будущее с веселым предчувствием! Как бы желал я, чтобы могло само писаться, завертываться в пакет, печататься и уходить в почтамт все то, что думаешь и чувствуешь в ту минуту, когда получаешь такие письма! Но то-то и беда, что прочитаешь и отложишь ответ до печатного дня, а там, лишь только к столу, вдруг три или четыре надоедалы в двери -- что с этим делать! О Петербург, проклятый Петербург, с своими мелкими, убийственными рассеяниями! Здесь, право, нельзя иметь души! Здешняя жизнь давит меня и душит! Рад все бросить и убежать к вам, чтобы приняться за доброе настоящее, которого здесь у меня нет и быть не может! Если бы себя разбирать и вспоминать все то, что здесь со мною было, то я уверен, что я не найду ни одного чувства, ни одной мысли, которые бы оставили какой-нибудь след в моем сердце. Нет никакого занятия! Сухое настоящее лишает способности чего-нибудь надеяться в будущем! А неприятное, не оживленное никакой привязанностью рассеяние самым тяжелым образом отвлекает от всякого воспоминания -- оно не лечит, а только дает прием усыпительного опиума, производящего тяжелый сон, нарушаемый неясными и неприятными сновидениями. Если бы не издание моих стихов, которое требует моего присутствия, я все бы кинул и полетел бы к вам за жизнью.
   
   Обвитый розами скелет!1
   1 Обвитый розами скелет -- 96 стих из послания Жуковского "К кн. Вяземскому и В. Л. Пушкину" (1814) (ПСС2. Т. 1. С. 348).
   
   Это можно сказать не об одной славе, но и о жизни, то есть о том, что называют жизнью в обыкновенном смысле, об этом беспрестанном движении, об этих разговорах без интереса, об этих свиданиях без радости и разлуках без сожаления, об этом хаосе света -- скелет! Скелет! И посмотреть на него вблизи убийственно даже для самого уединения! Большая часть этих мечтаний должна погибнуть! То, что делает иногда прелесть уединения, эта даль, населенная прекрасными творениями, исчезает -- но тем лучше! Все сблизишь вкруг себя, окружишь себя одним только своим, независимым ни от чего, и если останешься с малым, то по крайней мере с верным.
   Так, друзья, это теперь если не мое положение, то по крайней мере моя философия, моя надежда. Здесь у меня нет настоящего, но возвратясь к вам, я буду иметь его. Настоящая минута -- вот жизнь. Я говорю здесь не так, как Гораций, который велит ловить летящий миг и посвящать его наслаждению, потому что жизнь скоротечна и за собою ничего не оставит {Я говорю здесь не так, как Гораций <...> жизнь скоротечна и за собой ничего не оставит -- Флакк Квинт Гораций (65--68 лет до н.э.), римский поэт. Развиваемая мысль получила поэтическое выражение в свободном переводе 3-й оды из 2-й книги Жуковского "К Делию" (1806): "Играй -- пока нить дней твоих / У черной парки под перстами <...>" (ПСС2. Т. 1. С. 143); в послании "К Вяземскому. Ответ на его послание к друзьям" (1814): "О смертный! жизнь стрелою мчится! / Лови, лови летящий час! / Он, улетев, не возвратится" (ПСС2. Т. 2. С. 362).}. Нет! всякую настоящую минуту (если можно) прекрасному: делу, мысли, чувству. Но чтобы беспокойное стремление к будущему, беспокойная надежда на будущее не тащила из этого тесного круга! Пусть будет нам товарищем только такое будущее, которое верно, то есть нездешнее, мыслить об нем как о добром друге, с которым увидишься непременно, но когда и где, неизвестно.-- Все это хорошие мысли -- но только они для меня точно перелетные птицы, которые и гнезда согреть не успевают. Жду лучшего климата; тогда, надеюсь, они не улетят. Я теперь странствую по пустыне, в надежде на обетованную землю -- но пламенный столб редко светит, и манна с неба не падает. Во мне беспрестанный отлив и прилив хорошего, с тою только разницей, что отлив продолжается долго, а прилив на минуту. Я замечаю в себе ужасную охладелость. Одно только ободряет меня: я приписываю ее не внутренней порче души, а всему наружному, что окружает меня: соединяясь со всем тем, что было прежде, это морозное, окружающее меня настоящее, приводит меня в совершенную бесчувственность; не будь его, надеюсь, что многое из старого возвратится -- я говорю многое; всего не хочу. В некоторые минуты однако дух Божий налетает на меня и как будто почувствуешь себя ближе к вершине горы, но только что отворишь рот, чтобы закричать: вот Кашемир! -- и все опять становится темно по-старому. По крайне мере, я редко позволяю себя грешить мыслями! Если чувство молчит, то по крайней мере мысль, холодным языком своим, повторяет по складам то, что иногда прекрасное чувство представляет в блестящей, очарованной картине. Иначе оно и быть не должно. И прекрасные чувства, как фонари. И между ими должны быть промежутки. Пускай же эти промежутки наполняет рассудок. Вот вам между прочим один яркий фонарь. Карамзин потерял дочь и вот что пишет он к Тургеневу, очень скоро после этого несчастия. Здесь говорит твердый ум, но ум доброго отца, оплакивающего дочь. "Жить есть не писать историю, не писать трагедию или комедию, а как можно лучше мыслить, чувствовать, действовать, любить добро, возвышаться душою к его источнику; все другое, любезный мой приятель, есть шелуха, не исключая и моих осьми или девяти томов. Чем долее живем, тем более объясняется для нас цель жизни и совершенство ее: страсти должны не счастливить, а разрабатывать душу. Сухой, холодный, но умный Юм в минуту невольного живого чувства написал: douce paix de l'âme résignée aux ordres de la Providence! * Мало разницы между мелочными и так называемыми важными занятиями: одно внутреннее побуждение и чувство важно. Делайте это и как можете: только любите добро; а что есть добро, спрашивайтесь у совести" {Карамзин потерял дочь и вот что пишет он к Тургеневу <...> спрашивайтесь у совести -- Жуковский цитирует отрывок из письма H. M. Карамзина от 17 ноября 1815 года (Николай Михайлович Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Материалы для биографии, с примечаниями и объяснениями М. Погодина. М., 1866. Ч. II. С. 131--132). Летом 1816 года Жуковский в письме А. И. Тургеневу из Дерпта возвратится к этому рассуждению Карамзина, подчеркнув значимость для себя его жизненной философии: "Мне здесь хлопотать будет довольно, но могу только поручиться за одну добрую волю свою, и буду, помня слова моего евангелиста, то есть Карамзина, думать только о том, чтобы ее совершенствовать, оставляя все прочее на волю Провидения: ибо все прочее принадлежит Ему так же неограниченно, как наша воля, способная совершенствоваться, принадлежит нам" (ПЖТ. С. 156).}.-- Эти строки возвышают душу и дают ей большую твердость и ясность. Карамзин в минуту горести и самой тяжелой, в минуту сокрушения о дочери, говорит, что он понимает жизнь. Всякий учитель несчастие! Не страсти, а несчастия разрабатывают душу! Внутреннее побуждение и чувство -- вот тайна жизни! тайна, известная только двум: действующей душе и свидетелю ее, Богу! Вот общество, в котором жить должно! Здесь нет ни разлуки, ни измены, и как мало нужно постороннего, чтобы прибавить к услаждениям такого общества! Но как же трудно быть в нем беспрестанно! Уединение, милый круг, постоянный труд -- вот самые верные хранители этого общества! Я согласен: быть в нем посреди рассеяний света, сохранить свежую душу в этой убийственной атмосфере -- увеличит наше достоинство! но на свой счет себя не должно обманывать! У кого есть силы, то давай себе волю и пробивайся сквозь трудные препятствия: трудности только прибавят к силе! Кто же не имеет сил, кто знает на опыте, что не имеет, тот убегай такой борьбы, в которой можешь остаться побежденным и потерять последнее! К той же цели, но другой дорогой! Я знаю, что мне рассеянная жизнь -- убийство; чтобы не потерять всего, надобно мне уединение и труд (уединение, не одиночество), там уже ничто не вырвет из святого общества] Удастся ли иметь это, не знаю! Но вот все, что мне надобно. И это все там у вас! Молите Бога, чтобы я поскорее к вам вырвался.-- Между тем вы прельщаете меня прекрасными описаниями ваших обетованных земель.-- Милая Катошка с своим пузом! Напрасно она думает, что я редко помню об ней! Правда, она говорит: после мужа моего я никого столько не люблю и не почитаю как его, то есть меня. Это на ее лаконическом языке, совсем незнакомом с риторическими фигурами, стоит целой диссертации о дружбе, и я верю ей с благодарностью! Подавайте мне на руки ее милого ребенка! Встретим вместе это милое творение на Божьем свете и поживем вместе, рука в руку -- тихое, ясное, незатейливое настоящее, украшенное не мечтами, а добрыми мыслями и, если можно, добрыми делами (notez**, что всякое хорошее сочинение, в котором есть возвышающая сердце мысль, я причисляю к добрым делам -- иначе что мне делать в вашем кругу?) будет наше! Погодите, друзья, приеду к вам и мы непременно устроим, как можно лучше, жизнь свою!
   В ответ вам, милая Авдотья, на ваш запрос {В ответ вам, милая Авдотья, на ваш запрос...-- Речь идет о возможности получить дворянство для В. А. Азбукина.} о том, как получить дворянство, скажу следующее: Азбукин, как владимирский кавалер, есть уже дворянин, ему нужно только представить в герольдию свой рескрипт на крест и получить диплом и герб. Я об этом справлялся, а не отвечал так долго на этот пункт потому только, что сам не получал ответа. Прилагаю форму той просьбы, которую должно подать в герольдию. При этой просьбе надобно приложить 150 р. на учрежденные издержки. Сверх того диплом, парча, которой он украшается, печать и еще какой-то серебряный ковчег будут стоить около 800 рублей. Прикажите этому господину лентяю расчесться и, если иметь деньги в готовности, присылать их сюда по просьбе. Все тотчас будет сделано. Выдумайте сами герб, если хотите, он будет нарисован по вашей мысли и утвержден. Думаю, что при просьбе должно представить, если нет рескрипта, аттестат и послужной список в оригинале: у себя же оставить на всякий случай копию, засвидетельствованную присутственным местом. Если хотите за это приняться, то не откладывайте, чтобы все сделать, пока я в Петербурге. Впрочем, все можно будет поручить Кавелину, он аккуратнее меня.-- Вам, милая Анета, доложу, что я получил деньги за подписку и благодарю вас за милые обо мне хлопоты. Нельзя мне похвастать, чтобы подписка была хороша; если и все 600 экземпляров разойдутся, то мне за всеми расходами едва ли останется 5000 рублей.-- Между тем, я здесь живу и вперед трачу неполученные деньги. Но об этом заботиться нечего. Только бы переселиться к вам -- начну работать и откладывать. Расходы же мои будут незатейливые. Несколько лет уединенной, порядочной, занятой жизни приведут все в устройство. Теперь, кажется, нельзя думать, чтобы в образе жизни моей могла произойти какая-нибудь перемена. Работа и святое одно и тоже -- это кажется легко, из этих границ ни шагу. Экземпляры, думаю, лучше всего доставить на ваше имя. Не знаю, однако, примет ли почтамт, увидим.-- Об Сергееве я справлялся {Об Сергееве я справлялся...-- Личность Сергеева установить не удалось.}, мне сказали, что никак невозможно ему перешагнуть через чин. Если бы я имел возможность, разумеется, что я постарался бы это сделать, но этой возможности у меня нет. Если не вы, то по крайней мере в Белеве думают, что я здесь что-нибудь значу! Мой круг знакомства весьма ограниченный; а с могущими людьми я совсем не имею связей.-- Вы пишете о деле Карла Яковлевича {Вы пишете о деле Карла Яковлевича...-- Суть дела Карла Яковлевича Дезе, белевского знакомого Жуковского и А. П. Елагиной, касалась вопроса о проведении "петербургского конкурса" . Заинтересованность Жуковского нашла отражение в его письмах к Дезе (РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 78, л. 1--9). Жуковский обратился за помощью к А. И. Тургеневу и Н. И. Огареву. Письма к К.Я. Дезе (за 1815--1817 гг.) свидетельствуют о том, что он был доверенным лицом между А. П. Елагиной и В. А. Жуковским. Так, 9 июля 1817 г. он просит К.Я. Дезе: "Опять прошу вас, почтеннейший Карл Яковлевич, взять на себя труд и переслать приложенное письмо к Авдотье Петровне Киреевской. Я не знаю наверное, где она, в Долбине или Козельске, и для того для большей верности адресую письмо на ваше имя" (РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 78, л. 8 об.).}; то, чего он желал, исполнено: конкурс переведен в Белев. Теперь уже совсем другое дело. Надобно, чтобы пенька, принадлежавшая умершему, выдана была поверенным от конкурса. Я посылаю за тем человеком, который здесь ходит по их делам: он сказывал, что вся остановка только оттого, что еще не получена от опекунов малолетних просьба о выдаче задерживаемой пеньки; как скоро получится просьба, и что по этой просьбе сделано будет, он обещал меня уведомить. А présent, revenons à vous, mon cher et très cher mouton, Eudoxie***.-- Я пожурил вас немного на счет ваших писем в Дерпт, и вы признались в вине своей и дали обет воздерживать себя от таких писем! Этот обет надобно исполнить непременно! надобно помнить расстояние. Не давайте над собою воле минутам и не воображайте, что можно переменять характеры письмами. Маше вы верите, а от других можно ли надеяться искренности! Не давайте воли даже своей живости -- вы знаете, что все живое там причтено к романам! Между тем, нельзя опять с вами не побраниться! Сперва надобно вам расскаазать, что здесь в Петербурге был Воейков по собственным делам своим, а еще более потому, что он хотел объясниться с Кавелиным и со мною. По многим отношениям этот приезд благодетелен. Я обо многом говорил с ним искренно и он во многом признался, во многом себя обвинил: он поехал отсюда, давши святое обещание переменить свой образ обхождения и стоить своею жизнию друзей своих! Чтобы он мог это исполнить, надобно непременно все старое забыть и иметь к нему доверенность на счет будущего! Эта доверенность даст силы для хорошего; и ему все тем легче будет исполнить, что меня с ними никогда не будет вместе: это было до сих пор главной причиной всех подозрений и раздоров. И так требую от вас такого же забвения прошедшему и такой же доверенности на счет будущего: эта помощь необходима Воейкову! чтобы заслужить уважение, надобно на него надеяться. Противное только будет раздражать и все портить. А побраниться с вами или лучше объясниться хочу о следующем: Воейков сказывал мне, что вы предлагали ему 3000 за того человека, которого они отпустили или от себя прогнали.
   
   Перевод
   * мирный покой души, смирившейся с Провидением (франц.).
   ** запишите (франц.).
   *** А сейчас вернемся к вам, мой дорогой и очень дорогой баран, Евдокия! (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: УС. С. 20--25.
   Печатается по первой публикации.
   

58. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Зима 18181

   1 Дата устанавливается на основании приписки, сделанной Екатериной Петровной Азбукиной (Като), которая еще не родила: "Милый друг Жуковский, чрезвычайно бы хотелось, чтобы вы приехали к нам в самом начале генваря окрестить нашего маленького Сашку и взглянуть на наше житье. Вы бы меня не узнали, я растолстела без милости. Ежели вас и не будет с нами, вы все будете крестным отцом ребенка vous le permettez est-ce? (Вы это позволите? -- франц.). Вы верно не сердитесь на меня за наше долгое молчание и верно не сомневаетесь, что мы любим вас все так же всем сердцем. У нас маленький, чистенький домик, Eudoxie вам это сказала, но не прибавила, что этот домик милости ее, она нам отдала свой старый петрищевский, который мы перетащили сюда, переделали и теперь в нем поживаем так хорошо, что и не желали бы лучше жить никогда. Я надеюсь, что вы увидите и домик наш и нашего малютку".
   
   Ещё я обещала сказать вам, что Минин исправник не заплатил! -- Если бы эту чудную карикатуру передать Плещееву, он бы с ним не расстался, нас же заставляет он зевать без милости, и вызеваем при нем не только ум, но, кажется, и душу.-- Я поручила ему один лист вашей прокламации, и он обещал по своему исправничеству исправно развозить, и прибавляет с улыбкой довольный собой, которую вы знаете:
   
   Идиллии и эклоги
   Сбились с пути с дороги.
   Эпиталамы и программы
   Потеряли свои дифиграммы.
   
   Я сказала, что пошлю эти стихи вам; он велел поставить в заглавии, чтобы вы не подумали, что это насмешка над авторами, Бог меня любит, не смейся.
   Хочется еще другие вам сказать, которые он сочинил в отчаянии, что сестра Анета пошла в баню и не приняла его, и которые называются так:
   
   Ma consolation après le bain et mon espérance
   Merveilleux Serge!
   Etait fouetté par les vierges!
   Dirait-on par qui?
   par sainte Vierge
   Je les embrasse
   Et vous trace
   l'âme muet*
   
   Перевод
   * Мое утешение после бани и моя надежда
   
   Великолепный Серж!
   Был отхлестан девами.
   Какими спросят?
   Не Святой Девой.
   Я их целую
   И вам рисую
   Бессловесный (франц.).
   
   Автограф: РГБ ф. 104, к. V, ед. хр. 52, л. 1--2 с оборотами.
   Печатается по автографу.
   

59. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 или 30 декабря 1815 -- 1 янв. 18161

   1 Коллективное письмо, в котором приняли участие Азбукин Вас. Андр., Азбукина Ек. Пет, Азбукина Наг. Андр, Елагина Авд., Елагин А. А., Анна Петровна, Киреевский Ив. Вас, Фор. Дата письма устанавливается по записи H.А. Азбукиной: "Здравствуйте, маточка! милый ленивец! через два дня новый год начнется, вспомните, пожалуйста, обо мне в этот день, в который мы все хором желаем лучшему нашему другу лучшего счастия, какое только есть на свете".
   
   Сегодня у меня все сестры {Сегодня у меня все сестры -- Перед этим текстом идет запись Анны Петровны: "<...> mais, что делать с глупым сердцем! -- Его щелкают, мучают, раздирают всеми возможными манерами, а оно все любит да любит! -- Но полно об этом бестолковом сердце,-- неравно станет грустно, а сегодня не должно! -- иногда мне до смерти хочется сказать вам что-нибудь, возьмешь бумагу и только и скажешь, что милый Жуковский, да голубчик Жуковский -- и нанижешь рядом столько ласковых слов, что пока их пишешь, будто и легко; а потом перечтешь, и расплачешься; -- что прибыли любить, они не только молчат, но и дела нет, что от молчания этого тяжело,-- потом разорвешь письмо,-- да и все на месте?"}. Катоша собирается родить, мы ждем не дождемся, желаем и боимся все вместе! Она обещала мне здесь в Долбине дождаться нашего малютки, нового товарища -- и мне это весело очень. Право, голубчик, весело любить и благодарить Бога за то, что любишь; за сим Бог с вами! {...за сим Бог с вами! -- за этой фразой каллиграфическим почерком сделал запись Ваня Киреевский: "Милый Жуковский, поздравляю тебя с новым годом, люби своих друзей; мы все вместе молимся, чтоб ты был счастлив. Твой Ванюша. Петруша и Маша тебя целуют".}
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VI, No 53, л. 1--1 об.--2--2 об.
   Печатается по автографу.
   

60. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

30-го декабря 1815. СПб.

   Начну письмо свое хорошим: поздравляю вас с новым годом! Может быть, как и надеюсь, вы встретите его весело и будете в этот день помнить обо мне и желать мне счастия! Я сказал бы, чего мне пожелать; но вы с этим не согласитесь; а другого ничего желать не осталось! Пожелать самого спокойного, веселого, решительного, безопасного -- чего же? Назовите сами! Мой новый год не несет мне ничего и хорошо, когда бы только ничего, но он несет с собою такое будущее, которое мне противно,-- я рад бы ему сказать: остановись и пройди мимо меня! Но это понапрасну! Чтобы дать вам настоящее понятие об этом новом годе, посылаю вам целую кипу писем -- они объяснят вам все, что со мною делается. Я получил (1 No) 26 ноября и вслед за этим письмом приехал Воейков. Я отвечал на это письмо сперва Маше -- прилагаю здесь этот ответ (No 2); потом подумал, что все говоренное на счет Е<катерины> А<фанасьевны> должно сказать ей самой и написал вместо одного письма два -- одно к Маше, в котором все то сказал, что ей от меня прилично слышать, не упоминая о Е<катерине> Аф<анасьевне>, и в письме к Е<катерине> А<фанасьевне> повторил то же, что было в первом моем ответе Маше, и еще много прибавил; в промежутке получил от Е<катерины> А<фанасьевны> еще письмо (No 3), на которое также отвечал и повторил то же самое, что сказано было в первом ответе,-- на эти два письма получил от нее коротенький ответ (No 4). Вы увидите, каков тон ее, из самого письма. И на это я отвечал ей и ответ свой списал для себя (No 5). Наконец, получил письмо от Маши, которое для вас списываю (No 6). Это последнее письмо привело меня в ужасное положение, в ужасную нерешимость. Я отвечал на него; ответ свой переписываю для вас (No 7). Между тем получил письмо из Дерпта от одного общего нашего приятеля Петерсена2 (No 9) и в этом письме стоит: "Mir hättest du dein Innerstes aufschliessen können. Heilig wäre mir dein Geheimniss gewesen und mir die Kentniss desselben für dich, für euch nützlich. Ich wirke und handle auch jetzt. Sie soll Ruhe haben. Moyer geht nach Reval. Alles solet sich geben {...получил письмо из Дерпта от одного общего нашего приятеля Петерсена...-- Георг Густав Петерсен (Евстафий Федорович, 1782--1839), рижский прокурор, лифляндский губернатор.}. В это же время получил и еще письмо (от Воейкова), в котором он, поздравляя меня с новым годом, восхищается тем спокойствием, которое установилось после многих бурь и волнений, уверяет, что все теперь счастливы и что все зависит от его поведения! Объяснений на все это писать нечего -- все увидите из самых приложенных писем. Ради Бога, судите меня беспристрастно! Сказал ли я в своем ответе Е<катерине> А<фанасьевне> что-нибудь такое, в чем заметен эгоизм и несправедливость. После всего, что было, зная настоящее расположение Маши, мог ли я не подумать, что ее принуждают! а подумав это, мог ли выражаться иначе? И чего я требовал? Того, что согласно с общим спокойствием, чего должно бы было требовать сердце матери! Машино последнее письмо привело меня в совершенное недоумение, -- оно писано ею: в нем чувствительно, что ее состояние ей в тягость, что для нее необходимо выйти из этого состояния! Что могло у них случиться, не знаю; но видно, что с одной стороны употребляют тяжелые убеждения слез и жалоб, а с другой притесняют ее с грубостью и бесчеловечием! Это письмо, вместо того, чтобы оправдать Е<катерину> Афан<асьевне>, есть самое ужасное и разительное ее обвинение! Маша требует от меня спокойствия, спасения жизни, и в чем же это состоит? в том, чтобы уйти из семьи своей и найти себе покровителя! Но от кого же она в семье своей зависит, как не от матери? и Е<катерина> А<фанасьевна> читала ей письмо! и заблуждение ее так велико, что она это письмо считает своим оправданием! Я не послал им своего ответа (No 7)! Я решился увидеться с Машей и требовал, чтобы мне она позволила приехать к себе с тем, чтобы я мог говорить с нею одною: перепискою нельзя объяснить ничего; она должна сама со мною объясниться! Если из слов ее увижу то, что мне наиболее хочется, что ее сердце может быть согласно с тем, чего от нее требуют эти притеснители, то как не согласиться на то, чтобы она от них избавилась и с благородным, достойным ее человеком нашла спокойствие, свободу, уважение, жизнь семейную! Все это дать было бы счастием. Первое чувство мое при прочтении письма от Петерсена был страх. Я не замужеству ее противился, а противился поспешности. Если Мойер узнает обо всем, то он, как благородный человек, сочтет за должность все кончить и удалиться -- и Маша останется во власти Воейкова без всякой защиты, принужденная беспрестанно слышать укоризны и жалобы. Все могло бы идти у них прекрасно -- но кто их переменит? Избавить ее от этого аду есть должность! Если сердце ее этому не противится, если в самом деле правда то, что она в последнем письме пишет на счет своей привязанности к Мойеру, то как не помочь ей все устроить так, как ей нужно. Я написал было ответ к Петерсену (No 10). Но раздумал его посылать. То же самое можно сказать ему при свидании; наперед надобно узнать, что ему сказано, кто сказал, что он сделал, и более всего надобно узнать, что чувствует сама Маша. Если мне дадут говорить с нею свободно, то я легко открою настоящее ее расположение и поступлю так, как ей надобно. Если же этой свободы не дадут, то мне ничего не останется делать; по крайне мере, это будет новым доказательством, что она писала ко мне и на все решилась по принуждению. Ничего так не желаю, как найти в ней то чувство ко мне, какого теперь желать надобно и которого я никак еще предполагать не мог! Но я судил по себе и по прошедшему! Обстоятельства ее могли и должны были переменить ее! Если это так, то счастие семейное для нее возможно, и главное сделано будет: то есть она избавлена будет от поспешности. Мойер, предупрежденный для своего и ее счастия, станет медлить и поступит как благородный человек. Время все согласит и устроит! Она будет иметь свою семью, будет иметь тихое свободное счастие, достойное прекрасного ее сердца! Настоящее ее положение ужасно. Если выйти из него посредством замужества с Мойером, не будет ли это новым несчастием и еще большим, то как на это не решиться.
   Пишу обо всем этом к вам для того, чтобы все объяснить для самого себя и иметь вас свидетелями своих поступков. Судите меня -- поступаю ли здесь для каких-нибудь собственных выгод? Мне от них не надобно ничего. И от самой Маши требую только одного: ее счастия, не примешивая к нему ничего собственного. Чтобы все объяснить более, повторяю, здесь все в порядке, для вас и для себя. Судя по всему прошедшему, я считаю, что возможное счастливое положение для Маши состояло в том, чтобы (по крайней мере теперь) остаться спокойною, свободною и утешенною в семье своей. Это могли и должны были ей дать. Средства на это самые легкие; в исполнении этого не только общая должность, но и общее их счастие. Е<катерина> Аф<анасьевна> властитель в своем семействе; все от нее зависят и сам Воейков, несмотря на его грубости. (Как может Воейков делать при ней несчастие Маши! Этого я не могу понять! И если это возможно -- то кого обвинять!) Об этом спокойствии Маши я просил ее! Но скажите, нужно ли об этом просить мать! По первому письму Маши я должен был и не мог не ужаснуться того предложения, которое мне делали. Помня прошедшее, я не мог поверить, чтобы замужество и с самым достойным человеком, каков Мойер, было для нее счастием теперь, но я не противился ее замужеству, а просил только, чтобы они отложили! Не согласно ли такое условие с ее же счастием? То, что говорил мне Воейков, еще более убедило меня, что ее принуждают; что еще долее заставило меня настоять в моих требованиях. Но другое письмо Маши привело меня в недоумение: из него, если ей верить, вижу, что она желает сама этого замужества; но это же письмо убеждает меня и в том, что она решается на него по какому-то непонятному для нее принуждению! Как тут на что-нибудь решиться заочно? Мне невозможно желать, чтобы она шла замуж -- я не могу представить себе, чтобы она теперь согласна была с этим в сердце, но как же возможно желать, чтобы она осталась в своей семье -- какая ее судьба? Притеснения от Воейкова -- и никакой от них защиты! Она требует от меня письма к Воейкову, но как решиться написать такое письмо? Между тем, к чему оно и послужит теперь! Мойер уже предупрежден -- как и кем уведомлен обо всем Петерсен, я не знаю; но, вероятно, он уже все сказал Мойеру! И так Мойер, вероятно, удалится! Но можно ли желать удалить его? Неужели Маше оставаться в семье своей? Она нашла было человека, которому может поверить свою судьбу, и этот человек ее оставит! Если я и напишу к Воейкову, то все уж это будет поздно! Он перестанет противиться; но Мойер сам уже ничего искать не станет! Воейков во всем не соблюдает умеренности; я просил его, чтобы Машу не принуждали, чтобы он своими поступками не доводил их до такой крайности; а он требует, чтобы она никогда не выходила замуж. Итак, чтобы все это поправить, надобно самому быть там, надобно видеть настоящее расположение Машина сердца. Надобно, чтобы мне дали свободу с нею говорить! Из этого свободного разговора я узнаю, что решило ее так скоро, точно ли она надеется на свое счастие, точно ли она спокойна в сердце, точно ли ее не принуждают и точно ли для нее необходимо выйти из того положения, в каком она теперь! Если замечу, что она действует не произвольно, то мне не останется ничего делать! Мойер уже предупрежден, и не мною, и все само собою устроится; а Воейков (если только Екатерина Афанасьевна сама этого захочет) будет лучше: все средства в ее руках. Если же напротив Маша уверит меня, что счастие ее точно в этом замужестве, то это должно быть непременно; Мойер, предупрежденный, не оставит надежды, но сам, для собственного и ее счастия, будет медлить, даст времени все привести в порядок, и все устроится так, как должно без всякого гибельного насилия; Воейков же, зная, что это должно случиться, будет в узде! Маша не будет ничем обязана; ее спокойствие и будущее будут сбережены, а для меня останется, по крайней мере, уверенность, что ею не пожертвовали. Таковы мои намерения, милые друзья! Я открываю их вам для того, чтобы вы, зная все, могли мне отдать справедливость. Бог видит, что я желаю здесь только добра! Желания мои чисты и бескорыстны! За искренность их я отвечаю -- неужели все это не должно иметь успеха? В ободрение себе здесь могу сказать только одно: желай твердо и искренно доброго] Остальное представь Провидению. И остальное не зависит от меня! Пускай Провидение все устроит так, как ему угодно... Я жду от них ответа! Если велят приехать, то поеду! поеду с этим твердым и искренним желанием доброго! Благослови Бог исполнение.
   Я предвижу, что прием от Е<катерины> А<фанасьевны> будет мне холоден. Но что делать? Лишь бы я имел свободу говорить с Машею! Я еду не для себя, и не для того, чтобы с ними остаться, чтобы возвратить себе дружбу, чтобы от них что-нибудь получить. Я еду для того, чтобы успокоить разорванное сердце Маши. Дружбы же от Е<катерины> А<фанасьевны> я и желать не могу потому, что не могу теперь на нее отвечать. Пускай, все это кончится и к счастию -- все для нее нет оправдания! Машино письмо в моих руках! Оно есть ужасное обвинение матери! Как могла Маша быть доведена до такого состояния, чтобы почитать необходимостью расстаться со своею семьею? За ее счастие я буду благодарен ее мужу -- а не ее матери!
   Святое условие: не показывать этих писем никому совершенно и возвратить мне все немедленно. Оставьте у себя один список с Машина письма. Прочие все (пришлите) ко мне и скорее. Ради Бога исполните это в точности.
   Маша зовет вас в Дерпт, милая Авд<отья> Петр<овна>. Что я могу к этому прибавить! Сердце будет на месте, когда буду знать вас с нею.
   Оставьте у себя и мой ответ Петерсену -- я хочу, чтобы это все было у вас в руках. Впрочем, можете и все у себя оставить, только не говорить никому, ни о чем. Когда будете в Дерпте, то чтобы и Маша ничего не видала. В письмах своих в Дерпт не упоминайте ни о чем. Это тайна, которую я вам вверяю. Сохранение ее будет знак истинной дружбы.
   Прошу читать по номерам. Сперва это письмо, а там и прочие по порядку. Этого требует историческая точность.
   
   Перевод
   * Мне мог бы ты открыть душу свою. Тайна твоя была бы мне свята, для меня же знание ее полезным для тебя, для вас (обоих). Я действую и теперь. Мойер едет в Ревель. Все должно уладиться (нем.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 8. С. 221--226.
   Печатается по первой публикации.
   

61. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

8 января 1816 года

   Жуковский брат, друг, милый бесценный друг. Наша малютка Дуньша {Наша малютка Дунъша...-- Авдотья Васильевна Азбукина (в первом замужестве -- Вельс, во втором Пелопидас), дочь Екатерины Петровны Юшковой (Като) и Василия Андреевича Азбукина, вышедшая за американца Вельса (а после его смерти за И. Д. Пелопидаса).}, сегодня явившаяся на свет, обещается вам любить вас за матерью, за другою матерью, за отцом, за всеми вашими, то есть обещает вам вырасти и жить на свете! Виват, Божий свет! Часто на нем хорошо жить! Семья наша, Милый Брат, славно прибавляется. Катоша здорова, весела, рекомендует милому Жуку дочь,-- а девчонка кривляется не смотря на то, что нет еще суток, как живет.-- Обнимаем вас всех; устала до смерти, оттого не пишу порядком.

Ваша Евдоксия1.

   1 "Ваша Евдоксия -- по еле подписи Авдотьи Петровны следует приписка В. А. Азбукина: "Авдотья Петровна обещает тебе, милый друг Жуковский, что наша дочь Дунька будет любить тебя за отцом. Ах! когда-то она будет писать за него? Сам же я так изменился, что гроша не стою, однако ж все еще в состоянии сказать, что люблю тебя больше, нежели изъяснить умею. Когда-то мы увидимся? А между тем благослови нашу малютку".
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VIII, No 18, л. 1--1 об.
   Печатается по автографу.
   

62. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт, 1816 г. янв.1

   1 Датируется на основании обращения Жуковского ко всем родным, включая родившуюся 8 января 1816 года Дуняшу Азбукину, а также упоминания о планах летней поездки А. Ф. Воейкова в Крым и Александры Андреевны в Киев и о получении перстня от Императрицы.
   
   На мои два письма нет от вас ответа, милая сестра; одно адресовано было на ваше имя, другое на имя Анеты. Или письма пропадают! Вот истинное несчастие для такого лентяя, как я. Между тем вы на меня как будто сердитесь и в ваших письмах к Маше такие есть выражения на мой счет, которые наводят на душу туман. Неужели я могу потерять сколько-нибудь в вашем сердце. Правда, этого мне и можно бояться. Вы слишком высоко обо мне думаете и судите обо мне не по мне, а по собственному своему идеалу, на мой счет составленному, украшенному вашим сердцем, единственным, которым только издалека можно пленяться! Но возвыситься до него трудно; а потерять в нем страшно. Я говорю не шутя: ваше слишком хорошее мнение обо мне часто пугает меня; я желал бы, чтобы оно было не так высоко и чтобы не смотря на это, то чувство, которое есть следствием этого мнения, то бесценное чувство дружбы сохранилось неизменным. Но погодите; при вас и с вашими письмами в руках, мы поговорим обо мне, и эти письма послужат для меня масштабом того, что я есть -- казаться лучшим тяжело, особливо в глазах тех, кому желаешь быть дорог со всеми своими недостатками.-- Между тем есть и некоторые злодейские выражения в этих письмах, за которые надобно побраниться. Все это до свидания. Но за одно выражение обнимаю вас: в последней записке стоит Христос с тобою! так должно говорить вам мне! Мы никогда не были ближе друг к другу как теперь -- даром что редко пишется! Обнимите ж за меня таким же образом и Анету, и Катошку, и мою маленькую Дуняшу, и наших трех друзей, о которых часто, часто думаю. Для Вани и Петруши у меня есть в виду человек -- одаренный необыкновенным гением, живым сердцем и большой ученостью, не сухою, школьною, но одушевленным чувством; я с ним знаком коротко, но боюсь решиться. Знаю, что он был бы вам приличен; но боюсь его живости -- не помешала бы она порядку в воспитании, боюсь, что он может наскучить таким делом, которое должно непременно продолжаться несколько лет, по одному плану; боюсь, но в то же время уверен, что это занятие было бы спасительно для него самого; он не имеет никакой определенной деятельности и между тем теряется в желании действовать с пользою, и это неудовлетворенное желание только расстраивает душу его и заставляет его ссориться с жизнию. Я постараюсь узнать его образ мыслей на счет воспитания. Если же он может решиться взять на себя это дело, то ни в чьем нельзя ему быть счастливее, как в вашем, ибо вы будете в состоянии понять и ему содействовать! А цель: образование таких милых сердец, какими Бог наградил ваших детей -- должна быть удовлетворительна для души высокой. И для этого нужно ваше присутствие. Здесь я не говорю об этом никому; с ним говорить также не буду; все еще одна только вероятность. А вы и не думаете присылать мне своего плана; по крайней мере привезите его. Он послужит нам ариадновой нитью.
   Теперь слова два о том, что здесь делается. Со времени моего приезда бури миновались. Воейков и Саша едут; он в Крым, она только до Киева: не пугайтесь, я думаю, что это путешествие принесет пользу, и сама Саша желает его: оно их сблизит и все старое будет более забыто. Это необходимо, а здесь невозможно. Временная разлука будет пластырем. Я уверен, что будущее может быть лучше; нужно только не отчаиваться. Слава Богу, что Воейков имеет ко мне доверенность; он выслушивает от меня все и в некотором меня слушается. Чтобы он сделался лучше, надобно, чтобы он почувствовал истинную цену жены своей: я надеюсь, что это возможно и он знает сам, что это для него необходимо, что в этом его счастие; не надобно его покидать, не надобно терять с ним бодрости; -- насчет Маши я беспокоюсь менее. Мойеру можно верить совершенно. Прекрасный характер. Меня беспокоит только тот круг, в который она войдет,-- надобно, чтобы она была сколько можно менее зависима от родни его; чтобы вся ее зависимость была от него единственно; тогда можно поручиться за тихую, ясную жизнь: она будет иметь с ним все, что должно для ее сердца. О себе не говорю ни слова: я часто бываю недоволен собою. Это разберем при свидании.
   Азбукина обнимаю и браню за подражание, слишком рабское, моей лени. Бумаги его я оставил в Петербурге у верного человека, к которому писал о том, чтобы хлопотать о грамоте. Вот что он пишет мне в ответ: "выхлопотать грамоту можно, но это продолжится год, а, может быть, и два, ибо Государю редко подносят грамоты к подписанию, да и подносимые остаются по году и более в кабинете". Что с этим делать? Хлопотать ли или нет? Жихарев, которому я поручил это дело {Жихарев, которому я поручил это дело...-- Степан Петрович Жихарев (1788--1860), воспитанник Московского университетского благородного пансиона, автор известных "Записок Современника".}, едет на несколько времени из Петербурга. Я хочу взять у него бумаги назад и возвратить их ему, когда он сам возвратится. В противном случае могут затеряться. Впрочем, спрошу сперва, не может ли у себя оставить копии за скрепою, а оригинал возвратить. Простите, друзья. Экземпляр высылаю.
   А propos. Вчера получил я от императрицы Е<лизаветы> Алекс<еевны> перстень, который, comme de raison*, подарил Маше.
   (На обороте: Ее высокородию Авдотье Петровне Киреевской. В Белев. Печать почтамта: Dorpat)
   
   Перевод
   * как и следовало ожидать (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 13--15 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 8. С. 226--228.
   Печатается по копии.
   

63. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

23 января 18161

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о сборах Авдотьи Петровны в Дерпт: выехала 25 января 1816 г.
   
   Мои все спят; мне не спится; не знаю, близкий ли отъезд мой тому причиной, или просто какая-нибудь лихая болесть,-- но так и быть, мне хочется писать к вам, тем больше, что есть письмо от нашей Лоты {...есть письмо от нашей Лоты...-- Лотта -- Моро де ла-Мелтиер Шарлота, см. примечание к письму 12.}, которое я должна вам доставить, и мне воображается, что неучтиво было переслать его, не поболтав самой, не то что при таком случае болтается, а то, что на ум взбредет. Милый друг,-- я через два дня буду к нашим! Уже сердце бьется в ожидании! Маша требует, чтобы я приехала, Маменька приказывает, Саша благословляет; Воейков сам зовет меня.-- Он вам на меня не много солгал, вместо всяких объяснений, как вам угодно спрашивать, я приехавши туда, возьму у него и перешлю вам то письмо, которое я писала о Дмитрии {... перешлю вам то письмо, которое я писала о Дмитрии...-- Возможно, речь идет о побочном сыне А. Ф. Воейкова.}, и где я не только трех тысяч не предлагала, но для первого Октября просила за него у Воейкова прощение, и в том только случае хотела взять к себе, когда им всё равно нужно только его отдаление; -- Голубчик, мне не в первый раз признаваться бы в вине,-- и я бы охотно призналась, но что же делать: тут невозможно! Мудрено то, что все готовы так верить нелепостям на мой счет; мне связь наша -- лучшее счастье в жизни, неужели я стану сама ее расслабевать без всякой нужды, без всякой цели. Для Маши я готова вынести все страдания возможные; из уважения к милой душе моей прелестной Сашки я, пожалуй, не только перенесу, даже не пойму все грубости ее мужа, все его неприятности.-- Да я вам скажу еще больше! Воейкова самого я не не люблю; мне стоит вообразить его хорошим, чтобы быть готовой любить его: для себя я от них никогда ничего не требовала, от него же и хотеть чего-нибудь в мыслях не было! -- Будь он добр, он все сделал, что только может для меня! Вы приказывали мне показывать ему доверенность и уважение.-- Я никогда еще явно не показывала ему презрение, и верю крепко, что всякий человек исправиться может, так же как и испортиться, следовательно, и ему в этой способности не отказано.-- Следовательно, я имею к нему всю доверенность, какую могу иметь.-- Но не меньше, то что он говорит обо мне, меня всё ещё беспокоить не будет; рассердить или огорчить меня всё ещё он не будет иметь права, то есть: moi, personnellement -- par contrecoup, c'est une différence*.-- А уважение? -- какое мне можно показать ему уважение теперь? Пускай он его заслужит. Незаслуженное уважение хуже незаслуженной пощёчины! К тому же, на что ему я? -- вот еще одна из тех вещей, которых я не понимаю. "Ему нужно,-- говорите вы, -- уважение друзей, чтобы устоять в добре, чтобы быть их достойным". Тот, кто истинно хочет быть добрым, имеет только нужду в совести.-- Уважение есть уже награда.-- Требовать ее прежде, нежели стоит -- что-то унизительно, и не то производит в сердце. Уважение так же, как любви, требовать нельзя, вы сами назвали его свободною данью сердца. Не понимаю, что за радость казаться.-- Ну, ежели бы он был истинно добр, что ему было бы нужды до другого уважения кроме собственного? Du reste, vous pouvez être tranquille, je serais bien avec lui, combien je pourrai. Vous m'avez vue à Moscou alors même qu'il m'a fait toutes sortes d'avaries, d'ailleurs je suis assez douce et bienveillante par caractère. Quant à vous, cher ami, vous dites: что до моего? -- qu'elles soient bien et voilà tout! -- hélas, que demandons-nous depuis si longtemps au ciel, et à elle-même que leur bonheur, mais c'est qu'on ne peut pas, en avoir, en faisant abstraction de tous les sentiments bons, et grands qui sont le prix de la vie.-- Que je ne cherche pas à les influencer par mes lettres? on ne change pas les caractères! Mais, mon cher, je ne puis aussi changer le mien. Sans vouloir les influencer, de dire ce que je pense, parce que je ne peux pas faire autrement quand c'est à elles que j'écris. Je ne peux mettre dans mes lettres pour elles, ni des phrases, ni la crainte de déplaire, ni tout simplement des idées.-- Est-ce qu'elles veulent donc que je fasse semblante d'approuver ce qui est mal? ou qu'en parlant d'amitié, je me taise sur ce qui me révolte? Je peux me taire, fort bien! mais qu'on ne s'adresse pas alors à mon amitié,-- une amie peut tout, hors flatterie! -- Etre simple de coeur et de conscience, voilà donc ce qui s'appelle exaltation?-- Comme vous l'aimez mieux, Monsieur et Mesdames! Tel nom qu'il vous plaira, et aussi ridicule que vous voulez, mais je ne pourrais jamais blâmer en moi ce qui m'apprend à connaître le seul vrai bonheur: j'estime de soi et le contentement intérieur, -- mais très là-dessus Joukofcky, me voilà triste, parlons d'autre chose et parlons-en <нрзб.>. Ce n'est pourtant pas pour revenir à quelque chose de plus gai; du moins, s'arrêter quand on a le coeur plein, n'est-ce pas vous montrer que je sais modérer cette живость, qui vous déplaît?**
   Вот где я оставила это письмо,-- без меня его не послали к вам, Жуковский, и мне жаль. Посылаю его теперь, для того чтобы вы спросили письмо моё к Воейкову об Дмитрии -- Что мне с Дмитрием делать между тем? -- Скажите, пожалуйста? -- Воейков виновен перед ним, я охотнее теперь куплю его, тем более, что Воейков виноват и передо мною: он живет у меня и ко мне совсем на него не отвечает.
   Ещё, Жуковский, я вам должна поговорить о деле: каким манером ваши книги, которые здесь так dépareillereваны***? -- вообразите два-три тома, там, где должно быть 18.-- Это меня чрезвычайно беспокоит.-- Скажите, не оставили ли вы что в Муратове? Много ли с вами книг? Wieland**** у вас? {Wieland у вас? -- Кристоф Мартин Виланд (Wieland Christoph Martin, 1733--1813), немецкий писатель.} -- Duclos? Marmontel? Laharpe?***** {Duclos? Marmontel? Laharpe? -- Шарль Пило Дюкло (Duclos Charle Pinot, 1704--1772), французский историк; Жан Франсуа Мармонтель (Marmontel Jean Franèois, 1723--1799), французский писатель и критик; Фредерик Сезар Лагарп (Laharpe Frédéric César, 1754--1838), швейцарский государственный деятель, генерал, воспитатель Александра I в 1754--1838 гг., литератор-мемуарист.} С тех пор, как я установила их в шкапе, мне грустно.-- Отвечайте, пожалуйста, на это поскорее.
   Ещё имею честь вам доложить, что я заняла у вас 6 тысяч рублей.-- Пока я была больна в Москве, мои здесь купили без меня землю очень для меня выгодную, Анета изволила дать ваших денег 6 тысяч рублей,-- Иван Никиф<орович> сделал купчую, а та, кто занимала, и тот, кто давал, ровно об этом ни слова не знали.
   Adieu, pourtant, mon cher ami, que le ciel vous bénisse. Priez-le une seule fois pour moi, je vous en prie! J'ai bien envie d'avoir un peu de repos. Mes enfants vous embrassent, notre petite fillette Asboukien y compris, Cato et son mari vous aiment, Nathalie vous le fait dire aussi, et moi j'aurai beau dire et beau me taire, personne ne saura jamais vous aimer autant et comme je le fais, à Dieu.
   Apostille à la lettre de Lotta: elle a une très bonne place chez Mde Хлюстина, la Soeur du comte Theodor Tolstoy, des émoluments superbes et 70 verstes de son mari, et les hivers ensemble à Moscou- et son Fedinka et son gros mari: tout cela se porte bien*****.
   
   Перевод
   * Я лично наоборот, а это разница (франц.).
   ** Впрочем, вы можете быть спокойны, я буду доброй с ним, как смогу. Вы меня видели в Москве, тогда уже он мне доставлял всевозможные неприятности, впрочем, я довольно мягка и доброжелательна по характеру. Что касается вас, дорогой друг, вы говорите: что до моего! Пусть они будут добры, вот и все. Увы, мы уже долгое время просим у неба и у нее самой только их счастия, но нельзя иметь счастие, оставляя в стороне все добрые и большие чувства, которые составляют цену жизни. Я не стремлюсь оказывать на них влияние моими письмами. Характеры не меняются! Но, мой дорогой, свой характер я тоже не могу изменить. Я не желаю на них влиять, говорить все, что думаю, потому что я не могу делать по-другому, когда пишу к ней.-- Я не могу в своих письмах к ней ни разглагольствовать, ни бояться не понравиться, ни просто делиться мыслями.-- Разве они хотят, чтобы я делала вид, что я одобряю то, что, в действительности, плохо, или, что говоря о дружбе, я умалчивала о том, что меня возмущает? Я могу молчать, прекрасно! Но пусть тогда не обращаются к моей дружбе, подруга может все, кроме лести. Быть простой сердцем и совестью -- вот что зовется экзальтацией. Как оно вам нравится, господа, это слово, и также смешно то, за что я не стала бы порицать себя, то, что меня учит познать настоящее счастие: самоуважение и внутренняя удовлетворенность. Но здесь, Жуковский, мне грустно, поговорим о чем-либо другом! Однако, не для того, чтобы вернуться к чему-то более веселому, по крайней мере, остановиться, когда сердце полно. Не для того ли, чтобы показать вам, что я умею усмирять живость, которая вам не нравится? (франц.).
   *** разрознены (франц.).
   **** Виланд (франц.).
   ***** Дюкло? Мармонтель? Лагарп? (франц.).
   ****** Прощайте, однако, мой дорогой друг, да хранит вас небо! Помолитесь за меня хотя бы один раз, прошу вас об этом! -- У меня есть большое желание немного отдохнуть.-- Мои дети вас обнимают, в том числе наша маленькая девочка Азбукина, Като и ее муж любят вас. Наташа просит сказать вам то же самое. И что бы я ни говорила, о чем бы ни молчала, никто никогда не сможет любить вас так, как я. Прощайте.
   Постскриптум к письму Лотты: у нее очень хорошее место у Хлюстиной, сестры графа Федора Толстого, прекрасное жалование и 70 верст от мужа, и вместе проводят зимы в Москве. Ее Феденька и большой муж -- все чувствуют себя хорошо (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 5--6 с об.
   Печатается по автографу.
   

64. Елагина А. П. В. А. Жуковскому

24 января 1816 г.1

   1 Дата устанавливается на основании указания времени отъезда (25 января) в Дерпт и содержанием накануне написанного письма (23 января).
   
   Mon cher Joukovsky, je vais à Dorpat! Si vous avez envie de me gronder, cette lettre ci-jointe sera mon excuse. Si elle ne suffit pas, je vous en remettrai une autre plus présente encore -- mais ai-je besoin d'excuses auprès de vous? Marie a besoin de moi, ma vie entière ne vous appartient-ellepas? Je partirai, le 25, j'ai remis pour quelques jours afin d'obtenir un congé pour M. Монастырев, (le maître des postes propose la <1 нрзб.> de Belef) -- qui veut m'accompagner. Je pars en poste, j'ai un guide expérimenté, voilà bien des motifs de m'approuver. Je puis aussi grâce à Dieu et à l'amitié être tranquille sur mes enfants, Cato reste ici,-- vous savez, je pense que c'est ici à Dolbino qu'elle a accouchée, par conséquent, les six semaines qu'elle y passera seront le temps que je mettrai pour mon voyage. Mon ami, mon frère, ne me désapprouvez pas, je vous en prie. En vérité, mon coeur a besoin d'un peu de repos, quand ce ne serait que pour le soutien de la terre être machine, s'il faut que je souffre pour Marie,-- je vous assure, que cela ne durera pas longtemps. Du reste, je pars! Que votre chère voix me bénisse, et que toutes les bénédictions du ciel reposent sur vous! mon frère, mon bon frère, mon bon Joukofsky! Tout ce que j'aime enfin dans l'Univers*.
   
   Перевод
   * Дорогой Жуковский, я еду в Дерпт! Если хотите меня побранить, это письмо будет моим извинением. А если его будет достаточно, я вам вложу другое, но надо ли мне перед вами извиняться? Я нужна Маше. Вся моя жизнь, не принадлежит ли она и вам также? Я выеду 25, я отложила на несколько дней, чтобы получить отпуск для М. Монастырева (станционный смотритель предлагает <нрзб.> в Белеве), который хочет меня сопровождать. Я выезжаю на почтовых лошадях, у меня есть опытный проводник. Вот хороший повод меня одобрить. Я могу также, благодаря Богу и дружбе, быть спокойной за детей, Като остается здесь. Вы знаете, я думаю, что она разрешится здесь, в Долбино, и поэтому шесть недель, которые она там проведет,-- это будет тем временем, которое я потрачу на путешествие. Мой друг, мой дорогой брат, не осуждайте меня, прошу вас. В действительности, мое сердце нуждается в небольшом отдыхе, если бы не было земной поддержки, я стала бы машиной. Если надо, чтобы я страдала за Машу, я вас уверяю, что это не продлится долго. Впрочем, я еду. Пусть ваш дорогой голос благословит меня, и пусть все небесное благословение спустится на вас, мой брат, мой дорогой Жуковский, это все, что я люблю во всей Вселенной (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 3. Автограф.
   Печатается по автографу.
   (Сургуч красный, печатка. В Петербург, как и письмо от 8 января 1816 г.)
   

65. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

19 февраля 1816 г. СПб

   Милая сестра, друг, бес, ангел; что вы с нами делаете? Сейчас я получил два письма: одно от Анеты, а другое из Дерпта, в котором и ваше описание этого ужасного путешествия {...ваше описание этого ужасного путешествия...-- В письме к Протасовым из Долбина от 19 февраля 1816 года Авдотья Петровна писала: "Не знаю, не помню, что писала вам с эстафетой, теперь расскажу немного подробнее, что со мной случилось.-- Под Лихвиным, на реке, ехавши ночью, я попала в полынью, быструю, глубокую, из которой меня и Анету Полонскую, которая была со мною, едва вытащили. Всходя на гору пешком, я отморозила ногу и крепко простудилась. Вместо того, чтобы воротиться, бывши только 40 верст от дому, я только одну имела мысль: к вам! -- Два дни сильного жару и принужденный отдых меня только мучили нетерпением.-- Собравши все силы, я доехала до Москвы, остановилась у Офросимовых, и там одно говорила и думала: подорожную! лошадей! ехать! к ним! -- Это одно заставляло сердце биться.-- Офросимовы, увидевши, что я ходить не могла, плевала кровью, кашляла, не сказавши мне ни слова, послали за Шнаубертом. Тот, видя мою настойчивость, принужден был заклинать меня и горячками, и чахотками остаться неделю,-- я согласилась и -- слегла.-- Две недели провела я в Москве с сильным беспокойством душевным и телесным,-- оправившись и видя себя -- нет, милые друзья! Я не должна была ехать к вам. За что вместо радости дать вам горе?" (РГБ, ф. 99, к. 22, No 43, л. 1--1 об.--2).}. Провалиться под лед в 50 верстах от своего дома, простудиться жестоким образом, жить два дня в избе, потом ехать еще 200 верст, чтобы остановиться один только день и пускаться на 1000 верст с болезнью, с опасностью потерять милую, бесценную жизнь, забыть из несравненной дружбы все и дружбу, и детей -- таким ангелом -- бесом можете быть только вы! Как меня взволновали эти письма! Не знаю, радоваться ли, что есть такой несравненный человек, каковы вы! Не знаю, можно ли позволять себе требовать вашей дружбы -- это в иную минуту значит требовать и вашего и собственного несчастия. Получив эти письма, в первом движении, я собрался было ехать в Москву; но перечитав их, остановился. Эти же странные письма и успокоивают. У меня здесь есть дела, которые и так были замедлены и приведены в беспорядок моим отъездом в Дерпт -- отъезд в Москву все бы расстроил. Маша же пишет ко мне, что она обо всем подробно уведомляет вас. И так вам теперь все должно быть известно. Из всех же приложенных писем вы увидите, что мое присутствие в Дерпте необходимо. Я уехал оттуда, скрепя сердце и крепко досадуя на необходимость, которая меня тащила оттуда. Надобно туда ехать как можно скорее, чтобы опять не перепортилось то, что кое-как направлено. Поездка в Москву задержала бы меня там, вероятно, до весны, потом надобно бы было опять ехать в Петербург доканчивать начатое -- когда же бы я поспел в Дерпт! Анета же пишет в письме своем, что ждет вашего возвращения через неделю -- Бог сохранил вас! Ради Бога, напишите поскорее! Письма вашего буду ждать, как благодати!
   Посылаю вам все письма, написанные к вам в разное время. Они дадут вам полное понятие о том, что случилось, и послужит дополнением к письму Маши. В моих письмах много переменить бы надобно; я слишком жестоко обвинял Е<катерину> А<фанасьевну>. По крайней мере теперь не она, а их ужасное положение всему причиною. Слава Богу! что теперь из этого хаоса выходит свет. По-настоящему, мне бы надобно было тотчас ехать, получив первое письмо Маши,-- но я сам был обманут и не мог не обмануться! Я думал, что мое настоящее будет не только бесполезно, но и вредно, что мне не дадут говорить с Машею свободно, что я буду принужден только безусловно согласиться или уехать, не согласясь ни на что и только только прибавив своим присутствием к общему их страданию. Вышло напротив. Не знаю, совершенно ли уверена во мне Тетушка, но по крайне мере из моего обхождения с Машей я имею право так думать: я имел с нею полную свободу и каждый день проводили мы по часу вместе, одни, с глазу на глаз. Что если бы не было давно этого подозрения, которое так рознило меня с нею? Давно бы все было в порядке! Ни от кого не может она слышать того, что от меня, и никто не может так меня успокоивать, как она!
   Все так случилось, как я располагал перед своим отъездом и как писал в моем первом к вам письме от 30 декабря, здесь же приложенном. Из разговоров с Машею я увидел, что она не обманывает меня, что она действует теперь не по принуждению, а из уверенности, что все будет лучше, что она надеется этого лучшего! И не одни ее слова, но и собственные замечания убедили меня в этом! С Мойером говорил я откровенно, и он не только понял, но и угадал и предупредил мои мысли. Мы теперь с ним верные товарищи -- цель наша прекрасная! Общее счастие! и это счастие называется Машею. Маша будет действовать свободно, все отдано на ее волю; она знает, что я не теряю ничего, если она только найдет свое счастие, и она дала слово его найти, ничему собой не жертвовать -- это сделать она обязана, и в этом случае меня не обманет.
   Приехав к ним, я нашел их совершенно несчастными! Воейков был точно как бешеный. По сю пору не могу его изъяснить. Маша думает, что причиною его поступков была ненависть к ней; я этого не могу понять! Думаю, что все прежние обстоятельства раздразнили его. Об этом говорить долго, да и не нужно! Прежде своего приезда в Москву, во время болезни Машиной, чтобы ее мучить, он давал надежду Мойеру; но как скоро она на это решилась, он начал всему противоречить; узнав, что она ко мне написала, он поскакал в Петербург и обманул меня и Кавелина рассказами об ужасных притеснениях, которые ей делали, и я не мог не поверить этим рассказам -- все старое подтверждало их; возвратясь в Дерпт, он начал мучить их своими бешеными противоречиями, давая чувствовать, что так действует для меня (а я просил его только об одном -- избавить Машу от притеснений и сделать так, чтобы она могла на все свободно решиться). Пугал их беспрестанно, то самоубийством, то дуэлью с Мойером, то пьянством -- каждый день были ужасные истории. Мой приезд всему положил конец; все увидели, что мои намерения были совершенно противны тому, что он говорил обо мне, да и письма мои, сколь ни огорчительны были для Е<катерины> А<фанасьевны>, в том же могли уверить. Я был только маскою для Воейкова; он боялся не моего несчастия, а только того, чтобы в семье своей не потерял той неограниченной власти, какую имел благодаря слабости Е<катерины> А<фанасьевны>. Во мне он увидел человека, который уже имел власть и возможность их защитить. Это его усмирило. Были и при мне попытки пугать их разлукою, дуэлью, пьянством и прочее -- все это не помогло, и его арсенал теперь совсем истрачен. Спокойствие восстановилось, но чтобы оно было постоянно, надобно быть мне с ними, по крайней мере несколько времени: меня он боится, мне верит, сколько может кому-нибудь верить; в моих руках его репутация, его связи с прочими его друзьями -- все это дает мне большую над ним силу. Но этого мало, надобно непременно восстановить спокойствие так, чтобы оно не разрушилось. И поверьте, что я теперь не дам бушевать ему.
   Друзья, какое иногда божественное чувство подымает душу! И так весело его разделить! Что перед этим прекрасным чувством все эти маленькие безобразные уродцы, которые называются желаниями для себя и которые иногда выскакивают как пузыри и лопаются! Как прекрасно сказал недавно Карамзин (который теперь здесь), и он только выразил ясными словами то, что я чувствовал ясно: нам должно думать не о совершенстве действий, а о совершенстве одной воли! Действия от нас не зависят, но воля есть человек! Это совершенная правда! Я здесь уверен в своей воле и, к счастью, уже уверен на опыте. Я хочу, хочу перед Богом святого добра! Что нужды, что в иные минуты сам себя изменяешь и бываешь не похож на самого себя,-- этим минутам я не верю; я знаю, что они минуты, что они должны скоро пройти! Карамзин, говоря о вере, сказал, что мы не можем себе доказать бессмертия и существа Бога! но доказательства и не нужны! Здесь разум не действует! Кто почувствовал Бога и бессмертие, тот никогда не перестанет верить. То же мне можно сказать и о добре! Пожелав в сердце добра, никогда не потеряешь этого желания, что бы потом не случилось, какие бы мысли ни забрели в голову -- сторож хорошего есть воспоминание о хорошем. Я хочу добра и не только хочу, теперь могу его сделать -- руки развязаны! И какое же добро! С одной стороны устроить счастие Маши: я теперь знаю, что она не может и не должна оставаться в том положении, в каком она теперь! Что за жизнь, которую она ведет! Нет свободы ни чувствовать, ни мыслить, ни действовать! Даже нет своего угла! Во всем тяжелая, убийственная неволя! Как не пожелать для нее такого состояния, в котором она будет иметь все нужное для ее сердца! Надобно только, чтобы прошедшее было ей другом, а не врагом -- и это мы сделаем. С другой стороны возвратить Саше если не счастие, то по крайней мере спокойствие. Ее положение ужасное -- она знает своего мужа. Но, к счастию, характер ее таков, что несколько времени спокойствия, ничем не нарушенного, может привести в забвение прошедшее. Всему этому теперь положено начало. Прежде, нежели все решится, Маша узнает Мойера, привыкнет к нему, и все, что было, не пропадет для нее, а только сольется с тем, что есть, в одно ясное, спокойное чувство. С Воейковым же я буду в ладу -- теперь это возможно, я от него не завишу и ему уже ничем меня оскорбить невозможно, ибо судьба Маши не в его, а в моих руках, и теперь я, она и Мойер составляем тесный триумвират, которого цель есть общее счастие. Теперь зависит от меня сделать Воейкова если не добрым, то лучшим -- надобно для этого забыть, что он человек, а обходиться с ним как с вещью, из которой можно и должно сделать полезное употребление. Быть с ним в ладу мне не трудно -- а это будет ему полезно, а в особенности полезно для бедной моей Саши, которая глядит на меня как на помощника и хранителя. Ему надобно оставить доверенность к самому себе; это зависит от того внимания, которое будешь ему показывать -- в этом случае прошу и вас всех со мной согласиться; сделанное зло им уже сделано -- теперь он не может ничего к нему прибавить! и из этого зла выходит добро -- Машино счастие, которое уже не от него зависит и которое без него устроится! здесь он в стороне! Но надобно думать о Саше. Итак, прошу вас с ним обходиться с величайшею осторожностию; чтобы обхождение с ним не могло его раздражить, ибо все это отдастся в сердце Саши. По-настоящему, его положение самое тяжелое; он должен быть в разрыве с собою; а при таком характере, каков его, это портит только душу! Надобно, сколько возможно, облегчить для него такое состояние.-- Что же касается до меня самого, то нельзя же вдруг всего переделать. Но вы за меня не бойтесь. Я вообще счастлив; последние три недели, проведенные мною в Дерпте, была самая богатая прекрасным чувством эпоха в жизни моей. Если я буду иметь с Машею ту свободу, какую имел в эти три недели, то все придет в порядок и к лучшему. А эту свободу я иметь буду. Е<катерина> А<фанасьевна> слишком должна теперь быть уверена, что это для меня необходимо, и видела уже пользу от этого. Хотя она и не совсем входит в мои чувства и не понимает меня -- но что до этого! Ведь не это моя цель! В этом случае я не имею в виду награды. Верьте, прошу вас, что я счастлив! И не бойтесь за меня никаких тяжелых минут! Тяжелые минуты были и будут -- но главное чувство пропасть не может! а в этом все! Вот что я за собою заметил: всякий раз, когда я бывал с Мойером один, мне было грустно, но не о себе, а об Маше! все приходила в голову мысль, что будучи с ним, она не будет иметь всего и может жалеть о прошедшем! И все, что меня убеждало в противном, меня радовало! Теперь я более уверен и более на этот счет спокоен; а время все сделает, и мы поможем времени. Кажись бы хорошо, ан нет! во мне есть другой человек, которому бывает больно, когда он заметит привязанность Маши к Мойеру Этот человек (сколько я заметил) бурлит более к вечеру, и думаю, что он живет в желудке!! Но он связан крепкими кандалами и осужден умереть с голоду -- и он умрет непременно! И если жив еще Курилка, то оттого, что он слишком крепкого сложения! И знаете ли, что будет его убийцею? -- что-то воздушное, бестелесное, живущее в нижеследующих каракульках:
   
   Все в жизни к великому средство!
   И горесть, и радость все к цели одной!
   Хвала жизнедавцу Зевесу!1
   1 Все в жизни к великому средство! / Хвала жизнедавцу Зевесу! -- Заключительные стихи 122--125 из стихотворения "Теон и Эсхин" (1814) (ПСС2. Т. 1. С. 384).
   
   Можно ли изменить прекрасной цели? Можно ли не остаться верным доброму, высокому чувству? Прекрасное можно назвать жизнию, которая все жизнь! не смотря на болезни, которые нарушают ее порядок. А поэзия -- славный громовой отвод! Теперь мне будет легче беседовать с моею Музою! Даже и все, что есть печального в моей судьбе, теперь не убийственно и близко своею породою к бессмертной Музе! Поэзия, идущая рядом с жизнию, товарищ несравненный.
   Вот мое расположение: кончив издание своих стихов, которого на беду никому постороннему поручить не могу, тотчас отправляюсь в Дерпт Из приложенных документов (No 12) -- отрывок Машина журнала, отданный ею мне в день моего отъезда из Дерпта, и при нем письмо Воейкова (No 13), писанное в то же время, No 14 и 15 письма, полученные мною в Петербурге), вы увидите, как это необходимо. Вы между тем уведомьте о том, что вы хотите сделать, когда соберетесь к нам и когда должно мне приехать за вами? Гораздо было бы лучше, когда бы я вас и проводил из Дерпта -- я тогда мог бы подолее с вами остаться. При свидании будем говорить о том, что для меня есть одно из главных дел жизни, о воспитании наших детей. Я ждал и жду плана и, право, не даром сказал, что в этот план входит много моего будущего. Чтобы придумать что-нибудь основательное, надобно иметь этот план в руках -- а вы все его не присылаете! Да вы же еще боитесь мне надоесть христианством! Итак, прошу написать, когда вы и как расположитесь к нам ехать! Теперь излишняя поспешность не нужна! Непременно надобно дождаться хорошей и безопасной дороги; при этом же письме прислать обещанный план и все прислать как можно скорее; а будущей почты буду ждать с величайшим нетерпением! Надеюсь, что она принесет мне от вас добрую весть! Неужели вы поленитесь?
   Это письмо для всех вас трех, милые друзья. Теперь с вами, милая Анета, поговорим о делах. Вы очень хорошо сделали, что отдали деньги мои секунд-майорше Киреевской. Но прошу вас с нее процентов не брать. Вам должно быть известно, что я ей должен 1000 рублей, данных ею мне на напечатание моих стихотворных околичностей; и еще 1000, данных ею Марье Николаевне Свечиной, которая дала на сию сумму вексель мне, ибо получила деньги от меня; еще же 200 уплаченных ею за меня Ивану Никифоровичу и еще 450, заимствованных мною у ней в Москве, всего 2650. Этот долг пускай будет уплачен из процентов. Марьи же Николаевны вексель я передам ей при свидании.
   Прошу вас, милая, быть моим душеприказчиком и заботиться о моих деньгах, как вздумаете -- на это я прямой поэт! И ваша попечительность мне весьма благодетельна. Теперь я знаю, что у меня есть что-то верное. И вы хорошо сделаете, когда и вексель до времени оставите у себя. Лучше мы все распорядим, когда увидимся. Получили вы свои экземпляры? Их послали к вам во время моего отсутствия и для того они не подписаны.
   Милая Катя и муж ее, что наша Авдотья? И за что нет от вас ко мне ни строчки? Получили ли вы бумагу, мною к вам посланную и образец просьбы о получении Грамоты и Герба? При большом письме моем? Шепните вашему кривляке, чтобы он написал мне об этом строчки две. Крестницу свою благословляю и целую. Наталье Андреевне братское лобзание.
   Прошу вас показать все эти письма Плещеевым и шепнуть другу Негру, что я белой книги не страшуся. Но покажите их сами, а не посылайте. Не надобно, чтобы это было кому-нибудь, кроме вас и их, известно. Ради Бога, не говорите ни с кем, и от них прошу того же.
   Простите, друзья, отвечайте скорее.
   Ивана Никифоровича и Архиерея обнимаю. Елизавете Васильевне мое почтение.
   Все документы сберечь и возвратить мне при свидании. Да нельзя ли мне прислать письма, которые обо всем этом пишет Маша.
   
   Автограф неизвестен. Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 104, л.15--15 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 8. С. 229--235.
   Часть письма напечатана в биографическом очерке Жуковского в Ж. Мин. Нар. Пр., ч. CXLIII. С. 72.
   Печатается по копии.
   

66. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 февраля, 18161

   1 Дата устанавливается основании проставленной в приписке к письму даты "29 февраля"; в письме содержится ответ на сообщение Жуковского (в письме от 19 февраля 1816 года) о сватовстве Мойера к Маше.
   
   Жуковский! душа! брат! Да благословит вас Бог! Нам бояться за вас? В каждую минуту благословляю вас, благословляю Бога за вас! Жизнь прекрасное дело, когда вас знаешь на свете! -- Ваше письмо меня ужаснуло, взволновало до крайности, я на все отвечать буду в субботу, теперь -- нельзя! От Маши я ничего ещё не получила; Ах Маша! Маша! Громовой удар меньше бы поразил меня! Но -- до субботы! Обо мне не беспокойтесь, я буду здорова скоро. Желать ли вам моей дружбы? -- Несравненный человек! Жить на одном свете с вами, счастие, а любить вас? -- Друг мой! Бог с вами! если бы я что-нибудь могла дать вам своего, то каждое страдание, каждая капля крови были бы мне сокровищем.-- Но -- до субботы {Но -- до субботы -- После этой фразы следуют две приписки. Первая -- рукою Е. П. Азбукиной (Като): "Милый друг Жуковский! И я к вам в субботу напишу, сегодня некогда было. Eudoxie нашу я уговорила не писать, и вы конечно поблагодарите меня, здоровье ее очень худо, ей надо беречь себя. Письмо ваше нас всех до крайности встревожило, но теперь об нем ничего не скажу, а в субботу напишу больше. Крестная ваша дочка просит вас беречь себя. Прекрасная девчонка, мне бы хотелось, чтоб вы на нее взглянули. А между тем благословите ее заочно.

29 февраля".

   Другая приписка сделана В. А. Азбукиным: "Милый друг Жуковский! Ты не можешь себе представить, как огорчило нас последнее твое письмо. Дай Бог, чтобы это было все к лучшему! Прощай, несравненный наш друг. Будь здоров и сколько возможно спокоен, от этого зависит счастие твоих друзей. На будущей почте будем писать к тебе много. Азбукин".}.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 7--7 об.
   Печатается по автографу.
   

67. А. П. Елагина В. А Жуковскому

4 марта18161

   1 Датируется на основании содержания: это обещанное в письме от 29 февраля "писать в субботу".
   
   Жуковский! Что мне писать к вам? -- Я ждала субботы, думала, что на сердце будет легче, когда получу от них письмо, мне стало еще тяжелее, еще страшнее. Дай Бог, чтобы она нашла это счастие, которого мы все просили для нее, как лучшего нашего блага! -- Мне страшно, мне мудрено как-то на свете, вас я понимаю! за вас я благодарю Бога, что живу на свете! -- Ежели бы вы, Жуковский, не так поступили, не так чувствовали, я не разлюбила бы вас, но разлюбила бы жизнь и перестала бы верить всему доброму: но дай же Бог, чтобы ее счастие наградило вас, этого я желать вам смело могу,-- и это одно я смею и желать для вас. Ваша прелестная, милая, небесная душа выше всех счастий и всех несчастий на свете.-- Святое чувство добра,-- и что хочет судьба вмешаться в жизнь все равно! -- Милый друг, Хвала Жизнедавцу! Наша жизнь просто с должностью, с мелочными нашими счастиями не стоит того, чтобы за нее хвалить Его, разве так же как хвалят Его бездушные Творенья, исполняя свое назначение:
   
   Вы, ели наклоняй,-- и пр.:
   -- Беседуйте о нем
   Сияй Ему и пр. и пр.
   таинственною мглой1
   1 Вы, ели наклоняй,-- и пр.<...> таинственною мглой -- Вольное цитирование 39--41 стихов из "Гимна" (1808) Жуковского: "Вы, ели, наклонясь с седой главы утеса / На светлый, о скалу биющийся поток, /Его приветствуйте таинственною мглою..." (ПСС2. Т. 1. С. 123).
   
   Но Хвала за вашу! -- за эту святую жизнь, которая не обманула ожидания Его, которая украшает Его прекрасный мир! -- Что же вам говорить, милый друг! Ваше прелестное сердце лучше вам ваших бессильных друзей: оно дает вам счастие! И то, что лучше счастия: бесценное чувство высокого добра.--
   Переезжайте в Дерпт, милый брат! Спасите этого несчастного Ангела! О дай же Бог, чтобы успех благословил ваше намерение, дай Бог, чтобы эта милая душа радовалась своею дочерью, радовалась опять всем.
   Мое сердце разорвано, его не достает об бедной Саше думать! -- Друг мой, скажите Маменьке, что она должна быть гораздо самовластнее с этим извергом, с этой грубостью, злостью, подлостью,-- деликатность и чувствительность губят Сашку! -- Ей должно приказывать -- да и что же это такое? Я не сочла бы за грех увезти от него Сашу, это позволительнее, нежели уморить их всех! -- Поезжайте в Дерпт, наш Ангел-Спаситель! -- Моей жизни с ними не розните: она неразрывная, несмотря на все.-- За вас этих грустных, тяжелых минут, которые дают вам привязанность Маши к другому, -- я не боюсь. Они будут, но с ними же будет связана мысль о ее счастии -- и, где бы она его ни нашла, лишь бы нашла! -- Божественное чувство, которое у вас в душе, должно заменить вам все! Для чего не могу я оставить вам одно это чувство, а тяжелое, грустное взять себе! -- какое бы счастие я узнала.-- Теперь я не могу скрыть от вас, что душа растерзана, для меня исчезло многое, что вряд ли когда воскреснет: если бы сказали мне, что я не огорчу этим ее, на всю жизнь,-- я пожалела бы, что не осталась подо льдом Оки.
   Но обо всем при свиданьи.-- Она пишет ко мне, что вы хотите, Жуковский, чтобы я на два года переселилась к ним, -- вы знаете по своему сердцу, что быть мне с ними лучше всего на свете,-- но дело не о том, чтобы было хорошо сердцу,-- а о том, чтобы всегда жить как должно. Дети слишком еще малы, чтобы ученье университета теперь могло быть для них полезно, года через три, так; -- следовательно, это будет не для детей.-- С ними будучи в одном городе, я меньше буду нужна детям, нежели нужны им их кормилицы, жизнь моя для детей будет уже ничто.-- Маше нужна я не буду,-- Саше вряд ли. Какое утешение -- подумайте, друг мой! вы говорите опять о колонии блаженных. Пожалуйста, бросьте это слово для меня. Счастие что-то не кажется мне иначе как идеальным на земле.
   
   Solche Blumen, wie ich im Traum gebrochen
   Solche Blumtn blühen auf Erde nicht*
   
   Святая должность, вот мое счастие.-- И опять лгу, когда говорю: счастие, вот моя жизнь! А счастия я и не прошу.-- Божусь вам, что всякое горе, всякое страдание готова теперь перенести mit Grossherzigkeit**, смотреть всегда прямо в глаза.-- Я буду в Дерпте весною; теперь мне ехать нельзя; -- но и весною не ездите за мною, у меня будет добрый провожатый: Ренне {...у меня будет добрый провожатый: Ренне...-- Александр Оттович Ренне, зять В. А. Проташинского. Подробнее см.: Елагина Е. И. Семейная хроника // Воспоминания Е. И. Елагиной и М. В. Беэр. Публикация Л. Г Сахаровой // Российский Архив. Новая серия. Вып. MMTV. M., 2005. С. 287.}, который ждет моего путешествия, чтобы там увидеться с родными,-- вас, звать сюда, и потом опять тащиться отсюда, мне будет страшно без всякой замены.-- Теперь мое здоровье очень глупо, очень болит грудь и при всякой émotion*** плюю много кровью,-- я буду лечиться. Это пройдет скоро, весною, с теплым воздухом я поеду к ним.-- План теперь не посылаю, и потому что не достанет сил его переписывать, я не могу уставать, и потому что ведь мы увидимся.-- Как же ваше будущее связано с этим планом? -- Ежели дети мои будут уметь понимать добро, ежели сердца их будут благоговеть при добром деле больше, нежели при удовольствии, то с их жизнью связано и прошедшее ваше, не только будущее.-- Лучший подарок душе, пример этой милой души! -- Берегите ее, Жуковский, она наше сокровище, наше все!
   Прощайте. Бог с вами! Благословите нас всех, как мы вас всею душою благословляем! Еще одно слово о делах: какое вы имеете право платить мне за Марию Ник.<олаевну>? У нас с ней свой счет, et rayez cela de vos papiers****. Вы с ее векселем делайте, что вам угодно, а до моих денег что вам нужды? -- вот еще забавно!
   Жуков<ский>, я скажу все баронессе.-- Ее святая душа должна за Машу молиться, должна благословлять вас.-- Ее я уже два месяца не видала благодаря моему дурацкому здоровью.-- Avec elle vous pouvez compter sur la discrétion*****.
   

Перевод

   * Такие цветы, какие я срывал во сне,
   Такие цветы не цветут на земле (нем.).
   ** с великодушием (нем.).
   *** волнение (франц.).
   **** и вычеркните это из ваших бумаг (франц.).
   ***** Вместе с ней вы можете рассчитывать на сохранение тайны (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 9--10 с об.
   Печатается по автографу.
   Отрывки из этого письма были впервые опубликованы в "Российском литературоведческом журнале", 1997, No 11. С. 259--260.
   

68. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

11 марта 1816

   Какое милое ласковое письмо! {Какое милое ласковое письмо! -- Письмо Жуковского не сохранилось.} как оно прямо пришло в сердце! -- Жуковский! неужели вы меня так любите! -- Так мне, пожалуй, весело будет жить, и болезнь скучна покажется! Милый, бесценной брат! бранитесь на меня так-то почаще, мне придется плюнуть на всю латинскую кухню и на всех Гипократов {...мне придется плюнуть на всю латинскую кухню и на всех Гипократов -- Гиппократ (ок. 460-ок. 370 до н. э.), греческий врач, основатель научной медицины.}.-- Теперь вы на мой счет покойны, вы получили мои письма, прибавлю еще (ибо вы приказываете подробно описывать), что у меня теперь Фор {...у меня теперь Фор...-- Доктор Фор, см. примечание к письму 1.}, что он в третий раз уже всю меня облепил шпанскими мухами, что поит хиной, исландским мохом и прочей дрянью, что уверяет будто через три недели я, конечно, перестану так глупо кашлять, что весною буду здорова, maintenant quelque herbes. En un mot plus on souffre, plus on est seul de croire, au miracle!* Надеюсь, что вы беспокоиться не будете, знавши меня в его когтях,-- впрочем, такой доброты мудрено найти, он узнал не от меня, от посторонних, что я больна, и приехал, несмотря на сильную боль в ноге, которая половину дня его принуждает лежать в постели; -- вечером, когда мне всегда бывает худо, он ухаживает за мной, как бы родной.-- Милый друг, я все то делаю, что мне велят, и ни мало собою не пренебрегаю, -- извольте дружбу мою называть как угодно: то, что я votre**, берегу в сердце, будьте мне лучшим товарищем и в лучшей жизни.
   -- Вам не нужно предписывать скромность,-- я говорить об этом не могу, ежели бы и хотела; когда мы между собою, остановилась на этом час, то дня три сильного кровохарканья за него платят -- Жуковский! берегите вашу светлую, милую душу! О какие она мне Божественные минуты дает! За вас я не боюсь! до вас ничего не достанет! Но будет ли она счастлива? Ради Бога! чтоб она была счастлива! Не позволяйте ей себя обманывать, ее жертвы не простительны, она должна быть счастлива, должна из милосердия к нам искать своего счастия -- Ваше положение необыкновенно,-- но оно прекрасно! Оно не может казаться тяжелым, тому, кто хочет только одного высокого добра! Ему всё! -- и жизнь, и счастие! и все радости сердца!
   Пришлите мне, если можно, Ефимовичев перевод вашего послания к Императору {Приишите мне, если можно, Ефимовичев перевод вашего послания к Императору -- Ефимович -- муж Катерины Иоасофатовны Вельяминовой, сестры П. И. Вельяминова. Подробнее см.: Е. Н. Елагина. Семейная хроника // Российский Архив. Новая серия. Вып. MMIV. M., 2005. С. 324--325.}.
   11-е марта.-- Мне писать не дают. Наташа вас обнимает.
   
   Перевод
   * сейчас кое-какие лекарства. Одним словом, чем больше страданий, тем более верят в чудо (франц.).
   ** ваша (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 11, 11 об, 12.
   Печатается по автографу.
   Штемпель: Белев.
   Адрес: В Петербург. На Фонтанке, в доме Князя Александра Николаевича Голицына. Его Высокородию Тургеневу для доставления Жуковскому.
   

69. В. А. Жуковский А. П. Елагиной.

Дерпт. 12-го апреля 18161

   1 Датируется как ответ на письмо Авдотьи Петровны от 11 марта 1816 года.
   
   Я давно не писал к вам, друзья. Это служит вам доказательством, что я не пишу к вам не от того, что о вас не думаю, а просто от лени. В теперешних обстоятельствах можно ли не беспрестанно думать о вас. Но и вы ленитесь не хуже меня? Уже давно не имею от вас ни словечка. Послушайте, милый друг Дуняша; что за вопрос: неужели вы так меня любите! На этот вопрос я отвечаю вопросом же: можно ли в этом сомневаться! И какую же минуту выбрали вы для сомнения. Ту именно, в которую все соединило мою душу с вашею. И это вам должно быть известно, понятно даже и тогда, когда бы у меня руки отсохли, когда бы я совсем перестал писать к вам.
   Ваша правда: мое положение необыкновенно! Но я себя совсем не понимаю; мне до сих пор, с самого моего сюда приезда, не хорошо с самим собою! Почему не хорошо? Это ни мало для меня не ясно! Знаю только то, что я ни разу не колебался в том, на что решился. Итак, мое не хорошо происходит не от противоречия тайного чувства с поступками! Они согласны! Это не хорошо составлено из разных мелочей, из комарей жизни, которые не дают наслаждаться прекрасным днем ее. Мое главное решение -- но это еще ничто. Во всем, что меня окружает, столько нерешительного, столько противоречия, что мысли, чувства, все идет кругом, и это самое тяжелое состояние. Сквозь этот туман проглядывает веселая надежда на ваш скорый приезд. У нас с Машей один припев: скоро приедет Дуняша {По болезни Елагина не смогла приехать в Дерпт. Сохранилось письмо к ней А. Ф. Воейкова от 20 апреля 1820 года, в котором он демонстрировал всеобщее согласие в семейных отношениях и его благорасположенность к Авдотье Петровне: "Что сказать Вам, милая сестра? Сказать вам, что каждая жилка у меня билась от звука при получении известия об опасности и болезни Вашей? Но Вы это сами знаете, сами чувствуете. Благодарю ли Вас за брошенную у Вас сиротку Митеньку, который не погиб по милости вашей? Сердце Ваше скажет Вам то, что мое и Сашино чувствует! Уверяет ли, что с беспокойством дружбы, с нетерпением человека, который много Вам обязан, который любит Вас нежно и уважает, я ждал Вас и выбегал встречать каждую кибитку и вздрагивал при звоне каждого колокольчика? Это очень просто и само собой разумеется! Звал ли Вас в Дерпт, где присутствие дружбы Вашей необходимо? Жалеете ли об том, что когда Вы будете в Дерпте -- то я и жена моя будем далеко, далеко, одни, странствовать по чужбине?
   В день счастья вспомни обо мне!..
   Ограничусь уверенностью, что я всегда буду много вас любящим всегда братом. Воейков" (РГБ, ф. 99, к. 3, No 45, л. 8--8 об.--9).}.
   С самого моего приезда сюда все идет довольно тихо; историй нет, по крайней мере, нет продолжительных. Но и согласия не бывало. Я почитаю для них необходимым жить розно. Но как это сделать? Жить вместе было бы весьма легко, но с другими характерами и с другим прошедшим. Надобно б было признать себя виноватыми, воспользоваться своим опытом и узнавши причину дурного, истребить ее, чтобы нажить себе какое-нибудь счастие: этого никогда не будет! Тетушка и теперь видит себя одну несчастною и всех причиною несчастия. Ошибки ее для нее не существуют. Следовательно, и будущее не может перемениться. Получивши ваше несравненное письмо, которое мне возвысило душу и было самою лучшею для меня наградою за все, она сказала Маше: как это письмо пристыдит Ж(уковского)! Но это не удивило меня, даже не огорчило. К счастию, теперь я независим ни от кого в поступках своих; можно свободно хотеть высокого добра и даже для него действовать. А лучшая награда -- собственное одобрение и одобрение тех, которые понимают. Моя цель (и ваша) -- сделать возможное, чтоб Маша была счастлива и чтобы она вышла из того убийственного положения, в каком она теперь. Приезжайте. Будем об этом хлопотать вместе. При вас, думаю, и мое нехорошо поправится. Я говорю Маше, что она должна видеть в нас двух -- отца и мать, из любви к нам устроить как можно лучше судьбу свою, быть счастливою и стоить счастия. Приехавши, вы увидите, что надобно делать. Сказать этого теперь никак не умею. С Мойером мы совершенно согласны в образе мыслей и чувств; между нами нет ни малейшей принужденности, ни малейшего недоразумения; мы говорим свободно об нашем общем деле, о счастии Маши -- такой черты довольно, чтобы дать понятие и о его характере. Но между тем все идет не так, как бы хотели и он, и я; он каждый день бывает вместе с Машею, но эти частые свидания их не сближают, ибо всегда принужденность. Тетушка довольна тем, что есть, и так же теперь готова ручаться за Машино счастие, как прежде за счастие Саши. Но ни я, ни Мойер не довольны. Нужно, чтобы уверенность для нас была совершенная, основанная на взаимной свычке, на знании друг друга. Этого еще теперь нет -- но это сделать необходимо нужно. Приезжайте. Вместе все устроим. Но это приезжайте пугает меня. Вы опять наделаете каких-нибудь восхитительных дурачеств. Я бы шепнул Азбукину: проводи ее! Но Бог знает, будет ли это ему возможно. Вы поедете с детьми и будете осторожнее -- это немного успокаивает на счет дурачеств.
   Милая Анета, милая Катя, добрые, бесценные друзья, я к вам не пишу особенно. И это не нужно. Но давно нет от вас ни строчки -- это не хорошо. Целую вас обеих в уста и в очи. Когда-то мы будем вместе! Кажется, что в этом слове все заключается.
   Азбукина обнимаю. Прошу его поклониться от меня дружески сестре Наталье. О его делах оставил я в Петербурге хлопотать Жихареву {О его делах оставил я в Петербурге хлопотать Жихареву -- Жуковский обращался к СП. Жихареву с просьбой о получении дворянского звания В. А. Азбукину. Так, в письме к А. И. Тургеневу весной 1816 г. он обращается к Жихареву: "Милый друг Жихарев, обнимаю тебя за дружеские хлопоты. Вот тебе ответ на твой запрос: нельзя ли для верности оставить в герольдии одни копии со скрепою с тех бумаг, которые ты получил от меня, а оригиналы их возвратить мне?" (ПЖТ. С. 154). Во второй половине июня Жуковский спрашивает Тургенева: "Что ж Жихарев не скажет мне ни слова о бумагах Азбукина?" (ПЖТ. С. 158).}.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 533--535.
   Печатается по первой публикации.
   

70. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

19 мая 18161

   1 Дата устанавливается на основании ссылки на письмо Жуковского от 12 апреля 1816 года.
   
   Сегодня только получила ваши два письма, одно от 12 апреля, другое после.-- Они хоть адресованы были в Белев, но в Московском почтамте все ваши письма отдавались сестре Анете, теперь, слава Богу, я их получила.-- Милый брат мой, мне очень тяжело читать в них, что вы меня ждете, что от меня надеетесь какого-нибудь лучше. Я, друг мой, к вам не буду! Долго еще не могу к вам быть! -- Может быть, опять до зимы! -- Обстоятельства, которые останавливают меня, связаны с такими тяжелыми неприятностями, что долг этот кажется мне истинною ссылкой. Но дело не о том, как он мне кажется, а о том, чтобы исполнить его, и хоть чувствуешь всю тяжесть цепей, но есть что-то вознаграждающее в том чувстве, которое мешает их сбросить.-- Последнее это время я не понимаю, как я не сошла с ума. Нападки от опеки, требующие необходимо моего присутствия, и беспрестанность дурацких бумаг,-- болезнь детей и Катошина,-- и ужасное беспокойство об вас, об Маше, которое ни днем ни ночью не давало мне возможности иметь какую-нибудь ясную мысль; -- все это стеснилось так в голове и сердце, что я без жару и без болезни, среди бела дня, начала бредить.-- Вы меня зовете, зовете так, как будто была Маше необходима,-- а мне ехать теперь невозможно. Если бы меня не спасла усердная молитва, единственное прибежище и подкрепление,-- пришлось бы вам, дружок, писать вашей Дуняше эпитафию.-- Мысль, что тот, кто посылает обстоятельства, выбирает то, что нам надобно, не слепо, -- что Он любит нас не нашею бессильною любовью, что имел возможность дать добро, дать счастие, Он не по капризу посылает горе, эта мысль, друг мой, прямо с Олимпа.-- Она рассеивает туман больше, нежели все наши бесполезные хлопоты, и громче всякого счастья говорит: "Делай что можешь! Делай долг свой!" -- Вы пишете мне, друг мой, что у вас та же принужденность, что ни вы, ни Мойер не довольны тем, что есть, что частые свидания его с Машей их не сближают.-- Я этого не понимаю! О, для чего не могу быть с вами, изъяснить себе все ваше и рассказать вам, почему я этого не понимаю. С таким характером, каков Маша описала мне Мойера {...Маша описала мне Мойера...-- Иван Филиппович Мойер (1786--1858) профессор Дерптского университета, доктор медицины и хирургии. В письме к Авдотье Петровне от 6 сентября 1815 года из Дерпта М. А. Протасова дает характеристику Мойеру: "Второе украшение Дерпта есть милый, добрый, благородный Мойер. <...> Скажу только некоторые главные черты: например, он положил себе за правило забывать или не думать о себе там, где дело идет о пользе ближнего, и жертвовать всем другому. И это не слова, а дело. Он отказывает себе в самых приятных занятиях для того, что может употребить свое время и свой талант для других. Клиник университетский у него на руках, но как так нельзя содержать беспрестанно более 5 человек (и то, чтоб были больны разными болезнями, для обучения студентов), то Мойер нанимает большой дом, куда привозит себе безруких и безногих и лечит на свой счет. <...> Если бы ты его знала всего, то верно полюбила бы чрезвычайно; поступки его с нами есть все, что ни находится благороднейшего на свете" (УС. С. 156).}, принужденность давно должна бы исчезнуть. Маше бояться теперь нечего, мысли свои, привязанность свою она без робости может и должна обнаруживать. Маменька этой привязанностью довольна; откуда же принужденность? -- Неужели Маша не знает, что чем больше она будет любить его, тем вернее будет наше счастие, тем спокойнее будем мы глядеть на будущее. Милый Жуковский, неужели с твердой верой в ваше милое сердце, с возможностью понимать его, видеть подле себя,-- с бесценной возможностью давать ему радости,-- можно тяготиться мелочами? -- Нет, милый друг, я своим присутствием ничего бы не поправила! -- идти прямо так легко, так скучно в своей семье прятать сердце, искать окрестных дорог, -- что я не умела бы ни понять вас всех, ни вам быть сносной.-- Вы сердитесь на Тетушку, что она готовит приданое: но как ей не готовить ничего, когда Маша идти хочет? -- Не забудьте, что ее будет окружать новая семья, в которой (как бы она ее не любила) ей неприятно будет зависеть в мелочах. Если Маша любит Мойера, то права, и я готова ручаться за её счастие, оно так давно уже нам необходимость, что мы должны его дождаться: и это милое счастие куплено такою высокою ценою, что расстроиться не может.-- Или перестать верить, что беспрестанный спутник наших чувств и мыслей так же справедлив, как верен! Милый друг! ей стоит захотеть, она будет счастлива! -- и неужели она этого не захочет? -- О для чего я не с вами! Это последнее время моей жизни так объяснило мне жизнь, что я, право, была бы ей нужна со всем тем образом мыслей, какой у меня теперь? Как бы хотелось беспрестанно шептать ей: иди прямо! спрашивайся с одним своим сердцем! Прочь все постороннее! твое счастие в тебе! -- С каким бы старанием закрывала от нее все то, что она не могла бы осветить своим счастием, -- украсить своим сердцем.-- Прощайте, Жуковский! мне слишком тяжело и не в силах сказать всего, что хотела.-- Христос с вами, берегите себя, пока вы на свете, до тех пор свет будет стоить Создателя.
   Еще одно слово: от чего вам нехорошо? -- Друг мой! Не полагайтесь слишком много на свои силы! Сделайте для нее все, что ей надобно, но не забудьте, что вы для нее же должны беречь весь покой вашей души; что ее счастие должно быть прочно.-- Боюсь, не обманываете ли вы еще как-нибудь себя? думаете ли вы, что отдавая ее счастие другому, вы точно уже почти совсем для нее действовать перестаете? -- Общее счастие -- Маша -- это чувство общее теперь с Мойером не останется одиноким, когда он будет ей муж.-- Говорите ли вы себе, что между вами непременно будет много родственного? -- Милый брат мой! Что вам говорит тогда прелестная душа ваша? -- Избави нас Бог быть добрыми для счастия! -- любить добро для добра, кажется, можно. Оно слишком хорошо одно, чтобы требовать еще награды.
   А любить Жуковского так, как я люблю его, и иметь возможность знать его,-- вот награда и за жизнь, как бы она тяжела ни была; вот и счастие, за которое можно на все горести смотреть равнодушно.-- Смотрите же, берегите мне моего Жуковского таким, каков он теперь,-- ведь детям моим надобно же жить: я и для них хочу, чтобы свет был украшен, чтобы и они смотрели на него с благодарностью.
   Не ленитесь теперь, дружок: мне иногда до того об вас станет страшно, что я ни Богу, ни людям не гожусь.-- Здоровье мое стало очень дурно: это непростительно; но погодите, авось, увидимся: -- Между тем, пишите вы, или Маша или Мойер,-- почему Мойер не пишет ко мне? -- ведь, конечно, ему не чужая уже?
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 13--14 с об.
   Печатается по автографу.
   

71. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

До второй половины июня 1816 г., Дерпт1

   1 Дата устанавливается на основании указания о сборах в Ревель, куда поездка состоялась в июне 1816 года: во второй половине июня 1816 года Жуковский писал А.И. Тургеневу: "<...> еду со своими через два или три часа в Ревель" (ПЖТ. С. 157).
   
   Я сейчас возвратился из путешествия в некоторые Лифляндские стороны и получил ваши письма, милая сестра. На них короткий ответ:
   Обнимаю вас от всего сердца за то, что вы к нам не едете. Я боялся до смерти, что эта поездка будет вам дорого стоить; что вы себя расстроите, и тогда какое было бы горькое чувство знать себя этому причиною. Не ехать есть тяжелое для вас пожертвование, и как не чувствовать к вам благодарности за это пожертвование.
   На счет наш будьте покойны; все идет очень хорошо. Я теперь уверен, что Маша будет иметь возможное счастие. То, что я писал к вам прежде, было справедливо, но только тогда, когда я писал. Теперь все уладилось. Писать о таких обстоятельствах никому не должно. Вечно напишешь не то, что есть, ибо нельзя написать всего совершенно. Не имейте на счет наш ни малейшего страха. Я желал бы, чтобы вы побыли здесь только для того, чтобы успокоиться совершенно. Поверьте мне и будьте спокойны.
   Об человеке, которого я имел в виду, думать нечего: он имеет величайшие способности, великий ум и знания, необыкновенную душу; но вверить ему воспитание нельзя, ибо я не могу поручиться за его постоянство и терпение. Если их не будет, то все его качества, сами по себе прекрасные, не будут нисколько полезны детям и еще могут быть им вредны. У меня есть еще человек в виду, менее блестящий, но, может быть, более надежный. Знаю его по одним хорошим рекомендациям; но постараюсь узнать его лично. Тогда и решусь на что-нибудь.
   У меня в голове бродит великий замысел, но об этом поговорим.
   Когда поговорим! -- Я буду к вам после возвращения Саши в Дерпт! Дождаться ее необходимо. Без меня будет здесь опять каша. Устроив все, отправлюсь к вам. И тогда поговорим.
   Прошу быть осторожнее в ваших ко мне письмах. Их без меня распечатывают. И едва последнее письмо ваше не попалось в руки. Тогда была бы порядочная история.
   Мы нынче едем в Ревель, где пробудем полный месяц и будем плавать в морской воде, укрепляющей душу и тело. С берегов Балтийского моря будет вам от меня первая весть.
   Анета, Катя, Вася, целую вас. Дочка моя крестная, милая моя незнакомка, благословляю ее! Ванюша, Петушок и Машенька, милые мои друзья, всех вас крепко прижимаю к сердцу и люблю. Осенью или зимою я с вами. Милая Наталья Андреевна, здравствуйте.
   Анета милая, благодарю вас за ваши материнские хлопоты обо мне. Хорошо мне жить у вас за душою. Буду об этом писать из Ревеля. Получили ли вы вторую часть? И нравится ли вам мое издание? {И нравится ли вам мое издание? -- Имеется в виду первая часть "Стихотворений Василия Жуковского", вышедшая в свет в ноябре 1815 г.}
   Скажите ради Бога, отчего ни одна из вас так давно ни слова о нашей Марье Алексеевне? Когда увидите ее, напомните ей обо мне, как о человеке, который всею душою любит ее. Напомните обо мне и Елене Ивановне.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 16--17 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 535--536.
   Печатается по копии.
   

72. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 июль 18161

   1 Дата написания письма устанавливается на том основании, что оно является ответом на письмо Жуковского лета 1816 года.
   
   Виват, милый Жуковский! вот вам маленькое средство сделать одолжение нашей милой Марье Алексеевне! {... сделать одолжение нашей милой Марье Алексеевне! -- М. А. Черкасова (см. примечание к письму 1), жена Барона И. П. Черкасова (см. примечание к письму 11).} Она должна была давать поручения в Дерпт, поручения верные, требующие хлопот,-- я уверена, что вы их примете с благодарностию. Вот в чем дело, есть у вас в благословенном Дерпте некая Mademoiselle de Beau*, знакомая ректору того же благословенного Дерптского университета, который от вас недалеко; этот Ректор Господин Штельцер: -- а эта M-lle de Beau согласна, говорят, ехать в Россию, а нам хочется, чтобы эта Россия была Володьково.-- Рукодельной M-lle Boupoat давно уже у нас нет, и бедные милые малютки часто очень совсем одни, что очень грустно нашей Марье Алексеевне. И так, mon cher, вы поедете к M-lle de Beau, спросите, чему она берется учить, знает ли музыку и на каких условиях она согласится ехать в деревню. Семью нашу вы знаете: четыре милые малютки под ее надсмотром, из которых старшая Софья уже не малютка и мила необыкновенно, все привыкли к послушанию, к деятельной жизни и ко всему доброму.-- О старших лицах этой семьи я не говорю вам, вы их знаете, но так как эта дама француженка, то вы можете прибавить ко всему тому, что вы об наших скажете, что у них жить очень покойно, дом хорош, стол хорош et toutes sortes d'attention pour les gouvernantes**. Голубчик, сладьте нам это поскорее, ежели ей угодно, велите написать кондиции и пришлите поскорее, а в вашем ответе не забудьте аккуратность, необходимую для ушей ужасного Барона.-- Ее же рекомендовал один доктор Мудров {Ее же рекомендовал один доктор Мудров -- Матвей Яковлевич Мудров (1772--1831), известный московский врач, профессор патологии и клиники Московского университета.}.-- Вот, милый друг, комиссия, писанная почти под диктовкой наших обоих друзей: теперь надобно вам сказать что-нибудь об них, а там можно будет и за свое домашнее приняться.-- Здоровье нашей доброй Марьи Алексеевны гораздо получше против прошлого года; почти так же, как было при вас, выключая ночь; ибо она уже совсем не ходит; но слабость меньше, и биение сердца, хотя уже 8 месяцев не перестает, но не так сильно и не настолько ее ослабляет. Недавно мы с ней ездили на дрожках в гости и возвратились уже домой в первом часу ночи, на этой неделе обещает она приехать ко мне. Все это доказывает вам, что Слава Богу! многое поправилось.-- А об милом ее сердце говорить вам нечего. Оно то же, оно привязано к вам всею любовью, которую можно иметь к добру; собравшись вместе, мы молились об вас, утешались вами, и вместо того, чтобы им напоминать об вас, как вы в своих письмах мне приказываете,-- мы друг друга любим больше и сильнее за беспрестанную мысль об вас: Au nom de Joukofcky!*** -- говорят мне все те, кто хочет, чтобы я что-нибудь против воли сделала, и это милое имя переменит и волю.-- Ваш портрет должна я была нарисовать для самой Марьи Алексеевны, и когда они останутся одни, первое слово, конечно: Леночка! Подай-ка портрет! -- Их обстоятельства мало поправляются! С тех пор, как у них нет учительницы, барон стал гораздо взыскательнее, с детьми строг очень, требует от Леночки беспрестанного за ними присмотра, между тем болезнь матери требует также беспрестанных стараний, и он сам, когда не имеет возможности с кем-нибудь поговорить вволю, гораздо сердитее на целый день. Следовательно, вы не очень разбирайте таланты M-lle de Beau, давайте её поскорее, вот главное; уговаривайте её всем вашим умом, здесь вас в слове не оставят.-- N'oublez pas seulement, que ce que je vous ai dit du baron, je vous le dit à vous seul, en communiquer cela à qui que ce soit en une indiscrétion. Ainsi finis, venons à vous, cher ami, vous promettez de venire cet automne! -- Vous m'avez rendu à l'espérance du bonheur! Oh, venez de grâce!**** Какие ваши великие замыслы, о которых надобно поговорить? -- Мною располагайте так же смело, как собою.-- Но моя жизнь теперь не от меня зависит: не забывайте, что должность моя в рассуждении детей гораздо святее для меня всех счастиев небесных, что на мне одной ответственность за все! -- Не забудьте это, и все великие замыслы, согласные с этим бесценным долгом, решайте смело, не спрашивая и не переговаривая. Ох! Жуковский! Как я хочу вас видеть! Воображала ли я тогда, когда с вами расставалась, что всех вас так долго не увижу? Ежели бы тогда сказали: Полтора года разлуки -- кажется, этого бы вдруг не пережила! Но зато что и за жизнь! С тех пор, как я потеряла надежду нынешний год ехать к Маше, для меня пропало все, что жизнью назваться может. Приезжайте, мой голубчик, оживите мне счастие. Теперь до вашего приезду буду откладывать все! Но с этой надеждою и теперешнее будет хорошо! Ежели вы даже и не приедете, то, право, не худо так и обманывать; on ne désespère pas de la patrie, on trouve du bonheur dans toutes les amertumest de la vie*****.
   
   Сей сладкой надеждою мир озарен,
             Как небо сияньем Авроры!
   С сей сладкой надеждою я выше судьбы
             И жизнь мне земная священна! 1 --
   1 Сей сладкой надеждою мир озарен <...> И жизнь мне земная священна! -- Стихи 99--102 из стихотворения "Теон и Эсхин" (1814) (ПСС2. Т. 1. С. 383).
   
   Милый, милый друг! прежде мое небо озарялось надеждой на ваше счастие, и жизнь мне была восторгом, теперь счастие мое ваша милая душа, и это прекрасное счастие так же не обманет меня, как сердца неизменного во веки. Но мне часто становится необходимым получить несколько слов от вас, от Маши. По несчастию, то, что вам сказывает ваше воображение, я испытываю сердцем.
   Если бы Религия со всею своею силою не подкрепила меня, то по получении ваших писем, где узнала о решении Маши, я или бы сошла с ума, или со свету (как говорит Губарев), вообразите, что я бредила днем и без жару! -- И теперь, когда вы все долго молчите, я точно какой automate******, не вижу, не слышу и действую машинально. Я часто упрекаю себя за такую привязанность, которую и дети, и Бог должны мне упрекать,-- но с сердцем не слажу! -- Оно уже не мое! Маша! Маша! Ежели бы я только 24 часа могла ее видеть, ее слышать! -- Здоровье мое стало отменно гадко. Это очень скучно, но ежели отказаться совсем от счастия вас видеть, то тогда и жизнь вся будет гадкая.-- Велите, пожалуйста, Маше писать ко мне по дням, чтобы я имела понятие об ее образе жизни.-- Ну, Жуковский! приезжайте осенью! Я оживу! -- И моя Машка будет еще хоть немного со мною. Только смотрите, чтоб эта поездка ничего вашего не расстроила! -- Вы из дружбы ко мне должны беречь минуту вашего удовольствия, de votre bien être******* больше, нежели всю мою жизнь.-- Слышите ли, милостивый Государь, братец, которого я люблю со всеми его недостатками? -- Жуковский! Куда вы иногда глупы! -- но до осени! Боже мой! до осени! Это слово лучше живой воды! -- Приезжайте, маточка, а пока пишите хоть немного, о здоровье, о том, что делается у вас, и хорошо ли вам жить? -- За это хорошо я согласилась бы отказаться от блаженства видеть вашу милую рожицу.
   Сегодня только получили второй том вашего издания, он короче собою первого, а славно! -- Поздравляю почтенное потомство, а оно, я думаю, будет завидовать нам! -- Еще таких несколько книжек -- и Рок неумолимый свой гром неотразимый бросает мимо нас! {И Рок неумолимый свой гром неотразимый бросает мимо нас! -- Стихи 328-- 330 из Послания "К Батюшкову" (1812) В. А. Жуковского. (ПСС2. Т. 1. С. 194).} -- Давайте нам побольше щитов против Рока! Что ваш Владимир! -- Знаете, что в издании меня огорчило? Что не помещено послание к Арбеневой! {Что не помещено послание к Арбеневой! -- Жуковский написал два послания "К А.Н. Арбеневой": "Рассудку глаз! другой воображенью!.." и "Хорошо, что ваше письмо коротко..." (1812) (ПСС2. Т. 1. С. 215--220).} -- и то и другое стоило печати, а побудительная причина та, что между вами теперь холодно.-- Я ее видела в Москве, она говорит об вас так, как говорить должно,-- и -- ежели бы вы увиделись, верно, все разделяющее вас исчезло.-- Сердце её стоит того, чтоб вы ее любили. Надеюсь, однако, что не размолвка ваша причиною тому, что послание не напечатано. Это бы не было на вас похоже!
   
   Перевод
   * Мадемуазель де Бо (франц.).
   ** всяческого рода внимание к гувернанткам (франц.).
   *** во имя Жуковского (франц.).
   **** Не забывайте только, что то, что я вам сказала о Бароне, я вам сказала одному, никому об этом не проболтайтесь. Я заканчиваю, поедемте к вам. Дорогой друг, вы обещаете, что приедете этой осенью. Вы мне подали надежду на счастие. О, приезжайте ради Бога! (франц.).
   ***** не приходят в отчаяние от родины, счастие находят во всех горестях жизни (франц.).
   ****** автомат (франц.).
   ******* вашего бытия (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 15--16 с об.
   Печатается по автографу.
   

73. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

30 сентября 18161

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 19 сентября 1816 года.
   
   Благодарим вас, милый Жуковский, за ваши хлопоты об дурной M-lle la Beau {Благодарю вас, милый Жуковский, за ваши хлопоты об дурной M-lle la Beau -- M-lle la Beau -- знакомая ректора Дерптского университета г. Штельцера.}! Ежели бы я была молодой мужчина хвастун и надменный, чтобы кончить об ней материю, я сказал бы тотчас le diable l'emporte!* Но женщине это не годится; все, что можно себе позволить отдать ее ветрам; да и то позволительно Анне Буниной по праву родства с Архиреем, а нам с Баронессой! Скажите, каким выражением приличнее нам с Баронессою забыть M-lle la Beau? -- Хлопоты же ваши Баронесса забыть не намерена и ежели придет когда-нибудь осень или зима, то, может быть, вы увидите сами, что этого забыть не хотят.-- А придет ли для нас эта осень или зима, -- о том знает лучший. Ежели же когда-нибудь узнаем об этом и мы -- но что об этом! Я почти уверена, что вы не будете! уверена, не по вашим хотелось бы, а по какому-то внутреннему предчувствию, мрачному, скучному, сухому,-- (как терзительный разговор Алексея Сергеевича {...как терзительный разговор Алексея Сергеевича...-- Речь идет о А.C. Бунине.}).-- Нет, Жуковский! пожар распространился! -- не в одном месте выгорело, и здесь как будто нашествие иноплеменников: угли, пепел и редко, редко дым.-- Да и в этом пепле не тихо! бурный ветер и его подымает, и кружит не хуже метели! Вряд ли освежит воздух родины! разве один воздух! -- истинная же дружба родных? -- как вы думаете? в этом случае не родня ли и вы Горацию? {... в этом случае не родня ли и вы Горацию? -- Флакк Квинт Гораций, см. примечание к письму 57. (65--8 до н. э.) римский поэт.} А подчас -- виновата! Но сию минуту я стою того, чтобы вы сказали: comme les Messieurs les fats**, только, пожалуйста, не говорите! мне так грустно, что не мудрено черту вас и послушаться! Это же будет не в первый раз, témoins les ballades***! -- выключая однако ж Адельстана {...выключая однако Адельстана...-- Герой в одноименной балладе Жуковского (1813).}, в котором послушались его вы, а не он вас! -- да и какого же черта! Чуть, чуть не Адрамелеха: "Сатаны, Божества и людей ненавистника" {Чуть, чуть не Адрамелеха: "Сатаны, Божества и людей ненавистника!" -- Персонаж повести Жуковского "Аббадона" (ноябрь--декабрь 1814).} -- За что, скажите вы, три последние куплета так исказили! {За что, скажите вы, три последние куплета так исказили? -- В первой публикации баллады "Адельстан" (1813 г.) две последние строфы имели вид:
   
   И воскликнула: спаситель!
             Руку рыцаря схватя.
   Нет спасения! губитель
             В бездну бросил уж дитя.
             И дитя, виясь, стенало,
   В грозных сжатое костях...
             Вдруг все пусто, тихо стало
   В глубине и на скалах.
   
   (Вестник Европы, 1813. No 3 и 4. С. 218).} -- воля ваша, скорее можно пожертвовать младенцем, нежели склеить вместе столько на вас не похожей бессмыслицы! Какой тут очутился спаситель, и каким манером Адельстан застонало -- Это точно Адрамелех! -- виновата, Василий Андреевич! простите мне мою дерзость и не сердитесь! тем больше, что и ваше доброе сердце согласно будет со мною: страшнее отдать грешника, нежели невинного младенца! -- До этого зло не доходило, как же дойти мучению! Du reste, je ne sais ce que je dis, je vous parle des choses, dont je n'avais nulle envie de vous parler, et je garde pour moi d'autres que j'ai besoin de vous communiquer! Mais c'est mon sort éternel! Dieu sait qui ne me mène, et pourquoi je ne sais même pas résister à ma plume! Au fait donc!**** Я, право, нимало не огорчилась этим новым на меня неудовольствием! Я его не заслуживаю, да и вам передо мной извиняться совсем не в чем! Вы сделали как должно, и ваш поступок нельзя назвать неосторожностью, вы не могли, да и не должны были иначе сделать.-- Неосторожна была я: зачем в один пакет положить разные письма! извиняет меня в этом то, что я просто, поручив вам свои письма, не подумала, что, может быть, нужна еще осторожность.-- Признаюсь, что я от своего письма совсем не того ждала действия: два месяца убийственного молчания, и потом через вас узнаю, что на меня же сердиты за такое дружеское письмо, которое может быть только писано сердцем матери! к своей любимой дочери, в которой она бережет не для свету, а для чистого взора Бога, милую душу, лучшее свое сокровище! -- Так и быть! это не первая несправедливость, но она же и приучила меня к терпению, к надежде на лучшее. То, что сорно, что обман, пройти должно! Истина остается! Другого сердца, привязанного к ним такою сильною, такою чистою любовью, вряд ли они сыщут, и эта любовь истинна! Как ей не рассеять все ослепления, какого бы они роду ни были! Пускай теперь опять винят меня понапрасну! именно то и успокаивает, что это напрасно. Они сами уверены во мне, слишком знают и сердце мое и привязанность к себе, и беспрестанное желание добра -- чего мне оправдываться!
   Я подожду: вот лучшее оправдание.-- Впрочем, ежели вы читали письмо мое, то вы видели, что я от Маши себе не просила ничего, что я просила ее идти прямо, для собственного её спокойствия, что говорила ей об Маменьке и об вас, для того единственно, что от нее теперь одной зависит ваше общее счастие; -- говорила ей то, что, конечно, весь свет мог бы слышать, если бы при целом свете могли быть чувства сильной дружбы чище и святее, нежели в откровенном тайном разговоре друзей.-- Я и теперь и всегда готова просить у Маменьки позволения переписываться с Машею потихоньку, потому что такие письма, которые при всех отданы были бы одной ей, у нас называются потихоньку -- И скажу еще, что я имею право этого требовать.-- Ежели до сих пор мой характер, моя неизменная привязанность к добру не могли поселить в сердце Маменьки ко мне полную доверенность, то по крайней мере за меня ручалась бы ей любовь моя к Маше. Эта одна любовь мешала бы мне сказать Маше то, что могло сколько-нибудь унизить её душу или дать ей какую-нибудь её недостойную мысль.-- А каким же манером я, например, буду Маше говорить, что она или не так поступила, или в чем-нибудь виновата перед Маменькой, когда я наперед знаю, что это письмо будет прочтено Маменькой? Каким манером Маша будет говорить мне все об себе и обо мне, когда знает, что ее письмо должно так же выдержать цензуру? И почему в наши лета не можно нам позволить быть друзьями? Друзьями перед лицом Бога, помогающими друг другу в добре, укрепляющими друг друга в несчастиях, в испытаниях, -- а не друзьями для свету, для некоторых складных фраз, -- и не ребятами. Боже мой! Боже мой! Неужели ни одно мое чувство не будет разделено! Неужели все доброе в душе останется моей мечтою! -- О ежели бы вы там все вместе знали, сколько вы отняли у меня! Сколько с самого несчастного моего путешествия, исчезло для меня не только счастия, но и надежды -- то, право, не я казалась бы вам виноватой.-- Но за 1000 верст судить мудрено, особливо тем людям, которые так охотно осуждают, и осуждают без причины. Надобно бы вам меня видеть, взглянуть, хоть так, как глядят на меня посторонние, то есть без предубеждения, и тогда бы вы сами сказали, что страшно играть целою жизнью того человека, который никак не может оторвать своей судьбы, своего сердца от вас.-- Еще слово: пожалуйста, оставьте меня в покое с моим идеалом! Право, вам не может быть так досадно то, что я об вас думаю, как мне досадны ваши околичности, ваша скромность и ваши упреки. Я вам ни слова не буду говорить об вас, пожалуй, и об себе, только сделайте милость, не отнимайте у меня моего лучшего.
   
   Перевод
   * пусть унесет ее дьявол! (франц.).
   ** как самодовольные господа (франц.).
   *** свидетель баллады (франц.).
   **** Впрочем, я не знаю, что я говорю, я говорю с вами о вещах, о которых у меня нет ни малейшего желания говорить, и таю в себе другое, о чем мне необходимо с вами поговорить. Но это мой вечный рок. Бог знает, но он меня не ведет, и почему я не умею даже сопротивляться своему перу. Итак, к делу! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 17--18 с оборотами.
   Печатается по автографу.
   

74. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1816 г. 15-го сентября. Дерпт

   Что вы примолкли? Уж не сердиты ли на меня, друзья! Милая Авдотья, я сделал большую глупость, написавши вам о том, что случилось с письмом вашим: верно, вы огорчились; а это не стоит того, чтобы огорчаться. Вот вам способ забыть мою глупость. Имею честь донести вам, что у меня есть на примете учитель, весьма знающий и весьма хороший человек. Его рекомендовали верные люди. Он может учить: древним языкам (латинскому и греческому, и я желаю, чтобы дети этим обоим языкам учились), немецкому, французскому (только грамматически, а не говорить), истории, географии, математике. Он немец, следовательно, будет учить основательно. Он тихий, скромный и застенчивый человек, следовательно, будет любить учебную комнату и приучит детей любить ее, т. е. приучит их трудиться. Остальное, то есть привычку к добру, даст им несравненная их мать, а он ей в этом поможет. Я еще не знаю, чего он потребует в год; когда узнаю, донесу вам; а когда все сладится, привезу его с собою в Долбино. А в Долбине сделаем план вместе, напишем, подпишем, велим засвидетельствовать попу и положим в церкви на престоле. Вот вам и еще способ забыть мою глупость: посылаю вам письмо, полученное мною из Сибири. Спросите Азбукина о сочинителе этого письма; он знает его обстоятельства. Вам же, мои милые сестры, посылается оно для того только, чтобы вы с своей стороны подали также помощь Мещевскому {...подали также помощь Мещевскому -- Александр Иванович Мещевский (1791--1820), поэт, принадлежал к кружку поэтов Московского университетского пансиона В 1812 году добровольно вступил в армию. И при неясных обстоятельствах был разжалован в солдаты, сослан в Оренбургский гарнизонный полк. См. о нем: Поэты 1790--1810-х годов. Вступительная статья и составление Ю. М. Лотмана. Л., 1971. С. 703--704.}. Одна из вас должна быть секретарем прочих, должна написать к М<ещевскому> две строчки по адресу, в его письме назначенному; может она не подписывать имени, а приложить при двух строках небольшую сумму денег, общими силами собранную и damit Gott befohlen*. На адресе лучше не выставлять имени М<ещевского>, а вложить его пакет в другой, который послать Корсунскому {...вложить его пакет в другой, который послать Корсунскому -- Александр Васильевич Корсунский. Личность установить не удалось.}. Виват поэзия! она спасает и ссыльных! Не худо бы и Плещеевых заманить на складку; но прежде должно спросить у Негра {...спросить у Негра...-- Негр -- А.А. Плещеев, см. примечание к письму 8.}, за что он не отвечает на четыре письма моих?
   Простите, целую вас всех. Ж.
   
   Перевод
   * чтобы Господь распорядился (нем.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 536--537.
   Печатается по первой публикации.
   

75. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

10 октября 18161

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 15 сентября 1816 г., в котором он предлагает взять в качестве гувернера Цедергрена.
   
   Благодарствуйте, милый друг, за ваши благодетельные письма, которые я оба вместе получила; мне было необходимо нужно от вас, из вашего огороженного мира, что-нибудь получить целительное,-- и слава Богу! мой Ангел-хранитель сдул с вас лень, сжалившись, видно, над детьми моими. Эти минуты, в которые вы занялись мною, и так добро занялись, во что-нибудь вам причтутся; а между тем скажу вам, что ваши письма меня воскресили: не воображайте, чтобы тут были какие-нибудь гиперболы: c'est vrai à la lettre*.-- Я написала к вам, что я не огорчилась, да и сама уверила себя, что я не огорчаюсь, потому что это пройдет, исчезнет как дым перед лицом огня,-- но вышло, что и перед собой и перед вами виновата: Машино молчание, жестокая мысль, что она не хочет понять меня, что и она меня обвиняет, мысль, что... Но на что их рассказывать! Мало ли их каких было мыслей! теперь они улеглись -- que Dieu fasse paix aux trépassés!** -- если стану перебирать их, то не мудрено мертвецам моим подняться из могил и напугать меня же.-- Расскажу только, что здоровье мое, очень испорченное с нынешней весны, не устояло против всех собравшихся беспокойных мыслей; honte*** принуждена была слечь в постелю, и опять кровохаркание, боль в груди, и бессонница прибавлялись каждый день, до получения писем ваших.-- Несколько ласковых, непритворных слов из-за тысячи верст, сделали больше, нежели все микстуры, мухи, мох, рассудок, сила души, правая совесть, терпение.-- Нет, Жуковский! в собственное сердце нельзя уйти, как бы оно право ни было! свет, в котором мы живем, есть любовь милых! -- без нее сердце бьется, а жизни не чувствует! в этой любви и жизнь, и счастие, и добро! -- Одним словом, я теперь буду здорова; я сплю, перестала плевать кровью и не боюсь уже вечного отлучения.-- Дай Бог, чтобы они ничего не отвечали мне на мои письма, я писала к Маменьке и к Маше в сильном страдании и физическом, и моральном, теперь все неустройство исчезло, мне опять кажется, будто они мною довольны, они опять мои -- ради Бога не подымайте прошедшего! -- Уговорите их, милый друг, не отвечать мне, если они мною недовольны, и ежели можно простить мне все, что им не нравится! -- Мое сердце не переменится, им можно мне верить и начать жить вместе без прошедшего, без экспликаций.-- Не смейтесь надо мною, пожалуйста, за эту просьбу, я знаю, что я хуже ребенка стала, но разве с ребятами не нужно снисхождение? --
   Поскорее давайте говорить об учителе,-- Милый брат: мне теперь Цедергрена не надобно! {Милый брат: мне теперь Цедергрена не надобно! -- Цедергрен -- учитель, рекомендуемый Жуковским А. П. Елагиной; его характеристику см. в письме 74.} У меня есть Вагнер! {У меня есть Вагнер! -- Карл Иванович Вагнер, гувернер детей в доме А. П. Елагиной.} -- Удивляет это вас? -- вот извольте теперь, я вам расскажу обстоятельно мои обстоятельства. И вы извольте бранить, если вам покажется, что я поступила не так. Впрочем, во всем воля ваша, переделать можно все, что вам не нравится: -- я взяла Вагнера потому, что не надеялась, чтоб вы теперь занялись моими ребятишками, здоровье же мое стало такое гадкое, что мне необходимо было теперь не быть детям в тягость, -- ас беспрестанным страданием одно из двух: или тяготить их распускающуюся жизнь, или оставить одних без присмотру, на волю всех прихотей, шалостей и пр.-- И то, и другое было мне несносно: я искала учителя, и Бог послал мне совсем нечаянно человека, который может заняться ими в часы, когда я совсем бываю им бесполезна, и с которым они не только не испортятся, но, вероятно, научатся многому добру.-- Он так же не наставник и не берется воспитывать, но я уже от многих счастливых химер отказалась, и довольна скромным титулом <1 нрзб.>.-- Вагнер саксонец, не молодой человек, отменно застенчивый, скромный, добрый, деятельный и любит свою горницу, свои занятия и кабинетную жизнь.-- Он путешествовал очень много, Граф Тизенгаузен, с которым он ездил {Граф Тизенгаузен, с которым он ездил...-- Фердинанд (Федор Иванович) Тизенгаузен (1782--1805), граф.} по свету, был с ним дружен до смерти.-- Детей он учит теперь по-немецки, через год, или когда они будут понимать хорошо немецкий язык, и no-Латыни и Математике.-- Может быть, так же и по-Гречески, ибо он знает и Греческий и Еврейский языки, но об этом последнем языке с ним не говорила.-- Французский же язык, Географию, Историю и прочие, единственно на чтении основанные науки,-- стыдно ежели бы я не умела показать им сама.-- Ванюша теперь читает, говорит и переводит с французского довольно изрядно; арифметику знает до тройного правила; -- Петруша гораздо поменьше, но это дело времени.-- Вагнер и дети встают теперь в шесть часов, учатся по-немецки, разговаривают -- и разговоры его все очень занимательные, потому что он и учен и опытен, -- потом, окончив утренний класс и отдохнувши с пользою, переходят ко мне на французскую грамоту и прочее до обеда.-- Потом гуляют с ним,-- и потом опять учатся со мною,-- потом опять с ним,-- и день у нас всех занят так, что недостает часов.-- Он жил три года в деревне, и теперь, чтобы перейти ко мне, оставил дом, хозяйство и многое ему милое.-- Хорошие манеры воспитанного человека, необыкновенная кротость и доброта, скромность истинного достоинства, связанная с солидною ученостью,-- милый брат мой! неужели вы этим не будете довольны? -- Говорите однако же мне просто, скажите все, что вам не нравится,-- и требуйте ответ; -- я вам сказала все свое, а слушаться вас буду с благодарностию.-- Вы не знаете, как ваше милое: я хочу, чтоб дети и пр.-- благодетельно сердцу.-- С этим покажется, будто я хорошо делаю, что живу на свете, будто и вы знаете, что судьба моя связана с вашею волею, так же как сердце не спрашивает, знаете ли вы или не знаете, неразлучно с вашею судьбою.-- Ежели Бог даст, вы в самом деле приедете зимою, то увидите моего Вагнера; хочется, чтоб вы его видели, чтоб вы сказали ваше об нем мнение. Признаюсь, что его появление было мне точно уроком от Провидения никогда не унывать, никогда не терять доверенности к Неизменяющему. Я была очень больна, молчание ваше, поездка моя в Киев, такая неудачная, очень расстроенные дела, холодность некоторых людей, и многое, многое собралось, чтобы сделать из меня совсем лядку {...сделать из меня совсем лядку -- Лядка -- от слова "ляда", т.е. "лентяй, ленивец, лежебок, тунеядец, бесполезный человек" (Даль. Т. II. С. 286).}.-- Мне точно так же тяжело было оставить жизнь, как тяжело душе обманываться. Все мои добрые намерения, все прожекты на добродетельную жизнь детей, все планы для них, для окружающих меня, вся моя дружба такая сильная и такая бесполезная, и все в моей жизни без одной исполненной радости,-- все это такой горечью наполняло сердце, что я готова была явиться к Богу с каким-то чувством упрека: tu m'a trompé! **** -- В это время я сожгла многие ваши письма, Машины письма, все мои планы, надежды и рассуждения.-- Дети же, между тем, то грустили надо мною, то шалили и ленились. Каждая сильная боль, каждое их дурачество одинаким манером меня сокрушали. В это самое время приезжает ко мне Вагнер торговать сахарный мой завод для приятеля, мы с ним знакомимся, и через несколько времени он предлагает быть учителем детей.-- Нельзя вам пересказать всего, а ежели бы вы были здесь, вы увидели бы всю руку Промысла, или лучше сказать: попечительное сердце Небесного отца.-- Приезжайте, Жуковский! брат мой! друг мой! душа моя! Вагнер мой не помешает вам делать планы, какие вашему милому сердцу за меня рассудится, ежели он вам не понравится,-- мы с ним не засвидетельствовали ведь попом наших условий и не клали их на престоле в Долбинской церкви! -- Но он вам понравится, он войдет в наши планы и вы заставите его конструировать то, что мы вместе напишем и подпишем! -- Приезжайте, пожалуйста! Мне на многое нужно милостивое быть по сему.-- Теперь при мысли, что вы будете сюда, первый план мой: быть здоровой. Я хочу непременно быть здоровой, вы понимаете, что при этом хотении уныние жить не может,-- следовательно, я буду здорова и жива.-- А потом необходимо буду делать и планы на счастие! -- хоть это не совсем умно, но что ж делать, так связано с жизнью, что перестать жить легче, нежели перестать делать планы на жизнь.-- Один любимый из этих планов est votre établissement ici; pendant tout le temps que je me suis capablement porter, je n'ai rêvé qu'à une campagne pour vous; j'ai été voir deux, dont l'une sans aucun agrément indispensable, tout au bout de forêt sans un arbre, sans une seule colline, -- peut-être assez profitable et quoi qu'il a l'avantage d'être à deux verstes de Beleff.-- Elle se vend à un très bas prix, inclus les paysans tous ruinés, et de plus engagés, il faut y regarder à deux fois, avant de se décider à quelques pas.-- L'autre à 4 verstes de Beleff, entourée d'un joli bouquet de bouleaux, de tilleuls, et d'érables, est bâtue sur une petite élévation d'où on voit tout Beleff, l'Oka, la grande forêt de sapin du Baron, et une immense prairie en face comme celle de Michenskoe: J'en ai été absolument éprise,-- mais elle n'a qu'un seul défaut, elle ne se vend pas.-- Bien n'est drôle comme les persécutions que souffre de ma part, le maître de cette belle campagne,-- et il me paraît bien plus ridiculement quand je songe que peut-être Vous-même, Vous êtes loin de consentir à réaliser mes espérances chéries! -- Qui sait, tandis que je bâtie ici, avec tant de félicite! notre colonie d'amis,-- je ne veux dire ni heureux ni malheureux, mais fidèle au bien, fermer dans l'amour de la vertu, -- qui sait dis-je,-- les établissements que vous songez de Votre côté! -- Peut-être une belle Allemande vous fait songer à ces Phénix qui renaissent de leurs cendres! Pardon, Joukofsky! -- mais puisque-nous avons une fois parlé d'incendie, il ne faut pas oublier qu'il suffit d'une étinelle pour animer de cendres entièrement éteintes: témoin ma pauvre campange d'Orel! -- Pardon encore une fois! Mais répondez-moi là-dessus je vous en prie: s'il faut que je garde éternellement le regret de l'absence je l'aurai aussi: une habitude à repousser toutes les attentes du bonheur: on peut en voir première l'espérance comme on se revoit le bonheur lui-même. Moier m'a parlé de retour à Mouratof! -- mais c'est une félicité si désirée que je n'ose seulement arrêter ma pensée là-dessus.-- Joukofcky! -- pourquoi pas une campagne auprès de Beleff? -- Cher ami, dites: boni -- Ne vous fixez pas tout si loin de vos parents, j'ose dire que ce n'était pas juste, on compte les avantages de tel out tel arrangement pourquoi le bonheur ou le malheur d'une amie n'entrerait-il pas dans le nombre des calculs? -- Oh, si j'avais le pouvoir de disposer de sa vertu! Je vous assure que je n'oublierai pas le bien que peut donner au coeur une amitié véritable, et que je ne traiterai pas légèrement le destin d'un coeur si fortement uni aux vertus.-- Si j'étais Moier, -- je dirai: Marie, allons à Mouratof! -- nous ne trouverons nulle part un amour sur lequel nous puissions nous reposer avec autant de sécurité! --Allons à Mouratof.-- Il ne faut pas que ce Coeur fâché de tous les tourments d'une éternelle séparation, il ne le faut pas pour le plaisir de notre propre existence, car nulle part nous retrouvons un amour pareil! -- Et si j'étais la votre Allemande, je dirais: Joukofsky! Allons nous établir auprès de votre soeur! pour prix de son attachement, de cette amitié qui seule paraît être l'amie de la vie,-- il ne faut pas lui faire regretter le temps qu'elle passe si cruellement à vivre comme en exil sur la terre.-- En vérité, quand on songe que c'est peut-être seulement dans la Vallée de Sovaphaif, que la paix sera rendue on ne connaît pas pourquoi elle le donne la peine de Vivre.-- Mais Moier et belle Allemande ont bien le tenu de donner une seule idée du coeur, à l'amie!*****
   
   Благ своих не постигает
             В сновидениях златых
   И бессмертья не желает
             За один с Пелидом миг! 1
   1 Благ своих не постигает <...> На один с Пелидом миг -- Стихи 93--96 из баллады Жуковского "Кассандра" (ПСС2. Т. 13. С. 19).
   
   вот еще здесь! -- опять предстоит разлука! и опять счастие там!-- а сольются ли когда небо с землею? -- между тем верное не задумавшись оставляют, чтобы <1 нрзб.> искать вероятного!-- Наш Американец меня пугает! {Наш. Американец меня пугает!-- Американец -- Егор Васильевич Зонтаг (1786--1841), за которого Анна Петровна Юшкова вышла замуж в 1817г. Зонтаг, родом американец, поступил на русскую службу в 1811 г. лейтенантом черноморского флота, в котором и служил до 1828 г. Затем был капитаном над портом в Одессе и инспектором Одесской карантинной конторы. В 1830 г. он оставил службу с чином действительного статского советника. Е. В. Зонтаг умер в 1841 г.} Надобно бы и вам взглянуть на него! Он будет сюда в январе,-- милый брат наш! будьте сюда, пожалуйста! -- Ежели Анета пойдет замуж, вам должно благословить ее на счастие, вам, нашему лучшему счастию на этой земле.-- До смерти страшно и за нее. Но что ж делать! Своего сердца всюду не подставишь! -- как оно не полно любовью, все говорит не то! Ну, милый брат, приезжайте же! -- только смотрите, опять не жертвуйте ничем).-- Приезжайте, если можно, если хочется и своим ничем не пренебрегайте, это наше лучшее.-- Посылаю вам картины, какие есть! Куда бы весело, если бы я имела возможность с вами скупиться: je ne me moquerai pas si fort de cette facilité d'être heureuse par un seul de vos sourires, une seule de vos paroles!******
   Благодарствуйте тысячу раз, за письмо Мещевского. На этих днях мы посылаем ему, что теперь можем; будем еще собирать, и ответ ему доставим.-- Пускай он свои благословения нашему Жуковскому прибавляет к нашим благословениям. Пускай этот милый Жуковский будет отрадой, утешением, счастием тому сердцу, которое на него надеется. Так же, как и благословенная Поэзия! -- виват Поэзия!
   
   В замену счастия и скудных мира благ
   С ним Муза тайная живет во всех местах
   И в мире дивный мир любимцу созидает!
   
   Меня обрадовала эта Муза, которая спасет бедного ссылочника! -- Если бы я была в Сибири, то и мне в замену счастия милая душа Жуковского созидала бы дивный мир,-- которого красота осветила бы и ссылку и сердце.-- Но и здесь, в моей Лапландии, разве не то же? --
   Я к нашим не пишу, устала.-- Но скажите, что мне гораздо лучше, что скоро надеюсь быть здорова.
   Дети вас обнимают.
   
   Перевод
   * это буквально так! (франц.).
   ** Да упокой Господь усопших! (франц.).
   *** стыд (франц.).
   **** ты меня обманул (франц.).
   ***** ваше обустройство здесь, все это время, насколько я могу чувствовать, я только и мечтала о деревне для вас; я посмотрела две из них. Одна -- без всяких необходимых привлекательностей, прямо на окраине леса, без единого дерева, без единого холма, может быть достаточно прибыльной, к тому же у нее преимущество, что она в двух верстах от Белева. Она продается по очень низкой цене, включая всех разоренных, к тому же заложенных крестьян, и надо посмотреть дважды, прежде чем решиться на какие-то шаги. Вторая -- в 4-х верстах от Белева, окруженная прелестной купой берез, лип и кленов, построенная на небольшом возвышении, откуда видно все Белево, Ока, большой еловый лес Барона и огромная степь напротив, как в Мишенском. Я ею была совершенно очарована, но у нее один недостаток: она не продается.-- Еще смешней те преследования с моей стороны, от которых страдает хозяин этой прекрасной деревни,-- мне кажется еще более смешным, когда я думаю, что, может быть, вы сами не согласны осуществлять мои самые дорогие надежды! -- Кто знает, когда я построю здесь с таким блаженством нашу колонию друзей -- я не хочу называться ни счастливой, ни несчастливой, но верной добру, любви, заключенной в добродетели,-- кто знает, говорю я, что вы думаете с вашей стороны об устройстве колонии? -- Может быть, прекрасная Немка заставляет вас думать об этих фениксах, которые возрождаются из пепла. Извините, Жуковский!-- Но поскольку мы с вами говорили о пожаре, не надо забывать, что достаточно одной спички, чтобы вспыхнул пепел, полностью угасший: свидетельством тому деревня под Орлом.-- Извините еще раз! Но ответьте мне на это, прошу вас: если надо, чтобы я вечно хранила раскаяние от разлуки, у меня оно есть; привычка отвергать все ожидания счастия, саму надежду, можно видеть, как видят счастие. Мойер мне говорил о возвращении в Муратово! -- Но это такое желанное блаженство, что я не решаюсь остановить свои мысли на этом.-- Жуковский! Почему деревня не рядом с Белевым? Дорогой друг, скажите: хорошо! Не селитесь так далеко от ваших родных, я дерзну сказать, что это было бы несправедливо, когда рассчитывают, почему не включают счастье или несчастье в число расчетов? -- О! если бы у меня была власть направлять добродетель! Я уверяю вас, что я не забыла бы добро, которое может дать сердцу настоящая дружба, и я бы не судила так легко участь сердца, так сильно привязанного к добродетелям.-- Если бы я была Мойером, я бы сказала: "Машка, поехали в Муратово! -- мы не найдем нигде такой любви, на которую мы могли бы опереться с такой безопасностью. Поедем в Муратово! Нельзя, чтобы это сердце терзалось от страданий вечной разлуки, нельзя, чтобы терзалось ради удовольствия нашего собственного существования, ибо нигде мы не найдем такой любви". И если бы я была вашей Немкой, я сказала бы: "Жуковский! Давайте поселимся рядом с вашей сестрой! ради ее привязанности, ради дружбы, которая единственная кажется подругой на всю жизнь, нельзя заставлять ее сожалеть постоянно, чтобы она вынуждена была так жестоко жить на земле, как в ссылке". Действительно, когда думают, что это может быть только в долине <1 нрзб.>, где господствует мир, то не знают, зачем тебе дают наказание жить. Но Мойер и прекрасная Немка хорошо сделают, отдав единственный замысел сердца -- другу! (франц.).
   ****** я не буду смеяться над собой от этой легкости быть счастливой от одной только вашей улыбки, от одного вашего слова! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 18, л. 19--22 с оборотами.
   Печатается по автографу.
   

76. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт. Октября 23-го, 18161

   1 Датируется как ответ на письмо Авдотьи Петровны от 30 сентября 1816 года.
   
   Милая сестра, вы сердитесь на меня понапрасну! И точно я имею право упрекать вас за те выражения, которые вы на счет мой употребляете. Вы забываете, что вините меня в недостатке лучших чувств, в недостатке привязанности к вам, тогда как мы розно, тогда, как я никого не могу так много любить и уважать, как вас. Не стыдно ли? Да у вас же два письма моих, на которые не было мне ответа. В одном послано было к вам письмо Мещевского с просьбою возвратить его ко мне как можно скорее. В другом послано условие Цедергрена, учителя, которого я для детей ваших здесь выкопал. Ответа на оба письма и самый скорый мне нужен, а вы молчите да еще и бранитесь, как ни один пьяный фабричный не бранится: уши не вянут да сердце слышит и морщится. Голубушка, отвечайте поскорее на эти письма и будьте поумнее. Вам ли не верить моей дружбе! Неужели между мною и вами может быть расстояние, вымеренное саженями; оставьте это для статистики и для болховского землемера. Но, может быть, то и другое письмо потеряно на почте! Следовательно, и Анета не получила письма моего! Следовательно, все вы на меня дуетесь, как мешки эоловы! {...все вы на меня дуетесь, как мешки эоловы! -- В греч. мифологии Эол, повелитель ветров, расставаясь с Одиссеем, подарил ему мешок, в котором были спрятаны все встречные ветры.} Господи, помоги мне грешному. На всякий случай, вот содержание этих обоих писем. В первом просил я от вас помощи Мещевскому (об нем и его имени узнаете от Азбукина). Он несчастлив, сослан за дело в Оренбург, но благодаря Богу не унывает, а спасается в объятиях святой Поэзии от отчаяния -- надобно помочь ему, и помощь вся состоит в том, чтобы послать ему несколько денег, запечатав его пакет в другой пакет, адресованный в Оренбург на имя Его Высокобл<агородия> Александра Васильевича Корсунского {...пакет, адресованный в Оренбург на имя Его Высокобл<агородия> Александра Васильевича Корсунского -- А.B. Корсунский, см. примечание к письму 74.}. Писать к нему и подписывать его имени не нужно, чтобы не оцарапать больной души. Во втором письме вместе со мною говорит и почтенный Педагогус Цедергрен, молодой человек, добрый, ученый, весьма не ловкий, но имеющий большие рекомендации. Он требует 2000 в год, несколько недель вакансии ежегодно для отдыха, денег на проезд из Дерпта в Долбино, обещает учить: по-Гречески, Латински, Немецки, Французски, Математике, Истории, Географии и Натуральной Истории. Довольно для начала! Его не считать воспитателем, а только наставником! Он, по доброму, солидному характеру, не испортит, а сохранит своих питомцев! Но мать сама должна быть их воспитателем и, слава Богу, что та мать, о которой здесь идет дело, такая, какой не надобно лучше, даром что в письмах зла и несправедлива.
   Царь Небесный, посади своего херувима в это письмо, чтобы оно не пропало на почте! Ты знаешь, Господи, что мне весьма, весьма нужно получить на него ответ и вот почему, Господи! Я еду в начале декабря месяца в Петербург! -- Как в Петербург! Ты хотел ехать в Белев! -- Господи, ведь мы, люди, думаем, а ты располагаешь! Я не отдумал ехать в Белев, но мне должно побывать в Петербурге и там пробыть месяца полтора. Твой добрый Тургенев и твой прекрасный Кавелин ко мне пишут и зовут меня за важным делом! Но всего важнее то, что угодно тебе, Господи! И так прикажи херувиму твоему донести письмо мое в целости и прикажи ему похлопотать, чтобы на это письмо мне поскорее отвечали: это нужно мне, Господи, потому особенно, что я прежде отъезда из Дерпта условился с Господином Цедергреном, назначил бы ему срок, к которому он должен будет приехать в Петербург, и вместе с ним поехал бы в Долбино. Но чтобы с ним поехать, Господи, надобно знать, соглашаются ли принять его в Долбине. Еще, Господи, прикажи твоему херувиму поклониться Анне Петровне, то есть милой Анете (вы еще не знаете, что за имя Анета!), Катерине Петровне, то есть Катоше и ее великанчику Васе и ее крошке Дуняше. Так же, чтобы этот херувим не забыл поцеловать свою сестрицу Машу, да братцев Ваню и Петушка. Да чтобы он залетел в Володьково и там нашел двух родных своих и им бы шепнул обо мне два слова. Благослови же меня, Господи, благослови и их, а я и твой, и их всем сердцем.

Жуковский.

   Октября 23
   
   (Приписка рукой Александры Андреевны):
   Дуняша, друг мой! Ты спрашиваешь у меня об Жуковском. Он, слава Богу, здоров, кланяться тебе приказал. Ангел милый, пиши ко мне, душечка! а я на той почте пошлю к тебе свое письмо, а ты в Жуковского пакете пиши ко мне.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 18--19 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 537--539.
   Печатается по копии.
   

77. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

7-го ноября. Дерпт, 1816 г.1

   1 Дата устанавливается на основании цитирования стихотворений "Там небеса и воды ясны <...>" (1816), "Легкий, легкий ветерок!" (1816), упоминаний о завершенном "Певце" (Певец в Кремле", 1816) и о неоконченном "Искуплении" ("Вадим"), работа над которым будет завершена в 1817 году.
   
   Что ж это значит, милостивая государыня Авдотья Петровна Киреевская. Вы взяли Вагнера потому, что не надеялись, чтобы я теперь мог вами заняться? Прошу мне истолковать это мистическое слово теперь. Какой фигуры должно быть то время, в которое не могу я вами заняться? И по какому праву могли вы это вздумать. Но дело сделано! Вагнер у вас. Вы описываете его прекрасно; но признаюсь, боюсь верить и не верится. Стечение обстоятельств, по вашему же описанию, было таково, что первый попавшийся вам на глаза должен был показаться вам несравненным! В этих обстоятельствах пугает меня то, что Вагнер приехал к вам торговать завод и вместо того, чтобы купить его, сделался у вас учителем! Перемена слишком быстрая! Но я могу ошибаться и весьма вероятно, что ошибаюсь! Но кто вам его рекомендовал? От кого узнали вы о его сведениях, о его хорошем знании Математики, Латыни; о его дружбе по смерть с Тизенгаузеном? {...о его дружбе по смерть с Тизенгаузеном -- Бароны Тизенгаузены -- остзейские знакомые семейства Мойеров: в пансионе Тизенгаузенов воспитывалась сестра И. Ф. Мойера (Беэр М.В. Семейная хроника Елагиных-Беэр // Воспоминания Е.И. Елагиной и М.В. Беэр. Публикация Л. Г. Сахаровой // Российский Архив. Новая серия. Вып. MMIV. М., 2005. С. 324--325).} Все это меня стращает! И тем более жаль мне Цедергрена, что половину того, чему он брался учить детей, должны взять теперь на себя вы сами! Милая, учить детей Истории, Географии, Натуральной Истории! Шутка ли? Вы думаете, что всему этому можно научить из чтения! Да! если бы они были девочки, то им было бы ненужно обстоятельное знание этих наук -- вы бы могли учить их для того, чтобы от этого была польза их сердцу! Но для мужчины, в нынешнем веке, в котором от других отставать не должно, в этих науках нужно знание фундаментальное -- я сам вам в этом пример! Мне часто приходится плохо от недостатка в этом фундаментальном знании! И я бы не желал, чтобы с детьми вашими бывало то же, что со мною. История и прочие науки слишком нужны для той жизни, какую ведут люди теперь, чтобы заниматься поверхностно. И вы не можете быть в этом случае хорошим для детей учителем. Это не значит однако ж, чтобы я требовал изгнания Вагнера. Если случай, заведший его к вам в дом, поступил благоразумно, то благодарение случаю! Но что же мы сделаем с Историей и прочим? Нельзя ли, например, если Вагнер от них отказывается, поручить Цедергрену? Два учителя в доме -- это пахнет междуусобием! Но почему же междуусобие? Два добрых человека легко могут ужиться в одном доме! Дети будут принадлежать каждому только в те часы учения, но их характер и все, что они собственно, будет принадлежать матери! Я бы разделил вот как: Немецкий язык, Латынь и Математика Вагнеру; Греческий, История со товарищи Цедергрену; Французский и Русский язык и сами дети матери. Но это один мой план. Цедергрену я уже сказал о нашествии Вагнера и он должен теперь заботиться о своей личности как для него велит собственная выгода. Признаюсь однако, не желал бы его упустить -- его репутация прекрасная! Все в один голос отдают ему справедливость в хорошем смысле как заботливому и знающему учителю и как доброму человеку. Сверх того может быть трудно и для вашего кошелька стечение учителей. Я не знаю, что платили вы Вагнеру, а Цедергрену менее того, что он просил, дать невозможно. Подумайте об этом хорошенько сами. Если это можно как-нибудь уладить, то дети были бы обеспечены со всех сторон на счет учения. Вы бы тогда могли надолго, на всю раннюю молодость оставить их дома; они бы прекрасно приготовились для Университетского ученья; а Университет не повредил бы их нравственности, приготовил бы их для деятельной жизни. Таким образом соединились бы для них выгоды домашнего воспитания с воспитанием публичным. Подумайте о моем предложении; но подумайте не одна, а с Анетою и даже с Вагнером, у которого спросите, может ли учение быть успешным у двух учителей, занятых каждый своею отдельною частию? И если кошельку будет не трудно, то решитесь. Не пугайтесь этого слова кошелек: он святое дело для матери семейства. Выберите только из двух важнейшее.
   На начало вашего милого письма скажу старую мысль: un coeur sensible est un méchant cadeau de la bonté divine*. Ваше милое сердце жестокий для вас мучитель! Сколько сделало и делает оно вам напрасных страданий! За себя и за других! Как бы желал я подлить в него благословенного покоя -- точно подлить! Ибо самим вам сделать этого невозможно! Радость и горе жизни падают на нас прямо с неба в ту первую минуту, в которую кладет оно свою печать на душу, печать, с которою, так или иначе, будем тащиться до того порога, за который перешагнув, вдруг очутишься в тишине, ясности, неизменяемости и проч. Эта благословенная, хотя и тяжелая печать глубже вдвинута в сердце ваше, нежели в какое другое. Но ради Бога, если можно, будьте со всех сторон покойны! Те, которые вам нужны, ваши на всю жизнь! только не перекладывайте в них своей души, а будьте довольны их душою!
   С получения этого письма стряхните с себя всю шелуху старых огорчений и начните жить, как будто их не бывало, с доброю, спокойною верою в полную к вам привязанность: зажигайте около себя и в сердцах своих детей фонари свои; а наши будут гореть там и здесь и отвечать вам своим светом! Можно и должно начать жить вместе, как вы говорите, без прошедшего! Но как же понять это прошедшее? Что дурного, достойного забвения в вашем прошедшем? Прошедшим здесь называю только одни огорчения ваши! Забудьте их и верьте тихому счастию, которое у вас, может быть, в руках, потому что вы можете строить тихо и смирно счастие детей, и можете и должны верить дружбе своих друзей. Вас должна успокаивать мысль, что всем огорчениям причина не дружба или недостаток дружбы, а тысяча верст с теми безобразными привидениями, которые на каждой версте сидят толпою.
   О ваших планах для меня, о прекрасной немке, о нашем будущем и проч. поговорим при свидании. Но об Американце теперь? Вы забавны с своими известиями! Показываете нам китайские тени, а не сказываете, что они значат. Анета молчит! Из вашего письма видно, что у вас что-то строится. Нельзя ли пояснее написать и прислать порядочный план постройки? Милая Анета! Что это значит! Ваше первое письмо было похоже на шутку! Оно было не иное что, как критическая статья в журнале о картинной выставке в Академии. Но теперь начинаю думать, что это не шутка. Счастие жизни милой Анеты, достойной всякого счастия! Перестаньте шутить, друзья, и напишите поподробнее. Я у вас буду зимою непременно. В Петербург тащит меня важное дело; но из Петербурга к вам! Непременно! Из этого слова однако первый слог не может оторвать только одно обстоятельство: Машина свадьба! {...Машина свадьба...-- Свадьба М. А. Протасовой и И. Ф. Мойера состоялась 14 января 1817 года, венчание было в Успенском соборе в Дерпте.} Еще не назначен срок! Но от его назначения зависят и мои поступки. Боже мой! что такое человек? Машина свадьба! Я говорю об этом так спокойно! И во мне два спорщика: один гладит меня по головке за это спокойствие; а другой ворчит и хмурится! А я отвечаю: как вам угодно, но оно так! Друзья! на свете только и хорошего, что фонари; дай Бог, чтобы только на всякую минуту был огонь на готове! Все прочее шелуха.
   Анета, душа моя, напишите ко мне. Катоша и Вася, вы не пишете и, верно, дуетесь на мою лень! Но прошу вас всякий раз, как скоро вздумается на меня подуться, взглянуть на вашу Дуньку и вспомнить, что я ее крестный отец и что вы счастливы. Вы требуете от меня бумаг; они поручены верному человеку в Петербурге для ходатайства по оным; но это ходатайство зависело от вас -- я писал к вам, что вам было нужно сделать! Вы не отвечали. Я писал же в Петербург, чтобы мне бумаги возвратили и чтобы уведомили, что делано по ним, что сделать нужно; будучи в Петербурге, сам поработаю; а бумаги привезу с собою. Об них не беспокойтесь.
   Дуняша, благодарю за картинки! Они обрадуют прекрасного человека! Но, признаюсь, смотреть на них и разбирать их было грустно! Сперва не понимал я отчего! Теперь знаю: они как будто судьба наших желаний и всего, всего! Они собраны были в нашем тихом уголку, для нас; одного из собирателей нет на свете; другие все рассыпались! И на них пала наша участь! Можно ли было вообразить за два года перед этим, что они достанутся человеку, который для нас совершенно чужой, а из Долбина перелетят в Дерпт, и все те воспоминания, которые к большей части из них приклеены, исчезнут -- для того, кому они достанутся.
   Благодарствуйте за Мещевского! Поэзия святое дело! святое во всем смысле этого слова! Блажен, кто может быть вполне поэтом! вполне, а не слишком! Если слишком, то поэзия враг всякого вместе с людьми. Моя стоит на золотой середине и слава Богу! Я опять пишу и пишу! Так же как в Долбине. Певец кончен {Певец кончен -- Работа над "Певцом в Кремле" продолжалась с 12 декабря 1814 г. по 1 ноября 1816 г.}. Искупление оканчивается {Искупление оканчивается -- "Искуплением" Жуковский называет здесь, по мнению К. К. Зейдлица, свою поэму "Вадим": "На ясных лицах радость и искупления краса" (примечание П. А. Висковатова). Завершение работы над "Вадимом" -- 1817 г.}. Все это вам будет прислано.
   Простите, милые друзья! ждите меня. Дети, целую вас. Наталья Андреевна, здравствуйте, голубушка! Иван Никифорович, попросите за меня благословения у вашего архиерея и поклонитесь Елизавете Васильевне! Все, что на милой родине, здравствуй! Я было начал давно стихи к родине, в подражание Шатобриану {...стихи к родине, в подражание Шатобриану...-- "В изд. 1849--1857 гг. стихотворение "Там небеса и воды ясны <...>" напечатано под заглавием: "Вольное подражание романсу Шатобриана Combien j'ai douce souvenance" --В изд. 1878 года стихотворение это без заглавия. Следовало бы поставить: "К Родине" (поев. Авд. Петр. Киреевской)" (Примечание П. А. Висковатова. PC, 1883, No 9. С. 544). Франсуа Рене де Шатобриан (Chateaubrian Fraèois René, vicomte de, 1768--1848), французский писатель.}; вот одно начало: "Ты" есть, так сказать, Дуняша и вот что ей говорится:
   
             Там небеса и воды ясны!
             Там песни птичек сладкогласны!
   О родина! все дни твои прекрасны!
             Где б ни был я, но все с тобой
                                                               Душой!
             Ты помнишь ли, как под горою,
             Осеребряемой росою,
   Светился луч вечернею порою
             И тишина слетала в лес
                                                               С небес?
             Ты помнишь ли наш пруд спокойной,
             И тень от ив в час полдня знойной,
   И над водой от стада гул нестройной
             И в лоне вод, как сквозь стекло,
                                                               Село?
             Там на заре пичужка пела!
             Даль озарялась и светлела!
   Туда, туда душа моя летела!
             Казалось сердцу и очам
           ;                                                    Все там!1
   1 Там небеса и воды ясны <...> Очарованное Там! -- Стихотворение Жуковского "Там небеса и воды ясны" датируется сентябрем--октябрем 1816 года (ПСС2. Т. 2. С. 457).
   
   И прочее. Кончить ли?.. Но Воейков не любит моего там. Да уже и слишком много его в моих стихах! А как без него обойтись? Кстати о там). Вот еще песня, написанная мною по просьбе и на данный голос. Об ней будет объяснение:
   
   Легкий, легкий ветерок!
   Что так сладко, тихо веешь?
   Что играешь, что светлеешь,
   Очарованный поток?
   Чем опять душа полна?
   Что опять в ней пробудилось?
   Что с тобой в ней возвратилось,
   Перелетная весна?
   Я смотрю на небеса...
   Облака, летя, сияют,
   И, сияя, улетают
   За далекие леса!
   Иль опять от вышины
   Весть знакомая несется?
   Или снова раздается
   Милый голос старины?
   Или там, куда летит
   Птичка -- странник поднебесный
   Все еще сей неизвестный
   Край желанного сокрыть?
   Кто ж к неведомым брегам
   Путь неведомый укажет?
   Ах! найдется ль, кто мне скажет,
   Очарованное Там!1
   1 Легкий, легкий ветерок <...> Очарованное там? -- Стихотворение Жуковского "Весеннее чувство" датируется началом апреля 1816 года (ПСС2. Т. 2. С. 448).
   
   Перевод
   * Чувствительное сердце -- это злой подарок божественной доброты (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 20--25 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 539--544.
   Печатается по первой публикации.
   

78. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

2-го января 1817 г.1 СПб

   1 Дата устанавливается на основании сообщения Жуковского о получении им пенсиона.
   
   Милая сестра, вы говорите мне Аминь на все мои мысли, а я готов сказать Аминь на все ваши, не заикнувшись и от всего сердца.
   Теперь спешу сказать вам одно только слово: порадуйтесь за меня. У меня есть то, что всего лучше на свете, независимость. Добрый царь дал мне пенсион (4000 р.) {Добрый царь дал мне пенсион (4000 р.) -- Жуковский получил эту пенсию после издания в 1816 году сочинений своих в 2-х томах.}. Этого довольно для свободы и беспечности.
   Когда я к вам буду? Теперь я в Петербурге? Через три дня еду обратно в Дерпт? {Через три дня еду обратно в Дерпт -- На 12-е января была назначена свадьба Маши Протасовой, но состоялась она 14-го января.} А к вам? И слово данное, и сильное желание меня к вам тащут! Но важная причина говорит мне останься до окончания зимы в Дерпте! и в то же время эта же сильная причина заставляет меня бояться остаться! На что решиться! Не могу сказать: подумаю! До сих пор думанье худо мне помогало! Авось Бог решит за меня.
   А вы и Анета не отвечаете мне на мои два письма. Анета ни слова о Московском имяреке {Анета ни слова о Московском имяреке...-- Речь идет о женихе А. П. Юшковой -- Е.В. Зонтаге.}, а вы ни слова об Вагнере {...а вы ни слова об Вагнере -- Вагнер -- учитель, приглашенный к детям Киреевским.}. Получили ли вы мои письма и где вы сами? В Москве ли? в Белеве ли? Отправляю письмо на всякий случай в Москву.
   Простите до Дерпта. Оттуда напишу более.

Ж.

   Вот вам экземпляр "Певца" {Вот вам экземпляр "Певца" -- "Певец в Кремле" (датируется 12 декабря 1814--1 ноября 1816) вышел отдельным изданием в Петербурге (Медицинская типография) в конце декабря 1816 г. (ПСС2. Т. 2. С. 37--50).}. Один и есть вам; Анете и Азбукиным пришлю, когда будет {На обороте листа: "Ее Высокоблагородию Авдотье Петровне Киреевской. Спросить в доме Офросимовых в приходе Власия в Старой Конюшенной".}.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 26--26 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 9. С. 543--544.
   Печатается по копии.
   

79. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Июль 1817 г.1

   1 Дата устанавливается на основании известия о свадьбе А. П. Киреевской и А. А. Елагина, состоявшейся 4 июля 1817 года.
   
   Благословляю вас от всего сердца, милая сестра! {Благословляю вас от всего сердца, милая сестра! -- Жуковский поздравляет Авдотью Петровну с замужеством.} Ich hörte, aber erstarrte nicht, und kann nichts erwiedern*. Милая, я ждал этой вести. Назад тому два дня получил я письмо от Карла Яковлевича, в котором он уведомляет меня в двух словах о вашей свадьбе. И первое мое движение по какому-то верному предчувствию была радость. Мне говорит какой-то голос и говорит так, что не могу ему не поверить: она будет счастлива! И с тех пор, как знаю об этом, я совершенно спокоен на счет ваш. До сих пор вы были жертвою всего, и страдания всякого рода от вас не отставали -- теперь должна настать другая эпоха, вознаграждения и тихого наслаждения жизнию в семье своей. Этого наслаждения вам было иметь невозможно без товарища-защитника. И Бог его привел к вам такого, какого вам надобно, с душою, могущею вам знать цену. И в какую минуту! Милая! Не правда ли, что это некоторым образом благодеяние Катоши! {...это некоторым образом благодеяние Катоши! -- Смерть Е.П. Азбукиной (Катоши), по мысли Жуковского, была жертвенным священным приношением для счастия Авдотьи Петровны.} Надобно было ей умирать и страдать, чтобы прекрасное сердце перед вами обнаружилось. Милая, эта бесценная, успокаивающая мысль о вашем счастии точно добрый Гений. Теперь уже не буду воображать вас окруженной тяжелыми заботами, одинокою, посреди тысячи убийственных, хотя мелких неприятностей -- у детей ваших твердая подпора; у вас счастие -- и это счастие Бог сбережет! Оно куплено дорого! а кто больше вас достоин счастия? Нет на свете души возвышеннее, лучше вашей -- это мой символ веры. А тот, кто будет уметь вас счастливить, будет уже все иметь на свете. Что за вопрос вы мне делаете: Si j'approuve votre conduite!** 8 месяцев, проведенных вместе и в каких обстоятельствах -- это жизнь! слышать от вас о том человеке, с которым вы навсегда соединены: je l'aime autant qu'on peut aimer***! это восхитительно! в этом представляется мне что-то необыкновенно прекрасное. Теперь знаю то место на земле, где земная жизнь может назваться жизнию: когда говорите о счастии вы, тогда я представляю себе все прекрасное, соединенное с этим словом! и это счастие верно! Продолжение его оставим тому Провидению, которое привело это счастие к вам над гробом сестры вашей как будто для того, чтобы сказать вам самым понятным языком, что оно все хранит и за все награждает.-- Простите, милая! Обнимите за меня вашего мужа! вы так заспешили, что и не назвали его в письме своем, и я бы должен был играть несколько времени роль Эдипа, если бы не получил заранее письма от Карла Яковлевича! Я уверен, что ваш муж меня уже любит -- какое счастие будет увидеться с вами! Но как же больно не быть у вас в эту минуту! Oui, je dirai, mais je dirai avec la plus tendre reconnaissance votre lettre a été trop longue pour un jour comme celle-là****. Писать ко мне и писать так много и в какую минуту! Знаете ли, что вы никогда так сильно не доказывали мне дружбы вашей! Милая, добрая и (слава Богу!) счастливая сестра моя! я обнимаю вас от всего сердца! Мне неизъяснимо весело вообразить Ваню и Петрушу и Машу теперь подле вас, веселых и счастливых вашим счастием! И теперь все вы вместе! Но растолкуйте мне, по какому случаю ни Маши, ни Тетушки нет с вами в день вашей свадьбы! {...по какому случаю ни Маши, ни Тетушки нет с вами в день вашей свадьбы! -- Одна из причин отсутствия на свадьбе Маши и Екатерины Афанасьевны, которые в это лето бьши рядом в Муратово, объяснялась тем, что "А.А. Елагин решил обвенчаться в Козельске без всякой пышности и съезда родни" (Примечания А.Е. Грузинского. УС. С. 27); другая же причина, по всей видимости, заключалась в непрошедшей обиде Авдотьи Петровны за Жуковского, тяжело переживавшего замужество Маши} Я жду от вас длинного письма -- от них же ничего не дождешься! ни Саша, ни Маша, ни Тетушка с самого отъезда не написали ко мне ни строки! Что у них делается? Нет ли опять каких-нибудь споров? Напишите, милая, и особенно напишите о Плещееве! Вообразите досадное мое положение -- сколько святых причин к вам приехать! а я должен оставаться здесь! Глупое благоразумие велит мне быть неподвижным. Что же делать! О Плещееве не знаю ничего, и это меня мучит! Знаю, что он собирается в Петербург -- и только! Но когда и каков он?.. Напишите об нем поподробнее! Одна из самых тяжелых жертв, принесенных мною обстоятельствам, есть то, что я к нему не поехал {Одна из самых тяжелых жертв <...> что я к нему не поехал -- "Слова Жуковского о Плещееве объясняются тем, что последний только что потерял жену (Анну Ивановну, близкого друга и Жуковского, и Авдотьи Петровны). Сам Жуковский не мог приехать на свадьбу потому, что как раз летом решался вопрос о его приглашении учителем к Великой Княгине Александре Федоровне (первая его лекция ей состоялась 22 октября)" (Примечания А.Е. Грузинского. УС. С. 27).}. Я знаю, что мое присутствие было бы для него благодеянием, и должен был себе в этом отказать! Между тем мое ничто еще не решилось -- и, может быть, все по-пустому! Как бы то ни было, но мы увидимся скоро. По крайней мере, не позднее сентября. Если мне нельзя будет ехать тотчас, то уже не прежде отсюда поеду, как дождавшись здесь Плещеева: увидеть его для меня точно необходимо! -- Простите, милая! Пишу к вам беспорядочно, оттого что спешу. Ваше письмо захватило меня на самом отъезде {Письма А. П. Елагиной к В. А. Жуковскому за 1817 год не найдены.} в Петербург. И слава Богу, что оно захватило меня -- радость двумя днями ранее. Обнимаю вас, и мужа вашего, и детей.
   

Перевод

   * Я услышал, но не остолбенел и ничего не могу возразить (нем.).
   ** Одобряю ли я ваше поведение? (франц.).
   *** Я люблю его настолько, насколько можно (франц.).
   **** Да, я скажу, но скажу с самой нежной признательностию, ваше письмо было очень длинным для одного дня, таким же как это (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 13--14 с оборотами.
   Впервые опубликовано: УС. С. 25--27.
   Печатается по копии.
   

80. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Москва. Ноябрь -- декабрь 1817 г.1

   1 "Эта записка, совсем не датированная, приурочена к последним месяцам 1817 г. на основании слов: "Сашку целую и благодарю за счастливые родины" и ниже: "От Воейкова узнаете обо мне более". Осенью 1817 г., когда Жуковский жил в Москве, только что начав свои занятия с Велик. Княгиней, А.А. Воейкова родила вторую дочь в деревне у Елагиных; в декабре к ней приехал муж, видевшийся проездом через Москву с Жуковским" (УС. С. 27).
   
   Милая Дуняша, посылаю вам шестьдесят рублей. Передайте их, прошу вас, Ивану Ильичу Вишнякову {Передайте их, прошу вас, Ивану Ильичу Вишнякову -- И. И. Вишняков -- управитель в Долбине.}. Я отпустил Максима {Я отпустил Максима...-- Максим -- слуга Жуковского.}, который будет жить в Белеве у своей сестры, получая от меня по десяти рублей в месяц. Посылаю деньги на полгода. Отдайте их немедленно Вишнякову. Максима же прошу вас не оставлять в нужде, а без нужды не балуйте его. Пусть живет своим трудом. От меня имеет помощь. Писать более некогда. Сашку целую и благодарю за счастливые родины {Сашку целую и благодарю за счастливые родины -- А.А. Воейкова родила в Долбине вторую дочь -- Александру (1817--1893).}. Что ей счастье, то и мне. Обнимаю вас всех. От Воейкова узнаете обо мне более. Простите.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442. Л. 12.
   Впервые напечатано: УС. С. 27.
   Печатается по копии.
   

81. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

26 февраля 18181 Долбино

   1 Дата устанавливается на основании сообщения об ожидаемом в мае рождении первого елагинского ребенка -- Василия Алексеевича Елагина (13 июня 1818--11 июля 1879).
   
   Милый брат, как хорошо! -- Ваши 2 книжечки {Ваши 2 книжечки...-- В декабре 1816 года вышли в свет "Стихотворения Василия Жуковского", часть вторая.} заставили бы забыть не только мерзости Воейкова, но и всё, что есть дурного на свете, если бы -- Душа моя Жуковский, неужели та грусть, которую ваши милые, несносные стихи наполнили сердце, не должна пройти? Не могу пересказать вам, как у меня стеснилось на душе. Тут как будто тоска о прошедшем! Ни одной пьесы не прочла я без чувства самого тяжелого, самого убийственного: ваше счастие Жуковский! ваше спокойствие мне для жизни необходимо, скажу больше, оно стало необходимо моему мужу; лучшее доказательство того, что вы мне! -- Мы бы отняли его у Бога заменою многого своего. Друг милый, о как бы хотела взглянуть на вас! Как бы хотела окружить вас сердцами, наполненными самою сильною дружбою вам, это заставило бы вас больше с радостью глядеть на милую вашу жизнь: это больше нежели улыбка друга, которая озаряет наш удел.-- Душа моя, брат мой, о как бы, кажется, легко нам заставить вас быть счастливым! -- Я знаю край! {Я знаю край -- "Я знаю край! Там негой дышит лес..." -- датируется концом 1817 года.} -- Жуковский, наши сердца! -- и это не мечта! Если бы вы видели наших детей, нашего доброго Мужа, вашу сестру душевную, -- Всё вы! -- Послушйте, друг, напишите непременно, ваш ли выбор пиес! Отрада мне, что это перевод, однако ж К Месяцу {...К Месяцу...-- "Снова лес и дол покрыл..." датируется сентябрем--октябрем 1817 года.}, тут большая часть ваша и не то, что в оригинале: мне это разодрало душу. С первого раза стихи остались в памяти, но это память сердца, я ими бредила невольно всю ночь.-- Если бы я не была такая пузатая и такая нездоровая, если бы Саша-Ангел не кормила свою прелестную девчонку, сели бы мы двое в кибитку, мужа кучером, и прилетели на два дни к вам: мне так хочется вас видеть, что это невообразимо. Смотрите же, Жукачка, в Москве в самом начале июня надеюсь произвести Принцессу, а вы, мои феи, окрестите ее всякою всячиной.-- Саша весь май будет у меня {Саша весь май будет у меня...-- А.А. Воейкова жила в Муратово и Долбине до и после рождения второй дочери.}, и эта милая баба порядочная волшебница, оба вы вместе очаруете прекрасно весь удел моего счастливого ребенка.-- Вы увидите и полюбите моего мужа {Вы увидите и полюбите моего мужа...-- Алексей Андреевич Елагин (ум. 21 марта 1846), тульский помещик, муж А. П. Елагиной, отчим братьев Киреевских, отец Андрея, Василия, Николая и Елизаветы Елагиных; участник заграничных походов 1813--1814 годов, бывший артиллерист, московский знакомый А. С. Пушкина (2-ая половина 1820--1830 гг.), друг Г. С. Батенькова, поклонник философии Шеллинга, занимался переводами, издал на свои деньги перевод М. Рожалина "Вертер", похоронен в ограде церкви с. Петрищева, рядом -- могила Г. С. Батенькова.}, это меня восхищает! Саша не только его любит, но дружна с ним. Вы сами увидите, что стоит только узнать.
   Сашку я давно не видала, а пересылаемся часто. Она здорова, с ней Анета Вельяминова {... с ней Анкета Вельяминова -- Анна Николаевна Вельяминова (1785--1859), двоюродная сестра А. А. Воейковой, племянница Жуковского.}.
   Теперь о делах наших: 1-е вот вам проценты, 600 моих, а 200 Полонских; Полонских вексель протестовала, а свой переписала и посылаю теперь же к вам. Скажите, получили ли вы вексель Соковнина? {... получили ли вы вексель Соковнина? -- Михаил Михайлович Соковнин (ум. 1850), брат С. М. Соковнина, сокашника Жуковского по Московскому университетскому пансиону.}
   Я сделала глупость, запечатала его в письмо, не знавши, что это не делается, и теперь беспокоюсь.-- Пожалуйста, на это отвечайте.-- Об Астраковой {Об Астраковой...-- Авдотья Степановна Астракова (ум. 1848 г.), московская знакомая Жуковского, бывшая в дружеских отношениях с его матерью, Елизаветой Дементьевной. Жуковский высылал Астраковым деньги на поддержание памятника над могилою его матери на Новодевичьем кладбище в Москве и заботился об Астраковой и оставшихся после ее смерти дочерях.}, милый вы прекрасный человек! Toujours comme cela, Joukofsky! agir ainsi, ou vous voir agir -- c'est un bonheur entier* -- О блонде, вы хорошо же сделали, передавши Офрос<имовым> {...хорошо сделали, передавши Офросимовым...-- Офросимовы: Мария Петровна (урожд. Юшкова), сестра А. П. Елагиной, Александр Михайлович (1782--1846), ее муж, полковник, однокашник Жуковского по Московскому университетскому пансиону, их дочери -- Варвара и Прасковья Михайловны. В доме Офросимовьгх в Москве в 1816 году осталась заболевшая на пути в Дерпт Авдотья Петровна.}, спасибо, милый друг, за все хлопоты!
   Encore un mot: Мещевский est-il toujours à Orenbourg? -- J'ai un ami qui peut faire beacoup de bien dans cette ville, et qui allégera son sort**.
   Простите, милый! Я устала. Все вместе обнимаем вас крепко.

26 февраля.

   Перевод
   * Всегда так, Жуковский! Поступать таким образом и видеть, как вы поступаете,-- это полное счастие (франц.).
   ** Еще одно слово: Мещевский все еще в Оренбурге? -- У меня есть друг, который может сделать много хорошего в этом городе и который облегчит его судьбу (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 19, л. 1--1 об.--2.
   Печатается по автографу.
   

82. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Ноябрь, 18181

   1 Датировка письма обоснована А. Е. Грузинским, комментатором публикаций УС: "Письмо без даты: к 1818 г. отнесено потому, что в конце есть упоминание о Василии, первом сыне Авдотьи Петровны от Елагина (В. А. Елагин родился в 1818 г.), а также потому, что грамматические таблицы Жуковский составлял для велик. Княгини именно в 1818 г. Ноябрь поставлен по соображению с письмом Жуковского к И. И. Дмитриеву от 22 ноября 1818 года; там Жуковский говорит по поводу задержки в напечатаньи книжек "Для немногих": "Этому однако причина не лень, а грамматические занятия, сухие и не поэтические. Кончив эту работу сделаюсь свободен и поэзия авось воскреснет" (Соч. изд. VII, т. VI, с. 429). Почти буквально в тех же выражениях говорит Жуковский о своих занятиях и в данном письме к Авдотье Петровне" (УС. С. 29).
   
   Милая Дуняша, что с вами сделалось? Сколько времени не знаем мы ничего друг о друге. Не понимаю нашей лени. Моя лень, по крайней мере на эту пору, имеет какую-то тень причины; я отложил писать ко всем до окончания одной скучной работы, которая остановила у меня все: и поэзию, и порядок, и которая одна теперь составляет, так сказать, мою жизнь,-- смешно назвать эту работу, но оно так, и я до тех пор ничего не буду делать, ни о чем другом не буду заботиться, пока не кончу начатых давно своих грамматических таблиц {...пока не кончу начатых давно своих грамматических таблиц...-- Учебные пособия, созданные специально для учения русскому языку царственных особ иностранного происхождения.}, которые скоро кончатся -- тогда гора свалится с плеч; я опять сделаюсь поэтом, опять начну к вам писать порядочно. Теперь у меня лежит множество писем, ожидающих ответа, много планов в голове, ожидающих создания; вы у меня в перспективе; вырвавшись из этих таблиц, как из клетки, скажу друзьям и Поэзии: я ваш снова] До тех пор потерпите! Но вы, милая, не имея грамматических таблиц, но имея мужа, детей, которых люблю, как можете молчать. Дивлюсь вам с горем пополам. Дайте же о себе весточку. En attendant* вот вам стихи, произведение минуты, мимопролетевшей, следовательно, вам не должно выводить из этой песни никаких заключений. Она написана для Вадковской, которая и лицом и голосом (когда поет) похожа на Анну Ивановну {Она написана для Вадковской, которая и лицом и голосом (когда поет) похожа на Анну Ивановну -- Екатерина Федоровна Вадковская (в замуж. Кривцова, ум. в 1861 г.), племянница Анны Ивановны Плещеевой, жены А.А. Плещеева.}. Натурально, что с этим лицом и с этим голосом тесно связано прошлое. Но не думайте, чтобы настоящее было дурно: я им доволен. В моем теперешнем положении много жизни: и я нахожу его часто прекрасным, точно по мне. Одним словом, вообще не желаю перемены; и воспоминания прошедшего не иное что, как сон, который следа не оставляет, который действует только до тех пор, пока длится -- и этот сон редок; настоящее хорошо. После такого предисловия читайте смело:
   
   Минувших дней очарованье
   Зачем опять воскресло ты?
   Кто разбудил воспоминанье!
   И замолчавшие мечты?
   Шепнул душе привет бывалой!
   Душе блеснул знакомый взор!
   И зримо ей в минуту стало
   Незримое с давниших пор!
   
   О милый гость, святое Прежде!
   Зачем в мою теснишься грудь?
   Могу ль сказать: живи! надежде?
   Скажу ль тому, что было: будь!
   Могу ль узреть во блеске новом
   Мечты увядшей красоту?
   Могу ль опять одеть покровом
   Знакомой жизни наготу?
   
   Зачем душа в тот край стремится,
   Где были дни, каких уж нет?
   Пустынный край не населится!
   Не узрит он минувших лет!
   Там есть один жилец безгласный,
   Свидетель милой старины!
   Там вместе с ним все дни прекрасны
   В единый гроб положены!1
   1 Минувших дней очарованье <...> В единый гроб положены! -- стихотворение Жуковского "Песня", датируемое концом ноября 1818 года.
   
   Этот край -- Чернь! {Этот край! -- Чернь -- Чернь -- родовое поместье А. А. Плещеева, расположенное недалеко от Орла; здесь собирались родные и друзья Плещеевых, Жуковского и Протасовых, ставились спектакли, разыгрывались праздники со стихами и музыкой (Соловьев. С. 7--35).} Но в Долбине есть жилец говорящий, красноречивый, милый, к которому много прекрасного спаслось и при котором оно живет, как в обетованном краю. Этому жильцу дай Бог долее пожить на этом свете, чтоб быть сторожем моего лучшего добра.
   Но он был худой сторож моих книг. Так, матушка Авдотья Петровна! Уж более двух месяцев, как я перебрался на новую свою квартиру и вынул из ящиков, вами присланных, мои книги. Множество не достает. Я уверен, что целый ящик не послан; но где он, не знаю. Вот реестр недостающего, то есть то, что я заметил; многих книг не помню.
   
   Carricaturen von Hogarth1 9 тетрадей.
   Erklärungen von Hogarth2 2--7 прислано.
   Lessings Schriften3 -- сам не знаю, сколько, но около 20.
   Oeuvres de Louis XIV4 7 -- один прислан.
   Théâtre des grecs
   Répertoire du Théâtre franèais5 20--3 y меня.
   Théâtre de Senèque6 1 -- 1 прислан.
   Fables7 1 -- 1 прислан.
   Bossuet Oraisons funèbres8 2.
   Heerens über den Verkehrs9 3.
   Lettres athéniennes10 3.
   Tacite11 3 -- 2 присланы.
   Hume History of England12 3 -- два присланы.
   1 Carricaturen von Hogarth -- Вильям Хогарт, см. примечание к письму 42.
   2 Erklärung der Hogarthischen -- Имеется в виду издание: Ausführlich Erklärung der Hogarthischen Kupferische. Göttingen, 1794--1809. 11dl.-- Подробное объяснение к гравюрам по медиГогарта. Гёттинген, 1794--1809. 11 выпусков.
   3 Lessings Schriften -- Готгольд Эфраим Лессинг (Lessing Gotthold Ephraim, 1729--1781), знаменитый немецкий философ, поэт, драматург.
   4 Oeuvres de Louis XIV -- "Записки" короля Франции Людовика XIV (Louis le Grand, 1638--1715), наставления дофину и Филиппу V, являющиеся лучшим источником для ознакомления с его характером и мыслями.
   5 Repertoire du Théâtre franèais...-- 81-томное издание "Suite de Réperoire du franèais, avec un choix de pièces de plusieurs autres théâtres, arrangées et mis en ordre par Lepeintre". Paris, 1822--1823.
   6 Théâtre de Séneque--Théâtre de Séneque: Traducion Nouvelle Enrichie de Notes Historiques: parL. Koupé. Paris, 1795.-- Театр Сенеки. Париж. 1795.
   7 fables -- В библиотеке Жуковского имеется издание: Fables choisies. Esope, Fenelon et Autres fabuliste (Описание, No 1012).
   8 Bossuet Oraisons funèbres -- Жак Бенин Боссюэт (Bossuet, Jacques Benigne, 1627--1704), знаменитый французский проповедник, историк и богослов, оратор, замечательный стилист. "Oraison funèbres" -- "Надгробные речи", среди которых выдающейся считается "Проповедь о смерти". В библиотеке Жуковского имеется издание: Bossuet, Jacques-Bénigne. Discours sur l'histoire universelle. T. 1--4. Paris, 1796 (Описание No 712).
   9 Heerens über den Verkehrs -- Арнольд Людвиг Герман Реерен (Heeren Arnold Ludwig Hermann,1760--1842), известный немецкий философ и историк.
   10 Lettres athéniennes -- "Афинские письма" (1771) Кребийона-младшего, или Кребильона (Claude Prosper Jolyot de Crebillon, 1707--1777), французского новеллиста и романиста.
   11 Tacite -- Тацит (Tacitus Publius Cornelius, ок. 55 -- ок. 120), римский писатель, историк. В библиотеке Жуковского сохранилось издание: Tacite. Nouv. Trad. T. 1--5. Paris, 1808 (Описание No 2225).
   12 Hume. History of England -- Давид Юм (Hume David, 1711--1776), шотландский философ. В библиотеке Жуковского имеется издание: Hume. Histoire d'Angleterre. T. 1--21. Paris, 1825--1827 (Описание No 1357).
   
   Gibbon1 7 -- 7 присланы.
   Roscoe Vie de Laurent Medicis2 2.
   Gillis History of Greece3 5.
   Gast History of Greece4 2.
   Hubler Allgemein Geschichte5 3 -- два присланы.
   Несколько Атласов, д'Анвилев и новый {Несколько Атласов, д'Анвилевиновый...-- Жан-Батист Бургиньон д'Анвиль (d'Anville Jean Baptiste Bourguignon, 697--1782), французский географ и к.граф, академик парижской академии наук; издано 211 к. среди изданий "Atlas général" (1737--80), "Nouvel atlas de China" (1737).}, сколько их было, не помню.
   1 Gibbon -- Эдвард Гиббон (Gibbon Edward, 1737--1794), знаменитый английский историк. В библиотеке Жуковского имеется издание: Gibbon Е. The history of the décline and fall of the Roman Empire. Vol. 1--12. Tondon, 1815 (Описание. No 1110).
   2 Roscoe Vie de Laurent Medicis -- Уильям Роско (Roscoe William, 1753--1831), историк, автор труда "The Tife of Torenzo de Medici, Called Magnificient", 1796, парижское издание "Vie de Taurent de Medicis", 1796.
   3 Gillies History of Greece -- Джон Жиль (Gillies John, 1747--1836), шотландский историк, автор работ по истории Греции. В библиотеке Жуковского имеется издание: Gillies. The history of ancient Greece, its colonies and conquests. Vol. 1--5. Basil, 1790 (Описание No 1111).
   4 Gast History of Greece -- Джон Гаст (Gast John), автор "The History of Greece, from the Accession of Alexander of Macedon, tili its Final Subjection to the Roman Power", in Eight Books. Basil, 1797.
   5 Hubler Allgemein Geschichte -- Имеется в виду: Daniel Gotthold Joseph Hübler Handbuch Allgemeinen Völkergeschihte alter Zeiten. Freiburg, 1798--1800.
   
   Поищите все это и пришлите. О пересылке прошу вас условиться с Букильоном {...прошу вас условиться с Букильоном...-- Осип Петрович Букильон -- француз, управляющий имением Большая Чернь, который фигурирует во многих стихотворениях Жуковского.} и послать зимним путем с лошадьми Плещеева. Когда кончу таблицы, буду писать много; напишите об этом и к Анете, о которой так же ничего не знаю. Хорош я, и хороши мы.-- Простите друзья, всех целую: Алексея, Петра, Ивана, Василия, Машу -- Василья и Дуньку {... всех целую! Алексея, Петра, Ивана, Василия, Машу -- Василья и Дуньку -- Жуковский перечисляет имена родственников А. П. Елагиной: муж -- Алексей Андреевич, сыновья -- Петр, Иван Киреевские, Василий Елагин, дочь -- Маша Киреевская, Василий Андреевич Азбукин и его дочь Евдокия.}. Бог с вами. И немногие от таблиц примолкли.
   
   Перевод
   * В ожидании (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 15--16--16 об.--17.
   Впервые опубликовано: УС. С. 27--29.
   Печатается по копии.
   

83. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

22 ноября 18181

   1 Дата устанавливается на том основании, что в письме Авдотьи Петровны содержатся ответы на вопросы Жуковского, поставленные им в ноябрьском письме 1818 года -- о судьбе книг из личной библиотеки.
   
   Милый брат, спаси Бог ваши потерянные книги! Им я обязана вашим милым письмом, которого ждала как манну с неба, -- а иначе грамматические таблицы украли бы у нас на время друга,-- и умирай душа с горя! -- Я об вас беспокоилась сильно, но хоть знаю вашу лень, но мне не лень, а болезнь приходила в голову или, лучше сказать, в сердце, и не давала житья. Вчера получила письмо ваше. На мое молчание не бранитесь: я была отчаянно больна долго и чуть не отправилась за Коцит {... чуть не отправилась за Коцит...-- В римск. мифологии "Река Плача" в подземном царстве.}, писать к вам посланья.-- Потом приехала Анета; радость видеть ее на родимой стороне тотчас заставила тужить об вас, брат! -- Не успели пройти первые дни Rausch*, как занемог ужасно ваш крестник и отнял болезнью своею желание делить полную душу с вами. Я ждала лучшего времени, чтобы писать к лучшему. Но Анета хотела писать сама к вам, обещала не говорить вам о болезни нашего Васи, а только оживить пепел протекшего веселою вестью возвращения на родину.-- Теперь и мои мерзкие приключения прошли, Вася здоров, и остались между нами только таблицы, которые в иные минуты кажутся мне также мерзкими приключениями, хотя воля их! -- Я никогда ничему не позволю отделить меня от вас, и какие бы таблицы ни поставила судьба, мое сердце привязано к вам всею прошедшею своею жизнью, всеми лучшими чувствами души, всем хорошим в настоящем и всеми прекрасными надеждами в будущем.-- Но вы в этом не сомневайтесь, и с этою доверенностию я могу и вам и себе позволить иногда лениться. Но не слишком долго, чтобы по доброй охоте не измучиться!
   Теперь о книгах ваших! Знаете ли, что мне больно и грустно, что они пропали? Я не хотела бы слыть в уме вашем дурным сторожем вашего добра: оно и в низком, и в высоком смысле есть для меня святыня.-- До книг ваших кроме лишь меня самой и двух сестер моих никто не дотрогивался. Устанавливали мы их в шкафы из ящиков трое: Катоша, Леночка и я, а отправляла я к вам в Петербург, опять вместе с Леночкой укладывали. Всё, что у меня было здесь, всё к вам и отправлено. Остались только те, что Леночка, взявши читать, забыла отправить по почте: Oraison de Bossuet и les Jardins {...забыла отправить по почте: Oraison de Bossuet и les Jardins -- "Надгробные речи" и "Сады" Боссюэта.}. Ещё у доктора был Hudibras {Еще у доктора был Hudibras...-- "Гудибрас" (Hudibras, 1663--1678) -- сатирическая героико-комическая поэма знаменитого английского поэта -- сатирика Сэмьюэля Батлера (Butler Samuel, 1612--1680). К "Гудибрасу" были созданы иллюстрации Вильямом Хогартом.}, а у Полины Plutarque {...а у Полины Plutarque -- Плутарх (около 45--127 гг.), знаменитый греческий историк, философ и моралист.}.-- Не понимаю, как вы их не взяли, бывши здесь, не понимаю, как я вам об них не напомнила! -- Теперь отправила их к Букильону вместе с вашими Атласами, оставшимися у детей, и о которых писали вам прежде: так же семь тетрадей Карикатур Гогарта: они лежали в портфеле, а не в шкафе, и потому при отправке книг я об них забыла, но их только семь, а не девять.-- Плутарха я не взяла еще у Полины {Плутарха я не взяла еще у Полины...-- Полина Полонская, см. примечание к письму 18.} и потому не могла прислать к Букильону, но об нем не беспокойтесь, он очень скоро пришлется по почте.-- Сделайте милость, Жуковский, пересмотрите прежние мои письма (если вы имеете прежнее обыкновение беречь письма), вы там увидите реестр вашим книгам, которые нашли dépareillés** и просьбу мою отыскать где-нибудь у вас остальные части. Потом я говорила об этом Маше, и она сказала мне, что большая часть вашей библиотеки у нее.-- Пожалуйста, друг мой, спросите, нет ли и теперь чего-нибудь у нее, также и у Саши, где вы также жили, могли оставить некоторые книги. Мне это и грустно, и досадно. Книги и для меня есть лучшие сокровища, и потому тяжело потерять свои, а вдвое тяжелее ваши: но причиною потери быть я не могу, а это была единственная моя забота.-- Ради Бога, отыщите их где-нибудь и поспешите успокоить этим меня.
   
   Перевод
   * упоение (нем.).
   ** разрозненные (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 19, л. 3--4 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 60 с оборотом.
   Печатается по автографу.
   

84. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

30 ноября 18181

   1 Дата устанавливается на основе содержания: продолжается обсуждение вопроса о судьбе библиотеки Жуковского, начатое в ноябре 1818 года.
   
   Милый брат мой, вы были больны! {... вы были больны -- Письмо, в котором Жуковский сообщал о своем нездоровье в ноябре 1818 года, неизвестно.} и вашей сестры Дуняши не было с вами! -- Вы думали о Долбине, о сестрах ваших, а моя душа предчувствовала вашу болезнь своим беспокойством. О когда возможно мне будет покоить вас как любимого сыночка и отдалить от вас всё злое! -- Розно с вами не дойдешь до обетованной земли, и Долбино-Ханаан не только часто казаться будет сердцу пусто {...Долбино-Ханаан не только часто казаться будет сердцу пусто...-- Ханаан (евр. низинная страна), в добиблейские и библейские времена так называлась завоеванная израильтянами земля, которая была обещана им Богом.}, но населено дурными гостями: беспокойством и горем.-- Не знаю, что Анета могла написать вам, она говорит всегда о вас с истинною дружбою, прежнее всё и для неё неразлучно с милым -- вами et ma lettre s'il y avait des reproches, n'était sans doute, que le produit d'un instant de tristesse inséparable d'une longue séparation. En revenant dans sa patrie, on regrette les amis absents avec amertume, et ce regret peut empoisonner tout ce qu'il y a d'heureux dans le présent. <1 нрзб.>* -- Но на меня, друг мой, вы не имеете права сердиться и упрекать мне мое верное беспокойство об вас. Ежели бы вы не были больны и если бы вы, душа моя, не таяли от этой болезни, скзала бы я вам вашу несправедливость с сильным горем. Но так и быть. Ce n'est ni la première, ni peut être la dernière fois!** -- Скажу только, что вы не должны были вообразить, чтобы я оставила себе ваши книги (а хоть бы и оставила, то может быть имела на то право), первое потому, что я не знаю по-Английски, а вам не достает почти все Английских книг, и второе -- потому, что вы всегда моими книгами больше располагали, нежели я сама, и что я всегда радовалась, когда есть что-нибудь хорошее больше для вас, нежели для себя и своих здешних.-- Я не переменилась; и живши всегда в большом уединении, не только не могла рассеивать души или испортить её, но больше еще elle s'est concentrée dans sa coquille***. А унизиться до того -- -- но полно. Посылаю вам реестр моих книг, кроме некоторых
   учебников детских и лексиконов, также выключая Химию и Медицину, которых у меня полные три шкафа. В этом вы увидите всё, что у меня есть, хотя вы видели уже всё, когда были сами здесь.
   К Букильону отправила Атласы, Гогарта 7 тетрадей les Jardins и Oraison de Bossuet****. При первом посещении Анеты переберу с нею все шкафы снова и кладовую, чтобы вы не могли упрекать меня в беззаботности. Милый друг, ваше всё было для меня свято, я всегда любила вас с некоторым благоговением, и потому не могла мало заботиться о том, что вам принадлежит.
   Пожалуйста, скажите мне поскорее, что вы здоровы и чем вы были больны? Господи, ce que c'est le sort d'une femme! Plus elle aime, et plus elle a des chaînes.-- Mon frère chéri, mon enfant, quand pourrai-je vous soigner à mon aise!*****
   Дети и Дунечка все здоровы; Азбукин после стольких истинных оскорблений, которые я ему прощала, прогневался наконец на моего мужа за шахматы и больше к нам не ездит.
   
   Перевод
   * и мое письмо, если там содержались упреки, то это было без сомнения, только мгновением неразделенной грусти долгой разлуки. Возвращаясь на свою родину, сожалеют с горечью, что нет друзей. Этим рассуждением можно отравить все, что есть счастливого в настоящем (франц.).
   ** Это не первый и, может быть, не последний раз (франц.).
   *** Она замкнулась в своей раковине (франц.).
   **** Сады и Речи де Боссюэ (франц.).
   ***** какова судьба женщины! Чем больше она любит, тем больше у нее цепей.-- Мой дорогой брат, дитя мое, когда я смогу заботиться о вас в полной мере! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 19, л. 5--5 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 61.
   Печатается по автографу.
   

85. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Ноябрь -- декабрь 18181

   1 Датируется по содержанию: именно к этому времени относится переписка Жуковского и Елагиной по поводу потерянных книг.
   
   Милый брат, знаю, что доставлю вам удовольствие, когда дам случай заменить меня и мою заслужить благодарность. Василий Ник<олаевич> Писарев, сын моего двоюродного брата, не имеет в Петербурге знакомых и родных, познакомьтесь с ним, приласкайте его, позвольте ему быть у вас почаще, и видевшись с этим добрым и интересным молодым человеком, не забывайте вашу сестру Дуняшу, которая готова, несмотря на то, что вы сердитесь на нее за книги, работать для вас на Нерчинских заводах. Взгляните, несмотря на то, что Вы дуетесь на меня, я поручаю вам дорогую и важную мою вещь, перестаньте же дуться. Не забывайте, что мне нужно, чтобы вы dann und wann* протягивали ко мне губы с дружбою, а не надутостью, иначе нет радости ни в чем и нигде.-- Но вот случай помириться, исполните мою просьбу и напишите ко мне поскорее.
   

Перевод

   * время от времени (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 19, л. 6.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 62.
   Печатается по автографу.
   

86. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Декабрь 18181

   1 Дата устанавливается на основании слов Жуковского, что это письмо является дополнением к Павловскому, где было помещено стихотворение "Минувших дней очарованье" (то есть ноябрь 1818 года). Письмо написано незадолго до нового года (разговор о денежных расчетах заканчивается фразой: "Это будет подарком на новый год").
   
   Милая Дуняша, я писал к вам из Павловска, писал такое письмо, на которое должен бы был получить ответ, и послал еще такие стихи, которые бы должны были заставить вас отвечать мне -- но ответа не было. Что с вами сделалось! Браниться за молчание мне неприлично! А еще менее прилично изъяснять его в дурную сторону -- стоит прочесть прежние ваши письма, чтобы знать, что вы и вперед ко мне писать будете! Но получать ваши письма весело; вам мои также -- отчего же мы не пишем друг другу! Вот вам дополнение к моему Павловскому письму: Петербург не Павловск! все, что было там (т. е. в Павловске), переменилось здесь! Прочитайте мои стихи к Минувшему и все тут. Бежавшее Прошедшее и настоящая рассеянная жизнь оглушили мою Музу: но она мало по малу начинает приходить в себя. Правда, прежде она жила сама собою, без усилия, а теперь, чтобы жить, должна себя расталкивать и кричать себе: должно жить! Очнись, погоди ж!
   Скоро пришлю вам все, что ею намарано. Теперь пока хочу поосвежить вас студеною прозою. И вот в чем моя проза. Требую от вас одолжения. Вы вспрыгнете, я это знаю! но погодите прыгать, может быть, вам придется сказать: нельзя! не душа лжет, а мошка лжет! Как бы это ни было, вот в чем моя просьба: ваш поэт в долгу! и это теребит крепко его душу и холодит воздух повести. Чтоб все привести в порядок, надобно расплатиться, иначе час от часу будешь запутываться и наконец попадешь в такие тенеты, что из них не вырвешься. Вот что я вздумал: хочу оставить только те 6000, которые вы мне дадите. Остальными деньгами заплатите долг. Можете ли вы мне сделать большую услугу? Взять с Полонских вексель на свое имя, а мне заплатить две тысячи, которые вы мне должны. Это будет важным одолжением: я вексель их к вам не посылал, по той ясной причине, что его вы мне не присылали; можете взять с них вексель, а деньги (если только не обремените себя найти их, чтобы заплатить мне) передайте Александру Михайловичу {...деньги (если только не обремените себя найти их, чтобы заплатить мне) передайте Александру Михайловичу -- Здесь и далее идет разговор о денежных расчетах: Александр Михайлович Полонский, белевский знакомый Жуковского и Елагиной.}. Он одну тысячу заплатит Антонскому {Он одну тысячу заплатит Антонскому...-- Антон Антонович Прокопович-Антонский (1762--1848), наставник в Московском университетском пансионе, впоследствии профессор Московского университета.}, а другую Авдотье Степановне за Марью Николаевну {...а другую Авдотье Степановне за Марью Николаевну...-- Авдотья Степановна Астракова (см примечание к письму 81) и Марья Николаевна Свечина (см. примечание к письму 6).}, которой деньги я взял на себя. Таким образом руки у меня будут развязаны: ваши же проценты 600 рублей, вы знаете употреблять на Павла. Но чтобы иметь всегда верную возможность исполнить эту обязанность, надобно не иметь долгу.-- В таком только случае можно отвечать за себя. Милая, постарайтесь меня одолжить, но требую, чтобы это было без всякого вам отягощения. Может быть, Антонский захочет перевести мой вексель на вас; Авдотье Степановне только в таком случае Полонский вексель может быть вам заменою. Пускай он напишет на ваше имя -- а я буду совершенно обеззабочен, имея свои деньги на вас одних и не имея нужды ни с кем переписываться. Прошу вас на этот счет снестись с Александром Михайловичем, Причина тому, что хочется передачи этих векселей, есть та, что я вечно от необходимости переписываться, пропускаю время, следственно, нет никакого порядку, и это только заводит меня в новый долг -- чем же это все кончится? Полонский подле вас и вам легко будет с ним сноситься. Уведомьте меня поскорее. Срок вашего векселя в феврале: но я желал бы, чтобы вы всегда присылали мне в начале года проценты -- ибо в это время надобно мне заплатить за пенсион -- к тому же легче помнить 1 число января, нежели всякое другое. Это будет подарком на новый год.
   Напишите же ко мне, о себе и своих. Что Саша? Правда ли, что она была больна? Вы и от нее обещали мне письмо! А Анета? И слух простыл. Она меня бросила. Мое неписанье от лени! А она писать любит -- и не пишет с самого отъезда в Крым! От чего это? Письмо долго у меня пролежало; ему надобно было ехать с Вадковским {...ему надобно было ехать с Вадковским...-- Иван Федорович Вадковский (1790--1849), тульский помещик.}, который все еще не поехал. Между тем я успел получить ваше письмо, которое совсем меня не порадовало: вы были больны, милая Дуняша, и теперь еще не совсем хороши и письмо ваше грустно. Надеюсь, что это все пройдет <1 нрзб.>, но не знаю, подходит ли вам. Прежде надобно узнать обстоятельства. Поэзия кое-что вараксает и скоро вам пришлю свои вараксанья; до сих пор она была прозою мне, ибо в жизни очень много прозы
   
   Автограф: РГБ, ф. 99, к. VI, No 63, л. 1--1 об.--2.
   Печатается по автографу.
   

87. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

22 января 1819

   Милый Жуковский! виновата! -- виновата, душа моя; милая моя персона! Вам, брат милый, оправдываться нечего; я сама большую часть жизни верю вам больше, нежели тому, что на свете живу; в этом ещё всё сомневаться можно сколько-нибудь à la manière de нрзб.>*,-- a в вас и в шутку грешно.-- Но что ж делать с скверными минутами, в которые душа, так сказать, находится. Как они ни несносны, но от них не отделаешься, и если бы они не были минуты, то, право, можно бы себя велеть запереть в монастырь.-- За остальную же часть жизни мне жаль себя запереть, а дурные минуты так скучны, так тяжелы, так грустны, что, право, не стоят того, чтоб за них сердиться. Простите мне, мой милый друг, мои глупые подозрения; они прошли еще прежде нежели ваше письмо заставило их исчезнуть. Саша славный лекарь -- утешитель {Саша славный лекарь-утешитель...-- Речь идет об А. А. Воейковой, которая жила в это время в Долбине.}, она справила мою душу. У этого милого человека такой запас доброго, что мы, больные, как в аптеку посылать к ней можем.-- Когда мы увидимся, расскажу вам, отчего и почему такие глупости на меня нападают, а теперь скажите мне, пожалуйста, что нам делать с Воейковым? Как спрятать от нашего Ангела эту новую его подлость? {Как спрятать от нашего Ангела эту новую его подлость? -- Об одном из поступков А. Ф. Воейкова рассказано в письме М. А. Мойер-Протасовой к А. П. Елагиной от 18 декабря 1817 г.: "Я получила вчера по почте под кувертом письмо из Белева, которое делает гримасу, как будто бы пришло от тебя или твоего мужа <...> Наконец меня принудили иметь тайну от Мойера, не для того, чтоб я не смела открыть ему сердце и боялась титула любовницы, но для того только, чтоб избавить его от того несносного горя, которое ненависть близкого человека мне делает <...> Я горжусь титлом дочери пастора, обожаемого даже после смерти. Пономарство Мойера смешно и не может меня обидеть" (УС. С. 199).} Она тем больше огорчит её, если до неё дойдет что-либо. Здесь совершенно уверили её в его исправлении. Он был во всё время своего здесь пребывания так любезен, прост и добр, как лучше требовать нельзя. Об Маше и Тетушке не говорил совсем ничего дурного, а Мойера хвалил еще всякий раз, когда об нем говорили. Кто же мог бы вообразить, что человеку вздумается de gaieté de coeur** оскорбить всех нас вдруг и таким чувствительным Макаром! -- В первую минуту я чрезвычайно рассердилась, а теперь боюсь очень, чтобы у них в Дерпте чего не наделалось. Воейкова должно унять, но всё оборвётся на бедной Саше.-- Мне так весело было, что можно с ним быть порядочно, весело было за неё -- а теперь -- что ж делать нам теперь? Всякий знак презрения сделает его хуже, а -- молчать невозможно! Напишите, милый брат, что нам делать? Будете ли вы писать к нему? Мой Елагин ждать вряд ли будет и отправит к нему письмо, которое мне очень ещё не хочется посылать. Воейков привык уже быть бранным вами, подумает, что опять всё сладится и отряхнувши с ворота всё, вы ни скажете, скроет от жены своей ваше неудовольствие, -- ссору с мужем моим или даже мною, не думаю, чтобы скрывать стал. Всё это сильно меня беспокоит.
   На этих днях я поеду к нашей Сашке, мой супруг выбран в Лихвин судьею, недели на две он хочет принять эту должность, и пока он будет судить людей праведных и неправедных, я съезжу в Муратове Слава Богу, что она здесь! Этим мы опять же обязаны вашему милому сердцу. Сохрани вас Бог, милый Жуковский! Не сердитесь на меня, если иногда вздумается, что вы меня забыли, ведь случается, что мы сомневаемся в любви самого Промысла. Это не несправедливость, ибо в сердце корни не пускает, а просто уныние, от которого лечит одна счастливая минута, счастливая мысль -- одно хорошее дело, что бы то ни было. Впрочем, weiss Gott!*** Моё уныние прошло, не хочу об нем и вспоминать. Забудьте и вы его, душа моя, несмотря на то, что я вас огорчила.
   Давайте говорить об делах. Первое, присылайте, пожалуйста, стишков! Ваши всегда мне лекарством служат от всех дурных припадков души, это не laudanum****, и не слабительное, и не очистительное, а укрепляющее, возвышающее, восхищающее средство. Я уж так давно ничего вашего не знаю! Говорят, будто вы Toggenburga***** перевели {Говорят, будто вы Toggenburga перевели...-- Баллада Жуковского "Рыцарь Тоггенбург" была написана в январе 1818 года.} -- если правда, то это счастие! -- Ещё заставили здесь меня очень смеяться, рассказывая, будто вы для Великой княгини сочиняете грамматику в стихах. Это дело достойное Гения! Мы посадили бы вас рядом с великим мужем Русск<ой> Грам<матики> Карамзина, Картинки его, верно, не так трогательны, как ваши могут быть стихи! Возьмите, пожалуйста, в помощники себе Фриофа {Возьмите, пожалуйста, в помощники себе Фриофа...-- Иван Федорович Фриоф (Früauf Johann Ludwig Wilhelm, 1765 -- после 1820), по национальности немец, военный врач, переводчик, художник и поэт-дилетант, живший в 1813--1814 гг. в Муратове в семье Е. А. Протасовой, адресат и герой шуточных стихов Жуковского. Среди долбинских стихов 1814 г. одно написано о Фриофе: "Не имею я кирхгофа -- / Он во власти у Фриофа, / Сей известный вам Фриоф / Есть поистине кирхгоф / Всех бумажек, книг, к.нок, / Чашек, чашечек, корзинок, / Мосек, плошек, катехов... /Ох! ты чушечка Фриоф!" (ПСС2. Т. 1. С. 393).} и заставьте его написать математику в стихах -- -- -- {В конце приписка А.А. Елагина: "Наша Дуняша, милый брат Василий Андреевич, уехала сего для к Баронессе, не кончив своего письма к вам. Она препоручила мне продолжить его, но я проводил эту пугливую бабеночку до Белева, возвратившись домой с сильной головной болью, лишающей меня удовольствия говорить с вами много. Скажу столько, сколько смогу,-- и первое о Воейкове. После всего того, что я об нем слышал, я готовил себя встретиться с ним, как с величайшим негодяем, но взором младенца праведным, любовь его к жене с привязанностью к детям и уважением, с которым он всегда говорил о Мойере, заставили меня думать только о несправедливости некоторых людей, между коими была и сама наша Дуняша. Теперь же он открыл мне глаза. Поступок его ничем не может быть оправдан. В первую минуту негодования моего я хотел было к нему писать, и мы, конечно бы, поссорились; Дуняша удержала меня от сего не для Воейкова, который заслуживает моего презрения, но для бесподобной А<лександры> А<ндреевны>, спокойствие которой тесно связано с нашим общим. Возьмите на себя наказать этого негодяя! Сие дерзкое, безбожное и гнусное ругательство было запечатано моею печатью и послано из Белева. Его спрашивайте у почтмейстера. Поступок заслуживает порядочного наказания, но чего не перенесёшь для А<лександры> А<ндреевны>?
   Я перед вами виноват, Василий Андреевич. Лютость, которая по сказанию лишает ума, равняется только с вашим великодушием, вовлекла меня в эту греховную пропасть, из коей вне вашего великодушнейшего прощения нет спасения. Кающемуся грешнику, говорят, не хуже преподобного праведника. Вверяю себя под начало ваше, или в качестве первого или последнего, или и обоих вместе. Ожидаю вашей и божьей Милости.

Ваш душою и сердцем Елагин
22 января 1819-го года
Долбино"}

   Перевод
   * наподобие (франц.).
   ** за здорово живешь (франц.).
   *** Бог знает (нем.).
   **** шафранно-опиумная настойка (франц.).
   ***** Тоггенбург (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 1--2 с оборотами.
   Печатается по автографу.
   

88. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

9 марта 18191

   1 Дата устанавливается на основании обсуждаемых слухах о женитьбе Жуковского на С. Н. Карамзиной.
   
   Милый брат, я так обрадовалась тому, что говорят о вас, что это не может быть неправда! -- Но зачем молчите вы с вашими сестрами? Боже мой, Жуковский! Что дала бы я, чтобы быть теперь с вами, чтобы, наконец, видеть вас счастливым, счастливым в полной мере, не с равнодушием, не с беспечностью, но со всеми возможными восторгами! -- Видеть ваше счастие для меня было бы точно пришествием Мессии, я могла бы сказать: Seigneur, c'est après!* Ныне отпущаеши с миром раба твоего! {Ныне отпускаешь с миром раба твоего! -- Неполная и неточная цитата из текста Евангелия: "Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром" (Лк, 2. 29).} Милый брат, что же у вас делается? С тех пор, как я услышала о вашей женитьбе, я вижу вас беспрестанно во сне и наяву, и сердце ежеминутно волнуется.-- По рассудку я нахожу, что это бесподобно делается! Быть зятем Карамзина, делить с ним занятия, обоим вам свойственное, драгоценное, обоим главное в жизни, сойтись на одной дороге, к одной цели, и кроме Карамзина автора и славного человека, который и в этом отношении вам близкая родня, быть сыном Карамзина-человека, по сердцу, по характеру, по нравам почтенного, прекрасного! Всё это восхищает душу! Тут судьба не слепа, а выбирает Провидение. Потом Катерина Андреевна! Милая, прекрасная, почтенная женщина! которую с одного взгляду полюбишь, и хочется назвать сестрою! которая вас давно уже знает и любит, которая будет уметь сделать вам счастье в семье! -- Софью вашу я не знаю! {Софью вашу я не знаю! -- Софья Николаевна Карамзина (1802--1856), старшая дочь H. M. Карамзина от первого брака, фрейлина.} Но дай Господи, чтобы ее знало ваше сердце: я всякую минуту буду благословлять её любить как родную сестру. Милый брат, для чего я не с вами! Но жаль ли вам, что я не вами? Я не хочу, чтобы вам было так меня жаль, как мне вас, pour vous de patrie absente** -- но не хочу, чтобы вы меня не вспоминали.
   Милый брат, ничья душа не будет так сильно и неизменно исполнена к вам дружбой, как душа вашей сестры Дуняши. Я во всю жизнь хотела пламенно вашего счастия, потому что видела, что вы больше всех его стоите, действовала, сколько могла; -- ежели мне ничто не удалось, то все-таки дружба моя останется тою же сильною, неистраченною любовью к вам, на которую препятствие и холодность не действуют. Известие о вашей женитьбе пришло мне вовремя, чтобы воскресить сердце. На нем такая была унылость, которую я ничем не была в силах победить: муж мой недавно был болен горячкою; и эта болезнь оставила такой страх, такое одиночество в душе моей, что и до сих пор не могла оправиться. От вас ко мне уж около трех месяцев ни слова, Маша 5 месяцев обо мне не вспоминает, а Саша с самой нашей разлуки. Признаюсь, что я никак не умею привыкнуть к такой легкости, мои все привязанности запали в сердце глубоко, их можно там зарыть, иные, пожалуй, и гробовым пеплом, а не искоренить.-- Скажите, сделайте милость, не знаете ли вы причины этой холодности? -- И здесь, около меня, многое переменилось. Cette Arabie autrefois tant aimée!*** -- Ежели бы не милое сердце моего доброго мужа, в котором найдешь во всякую минуту то, чего ищешь, и всё это, связанное с живою любовью,-- но именно потому-то мне так и страшно было. Друг мой, помолитесь Богу, чтобы ваша Долбинская звездочка подоле светилась! -- Теперь ваше небо ясно, пускай для нас горизонт будет одинаков.
   На этой же почте посылаю вам свои 600 процентов -- Полонских пришлю, посудите: у бедной Полины отец отчаянно болен, после нервной горячки получил род чахотки и, говорят, нет надежды на жизнь. Я у неё ещё не была, потому что не могла оставить моего милого больного. Мои все так же давно у меня не были. Зонтаги заняты, а Азбукин давно меня бросил: оттого-то и вы поздно получите письмо моё, что никто не сообщил мне нашей радости. Но, Жуковской, за что же вы молчите? вы знаете, что простое слово от вас для меня? вам стыдно скупиться.
   Леночка моя, которая все та же и так же вас любит, делит всею душою моё об вас счастие. Мы с ней вместе получили это известие и так замечтались, что не заметили, как дошло до рассвета.-- Милый друг, благослови вас Господь! Soyez heureux, et encore heureux! et plus encore heureux****. Без мелкого на расход! Point de***** расход! Всякую минуту в приход! Аминь!
   От своих я ничего вам не пишу: они все со мною тут. Муж мой вас любит столько же за меня, сколько за себя, а о детях и говорить нечего: выключая незнакомого вашего крестника, который так хорош и мил, что вам должно бы узнать его.
   
   Перевод
   * Свершилось! (франц.).
   ** Поскольку вы на чужбине! (франц.).
   *** Эта Аравия, когда-то так любимая (франц.).
   **** Будьте счастливы, и очень счастливы, и еще раз счастливы (франц.).
   ***** Нисколько (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 3--3 об.--4.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 63--64.
   Печатается по автографу.
   

89. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

9 марта 18191

   1 Дата устанавливается на основании рассуждения о предполагаемой женитьбе Жуковского на С. Н. Карамзиной (см. письмо 88).
   
   Мерзкие вы человеки, душа моя Жуковский! Три слова, которые вы мне написали в Сашкином письме, получила я у постели бедной моей больной булочки, и они совсем оживили мне сердце. Ваше Здравствуйте друг! заставило меня и ночь спать, и верить её выздоровлению. Ну, как же мне не ссориться с вами? Совсем не умеете вы любить! -- Каждое письмо принимаю я как голос с того света, и только что оживет все внутри, вы и принимаетесь молчать; всё опять покроется гробовым прахом! К тому же tous les miens me tiennent en rigueur; chacun de vous à part, et tous ensemble, vous m'avez oublié pendant une petite demie année*, a на меня же бранитесь! Друг, у меня много горя было, и сердце и ум и рассудок, всё уверилось теперь, что здесь нет счастия без большой примеси. То, которое в воде не ржавеет и на огне не горит, удел не горячо любящих душ.-- Я сказывала вам, что добрый муж мой был болен; потом все детёнки, у нас здесь свирепствует ужасная горлвная болезнь, похожая на croup", которую вы, может, помните у Петруши в Черни.-- Ванюша и Маша занемогли оба, Ванюше тотчас помогли, и опасность вся прошла, хоть он еще кашляет, а Маша, бедняжка, осьмой день не встает; у нее так же опасность миновалась, но, Жуковской, какое ужасное чувство за них бояться! От этого страху ни в каком раю прибежища нет! Ваш крестный сын игрушка всего дома. Дайте мне надежду, что вы его узнаете! Брат мой, о! с какою я радостью глядела всегда на них, на их прекрасные характеры, и думала, что это и ваша семья! -- --
   Нас уверяют, что вы женитесь на Карамзиной, ежели это правда, то давайте нам её сюда! Le coeur en aimant ne se rétrécit pas, il y a encore de la place pour aimer une soeur***... О каком деле говорить мне хотите? Я жду.
   Ваши деньги 600, за мой долг проценты, посылаю, 200 за Полонских пришлю после первого с ними свидания; ни им, ни мне выехать всю зиму было невозможно.
   Простите, друг! Надобно идти, давать лекарство Маше! Вас все дети обнимают, а муж с истинной и сердечной дружбой.-- Какой же вы ленивый! Немногие брошены так же, как и вся вселенная!
   Ежели это для премудрости, то то tant mieux!**** -- а ежели для лягушек и жаб, то грешно! Вся Россия будет кричать: justice, sire!*****
   
   9 марта Долбино
   Сашка ничего мне не сказала, зачем вы были в Дерпте? -- Воейков положил ли гнев на милость? -- Пишет ли к вам Саша?
   
   Перевод
   * все мои держат меня в строгости, каждый из вас по-отдельности, и все вместе, вы забыли меня в течение уже полугода (франц.).
   ** воспаление гортани, круп (франц.).
   *** Любящее сердце не уменьшается, есть еще место, чтобы полюбить сестру (франц.).
   **** тем лучше! (франц.).
   ***** справедливость, сир! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 5--5 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 65--66.
   Печатается по автографу.
   

90. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

После 6 апреля 18191

   1 Дата устанавливается на основании указанного времени получения от Жуковского элегии "На кончину Ее Величества королевы Виртембергской" (январь 1819): "перед Светлым Воскресением". Пасха в 1819 г. приходилась на 6 апреля.
   
   Виновата, милый брат, что несколько промедлила присылкою моих процентов: в то время, когда я назад тому два почти месяца клала деньги в пакет, чтобы отправить их к вам, вошел и взял их человек такой, которому была в ту самую минуту крайняя нужда в деньгах, которому я отдала и эти, и все остальные мои, и для успокоения которого я продала бы платья свои, если бы денег не случилось: одним словом, честный и прекрасный человек в крайности!-- Не думаю, чтобы вам случилось видеть хорошего человека в отчаянии почти по милости денег, если же видели, то вы мне простите моё промедление. Посылаю их теперь.-- Полонские благодаря вас покорнейше, посылают вам тысячу рублей долгу, а на остальные просят принять вексель. Муж мой и принял, и записал, и сделал всё, что надобно; надеюсь, что вы этим довольны? -- По милости вашей и моей лени у меня часто садится на душу в то время, когда я пишу к вам, какая-то сильная и скучная унылость, что кажется поминутно будто забвение и холодность отталкивают перо мое и мешают каждому сердечному выражению. Для того вам это и сказываю, чтобы от этого тяжелого чувства избавиться. Слушайте, брат! Ваша лень непростительна! Грамматические таблицы не должны у души нашей отнимать жизни и радости! Занятие ума может согласиться с дружбою; что бы вы сами сказали, если бы я совсем перестала писать к вам под тем предлогом, что учу детей своих и азбуке, и грамматике, и писать, и считать, и пр. А я это всё делаю, и всё это не мешает мне любить вас беспрестанно, и заниматься вашим высокоблагородием во всяком случае жизни.-- Жуковский, милый брат! отчего мы так расстались? Наш общий Васька должен бы ещё нас сдвинуть! Моё сердце, божусь вам, то же! Отчего же это сделалось?
   Ваши стихи получили мы перед Светлым Воскресением; для меня это было лучшее приветствие: мне воскресло много прошедшего! Я несколько времени как будто опять была с друзьями и ждала их счастия.
   
   О наша жизнь, где верны лишь утраты,
   Где милому мгновенье лишь дано,
   Где скорбь без крыл, а радости крылаты
   И где навек минувшее одно1.
   1 О наша жизнь, где верны лишь утраты <...> И где на век минувшее одно -- Стихи 33--36 из элегии Жуковского "На кончину Ее Величества королевы Виртембергской" (ПСС2. Т. 2. С. 118).
   
   Друзья! Друзья! отчего моя жизнь стала такая вялая, с тех пор как вы от меня так далеко? Сердце мое так привыкло жить вами, делить ваши надежды, ваши горести, ваше всё, что я никак не могу ограничить себя собою. Счастие от мужа, счастие от детей всегда хочу делить с вами, а вы где? Далеко во всем смысле слова! А в сердце моем тут близко, и так вросли в него, что вырвать только с ним вместе можно.
   Меня многие уверяют, что стихи ваши последние потому мне так понравились, что с самого начала года разные горести не покидали меня, и я за них, т. е. за стихи сражаюсь, как рыцарь, со всеми и многих убеждаю и побеждаю. Азбукина одного не достаёт сим низвергнуть. Свечин, уезжая из Белева, оставил ему дух свой, и он пророчествует разною чепухою. Приказал, например, сказать вам, что во всех стихах нет десяти строк годных, что Мерзлякова они бы не осрамили {...что Мерзлякова они бы не осрамили...-- Елагина приводит мнения Н.П. Свечина и В. А. Азбукина, подвергших критике элегию Жуковского, сравнивая ее достоинства с искусством А. Ф. Мерзлякова (1778--1830).}, что прорвалась молва, можно сказать только об Ипатьевском пруде, что хозяйка молодая годится для Собинова {...хозяйка молодая годится для Собинова...-- "хозяйка молодая" -- из стиха 56 элегии "На кончину Ее Величества королевы Виртембергской" (ПСС2. Т. 2. С. 119).}, что обращение к мужу даже непристойно, и я не могла заставить его прочесть это громко, потому что ему совестно.-- Остальное с тех пор земная жизнь небесного наследник {...земная жизнь небесного наследник...-- Там же, стих 129.} кажется ему тяжелой галиматьей, которую он желал бы, но истолковать не может.-- Это все написать к вам он просил меня, а самому -- по обыкновению -- лень. Ещё передал он мне к вам просьбу от Богданова {Ещё передал он мне к вам просьбу от Богданова -- Богданов, белевский знакомый А. П. Елагиной.}. Этот прекрасный человек, которого я до смерти люблю за то, что он вас обожает, который гордится Белёвым, потому что он родина ваша,-- услышал от кого-то, что Великий Князь Николай Павлович большой охотник до медалей и старинных монет. Если это правда, то просит вас поднести ему от Богданова 4 старинные очень любопытные серебряные монеты: одна Алекс<лександра> Македонского, другая -- Псковская, 3 -- Новгор<одская>, а 4 -- неизвестна мне.-- Он с чрезвычайным усердием желает сделать этим угодное Великому Князю, и не менее, чтобы шапки или бешмета за них от него желал,-- нет, только счастия поднести свои монеты! -- Если возможно, исполните, мой друг, эту просьбу. Мне тем больше хочется, чтобы это удалось, что Богданов не очень мне доверяет в том, что я с вами дружна, ибо, говорит, никаких вы ко мне стихов не написали; но я успокоила его тем, что эпитафии мне никто, кроме вас, писать не будет. Смотрите же, не оставьте тогда в Слове.
   Je vous aurais dit quelque chose de ce qui me concerne, mais j'ai eu tant de désagréments et de si pénibles, que le récit peut vous affliger. Aimez-moi donc un peu, Joukofsky, je suis un peu comme Богданов! J'ai un besoin si essentiel d'être aimée de vous, que je n'ose croire à votre coeur et que le passé me paraît bien passé!
   Mon mari vous embrasse, et nos enfants aussi. Ils grandissent et de jour en jour deviennent meilleurs.-- Dites, de grâce, un mot à Pierre {Dites, degrâce, un mot à Pierre... [Скажите, ради Бога, одно слово о Петре...]--Pierre -- Петр Иванович Черкасов, о судьбе которого беспокоится его сестра Е. И. Черкасова.}, sur ce que vous comptez sur lui, et vous fiez parfaitement en sa parole d'homme d'honneur. Cela lui donnera un nouveau courage.
   Леночка vous remercie, elle vous aime toujours de même.
   L'amitié de cette chère personne me dédommage souvent de plus souffrances. Voilà une soeur véritable* {На л. 8 об. черными чернилами рукой Жуковского написано:
   "Тургеневу 100
   Плещееву по Май 125".}.
   
   Перевод
   * Я бы вам сказала кое-что обо себе, но у меня было столько ужасных затруднений, что рассказ может вас огорчить. Любите меня хотя бы немного, Жуковский, я почти такая же, как Богданов! Мне так необходимо, чтобы вы меня любили, что я не решаюсь верить вашему сердцу и что прошлое ныне кажется давно ушедшим.
   Мой муж обнимает вас и наши дети тоже. Они растут и день ото дня становятся лучше.-- Скажите, ради Бога, одно слово о Петре, что вы думаете о нем, доверьтесь его слову человека чести. Это его еще больше вдохновит. Леночка благодарит вас и все так же любит вас. Дружба этого дорогого человека вознаграждает довольно часто мои страдания. Вот настоящая сестра (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 7--8 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 67--69.
   Печатается по автографу.
   

91. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Конец июня -- начало июля 1819 г.1

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о Богданове, желавшем подарить монеты Великому Кн. Николаю Павловичу, о чем уже сообщала Авдотья Петровна Жуковскому в апреле 1819 г. Также в письме содержится отклик на рассуждение Жуковского в письме Анне Петровне Зонтаг от 22 июня 1819 года, в котором, обращаясь к Авдотье Петровне, поэт вводит сравнение дружеского энтузиазма друзей с образом спасающей пловца доски: "Между тем, вы, милая Дуняша, пишете ко мне с прежним вашим энтузиазмом. Это высокое ваше обо мне мнение и дорого мне, и бременит меня. Потерять его в сердце своих друзей значило бы бросить последнюю доску, на которой кое-как спасаешься; но каково же и плыть на этой доске, знав, что она не принадлежит мне, что она -- похищенная не по праву. Но вы, друзья, оставьте ее мне, и не сталкивайте меня в воду. Может быть, неожиданный случай и прибьет к какому-нибудь берегу" (УС. С. 93).
   
   Милый брат, хотя ваше письмо грустно, но в нем столько старинного друга, что моя душа оживилась и надеждою и ожиданием прежнего. Нет, бесценный Жуковский! Вы и в бурю не утечете в море: доска ваша вам кажется слабою подпорою, а для вас она стоит доброго корабля. Прекрасная высокая душа ваша est souvent un phare pour moi aussi*. За каждое ваше хорошее дело, за каждую великую мысль я готова благодарить вас как за знак дружбы. Да и в самом деле, когда же можно лучше и больше любить? -- как не в такие минуты.
   Сегодня только несколько слов, потому что некогда. Посылаю вам 200 рублей золотом, которые наконец заплатили Полонские. Они обещали тысячу, и Елагин мой купил бумагу, написал на остальные вексель и отправил к ним за деньгами, а там вышла несуятица. Сестра Анета сказала, что вам деньги не нужны, они завладели ими ещё на год, и отдали проценты серебром.-- Теперь уже делать нечего: а на будущий год постараюсь взять все деньги. Досадно мне очень, что у меня нет теперь своих послать вам, тяжело вообразить, что вы, благодаря нашим глупостям, будете несколько времени в затруднении. Об Максимах не беспокойтесь, я их пока беру на свое попечение.-- Да и с остальным постараюсь сладить.-- Жаль мне Богданова, а какое он к вам готовил послание! -- Монеты свои, надеюсь, он отдаст вам, а вы далее.
   Но прощайте! Скучные гости требуют меня. Слава Богу, что могу теперь не с таким горем говорить прощай. Я надеюсь получить от вас письма, грамматика убита {...грамматика убита -- В письме, адресованном А.П. Зонтаг и А. П. Елагиной, Жуковский писал 22 июня 1819 г.: "Я кончил свою грамматику; но это долговременное занятие так меня высушило, что с трудом возвращаюсь к своей поэзии -- боюсь, не все ли пропало" (УС. С. 93).}. Victoire!** Ура!
   
   Перевод
   * часто также и маяк для меня (франц.).
   ** Победа! (франц.).
   
   Автограф: РГБ. Ф. 104, к. VII, No 20, л. 9.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 70.
   Печатается по автографу.
   

92. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

26 июля 18191

   1 Датируется на основании упоминания о приезде Саши в Долбино, об отъезде Воейкова в Казань.
   
   Ваше письмо, милый брат, которого я ждала, как нищий копейки, столько же меня обрадовало, сколько огорчило и рассердило. Не клевещите, пожалуйста, на милую вашу душу, je vous assure qu'ici sur terre, elle est un point d'appui à la mienne. Prétendre diminuer quelque chose de mon amitié que vous appelez enthousiasme, c'est ôter à un prêtre sa croyance; et vous savez s'il en a besoin*.-- Сухость, в которой вы себя укоряете, мне кажется вещью необходимой при ваших обстоятельствах; если бы всё по-прежнему было для вас, то я подумала бы, что вы никогда любить не умели. Скажу вам о себе: ваше обоих счастие столько времени составляло цель моего счастия, и ваша взаимная любовь такою казалась мне прекрасною, святою необходимостью, что с тех пор, как у меня это отняли, для меня разрушилась вся прелесть жизни; ни одной нет вещи, на которую бы я смотрела прежними глазами, нигде не умею привязать блаженного общего вместе, и со всем тем, что радует, что нравится, соединено против воли, горькое чувство раздела, которое всё портит. А я, не вы! -- К тому же вы на себя не можете и не должны смотреть, так на вас смотрят другие. Вы не можете сравнивать себя с другими и предпочитать себя другим, вы не можете уважать себя с восторгом, не можете судить о себе без скромности и пристрастия. Не трогайте, пожалуйста, моего энтузиазма, дружба сестры вашей дорога вам, а -- мне она лучшее добро. Начните опять заниматься поэзиею, ваша сухость исчезнет. Жар к хорошему никогда не может погаснуть в вашем сердце! Вам не нужно в постороннем искать согреться; напротив, отдалите все рассеяния, войдите в себя, наша Аркадия внутри нас, внутри вас! Воображение ваше довольно сильно, чтобы уничтожить бытие того, что около вас не стоит восторгов, et l'appartement intérieur est après bien garni**.
   Что ваша русская Ундина? Жаль, если вы эту мысль бросили. Саша говорила мне о плане трагедии; что же? Но я трагедии буду бояться, пока ничто сильно не действует на вас; вышедши прямо из грамматики, нельзя броситься в деятельные и сильные стихи. Творить одним умом и воображением, вы, конечно, привыкнуть не можете, ваш каждый стих вы сами, потому-то они и не терпят критики -- Напишите пока Ундину или что-нибудь такое же, где много неопределенного, тайного, неизвестного, горестного, мечтательного, похожего вместе и на душу и на жизнь. Я хотела вас просить об одних стихах, но le passé passe***.
   Последнее письмо я писала вам еще до приезду Саши, и оно запечатано не ее печатью, а моею и вашею. Июня 13 рождение вашего крестника Васи, который точно стоит того, чтобы Вами быть крещену, прекрасный, преумный, кроткий и добрый ребенок теперь уже умеет и любить и думать.-- Саша же наша не только не забыла и разлюбила вас, но вы были с нами беспрестанно во всё время пребывания ее в Долбине. Воейков приезжал к ней, теперь отправился в Казань, а она завтра или послезавтра будет опять ко мне. Может быть, до отправления его в Казань, она писать к вам не станет, но что до этого? Неужели нужно писать, чтобы не сомневаться? А утешение в будущих письмах, когда он уедет. Девчонки её бесподобны, и сама она стала здоровее, толще и веселее прошлогоднего. Она сказала нам, что вы весь июль и август останетесь свободными, и мы с мужем, не знаю с чего, принялись вас ждать! То у того предчувствие, то у другого! но предчувствия наши, замирания сердца, сны -- все осталось обманом.-- Для чего, милый друг, вы не вздумали к нам приехать? Вам бы весело было увидеть наших детей: я заставила бы вас заняться ими -- и вы их точно полюбили! Ежели ничто нашим планам не помешает, то осенью собираемся для них в Москву и, может быть, на несколько лет.-- Жуковский, у меня есть много кой-чего вам сказать; я хочу к вам писать часто, но отвечаете вы мне только по нескольку слов! Всё молчите да молчите, право, душа зарастает корою и после соскоблить трудно, надобно сильными ударами разломать -- а это больно, слишком! Иногда так, что и сердце от боли зачахнет.-- Друг мой милый, добрый Жуковский! да сохранит вас Бог для лучших радостей, для счастия моих надежд.
   

26 июль

   Мы по приказу вашему удовольствованы, с Полонскими я ещё не видалась.
   
   Перевод
   * я вас уверяю, что здесь, на земле, она поддержка мне. Стремиться уменьшить что-нибудь в моей дружбе, которую вы называете энтузиазмом,-- это запретить священнику его веру, и вы знаете, надо ли ему это (франц.).
   ** внутренний мир хорошо обустроен (франц.).
   *** но прошлое проходит (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 11--11 об.--12.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 71--73.
   Печатается по автографу.
   

93. А. П. Елагина В. А Жуковскому

Сентябрь 6.18191

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о Ванюше, которому 13 лет: Иван Васильевич Киреевский родился 22 марта 1806 г., следовательно, 13 лет ему исполнилось в 1819 г.
   
   Жуковский, милый брат, как может досада на вас зайти в мое сердце? Ваше сравнение: лежащего в обмороке, мимо которого друзья ходят и им не занимаются, считая его мертвым, совершенно справедливо, но не для вас, а для меня. Ваша лень отсюда кажется забвением, холодностью и не досаду возбуждает, а убивает всякую радость в сердце. Из этого тяжелого обморока сама не встанешь, надобно, чтобы друзья оттерли, чтобы их ласковый голос поднял, иначе из обморока, в котором видишь, слышишь, чувствуешь холодную беспечность мимоходящих, перейдешь в настоящую смерть, где не слышишь и не чувствуешь ничего.-- Вам, чтобы радоваться моею дружбою, не нужно заглядывать в прошедшее, нужно только кликнуть, подать голос; в моем сердце всегда откликнется именно так, как вам надобно, лишь бы я знала, что это вам надобно. Молчу, потому что боюсь быть лишней, надоесть, а не потому, чтобы какое-нибудь чувство, враждебное вам, могло закрасться в душу, которая всегда была ваша.-- Вы знаете, Жуковский, что любовь к Маше и к вам была мое единственное чувство, с самого моего младенчества и с тех пор, когда судьба позволила мне пожить вместе с вами, можно сказать, что я ею только и дышала. Такая привязанность пройти не может. Спросите у тех, кто меня теперь видит, что сделалось из моего прежнего сердца и характера,-- разлука убила все.-- Если бы я хоть имела надежду когда-нибудь с вами соединиться, вытащить Машу из ее пасмурного Дерпта, вас из подделанного вашего цветника, то может статься, переносила бы я терпеливо эту долгую и тяжелую болезнь, mais quand au terme on ne voit que la mort, les souffrances lassent et exténuent, et la patience dans ces cas, n'est que <нрзб.> de découragement.. Ne vous scandalisez pas de ces expressions, mon cher Joukofsky, je n'augmente rien, je diminue. Tout ce qui m'entoure, vous est connu, dites-vous; oui, mais rien ne vous intéresse; au moins, si je pourrais réveiller quelques choses de cette tendresse, qu'il est si doux de voir en vous, quand une foi, elle est dans votre coeur, en faveur de mes enfants! Comme tout ces bons petits êtres vous aiment, avec quelle chaleur, quel transport, ils prononcent votre nom! Quel le émulation dans l'espérance d'exciter votre attention par leur progrès, quel désir d'obtenir votre aprobation -- et tout cela vous est étranger*. Иногда, Жуковский, и это в самые веселые часы жизни, покупаю я вам здесь деревню; ожидая вашего возвращения на родину, строю по вашему плану домик, хозяйничаю, устраиваю и, наконец, наслаждаюсь счастьем перетащить сюда моего брата, окружить его прямою, истинною жаркою любовью и восхищаться на свободе и в тишине плодами его бесценного Гения.-- Часто я уверена бываю, что ту же восхитительную мечту моего сердца скажет вам и здравый рассудок: без уединения нет возможности высоко летать вашей Музе, в огороженном пространстве далеко не уйдешь! Мне кажется, что вы исполните мои надежды, для того даже, чтобы спасти вашу славу! -- Ваши последние пьесы leur donnent un démenti, et comme je suis assez peu égoiste pour aimer votre gloire mieux encore que toutes mes plus chères espérances, j'en était charmée**. Душа моя, неужели вы никогда не узнаете, какое сокровище любви бережется для вас в вашей долбинской семье! Ваши подделанные цветы, без жизни и без запаху -- правда! но все цветы! Все привлекает и взгляд, и любопытство; а здесь иногда вместо красивого цветка ничего кроме гречихи! Существенного, полезного -- много, но красоты -- разве только в воображении: il est vrai qu'un Poète ne doit pas en manquer***.-- Теперь приезд Саши оживит для вас всё. Я обрадовалась вашим планам для обоих вас, и с радостью пересматривала будущую вашу жизнь вместе. Но свидание с нею ошибло мои крылья. Она ехала в совершенном отчаянии, и все наши планы казались ей химерами. Думаю, что увидевшись с вами, ее расположение переменится, и жизнь, которая для меня была бы верхом счастия, понравится наконец и ей.-- Поехать теперь с вами в Дерпт, к Маше, потом поселиться вместе,-- за такое блаженство, не знаю, что отдала бы! Самое дорогое у меня теперь ваши письма, а и те не оставила бы! Il est vrai que pour vivre ensemble, le sacrifice n'est pas grand****, но что ж делать, мне скоро и выбирать будет не из чего.
   Жуковский, все теперешние стихи ваши пишете вы как будто из моего сердца! Неужели мы не совсем расстались? -- В моей душе по-прежнему, по-всегдашнему и вечному, всё вы да вы: а вы, друг мой, дайте что-нибудь прежнего моего, детям моим теперь! Любите их, пожалуйста, это будет для них совершенным счастием.-- Саша вам расскажет об них и наши для них планы.-- Ежели Ванюша был немного постарше и поздоровее, отправила бы я его с вами путешествовать, и вам не нужно было бы спрашиваться с финансами,-- но 13 лет и очень слабое, плохое здоровье! Вам же желать его нельзя! Года бегут -- Прощайте, друг милый, явились гости. У вас моей души ни года, ни жизнь, ни смерть, ничто не отнимет. Муж и дети вас обнимают.
   
   Перевод
   * но когда к концу своей жизни видишь только смерть, страдания утомляют и изнуряют, и терпение в этих случаях только <нрзб.> уньшия. Не пугайтесь этими выражениями, мой дорогой Жуковский, я ничего не преувеличиваю, я преуменьшаю. Все, что меня окружает, вам известно, скажете вы,-- да, но ничего вас не интересует, по крайней мере, я могла бы пробудить что-нибудь от этой нежности, и так приятно видеть, когда она в вашем сердце по отношению к моим детям. Как все эти добрые маленькие существа вас любят, с каким жаром, с каким восторгом они произносят ваше имя! Как они соперничают в надежде привлечь ваше внимание своими успехами, какое желание получить ваше одобрение! -- И все это вам чуждо? (франц.).
   ** опровергают это, и так как я немного эгоистична, чтобы больше любить вашу славу еще больше, чем мои самые дорогие надежды, я этим очарована (франц.).
   *** это правда, что у поэта она не должна отсутствовать (франц.).
   **** Правда, что чтобы жить вместе, жертва не так велика (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 13--14 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 74--75.
   Печатается по автографу.
   

94. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Начало окт. 1819 г.1

   1 "Записка без даты. В 1819 г. в декабре Жуковский действительно прожил в Дерпте почти месяц (31 дек.-- 20 янв. 1820 г.), как это явствует из ОА (1, 383). Но из того же источника видно, что он 1--15 окт. пробыл в Гатчине. Раньше же отнести записку трудно потому, что письмо Авдотьи Петровны, где есть уведомление о деньгах для Максима, датировано 15 ноября. Слова Жуковского: "О себе не могу сказать ничего доброго", по-видимому скрывают в себе определенный смысл. В 1819 году Жуковский не раз жалуется в переписке с Елагиной и с Зонтаг на душевную сухость, на омертвение и повторяет с ударением, что истинное счастье только в семье" (УС. С. 30).
   
   Милая Дуняша, пишу к вам из Дерпта, где уже я две недели. Через три дня отсюда еду; и надеюсь опять сюда приехать в декабре. Прежде никак не будет возможно. Итак, милая, если и вы сюда соберетесь, то не иначе, как в декабре. Может, тогда проведем месяц вместе. Уведомьте, прошу вас об этом, чтобы я имел заранее веселую надежду. Посылаю вам три отпускные, которые перешлите немедленно к вашему супругу; а если он уже в Москве, то попросите его повернее доставить в Белев моему Максиму. В конце года пришлю Максиму и деньги, которые ему следуют.--
   О себе не могу ничего сказать вам доброго. Жизнь бредет, не оставляя следов. Не знаю, чем вывести душу из того состояния ничтожества, которое овладело ею, которое минутами проходит, но часто возвращается. Простите -- до свидания! не так ли?
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 18.
   Впервые опубликовано: УС. С. 29--30.
   Печатается по копии.
   

95. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

15 ноября 18191

   1 Дата устанавливается на основании сообщения Авдотьи Петровны о новой беременности (дочь Елизавета родилась 2 января 1820 года, умерла во младенчестве), а также упоминания о том, что А.А. Воейкова еще в Муратове.
   
   Милый брат, я очень давно не отвечала вам, и хотя душа была с вами, но вы имеете большое право сердиться: я была очень больна. У меня была горячка, пресильный кашель и жестокая боль в боку, а огромное мое пузо, которое должно бы защитить от посторонних страданий, прибавляло только и опасность и болезни.-- Теперь я встала, и хоть бок еще очень болит и бессонница чрезвычайно меня утомляет, но долгое молчание выдерживать не могу: душно!-- Друг мой, что теперь с вами делается? О, какое блаженство это чувство уверенности, что на вашу душу всегда положиться можно! -- Признаюсь, что мое первое чувство было досада на судьбу! Что это за несправедливые раздачи! Кому счастие пристало, кто умел бы лучше всех с ним ужиться, его чувствовать, им наслаждаться,-- тому в жизни одни лишения! Одни жертвы! Но потом я рассудила, что Провидение умеет любить, больше еще, нежели я вас! и по той беззаботности, независимости, великости, которые испытала душа моя, думая о вашей жертве, я поняла то, что вы должны чувствовать. Быть выше счастия и несчастия, быть даже выше сладкой уверенности, что друг поймет, разделит, оценит хороший поступок, действовать совсем без награды, а для самого добра -- милый Жуковский, такой удел не совсем обыкновенен и стоит простого счастия.-- Между тем я охотно отдала бы несмотря на всех моих малышек всю остальную часть жизни моей за это ваше простое счастие,-- и хоть так лучше, ближе к совершенству, но мое сердце все недовольно. Je ne peux pas sans attendrissement me représenter mon bon Jouk: comme père; et toutes mes entrailles se remuent, quand mon coeur arrange pour vous une douce vie, retirée, et bien renfermée dans le sein d'une famille.-- O, mon bon frère, s'il faut que nous renoncions à cette nouvelle espérance, revenez parmi nous! * Довольно! -- Здесь истинная дружба не допустит ни до каких забот, а горе сживем с души. Лишь бы вместе! -- Никак не могу отказаться от удовольствия городить общее наше счастие en perspective**, от милой мысли видеть вас посреди сестер, детей их, одна семья с вашей семьей,-- а смерть, может быть, передумывает мои милые мечтанья! -- Брат, я так нездорова, что мне её немудрено ждать! Смотрите же, не забудьте тогда детей моих! Ежели я после родин не выздоровлю, то прошу вас, займитесь тотчас моими большими мальчишками. Они оба славные ребята, и ум и характер прекрасные, но необходимо нужен им теперь пример и поощрение.-- Если я останусь жива, то распоряжения наши уже сделаны, если же нет, то помните, душа моя, что я на вас полагаюсь. Впрочем, мы об этом поговорить еще успеем.-- Теперь прошу вас и от себя, и от Саши напишите нам, что у вас делается, и эта нам родная, как вы говорите, точно ли родная по сердцу. Если она поступит не так, как мы ожидаем, то чуть ли не чужая она нам! Милый брат! ne nous tenez pas en suspens! Votre bonheur, et tout ce qui touche un tant soit peu votre coeur, n'en pas une bagatelle pour vos soeurs***. Сашку я давно не видела по милости моей болезни, но и она нездорова, письма ее ко мне и милы и горьки. До смерти тяжело знать ее одну в этом мерзком Орле. Кошелек ее на будущей почте надеюсь прислать вам, он не пропал, а я все портила работу свою, и все переначинала, надеясь сделать что-нибудь получше. Теперь посылаю как-нибудь свараксанное, le mieux est l'ennemi du bien!..****
   Друг мой, что наша божественная утешительница? Милая ваша Поэзия? -- Если бы видели, какую необходимость имеет в ней, душа моя, то перестали бы скупиться. Comme un cerf altéré soupire après les eaux, de même mon âme soupire après votre douce harmonie*****. Это Давыд точно по мне сказал {Как жаждущий олень томится по воде, так моя душа вздыхает по вашей нежной гармонии. Это Давыд точно по мне сказал, и для меня -- Неполная и неточная цитата из Псалтири: "Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!" (Пс. 41.2).}, и для меня. Иногда несносно горько ничего ничего не знать ваших новых стихов. Ради дружбы, прошу вас велите все списать мне; я не сомневаюсь, что моя тяжелая бессонница и больше еще уныние, которое ужасно давит мою душу, прошли бы как не было! -- с вашей бесценной Музой мечтала бы и радовалась. Начали ли вы Ундину! -- Жуковский, я серьезно, без малейшей экзажерации прошу у вас отрады, ваших стихов. Мне они точно необходимы! Не пренебрегайте моим счастием!
   Максимы ваши целуют ваши ручки. Я давно одному заплатила 120 ру.-- За нынешний год, как он говорит, а другого деньги Азбукин не взял, говорит, что они его погубят. Они живут вместе ладно, и Максим не пьет, а ругает Азбукина.-- Вы забыли о его нотной книге.
   Мне хочется прислать вам весь долг мой, позволите ли? Надеюсь, что вам не трудно будет поместить их в верные руки, et mes continuelles souffrances me donnent le droit de chercher à mettre en sûreté les intérêts de tous ceux qui dépendent de moi******.
   
   Перевод
   * Я не могу себе представить без умиления моего дорогого Жука как отца; и все мое нутро приходит в движение, когда мое сердце желает для вас тихой жизни, уединенной и закрытой в лоне семьи.-- О, мой добрый брат, неужели так необходимо, чтобы мы отказались от этой новой надежды, возвращайтесь к нам! (франц.).
   ** в будущем (франц.).
   *** Не держите нас в неизвестности! Ваше счастие, а все, что касается хотя бы немного вашего сердца, не пустяк для ваших сестер (франц.).
   **** лучшее -- это враг хорошего (франц.).
   ***** Как жаждущий олень томится возле воды, так моя душа вздыхает по вашей нежной гармонии (франц.).
   ****** и мои постоянные страдания дают мне право пытаться защитить интересы всех тех, кто зависит от меня (франц.).
   
   Автограф РГБ, ф. 104, к. VII, No 20, л. 15--15 об.--16.
   Копия РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 76--78.
   Печатается по автографу.
   

96. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

3 января 18201

   1 Дата устнавливается на основании сообщения о рождении дочери Елизаветы.
   
   Милый Жуковский, поздравляю вас с моей новой дочерью {...поздравляю вас с моею новой дочерью...-- Елизавета Алексеевна Елагина, см. примечание к письму 95.} и опять со мной, вашей старой сестрой, неизменно верным вашим другом.-- Ежели я не выпрыгнула, получа ваше письмо и приказание, то от того, что была на другой день родин моих, теперь одиннадцатый, и я хоть не прыгаю, но доложу вам, что приказание ваше исполнено, муж писал к Офр<осимовым> {...муж писал к Офр<осимовым>...-- Александр Михайлович и Мария Петровна Офросимовы, см. примечание к письму 81.} и взял на себя долг ваш Антон<скому>, и Авд<отье> Сте<пановне>, а с Полонскими сами сделаемся, и так будьте спокойны и уверены попрежнему, что вам всегда и во всем стоит только захотеть сказать нам волю вашу.-- Обнимаю вас, друг, писать буду больше, когда совсем здорова буду; деньги ваши на этой же неделе пошлю к вам; а вы пишите мне, пожалуйста, cela récrée le coeur*.

Января 3-е --1820

   Перевод
   * это снова развлечет сердце (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 21, л. 1.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 79.
   Печатается по автографу.
   

97. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

25-го янв.-- 3-го февраля 1820 г.1

   1 Дата устанавливается на основании поздравления Жуковского (в начале письма) с рождением дочери Елизаветы.
   
   Милая душа Дуняша, виват! Приехал из Дерпта и первая встреча -- письмо от вас и в нем новорожденная! Благослови Бог ее при входе в жизнь и вас на долгое с нею товарищество! с нею и со всеми нашими милыми. Эта гостья обрадовала мне душу. Как так, что мы ее встретили розно и что я уже двух самых мне близких из вашей семьи не знаю в лицо. Я от всех оторванный кусок и живу так, что душа холодеет. Бедная моя поэзия! Был в Дерпте как во сне! Так тихо, но у всех у нас одна болезнь -- разлука! Чем от нее вылечить? -- Чтобы дать вам понятие о себе, пришлю к вам скоро список всего, что я в последнее время написал. Хорошего мало. Этот список для вас и Анеты, которая давно меня наказывает самым жестоким молчанием. Точно жестоким, потому что оно произвольное. Ей так легко писать письма. Она, верно, на меня сердится; может быть, еще сбирается и разлюбить меня. Но последнему я не верю, хотя бы то от нее самой услышал. Я сбираюсь к ней писать и ее допрашивать. Приготовьте ее к допросу {Здесь заканчивался текст публикации в PC.}. Теперь поговорим о делах {Теперь поговорим о делах -- "Речь идет об уплате Жуковским долга бывшему своему наставнику Антону Антоновичу Прокоповичу-Антонскому, директору университетского благородного пансиона. В конце 1819 года Жуковский дал А.М. Офросимову (женатому на Марье Петровне Юшковой) поручение переговорить с Антонским касательно уплаты денег, которые ему был должен Жуковский по векселю (см. письма Жуковского к Антонскому от 26 ноября и 26 декабря 1819 г., напечатанные в РА 1883, книга первая, с. 328, 329 и 1902 No 5, с. 142, 143). "Офросимову я также сказывал,-- отвечал Антонский Жуковскому 15 марта 1820 года,-- что и в деньгах я готов угодить вам; только чтобы мне не передавать чужих заемных писем. И с своими не умею управляться" (PC 1902, сентябрь, с. 201)" (Примечания И. А. Бычкова. РБ. С. 92).}. Целую ваши ручки за то, что вы согласились на мое предложение. Но я не знаю, согласится ли Антонский на то, чтобы мой долг перевести на вас. Тогда как? Что же касается до Авдотьи Степановны, то у ней есть вексель, данный ей Марьей Николаевной в 1000 или в 1500. Если его переведете на себя в долг Антонского, то дайте Авдотье Степановне вексель в 1000, а 500 я уже постараюсь заплатить от себя нынешний год. Вексель же Марьи Николаевны возьмите от нее. Таким образом мы будем квиты. Попросите Алексея Андреевича меня об этом уведомить, а его в задаток обнимите вместе с детьми. Простите, душа. Если Саша у вас, поцелуйте ее {Если Саша у вас, поцелуйте ее -- Речь идет об Александре Андреевне Воейковой.}.
   25 января -- 3 февраля

Ж.

   Сейчас получил 600 рублей. Благодарю и обнимаю.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 19--19 об.--20.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, M 10. С 79--80.
   РБ, 1912, No 7--8. С. 91--92.
   Печатается по копии.
   

98. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

19 Июля 18201

   1 Дата устанавливается на основе сообщения о желании и хлопотах И. Ф. Мойера обосноваться в белевской земле. В связи с надеждами на возможный переезд Маша писала Авдотье Петровне из Дерпта 3 и 27 августа 1820 года: "<...> А иногда -- но редко -- чудится мне о себе видеть с вами. Долбино кажется мне той обетованной землей, куда в награду за трудную, но хорошую жизнь суждено мне и детям моим переселиться на закате солнца" (УС. С. 241). "О Дуняша! с тех пор, как я стала ждать своего ребенка, все чувства приняли какую-то силу, прежде неизвестную. <...> Как часто в светлую звездную ночь сажусь я к окну и переношусь в Долбино на широкую террасу и воображаю себя около вас, но невидимой представляя себе каждую порознь и всех вместе, около круглого чайного стола, тебя с Лилой на руках, Алек<сея> Андреев<ича> с Васенькой, больших мальчиков, которые уже верно больше матери, подле вас, а милую мою Машку, разливающую чай; воображаю, как твой добрый муж, с трубкой во рту, читает вам громко и как дети ему мешают <...>" (УС. С. 241).
   
   Жуковский, мое сокровище, здоровы ли вы? -- Что вы поделываете и где вы? -- Грустно, что с Вяземским незнакома, он вас недавно видел. Каждое слово, каждое движение, не значащее для других, мне важно и могло бы принести отраду сердцу.-- Мойер теперь со мною. Бедный хлопочет о покупке деревни своей, и со всею доброю волею встречает везде скуку и препятствия. Ежели ему удастся купить, что он хочет, то зимою они все переселятся сюда. Вот она и колония наша! Не будет стоить даже того старания, которое цыган об палатке своей имеет!
   
   Blumen, irren wir sie in Traum gebrochen
   Solche Blumen blühen auf der Erde nicht*.
   
   Не знаю, можно ли будет Саше переселиться в Муратово? -- Пока грустно видеть хлопоты бедного Мойера: мы с Арбеневой {...мы с Арбеневой обе по несчастью женщины! -- Авдотья Николаевна Арбенева, см. примечание к письму 6.} обе по несчастью женщины! Не можем с ним по судам таскаться. Он покупает теперь обе деревни и Анютину также. Это и выгоднее и спокойнее для всех. Дай Бог, чтобы удалось кончить.-- Зовут к нему: прощайте, отрада души моей! Господь с вами.

19 июль.

   Перевод
   * Цветы, которые мы срывали в хрупких мечтах
   Редкие цветы не цветут на земле (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 21, л. 3.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 80.
   Печатается по автографу.
   

99. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт, 2 октября 18201

   1 Дата устанавливается на основании сообщения Жуковского о заграничной поездке: в первое свое заграничное путешествие он выехал из Дерпта 3 октября 1820 года.
   
   Я все откладывал до последней минуты писать к вам, милая Дуняша; теперь пишу наскоро, досадуя на себя и на свою дурацкую, закоренелую привычку. Я теперь в Дерпте и отправляюсь в Берлин. Порадуйтесь за меня и благословите меня дружескою рукою. Наконец, некоторые мечты сбываются; увижу прекрасные стороны, в которые иногда бегало воображение; но, признаюсь, не думаю увидеть их в том очаровании, какое дала бы им первая молодость, товарищ еще не образумившейся надежды: жизнь известна, и все, что теперь ни увидишь, представляется ограниченным в тесном круге. Но все путешествие оживит и расширит душу; надеюсь, что оно пробудит и давно заснувшую поэзию. Вот вам мой маршрут. Теперь еду прямо в Берлин, где пробуду до начала марта. Это не лучшая часть моего вояжа; буду видеть Прусский двор; тут нет поэзии; но буду видеть и Шиллеровы и Гетевы трагедии, буду слушать лучшую музыку -- это поэзия. В марте через Лейпциг в Дрезден. В Дрездене пробуду две недели, чтобы насладиться самим городом, в котором много любопытного, чтобы любоваться галлереею и послушать еще музыки. Из Дрездена через Веймар (Гете) в Кассель, из Касселя во Франкфурт и Майнц -- это все по почте; но из Майнца до Кобленца водою по Рейну, посреди очаровательных берегов, усыпанных древними рыцарскими замками; из Кобленца опять во Франкфурт уже левым берегом Рейна. Потом Страсбург с своим готическим минстером; Базель; Шафгаузен с Рейнским водопадом; Цирих с своим удивительным озером и видом на высокие Альпы; Аугсбург и Минхен с готическими зданиями; Зальцбург с чудесными Тирольскими горами; Линц, из которого Дунаем до Вены -- в Вене театр и древности. Прага, Ritsengebirge, Breslau, Sachsische Schweiz, Dresden, Berlin, Pétersbourg.-- Вот вам croquis* моего воздушного замка. Сбудется или нет, не знаю! Пока радуюсь надеждою. Думаю, что это путешествие будет и физически и нравственно полезным: может быть, вялость душевная поубавится, и я опять освежусь и примусь за свою поэзию.-- Последним моим к вам словом пусть будет благодарность за ваше прелестное письмо; в нем вы во всем прежнем, c'est tout dire**.--
   Простите, мое милое сокровище! Этим именем вас назвать можно! Вы, как золото, неизменяемое и всегда одинаково яркое. Обнимите мужа и перецелуйте детей. Буду писать к вам из-за границы.
   Анету обнимаю; к ней не пишу особо теперь, но буду писать; Зонтагу {Зонтагу...-- Е. В. Зонтаг, см. примечание к письму 75.} дружески жму руку; когда-то мы с ним познакомимся? Скажите Азбукину, которого обнимаю с милою Дуняшею {Скажите Азбукину, которого обнимаю с милою Дуняшею...-- В. А. Азбукин (см. примечание к письму 20) и его дочь Дуняша (см. примечание к письму 61).}, что его ноты отданы Саше.

Жуковский
2 октября.

   Распечатываю письмо свое; я забыл сказать в нем о важном деле: прошу вас прислать известные 600 рублей к Маше; она должна здесь в Дерпте за меня расплатиться в начале будущего года.
   
   Перевод
   * набросок (франц.).
   ** этим все сказано (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 21--22 с об.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 93--94. Печатается по копии.
   

100. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Берлин, 1821, 14/26 февраля1

   1 Дата устанавливается на основании записи в дневнике 1821 года: "14 (26) понедельник. Письма к Малиновскому и Дуняше" (ПСС2. Т. 13. С. 157).
   
   Милый друг Дуняша! Как давно это милое имя не было мною написано на бумаге, то есть не было переписано из души на бумагу! Но ни рука не отвыкла его писать, ни душа -- его понимать и любить. Когда на сердце ясно, когда думаешь о добром или прекрасном, моя семья товарищей передо мною и ваше лицо ярко светится в этой милой семье. Может быть, я бы еще и долго не писал к вам: я собирался писать с дороги. Но теперь писать надобно, un intérêt de coeur fait taire ma paresse*. Вот в чем дело, душа моя! Я получил здесь в Берлине от Малиновского препоручение {Я получил здесь в Берлине от Малиновского препоручение...-- Алексей Федорович Малиновский (1762--1840), сенатор, историк и писатель, управляющий Московским архивом Министерства иностранных дел, в 1831 году был начальником Московского архива Коллегии иностранных дел, куда поступил на службу Петр Васильевич Киреевский.} отыскать воспитательницу для его дочери. Прилагаю в списке те условия, которые он от себя предлагает и которые могут послужить для вас масштабом. Я просил здесь M-lle Wildermeth** (воспитательницу Великой Княгини, прекрасную душой и характером, с которой я par parenthèse*** дружен) написать в Швейцарию. Вот ответ, который она получила из Rolle de M-me Trembley****; прилагаю его в оригинале. Описание M-me Danse***** меня пленило. Список с письма M-me Trembley посылаю на этой же почте к Малиновскому; но оригинал спешу отправить к вам. Характер этой женщины мне кажется всего приличнее для вас: Маше нужно наконец иметь воспитательницу, Дунюшке так же; M-me Danse может годиться для обеих. Это одно из трудных дел -- найти представителя матери для дочерей; я воображаю, что эта женщина, испытанная несчастием, исполненная талантов, будет способна иметь к вам ту дружбу, которой вы стоите; это будет для нее счастием, и воспитание ваших детей обратится для обеих вас в одно наслаждение. Принять в дом воспитательницу детей есть одно из важнейших происшествий жизни. Одно из двух: или примешь к себе наемницу, которая, с холодным сердцем, будет только лишнее лицо в семье, будет брать деньги и даст одно только сухое знание вещей, ненужных, если они не сольются посредством чистой, сердечной нравственности с жизнью и не обратятся в причину или замену счастия; -- или принять к себе друга, который принесет в дом новые понятия, новые чувства, оживит круг семьи своим нежным участием, будет всем делиться, из благодарности за дружбу даст благодетельное просвещение, и будучи образователем детей, будет в то же время и товарищем, часто благодетельным, для отца и матери. Все это пришло мне в мысль при чтении письма госпожи Trembley. Для вас, милая, мало иметь только воспитательницу для Маши, вам нужно иметь и друга в ней. Она была несчастна и мать: два сильных магнита для вашего сердца. Хотя я и желаю добра Малиновскому, но ваше счастие -- мое счастие; подумайте о моем предложении и решитесь немедленно: надеюсь, что Азбукин согласится поручить вам Дуняшу. Во всяком случае напишите в Берлин прямо к M-lle Wildermeth, которой я уже говорил об вас и которой можете сказать все, как думаете и чувствуете, ибо она вас поймет; в ее письмо вложите и письмо ко мне. И то и другое адресуйте в Петербург на имя Тургенева (в доме Министра Просвещения и Духовных дел). Я пробуду в Берлине до половины апреля нового стиля; ваше письмо еще может меня застать, но напишите подробно, особенно к М-lle Wildermeth. Её адрес на письме M-me Trembley. Простите, друг, обнимаю вас, мужа вашего, милых детей, Зонтагов и Азбукина с Дунькою. Скажите Монастыреву {Скажите Монастыреву...-- Монастырев -- помощник белевского почтмейстера Ф.А. Камкина; по словам Жуковского в письме к А. И. Тургеневу в августе 1815 года, "очень хороший человек, также мне коротко знакомый. Камкин его любил, и все, что сделано ему добра, было сделано им" (ПЖТ. С. 152).}, что его письмо я получил в Берлине и писал об нем в Петербург.
   
   Перевод
   * сердечный интерес заставляет замолчать мою лень (франц.).
   ** Мадемуазель Вильдермет (франц.).
   *** между прочим (франц.).
   **** из Роля от мадам Трембле (франц.).
   ***** Мадам Дане (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 23--24 с об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 30--31. Печатается по копии.
   

101. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Долбино. 8 марта 18211

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 14 / 26 февраля 1821 года.
   
   Милый брат, письмо ваше застало меня в самый день отъезда моего из Долбит; так что я едва нашла клочок бумаги, чтобы отвечать вам. Жуковский, мое сердце не отдельно от судьбы вашей, и потому верю, что и мое счастье вам дорого, что образование и характер детей моих так же занимает вас, как и вся моя участь. В другой раз уже, мой друг, принуждена я отказаться благодетельных ваших предложений: казна моя и обстоятельства не позволяют мне теперь ими воспользоваться, mais toute marque d'amitié qui me vient de vous, mon coeur jouit avec délices, et les garde quand même je n'en saurais profiter.-- En songeant à mes enfants, vous avez déjà tout fait pour moi.-- La description qu'on fait de Mlle Danse est très séduisante, mais n'oubliez pas, mon cher ami, que Marie n'est pas mon unique enfant, que quatre autres, exceptée elle, et bientôt cinq, demandent même sollicitudes. Prendre pour Marie seule, une gouvernante et encore avec une fille? Ce serait séparer son éducation d'avec celle de ses frères et soeurs, ce qui n'est pas une chose faisable. Marie a huit ans, et quand vous la verrez, j'espère que vous la trouverez bien élevée, et vous direz alors vous même que sa mère, n'a pas besoin d'être remplacée. Mon mari ne m'empêche pas de me consacrer entièrement à mes enfants, et en leur donnant toutes les heures de ma vie, toutes mes pensées, tous mes soins, j'espère cette négligence d'autrefois, à laquelle j'ai été entraînée par mon coeur et que vous me reprochiez quelquefois. Maintenant nous allons nous établir à Moscou, afin que les aînés puissent avoir de bons maîtres dans toutes les études: leur bonne volonté me répond de leurs succès. Mon mari a un ami, homme très éclairé {Mon maria un ami, homme très éclairé... [У моего мужа есть друг, человек очень просвещенный...]-- Речь идет о Г. С. Батенькове.}, très instruit, et bien sensible, qui me sera d'un grand secours auprès de ces chères petites, son amitié éprouvée est une base sur laquelle je puis bâtir avec assurance. Je vous communiquerai quand une fois nous serons sur place nos projets, et j'ose croire qu'ils auront votre sainte approbation. Pour ce qui est de la petite Asboukine, il ne faut pas se faire illusion là-dessus, mon cher ami, son père ne me la donnera jamais, plusieurs offres de ma part ont été reèus avec un tel dédain, et une froideur si mal veillante, qu'une autre à ma place, se serait contentée d'un premier pas. Il ne sait ni aimer, ni comprendre ceux qui aiment.-- Mon cher Joukofsky, quand verrez-vous mes enfants? -- Oh, quelle douce récompense pour mon coeur quand vous trouverez leurs esprits, leurs coeurs formés sur la modèle de tout ce qu'il y a de beau et de bon, leur âme digne de la vôtre, leurs connaissances étendues et approfondies. Ce sera un jour volé à l'éternité! Cher ami, dans quelques mois, j'aurai un troisième enfant qui vous sera inconnu! N'oubliez pas qu'il vous demande votre bénédiction pour arriver au monde avec tout ce qu'il y a de mieux.
   Il m'est impossible de continuer ma lettre, l'emballage, les adieux, et un Wirrwarr insupportable m'ôtent la plume. Arrivée à Moscou je vous écrirai grâce au bon Tourguenéf. Que tous les voeux d'un coeur tout à vous, vous accompagnent dans votre route!*
   (На л. 2 об. "Его высокоблагородию Василию Андреевичу Жуковскому. Покорно вас прошу доставить немедленно).
   
   Перевод
   * но при любых знаках дружбы, которые я получаю от вас, мое сердце бьется с наслаждением и хранит их, даже тогда, когда я не могу ими воспользоваться. Думая о моих детях, вы уже все сделали для меня. Описание M-le Danse очень соблазнительное, но не забывайте, мой дорогой друг, что Маша не единственный мой ребенок, что четверо других, кроме нее, и вскоре пятый потребуют тех забот и того же внимания. Нанять только для Маши гувернантку и еще с дочкой -- это было бы отделить ее воспитание от воспитания братьев и сестер, что совсем невозможно. Маше 8 лет, и когда вы ее увидите, я надеюсь, что вы найдете ее хорошо воспитанной, и вы тогда скажете сами, что нет необходимости заменять ее мать. Мой муж не мешает мне полностью посвящать себя детям, отдавать им большую часть времени моей жизни, все мои мысли, мои заботы; я надеюсь исправить эту бывшую оплошность, в которую увлекло меня мое сердце и в которой вы меня иногда упрекали. Сейчас мы собираемся переехать в Москву, чтобы старшие могли иметь хороших учителей по всем предметам. Их добрая воля отвечает за их успехи. У моего мужа есть друг, человек очень просвещенный, образованный и достаточно мягкосердечный, который будет мне большой помощью рядом с этими дорогими малышами, его проверенная дружба будет опорой, на которую и я могу с уверенностью опереться. Я вам сообщу, когда мы будем на месте, о наших планах, и я осмелюсь верить, что они получат ваше святое одобрение. Что касается маленькой Азбукиной, мне не надо обольщаться иллюзиями по этому поводу, мой дорогой друг. Отец никогда мне ее не отдаст, многочисленные предложения с моей стороны были встречены с такой ненавистью, холодностью, так недоброжелательно, что другая на моем месте ограничилась бы одним шагом. Он не умеет ни любить, ни понять того, кто любит.-- Мой дорогой Жуковский, когда вы увидите моих детей? -- О! Какая нежная награда для моего сердца, когда вы найдете их ум, их сердца, сформированные на основе всего, что есть совершенного и доброго, их души, достойные вашей души, их обширные и глубокие знания.-- Это будет днем, украденным у Вечности!
   Дорогой друг, через несколько месяцев у меня будет третий ребенок, который вам не будет знаком! Не забывайте, что он просит у вас вашего благословения, чтобы прийти в этот мир, со всем тем, что есть в нем лучшего.
   Невозможно продолжать письмо, окружение, прощание и эта невыносимая путаница, мешающая больше всего -- По прибытии в Москву я напишу вам благодаря доброму Тургеневу. Пусть все пожелания сердца, принадлежащие целиком вам, сопровождают вас в вашей жизни! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 1--2.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 81--83.
   Печатается по автографу.
   

102. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1822 г., июнь. СПб.1

   1 Датируется на основании сообщения Жуковского о возвращении из первого заграничного путешествия. "Дата этого письма устанавливается таким путем. Оно начато рукой А.А. Воейковой, которая списывает для Авдотьи Петровны письмо С. И. Тургенева к брату из Константинополя от 15 мая 1822 г. [Это письмо тогда ходило по рукам как образец самоотверженного понимания чести и долга. С. Тургенев и бар. Строганов, наш посол в Константинополе, ждали смерти из тюрьмы, так как тогда грозил разрыв сношений с Турцией; не смотря на это, Тургенев решительно воспротивился желанию брата хлопотать о его перемещении" (Примечания А.Е. Грузинского. УС. С. 33).
   
   Милая, вот и мой почерк! узнаете ли его? Можно ли! сколько времени к вам не писать! Саша права: можно и не писавши любить не меньше! Но это чувство портится досадою на себя за то, что не можешь одолеть лени, чтобы иметь самое чистое наслаждение. Нет! я не хочу читать похвального слова этой проклятой лени: она убивает и душу! И тем уже она никуда не годится, что почти всякое письмо из весьма немногих должно начинаться рассуждением об ней -- бросим ее! Со времени моего сюда возвращения я не написал вам ни строки, все откладывал, и наконец дошло до того, что уже и мое путешествие принадлежит к давнишним воспоминаниям, а вам я не сказал об нем ни слова. И сколько времени мы розно! Половина вашей семьи для меня незнакома, а одной уже и никогда не узнать мне! {...а одной уже и никогда не узнать мне -- Жуковский говорит об Елизавете (Лилии), дочери А. П. Елагиной, умершей во младенчестве.} -- В Москве, где почти все, что мы знали вместе, или исчезло, или переменилось. И все это не может нас заставить писать друг другу! Милая, прошу вас, напишите мне историю вашей жизни с той минуты, с которой я ничего не знаю об вас; наполним эту печальную пустоту: опишите мне свое теперешнее, своих детей, свой дом и своих московских знакомцев; все это должно быть у нас общее. Я же вам, вместо описания, посылаю пока то, что сделано было для вас во время путешествия, что давно хотел к вам прислать и все откладывал. Все эти цветки были сорваны в хорошую минуту настоящую, следственно, принадлежат и воспоминанию.-- Анете отдайте лавровую ветку, которую я сорвал для нее на Isola bella* под прекрасным небом Италии {Анете отдайте лавровую ветку, которую я сорвал для нее на Isola bella под прекрасным небом Италии -- Анета -- Анна Петровна, сестра Елагиной; Isola Bella -- остров на озере Lago Magiore на севере Италии.}. Описание же путешествия пришлю вам, если удастся его сделать; теперь кончу нужным: я не отвечал еще и Попову, думаю, что он на меня сердится; поделом, он даже мог вообразить, что я хочу удержать его людей за собою -- это с одной стороны и правда! я желаю купить их и дать им волю {Я не отвечал еще и Попову <...> я желаю купить их и дать им волю -- Иван Васильевич Попов (ум. 1830), купец, Московский книгопродавец, содержатель Университетской Типографии, автор стихов патриотического содержания. В "Краткой биографии бывшего Московского книгопродавца, содержателя Университетской Типографии купца Ивана Васильевича Попова", написанной А. П. Елагиной, он назван "двигателем и соревнователем просвещения (РНБ, ф. 286, оп. 2, No 274, л. 1--2 с оборотами). В доме Елагиной воспитывалась его дочь Елизавета Ивановна (ум. 1876). С Жуковским Попова связывало давнее участие его в судьбе поэта, позже -- денежные отношения, связанные с освобождением крепостных: Жуковский выкупил у Попова крепостных и отпустил их на свободу. "<...> Первое упоминание о покупке крепостных людей Попова. Об этом деле до сих пор известно было из писем или, вернее, одного письма Жуковского Попову, писавшегося с сентября до декабря 1822 г. и появившегося в Русск. Архиве 1865 г. и перепечатанного в 7-м изд. Соч. Жуковского (т. VI, с. 458--459). Известно, что Жуковский как-то разрешил московскому книгопродавцу Попову купить на его имя несколько крепостных. В 1822 году Попов захотел продать их и обратился по этому поводу к их формальному собственнику, но Жуковский решил купить их сам и отпустить на волю" (Примечания А. Е. Грузинского. УС. С. 33).}. Другим нечем мне поправить сделанной глупости! Прежде, может быть, я и согласился бы их продать, теперь же ни за что не соглашусь. Итак, милая, узнайте, какую цену он за них полагает. Заплатить же за них ему не могу иначе, как уступив часть из тех денег, которые вы мне должны -- в таком случае вам должно будет дать ему вексель, вычтя из моей суммы то, что будет следовать. Прошу вас все это с ним сладить, только постарайтесь, чтобы он взял недорого, поторгуйтесь хорошенько и как скоро кончите, то пускай он моим именем даст этим людям отпускную, или, если нельзя этого сделать в Москве без меня, то пускай пришлет сюда образец той бумаги, которую мне надобно написать и подписать: я все здесь исполню. Прошу вас поспешить исполнением этой просьбы; дело лежит у меня на душе и я виню себя очень, что давно его не кончил. Приложенное письмо отдайте Попову.-- С вами ли Анета наша? Будет ли она столько незлопамятна, чтобы написать ко мне? Зонтаг был в Петербурге, и я его не застал. Все, которые здесь его знают, поют ему похвалы и его любят. Боже мой! иногда берет такое желание вас увидеть! Может случиться, что зимою сяду в дилижанс и явлюсь к вам. Надобно увидеться непременно, прежде нежели старость так переменит наши лица, что при встрече надобно будет рекомендоваться. Это дает мне идею: у меня есть экземпляр моего портрета, посылаю его вам; скажите Анете, что и у нее будет такой же. Особо этот портрет не продается, он принадлежит к целому собранию литографических портретов, на которые надобно подписаться и которое стоит 300 рублей; но я могу иметь несколько экземпляров, за то, что сидел для живописца. Примите же мою рожу; как бы хотелось сказать это о самом себе. Вы, милая, одно из самых главных лиц в драме моей жизни, вы были на сцене, когда пьеса была интересна и вы же давали ей интерес: теперь и пьесы уже нет! осталась одна афишка, которая не нужна по выходе из театра. Простите. Заставьте ко мне написать детей, которых целую. Маша, думаю, уже велика! Может быть, так расцвела, что мне будет и опасно слишком на нее засматриваться, когда ее увижу. Опишите их -- и Ваню, и Петрушу, и моего незнакомого крестника, и других незнакомых.-- Мужа своего обнимите! Если Анета не станет ко мне писать, то напишите об ней вы! Если бы она знала, что такое моя лень, она бы не сердилась на меня, а жалела меня и старалась вылечить. Простите, друзья.
   В Москве ли Ал<ександр> Мих<айлович> Офросимов? {В Москве ли Ал<ександр> Мих<айлович> Офросимов? -- А. М. Офросимов, см. примечание к письму 81.} Уведомьте! Я бы написал к нему. Желаю знать, что слуху о моих деньгах, которые хотел мне заплатить М. М. Соковнин {Желаю знать, что слуху о моих деньгах, которые хотел мне заплатить М.М. Соковнин -- Михаил Михайлович Соковнин, см. примечание к письму 81.}.-- Скажите, каков Сергей Соковнин? {...каков Сергей Соковнин? -- Сергей Михайлович Соковнин (1785--1868), чиновник, однокашник Жуковского по Московскому Университетскому пансиону.}
   
   Перевод
   * Изола Белла (итал.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 25--26 с об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 31--33.
   Печатается по копии.
   

103. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

17 июля 18221

   1 Дата устанавливается на основании сообщения об ожидаемом "в конце августа" рождении ребенка: сын Николай Елагин родится 23 августа 1822 г.
   
   Жуковский! За что я вас так люблю? За что вы все такие мерзкие со мною? -- Неужели стоит знать и ведать, что имеешь над кем-нибудь неограниченную власть, чтобы употребить ее во зло? Такое чувство недостойно вашего сердца, оно ближе к Богу, а Он оттого так и добр с нами, что всемогущ. На два мои пренужные письма я не имею ответа {На два моих пренужные письма я не имею ответа...-- Письма, о которых пишет Авдотья Петровна, неизвестны.}, а когда дело идет о Ванюше, вы вообразить можете, что небрежение blesse douloureusement le coeur*. Это адресую я на имя Батенькова {Это адресую я на имя Батенькова...-- Гавриил Степанович Батеньков (1793--1863), подполковник корп. инж. путей сообщения, участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов, служил в Сибири (1816--1817 гг.) под начальством М. М. Сперанского, член Совета главного над военными поселениями начальника, масон, декабрист, приговорен на каторжную работу на 20 лет, друг А. А. Елагина и Авдотьи Петровны, главного адресата писем из Томска. Похоронен А. П. Елагиной в Петрищеве, рядом с могилой мужа.} и прошу его сказать что-нибудь в ответ на мою просьбу, он напишет ко мне тотчас, а вы, может, опять откладывать станете.-- Я недавно очень была больна, желчная горячка, и болезнь эта оставила мне такую тоску, что вам бы не худо слова два почаще посылать мне в отраду.-- Маша проехала мимо меня, и теперь без стыда пишет ко мне ангельское письмо из Муратова.-- Я до сих пор не умею укрепить сердца против вашей холодности, что дети мои, вам незнакомые, родятся уже с привязанностью к вам: Рафаэль целует ваш портрет и протягивает к нему ручонки, как скоро внесут его в горницу. Уверена, что и тот ребенок, который колышется под моим сердцем, родится уже напитан любовью, ко всем вам, которых я так бестолково страстно люблю. Я рожу в конце августа, смотрите же, брат, если что со мной сделается, чего не мудрено мне ожидать по слабости моего здоровья, то в первую минуту займитесь моим мужем, а постоянно и без небрежения детьми. Если вы это сделаете, то позволяю вам теперь писать ко мне. Милый Жуковский, если бы вы теперь меня увидели, знаю, что опять сделалась бы вам я дорога, je souffre de tous les côtés, et mes souffrances compensées dans le coeur, sont plus aisantes que celles d'un** мальчик в оспе.-- Но может быть и для меня успеет все пройти. Одно только мое вечное сидит в душе как лучшее благо, а вам-то до этого и дела нет.
   Сколько я ваших стихов не знаю! Даже Иоанны, которая меня так восхищала! {Даже Иоанны, которая меня так восхищала! -- Работа над переводом "Орлеанской девы" была завершена Жуковским 21 марта 1821 г.} -- Что же нас теперь разделять? Я вам сказала все, и прошедшее, и настоящее, и все, что с нашей разлуки наполняло душу. Думаю, что ничего нет такого, что бы вас опять ко мне не приблизило.
   Муж мой все еще в деревне, надеюсь, что возвратится прежде моих родин. Обнимите Сашу. Напишите мне хоть об ней: право, вы все со мной бесчеловечны.
   Попов просит решить судьбу его {Попов просит решить судьбу его...-- И. В. Попов, см. примечание к письму 102.}, ему необходимы деньги, и он хотел бы очень продать людей своих, за которых ему дают порядочную цену и которые также сами себя покупают.-- Пожалуйста, отвечайте лишь на это, прикажите, как вам угодно.-- Прощайте, друг! Если вы и писать не будете, то я еще так и напишу к вам {(на обороте: "Жуковскому. Прошу требовать ответа на прежние два письма, адресованные прямо на его Святое имя").}.
   
   Перевод
   * Горько ранит сердце (франц.).
   ** Я страдаю от всего, и мои сердечные страдания отступают перед теми, которые испытывает (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 23, л. 1--1 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 82--83.
   Печатается по автографу.
   

104. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

27-го июля. Царское Село. 1822 г.1

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о рождении (одиннадцать дней назад) Андрея Александровича Воейкова (1822--1866), сына А. А. и А. Ф. Воейковых.
   
   Милая Дуняша, благодарствуйте за прелестное письмецо, которое так полно выражения бесценной нашей дружбы; благодарствуйте за ваши упреки, которые, к несчастию, заслуживаю -- упреки за лень, разумеется, а не за перемену в моей к вам любви. Как может эта любовь перемениться, уменьшиться и прочее гадкое и невозможное? Вы мой милый представитель прекрасного лучшего времени жизни, товарищ поэзии и всего доброго.-- Можно ли с вами когда-нибудь расстаться. Но моя убийственная лень приучила мою душу к неподвижности. Это болезнь и тяжелая болезнь, от которой я сам более стражду, нежели все вы: имею то чувство, какое должен иметь виноватый. Впрочем теперь я менее виноват перед вами, нежели сколько вы думаете. Вы пишете о двух ваших письмах, адресованных прямо на мое имя, письмах, в которых вы говорите подробно о всем, что в последнее время с вами было (так думаю, прочитав ваше последнее письмо, полученное через Батенькова) -- но я не получал этих писем! Поищите их у себя! точно ли вы послали? А если послали, то когда и какой был адрес! (мой самый верный адрес: в Аничковом дворце, отдать Швейцару для доставления). Пожалуйста, поищите, верно они у вас в каком-нибудь ящике! Мне их жаль чрезвычайно. Вам однако не трудно будет и в другой раз написать написанное. Вы ничего не сказали мне о том, получили ли вы мое бессловесное письмо, писанное цветками? на него со временем будет комментарий. По крайней мере оно должно было засвидетельствовать вам, что в лучшие минуты путешествия моего вы были моим товарищем: теперь стараюсь возобновить его в воспоминании и, может быть, моя Муза пробудится. Вам давно она не откликалась. В конце нынешнего года, вероятно, будете вы иметь все, что она сделала в последнее время. "Иоанна" кончена в Берлине: перевод близкий и, надеюсь, что вы будете им радоваться, но для меня не будет радости читать его вам: вот одно из очарований, отнятых для меня у поэзии! Здесь подле меня одна Саша; в ее гармонической душе все отзывается для меня по-прежнему: но поэзия уже перестала быть отголоском жизни! Она теперь бывает по временам одним наслаждением. Весело творить, это наполняет душу и душа выражается в том, что она производит. Но это прекрасные минуты, разделенные пустыми промежутками. Прошедший год однако был богат разнообразными, живыми наслаждениями: и ежели бы я более писал к моим милым, то эти наслаждения были бы полные. Но я поделюсь с вами ими в воспоминании. Вы же, мой милый друг, напишите мне снова ваше потерянное письмо: познакомьте меня со всем вашим! Только не говорите: что же нас разделяет? Ничто! ничто разделять не может! Вы писали мне о Ваничке -- что, не знаю! Напишите опять. Скажу, что думаю, но знать прежде хочу ваши мысли -- а теперь только скажу о Попове. Посылаю отпускную людям его. Он просит за них 2400 рублей; но у меня денег нет. Можете ли вы мне помочь в этом случае и вот как? Я соглашаюсь дать ему 2000, остальные же 400 самим его людям будет за себя заплатить не трудно! Если он согласится, то дайте ему заемное письмо в 2000 р., а мне же пришлите в 4000. Я же вам буду должен 85 рублей лишних процентов, которые вы заплатите Попову (за пять остальных месяцев нынешнего года) при совершении заемного письма -- их вычтите при уплате мне моих на будущий год. Прошу вас меня уведомить об этом без промедления. Приложенное письмо доставьте Попову; а отпускную отдадите его людям тогда, как всё будет кончено.-- Вот вам слова два о Саше: теперь 11 день ее родин и все идет благополучно; вчера у нее были крестины и comme de raison* ее крестный отец с Е<катериной> Афанасьевной.--
   Простите, милый бесценный, всегдашний друг! Когда-то будет для меня счастие опять подышать весело в семье вашей. Перецелуйте за меня их всех.--
   Вам впрочем не надобно давать мне нового заемного письма на мои 4000, я выставлю на старом, что получил в уплату 2000 (срок его февраля (9) только уведомите, что вы сделали по моей просьбе).
   
   Перевод
   * как и следовало ожидать (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 32--33 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 80--82.
   Печатается по копии.
   

105. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

19-го сентября Ц. Село, 1822 г.1

   1 Дата устанавливается на основании продолжающегося разговора о Попове и его крестьянах, выкупаемых Жуковским.
   
   Вот вам, бесценная моя Дуняша, отпускная Попова людям, а при ней письмо, к вам написанное и залежавшееся у меня от разных препятствий, помешавших мне засвидетельствовать в суде бумагу, которую три раза переписывал, благодаря моему искусству все откладывать. Жду от вас письма. Мы же все здоровы. Завтра перебираюсь из Царского села в С.-Петербург. По приезде туда тотчас примусь за издание новое и полное своих сочинений; в их числе будет и Иоанна (которую NB запретили представлять в театре). Теперь же не писал ничего, хотя и есть, что писать, а подумайте, что делал! Гравировал. Зато вы скоро получите собрание моих рисунков, сделанных в Швейцарии и мною почти совсем выгравированных (au trait*). Их более семидесяти. Это будет для вас интересно. Теперь пока простите. Буду отвечать на ваше письмо, как скоро его получу. Но не медлите, душа. Дайте мне всю вашу историю. Собираюсь в конце месяца в Дерпт с Е<катериной> Афанасьевной. С Машей побеседую об вас. Видаете ли Тургенева? {Видаете ли Тургенева? -- Речь идет об Александре Михайловиче Тургеневе (1772--1803). Герой Отечественной войны 1812 г., военный деятель, один из просвещенных деятелей первой половины XIX века, директор Медицинского департамента Министерства внутренних дел, московский старожил и давний приятель Жуковского. "Ермолафушка" -- как называл Жуковский Тургенева -- был предметом его постоянных забот.} Целуйте мужа и детей. А я все-таки ваш всею душою.
   
   Перевод
   * контурный рисунок (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 82.
   Печатается по первой публикации.
   

106. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

СПб. 1822 г., октябрь1

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о Попове и ответного письма Авдотьи Петровны от 2 ноября 1822 года.
   
   Милая Дуняша, я жив, следовательно, люблю вас. Поручаю это сказать вам на словах подробнее счастливому Тургеневу {Поручаю это сказать вам на словах подробнее счастливому Тургеневу...-- Речь идет о Сергее Ивановиче Тургеневе (1792--1827), дипломате, младшем брате Андрея, Александра и Николая Тургеневых. Осенью 1822 г. С. И. Тургенев был в Москве.}, который вас увидит и будет долго вместе с вами. Я же решительно потерял способность писать письма и теперь принужден просить вас: из дружбы ко мне, из сожаления, из милости не сердиться на мое молчание, не приписывать его ничему невозможному, то есть перемене, холодности и прочее. Это будет жесточайшая несправедливость. Лень моя так сделалась всемогуща, что я даже не написал к вам ничего и после рождения вашего малютки. Но разве я ему не обрадовался и разве я не люблю вас как милую сестру, как самого нежного, верного друга, у которого в сердце всегда сохраняется место мое, разве воспоминание о всем хорошем в жизни не тесно соединено с вами. Милая моя душа, напишите ко мне опять то письмо, которое так досадным образом пропало: обещаю вам длинный ответ. Теперь хотел только сделать два слова с Тургеневым. Он должен непременно вам полюбиться. Это прекрасная, чистая, высокая душа. Вот вам еще доказательство моей убийственной лени. Я приготовил отпускную для людей Попова, и по сию пору не собрался ее засвидетельствовать; нынче хотел послать в суд, но праздник. И так надобно ждать почты. Непременно пришлю на следующей. Предуведомьте об этом Попова и чтобы он не досадовал на мою неточность. Обнимаю вас и всех ваших -- моих (знакомых и незнакомых). Ради Бога, не поддавайтесь искушению сердиться на меня за мою лень и не убавляйте ничего из моего бесценного сокровища, вашей ко мне дружбы. Знать, что она у меня есть, принадлежит к счастию жизни. Да напишите же ко мне.
   
   Автограф неизвестен
   Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 30--30 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 80.
   Вторая публикация: УС. С. 33--34.
   Печатается по копии.
   

107. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

После 6 октября 1822 года1

   1 Дата устанавливается на основании развиваемого не в первый раз осенью 1822 г. разговора о выкупе крестьян Попова; об этом же и в письме от 6 октября 1822 года.
   
   Наконец посылаю вам, милая моя душа Дуняша, бумагу для Попова. В третий раз ее пишу, заставил свидетельствовать и все по пустякам. В доказательство посылаю и черную. Эту черную написал в самый день отъезда из Сарского села, отложив по своему обыкновению до невозможного; послал свидетельствовать в суд, мне сказали, что надобно еще подавать какую-то бумагу, и должен был отложить до Петербурга; тут поездка в Дерпт, хлопоты перемещения на новую квартиру, уборка горниц и прочее -- словом, опять промедлил. Наконец вот она. Не объясняю вам того, что надобно вам со своей стороны сделать, а посылаю те письма, которые по случаю этой же бумаги были к вам приготовлены. В них найдете долг свой. Теперь просьба к любезному Алексею Андреевичу, которого вместо предисловия за меня обнимите. Я желаю дать такую же отпускную моему Белевскому Максиму и его детям {Я желаю дать такую же отпускную моему Белевскому Максиму и его детям -- Речь идет о желании Жуковского освободить о крепостной зависимости своего слугу Максима и его родственников.}. Прилагаю здесь записку о их семействе; но для этого надобно мне иметь купчую, данную мне на отца Максима тетушкою Авд<отьей> Афанасьевной. Эта купчая мною потеряна; а совершена она была в 1799 или в 1801 г. в Москве. Прошу любезного Алексея Андреевича взять на себя труд достать мне из Гражданской Палаты копию сей купчей за скрепою присутствующих, дабы я мог здесь написать отпускную; да нельзя ли уж и форму отпускной прислать, на всех вместе, дабы мне здесь никаких хлопот по этому не было: в противном случае опять отложу в длинный ящик, и мой несчастный Максим будет принужден влачить оковы эсклава {...мой несчастный Максим будет принужден влачить оковы эсклава -- Эсклав (франц. esclave), раб, крепостной.}. Похлопочите об этом, душа. А в заплату за этот труд посылаю вам экземпляр своего нового сочинения, не стихотворного и даже не литературного -- нет, виды Павловска, мною срисованные с натуры и мною же выгравированные à l'eau forte*. Этот талант дала мне Швейцария; в этом роде есть у меня около осьмидесяти видов швейцарских, которые так же выгравирую и издам вместе с описанием путешествия, если только опишу его {...около осмидесяти видов швейцарских, которые так же выгравирую и издам вместе с описанием путешествия, если только опишу его -- См. письмо В. А. Жуковского от 19 сентября 1822 г.}.-- Благодарю вас за ваше милое письмо, полное жизни и животворное; и как мне жаль потерянного. Как мне жаль, что я так ленив писать -- столько бы можно было говорить с вами и как было бы весело говорить. Но, к счастию, вы отделяете меня от моей лени и так же мне друг без малейшего изменения, как и я вам. Во мне точно ничто не переменилось; не прибавилось и не убавилось. Думаю, что и лень не новое; мы будучи вместе, ее не знали; теперь розно; я не пишу, а все тот же. Этого, кажется, не думает Анета, ибо она, которая так любит писать и так легко пишет, не дает мне о себе никакой весточки. Напишите, прошу вас, об ней, а я сберусь отправить к ней послание.-- Я был в Дерпте и рад тому, что был там; видел Машу, говорил с ней об ней и доволен ею: это поэзия. Мы говорили о нашей утопии {Мы говорили о нашей утопии -- О планах всем поселиться в родных местах, тем более, что И. Ф. Мойер собрался покупать деревню в соседстве с Елагиными.}. Она непременно должна згромоздиться; но когда? Будем ждать и надеяться перед затворенною дверью! Пока что пускай будет нашею радостию, что мы все сбережены друг для друга. Судьба прогремела мимо нас, поколотив нас мимоходом, но не разбив нашего лучшего, любви к добру, уважения к жизни и веры в прекрасное. Все остальное шелуха. А propos de** прекрасное. Я никогда не говорил вам о Великой Княгине: это прекрасное в живом образе передо мною. Мне верить ему легко, потому что я вижу его лицом к лицу. Милый хранитель поэзии! Письма мои, писанные из путешествия к ней, были писаны и к вам {Письма мои, писанные из путешествия к ней, были писаны и к вам...-- "Путешествие по Саксонской Швейцарии", "Отрывок из письма о Саксонии" и "Отрывки из письма о Швейцарии" в виде писем к вел. кн. Александре Федоровне были впервые опубликованы в "Полярной звезде на 1824 год", "Московском телеграфе" (1827. Ч. 13, No 1) и "Полярной звезде на 1825 год".}, следовательно, я рад, что у вас есть их список. Но именно потому, что она -- она, и полное создание нашей утопии должно быть отсрочено; я привязан к своему месту не одними узами выгод, о которых не так-то много забочусь, но узами лучшими -- чистого уважения, благодарности: всему этому итог -- поэзия, которая (несмотря на свет и всю его холодную грязь и его душную атмосферу, в которой я долго бродил в бездействии) все еще колышется и вспыхивает. Теперь мы вместе с Сашей; хотим кое-как строить спокойное, деятельное (если уже нельзя счастливого) chez soi***; хотим ставить фонарики, думая и о наших далеких фонарных мастерах, которые с нами заодно работают и зажигают свои свечки. Со временем будем и вместе.-- Прошу вас в заключение сказать мне свои планы для детей, к вашим прибавлю свой. Теперь простите. Уведомьте скорее о получении письма моего, о исполнении моей комиссии. Мужа вашего и детей обнимаю. Видел работу Петруши и радовался ею. Заставьте его и для меня что-нибудь нарисовать. За Батенькова не сердитесь; я прежде с ним не видался от разных отлучек, а теперь от разных хлопот. На сих днях у него буду. Он и сам невидимка. Приложенные письма отдайте по адресам. Об Анне Михайловне можете узнать от Антонского. Ваш во веки.

Жуковский.

   Я читал ваше последнее письмо, писанное к Маше. Милая, что значит история письма вашего, которое было ко мне отправлено и которого я не получил? На счет его говорите вы что-то для меня непонятное и грустное. Изъяснитесь, если возможно. Между тем слышал и другое, что меня порадовало: Алексей Андреевич сбирается в Петербург с Ваничкой? Для чего же с одним Ваничкой; для чего и не с Петрушей. Батеньков сказывал, что вы думаете его заставить несколько времени поучиться в Петербурге, а потом и за границу.-- Нет! в Дерпт! в Дерпт! Без всякого сомнения! там получит главное: любовь к занятию; там есть русские студенты! и что всего важнее, там будет надзор Маши и Мойера. А за границу прекрасное дело. Но об этом будем говорить с Алек<сеем> Андр<еевичем>. Но для чего же и Петруша не с ним? Напишите ко мне поподробнее. Пишете ли вы к Анете? Уведомьте меня об ней, прошу вас, и пришлите ее адрес.
   
   Перевод
   * офорт (франц.).
   ** кстати о (франц.).
   *** свой угол (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 27--29 с об., 30.
   Впервые опубликовано: УС. С. 34--36.
   Печатается по копии.
   

108. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Конец октября 18221

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о рождении сына Николая, (то есть письмо написано позже 23 августа 1822 года).
   
   Не дивитесь, бесценный мой Жуковский, что ваша Дуняша молчит не смотря на ваше милое воззвание: я отправилась было совсем туда, где ни слова не говорят, à moins qu'on ne veuille dire des choses de l'autre monde*.-- Лень ваша теперь меня сокрушать не будет: я видела ваши письма к Маше. Ежели вы лениться могли писать к ней, то и меня вы не разлюбили. А правду сказать, я часто сама себя терпеть не могу: беспрестанные болезни и заботы такое иногда наводят уныние, которое хуже всякой мерзкой лени.-- В одну из этих минут дружеское письмо ваше разогрело мою душу: она вся растаяла перед вами, и несколько лет одиночества исчезли: но судьба дала мне прекрасный урок. Письмо мое, говорите вы, пропало.-- Авось наша Муратовская утопия згромоздится не в одних мечтах, и тогда, когда ваше милое присутствие возвратит мне меня, опять мне будет дышать легко, и опять буду иметь возможность сталкивать с сердца то, что так тяжело на нем скопилось.-- Милый друг, прошедшее без будущего никуда не годится! Оно так же разочаровывает настоящее, как и все мечтательные надежды.-- Маша возвратила мне на минуту и то, и другое: но моя участь не дала мне и ее присутствием вполне насладиться. Пять дней сильных мук заменили и ей беспокойством радость свидания: зато Николашку приняла на свет, самая лучшая из всех sageneшников, которую Wehmutter** назвать ни один атеист не смеет: дружба. А за такой добрый prognostic*** в его жизни можно дать несколько лишнего страдания.-- Теперь опять вы трех детей моих не знаете! А бедная моя Лилия! Да и знакомые так уж переменились, что вы и тех можете не узнать. Ванюша большой уже человек.-- По милости вашего портрета вас узнает тотчас даже крестьянин ваш, а по моей душе, которая лучше вас ничем заняться не умеет, все их сердца называют вас в одно время ее отцом и матерью. Видели ли вы Петрушину работу у Маши? -- У меня были ваши письма из Дрездена и Штутгарта, и я много из них списала; надеюсь, что вы мне это позволите, и что уверены, что это для меня такая же святыня, как всё, что до вас касается и что непросвещенное око до них не коснется, а рука даже и просвещенная. Впрочем, если вам не понравится, что они у меня будут, то повелите: я уничтожу, хотя досадно будет. Кстати к досаде: знаете ли, что я сердита на вас за Батенькова. Он стоил того, чтобы вы отличили его от толпы.-- У нас вышло с ним недоразумение в ваших деньгах: вы ему о каких-то говорили, и я вздумала, что вы моих процентов не получали, и принялась его бранить, тем больше, что Маша говорила мне о том же: -- теперь скажите, милый, напрасно ему от меня досталось? -- А Попов на вас сердится не напрасно: развяжите меня с этим несносным педантом, я ему заплачу все, что вы велите, ежели велите.
   С Сергеем Тургеневым мы почти не видимся {С Сергеем Тургеневым мы почти не видимся -- Сергей Иванович Тургенев (1792--1827), дипломат, младший брат Андрея и Александра Тургеневых.}. Мне понравился он с первой минуты, как я его увидела: открытая его физиономия обещает великую, твердую душу, в которой весело бы читать. По мне довольно и того, что он всех вас любит и знает: для меня никогда не будет он посторонний.-- Но во мне что ему? Я умирала, потом бедный мой Рафаэль, потом -- -- Но что делать? Mon coeur est si fort accoutumé aux privations, qui je ne veux plus y penser****.
   Прощайте! Сохрани вас мне Бог!
   

Перевод

   * если только не хотят говорить о других (франц.).
   ** материнская боль (нем.).
   *** предсказание (франц.).
   **** Мое сердце так приучено к лишениям, что я не хочу об этом больше думать (франц.).
   
   Автограф: РГБ ф. 104, к. VII, No 23, л. 3--3 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 84--85.
   Печатается по автографу.
   

109. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Начало января 18231

   1 Дата устанавливается на основании упоминания баллады "Иванов вечер", "Шильонского узника" и "Орлеанской девы", оконченных в 1822 году.
   
   Надобно, чтобы душа моя была очень больна, милый брат, когда уж от вас письмо меня не вылечивает.-- По несчастию для меня не гипербола сказать, что болезни детей меня убивают: не могу ни думать, ни делать что-нибудь, мучась страданием этих бессловесных ангелочков. Рафаэль мой ужасно болен уже третий месяц: тает видимо и ежечасно. Ночь целую держу его на руках и слышу стон, а когда все встанут, то должно сколько силы et faire bonne mine*, и сжать сердце.-- У меня у самой лихорадка; но это не беда, и без внутреннего горя прошла бы скоро.-- Деньги, друг мой, пришлю вам скоро: две тысячи через две недели, а третью к марту надеюсь, впрочем на третью запаситесь где-нибудь обещанием, я не совсем в ней уверена.-- Попову деньги 2400 отдала, и люди его свободны.-- Говорят, что это с вашей стороны дурачество; дай Бог побольше таких дурачеств -- ваши эсклавы будут еще месяца два носить свои цепи, но этого не пугайтесь: скажу вам на ухо, что я хотела бы быть на их месте. Копию купчей за скрепою присутствующих взять нельзя: вы не расписались в купчей и потому закон запрещает выдать копию: но вот что муж мой сделает: в конце января он будет в Белёве, там напишет отпускную, пришлет вам подписать, а так как в Белёве вашу руку знают, и люди ваши написаны там в подушном окладе, то отпускную засвидетельствуют, и им объявят полную свободу, без всякого затруднения.
   Когда буду здорова, Жуковский, буду учиться так же гравировать à l'eau forte**, и пришлю вам все виды Мишенского и Долбина. Это будет также воспоминание. Муратова списывать не надобно, оно еще украшается надеждами, и Павловское дорого мне и потому, что я смотрю на него вашими глазами, и потому что там эта ангельская Великая Княгиня, которая сохраняет мне лучшее благо всей моей жизни: поэзию вашей души. Но, признаюсь, хотелось чего-нибудь от вас другого, кроме этих милых гравюр; стишков-с, то есть. Душа ссохлась, ничего целые веки вашего не читала, голодная смерть в жаркой степи. Я и Иоанны не знаю; кроме первого акту; велите хоть Вяземскому поделиться; неужели и печатать ее не позволяют? Тургенев обещал мне Иванов вечер {Тургенев обещал мне Иванов вечер...-- Баллада "Замок Смальгольм, или Иванов вечер", перевод из В. Скотта, написана в июле 1822 года и напечатана в 1824 году.}, но забыл и обещание, и меня, а он слишком мне понравился, чтобы напоминать об себе.-- Прощайте, друг. Рафаэль кричит. Сохрани вас Бог видеть подобные страдания милого ангела: мне хуже Шильонского узника {... мне хуже Шильонского узника -- Авдотья Петровна сравнивает себя с героем повести Жуковского "Шильонский узник" (1822).}.
   Ванюша хотел приехать в П<етербург>, чтобы взглянуть на вас и на П<етер> бург, на неделю только, я в службу его не записываю еще, а хотелось, чтобы вы его увидели, а он вас: il en aurait pour longtemps***, но теперь финансы не позволят этой прогулки.
   
   Перевод
   * делать хорошее лицо (франц.).
   ** офорт (франц.).
   *** ему этого хватит надолго (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 1--1 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 86.
   Печатается по автографу.
   

110. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

СПб. 8-го января 1823 г.

   Милая Дуняша, что же нет от вас ни строчки ответа? Получили ли вы мое письмо, рисунки, отпускную и прочие редкости? Что вы скажете? что поет Попов? Тебе Бога хвалим или вскую мя оставил? {Тебе Бога хвалим или вскую мя оставил? -- "Тебе Бога хвалим" -- древний церковный гимн (перевод с лат), авторство которого приписывается св. Амвросию. В православной церкви исполняется в конце благодарственного молебна. Исполняется также в составе чина коронования русских самодержцев. На этот текст писали хоровые произведения многие крупные композиторы. Слова Иисуса, который будучи распят на кресте и испытывая невыносимые страдания, воскликнул, обращаясь к Отцу своему: "Боже мой, Боже мой, векую мя еси оставил?" (Мф. 27.46).} Но дело не о Попове, а обо мне; пишу к вам единственно для того, чтобы просить вас: не можете ли вы отдать мне те деньги, которые у вас останутся по вычете того, что вы должны будете Попову, то есть 3600, из которых надобно будет еще вычесть 450, ибо я столько вам должен, как то записано у меня в книге. Мне деньги крайне нужны. Боюсь, чтобы мое требование не затруднило вас, не заставило хлопотать. Если вам невозможно (физически или морально) заплатить мне, то прошу вас отвечайте немедленно, дабы я мог также немедленно взять свои меры. Мне необходимы нужны будут 3000 в начале марта. Итак прошу вас мне отвечать, милая, и поскорее, поскорее. Дело состоит в том, что я принимаюсь за новое издание своих творений. Деньги дает мне взаймы Вел<икая> Княгиня; но из этой суммы должен взять несколько для уплаты долга и в марте надобно непременно будет уплатить 3000. Если не внесу в данную мне сумму взятых из нее денег, то издание остановится. Если же оно будет таковым, каким я предполагаю его сделать, то я заплачу и долг свой и еще через несколько лет, то есть по распродаже всего издания, может у меня остаться в кармане более 20000. Видите сами, что время поэзии начинает сменяться временем расчетов. Простите, жду вашего ответа. И еще жду, что вы напишете мне подробно о том, что вы намерены сделать с Ванюшей и Петрушей. До прочих еще далека песня. Приложенное письмо отдайте Василию Николаевичу Юшкову {Приложенное письмо отдайте Василию Николаевичу Юшкову -- В. H. Юшков -- дядя А. П. Елагиной.}. А супруга своего за меня обнимите.

Ваш Жуковский

   8 января 1823
   
   Автограф неизвестен. Копия: ПД, ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 9--9 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 82--83.
   Печатается по копии.
   

111. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

После 8 января 1823 года СПб1

   1 Дата устанавливается на основании письма А. П. Елагиной от начала января 1822 года, по поводу которого Жуковский благодарит ее за исполненные поручения ("Попову деньги 2400 отдала<...>") и просит о новых услугах. Авдотья Петровна впервые сообщает ему, что его эсклавы (он повторил ее выражение) свободны; упоминание о письме и свертке для Дмитриева позволяет точно указать и день письма, С7, т. IV, 430).
   
   Милая Дуняша, благодарю вас за ваше милое письмо, на которое по обыкновению я не отвечал и отвечаю поздно. Благодарствуйте за исполнение одних поручений и за намерение исполнить другие. Очень рад, что мои эсклавы получили волю; хочу поскорее дать ее и другим. Это поручил я Василью Татаринову, который вручит вам это письмо и который взялся написать в Белеве по форме отпускную, которую здесь напишу и пришлю к вам или к Алексею Сергеевичу. Вас же прошу (если это вас не стеснит) похлопотать о скором доставлении мне обещанных двух тысяч; третью можете и в половине нынешнего года мне доставить; но две нужны, ибо хочется заплатить некоторый долг в срок. Жаль мне, что должен у вас требовать, боюсь, чтобы это не было для вас заботою -- но, право, необходимость.
   Печатание Иоанны началось, и вы получите ее тотчас по окончанию. Цензура поступила с нею великодушно quant à l'impression и неумолимо quant à la représentation*. Все к лучшему: здешние актеры уходили бы ее не хуже цензуры.
   Напишите мне, мой милый друг, о том, что у вас делается? Что ваш Рафаэль, мой милый Незнакомец? {Что ваш Рафаэль, мой милый Незнакомец? -- Сын А. П. и А. А. Елагиных.} Боже мой! сколько около вас моих незнакомцев! Когда-то мы увидимся! Даже и те, которых знаю, при свидании со мною будут для меня, как новые. Как много на земле лишнего! Отдаление, густой воздух, который мешает глазам видеть в даль, бумаги, чернила, которые нужны для переписки, могилы, которые надолго прячут то, что мило, лень, которая стоит могилы -- и все это шелуха, которая когда-нибудь осыпется.-- Оставим все это; писать некогда. Посылаю вам еще 6 гравюр Гатчины {Посылаю вам еще 6 гравюр Гатчины...-- См. письма В. А. Жуковского от 14 сентября и 6 октября 1822 г.} и несколько гравюр моих же из моего путешествия: хочется сделать ему описание и с рисунками. Но все, которые теперь посылаю, будут переделаны. Это только для вас. Обнимите мужа и детей.
   Прошу вас вложенное письмо и сверток немедленно доставить Дмитриеву {... письмо и сверток немедленно доставить Дмитриеву...-- Иван Иванович Дмитриев, см. примечание к письму 50.}, только повернее. Узнать о его квартире можете в Почтамте -- и письмо к Антонскому переправите так же.
   Сейчас сидит у меня Тургенев, огорченный вашим письмом к Марье Андреевне и велит вам сказать, что он потому только написал мнимо холодное письмо к Филарету Калужскому, что не знал, что дело идет об вас (femme aux étoiles" как он врет) ныне же пишет уже вторично по просьбе его Тургенева (comme à une étoile***) Филарет Московский {Филарет Московский...-- Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов, (1782--1867), архимандрит, Московский первосвятитель. Письмо к Филарету касалось одного сельского священника, о котором хлопотала Елагина.} к Филарету Калужскому и, вероятно, письмо это подействует, ибо Филарет пишет так жарко, что бумага трещит.
   
   Перевод
   * Что касается печатания и неумолимо относительно представления на сцене (франц.).
   ** звездная женщина (франц.).
   *** как к звезде (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: ПД ф. 265, оп. 2, No 1040, л. 11--12 с об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 83.
   Вторая публикация: УС. С. 37.
   Печатается по копии.
   

112. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт. Март 18231

   1 Дата определяется трагическим событием -- смертью М. А. Мойер. "Записка эта, писанная под свежим впечатлением смерти Марии Андреевны, писана на другой же день после приезда Жуковского в Дерпт, след. 22--23 числа. (Известие о кончине было получено в Петербурге 19-го, Жуковский сейчас же выехал). На случайно попавшемся маленьком обрывке сперва написала А. А. Воейкова (Авдотья Петровна в это время сидела над умирающим маленьким Рафаэлем): "Mon ange! Au nom du Ciel donne nous de tes nouvelles! Fais écrire par mon cher Ваничка, s'il est avec toi. Dieu soutienne notre malheureuse mère. Joukowsky est avec nous depuis hier matin [Мой ангел! Именем неба сообщи о себе! Напиши о моем дорогом Ваничке, с тобой ли он. Да поддержит Господь нашу несчастную мать. Жуковский с нами со вчерашнего утра (франц.)]. Ах, Дуняша! Все кончено! Все прекрасное в жизни вон! Будущее так ужасно! Боже мой, сжалься! -- Катичка здорова, Мойер тоже. Для меня все, все кончено, что я могла называть счастием и спокойствием. Не знаю, что еще со мною будет! Напишите Бога ради о себе" (Примечания А.Е. Грузинского. УС. С. 38).
   
   Милый ангел Дуняша, не могу подумать, что будет с вами: душа рвется и ноет! Нет и не может быть помощи -- что ни думай, что ни проси -- все надобно кончить одной фразою: ее нет и навсегда нет! Я был за две недели перед этим и теперь опять здесь -- как будто вышел за дверь и вдруг ее нет! Они видели ее умирающей, видели в гробе -- для них была смерть. А я был с ними так недавно, простился с спокойной, веселою надеждою, теперь опять с ними -- а ее навсегда нет. Для чего вы не с нами? -- не для утешения, нет! но для того, чтобы плакать, плакать и более ничего. Поберегите себя, милый друг, и вам она завещала дочь свою, и мать, и сестру. Наша же колония не в здешнем свете {Наша же колония не в здешнем свете -- Речь идет об утопии, о которой они мечтали: жить всем вместе в деревне вблизи Долбина и Муратова.}.
   
   Автограф неизвестен.
   Первая публикация: УС. С. 38.
   Печатается по первой публикации.
   

113. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Марта 28-го 1823 г.

   Кому могу уступить святое право, милый друг, милая сестра, я теперь вдвое против прежнего говорить с вами о последних минутах нашего земного Ангела, теперь небесного, вечно без изменения нашего. С тех пор, как я здесь, вы почти беспрестанно в моей памяти. С ее святым переселением в неизменяемость прошедшее как будто ожило и пристало к сердцу с новою силою. Она с нами на все то время, пока здесь еще пробудем. Не вижу глазами ее, но знаю, что она с нами и более наша, наша спокойная, радостная, товарищ души, прекрасный, удаленный от всякого страдания. Дуняша, друг, дайте мне руку во имя Маши, которая для нас все существует; не будем говорить: ее нет! C'est blasphème!* Слезы льются, когда мы вместе и не видим ее между нами, но эти слезы по себе. Прошу вас ее именем помнить об нас. Это должность, это завещание! Вы были ее лучший друг -- пусть смерть будет для нас таинством, где два будут во имя мое, с ними буду и я. Вот все! Исполним это. Подумайте, что это говорю вам я, и дайте мне руку с прежнею любовью. Я теперь с нею. Эти дни кажутся веком. 10 числа я с ними простился, без всякого предчувствия, с какою-то непонятною беспечностию. Я привез к ним Сашу и пробыл с ними две недели; неделю лишнюю против данного мне срока; должно было уехать; но Боже мой! мог бы остаться еще десять дней -- эти дни были последние здешние дни для Маши! Боюсь останавливаться на этой мысли; бывают предчувствия, чтобы мутить душу; для чего же здесь не было никакого милосердного предчувствия? Было поздно, когда я выехал из Дерпта, долго ждал лошадей; всех клонил сон; я сказал им, чтобы разошлись, что я засну сам. Маша пошла наверх с мужем. Сашу я проводил до ее дома; услышал еще голос, когда готов был опять войти в двери, услышал в темноте: прости! Возвратясь, проводил Машу до ее горницы; она взяла с меня слово разбудить их в минуту отъезда, и я заснул. Через полчаса все готово к отъезду; встаю, подхожу к лестнице, думаю, идти ли, хотел даже не идти, но пошел -- она спала; но мой приход ее разбудил -- хотела встать, но я ее удержал. Мы простились, она просила, чтобы я ее перекрестил, и спрятала лицо под подушку -- и это было последнее на этом свете. И через десять дней, я опять на той же дороге, на которой мы вместе с Сашей ехали на свидание радостное и с чем же я ехал! Ее могила, наш алтарь веры, недалеко от дороги и ее первую посетил я.
   Я смотрел на небо другими глазами; это было милое, утешительное, Машино небо. Ее могила для нас будет местом молитвы. Горе об ней там, где мы; но на этом месте одна только мысль о ее чистой, ангельской жизни, о том, что она была для нас живая, и о том, что она ныне есть для нас небо. Последние дни ее были веселы и счастливы. Но не пережить родин своих было ей назначено и ничто не должно было ее спасти. Положение младенца было таково, что она не могла родить счастливо; но она не страдала, и муки родин не сильные и не продолжительные. В субботу 17-го марта она почувствовала приближение родительной минуты; поутру были легкие муки -- к обеду же успокоилось -- она провела все после обеда с Сашею, была весела необыкновенно; к вечеру сделались муки чаще, но и прежде и после их была потеря крови и в ней-то причина смерти. Ребенок родился мертвый -- мальчик. В минуту родин она потеряла память -- пришла через несколько времени в себя; но силы истощились и через полчаса все кончилось! Они все сидели подле нее; смотрели на ангельское, спящее, помолодевшее лицо, и никто не смел четыре часа признаться, что она скончалась. Боже мой! а меня не было! В эти минуты была вся жизнь, а я должен был их не иметь! я должен был не видеть ее лица, ясного, милого, веселого, уверяющего в бессмертии, ободряющего на всю жизнь. Саша говорит, что она не могла на нее наглядеться.
   Она казалась точно такою, какова была 17-ти лет. В голубом платье, подле нее младенец, миловидный, точно заснувший. Горе это для всех; здесь все ее потеряли. Знакомый и незнакомый приносил цветы, чтобы украсить стол, на котором лежали наши два ангела, и живший, и неживший! Она казалась спящею на цветах. Все проводили ее, не было никого, кто бы об ней не вздохнул. Ангел моя, Дуняша, подумайте, что обо всем этом пишу к вам я и поберегите свою жизнь. Друг милый, примем вместе Машину смерть как уверение Божие, что жизнь святыня. Уверяю вас, что это теперь для меня понятно -- мысль о товариществе с существом небесным не есть теперь для меня одно действие воображения, нет! Это <нрзб.> я как будто вижу глазами этого товарища, я уверен, что мысль эта будет час от часу живее, яснее и одобрительнее! Самое прошедшее сделалось моим; промежуток последних лет как будто бы не существует, а прежнее яснее, ближе. Время ничего не сделает... Разве только одно: наш милый товарищ будет час от часу ощутительнее своим присутствием; я в этом уверен. Мысль об ней полная одобрения до будущего, полная благодарности за прошедшее -- словом религия! Саша, вы и я будем жить друг для друга во имя Маши, которая говорит нам: незрима я, но в мире мы одном.
   Я не сказал почти ничего о Саше; Бог дал ей сил и ее здоровье не потерпело. Можно сказать, что у нее на руках ее спаситель: она кормит своего малютку. Пока он пьет ее молоко, до тех пор чувство горя сливается с сладостию материнского чувства. Она знает, что он тут: милый, живой, веселый и спокойный ребенок.
   Маменьке помогают слезы; не бойтесь за нее. Другой спаситель -- Машина дочь, наше общее наследство. Она не имеет никакого понятия ни о чем -- весела, бегает, смеется, -- но слезы, которые она видит, ей как будто сказали тайну; точно так она привязалась вдруг без всякой поспешности к Саше, как к Маше. О матери не говорит ни слова, но ласкается с необыкновенной нежностью к Саше, по получасу лежит у нее на руках, целует ее, что-то есть грустное в этих поцелуях. Милая, Машина дочь теперь и ваша. И для нее вам должно беречь себя. Матери не увидит она, но от кого, как ни от нас, дойдет до нее предание об этом Ангеле.
   
   Перевод
   * Это святотатство! (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 83--86.
   Печатается по первой публикации.
   

114. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт, после 27 апреля 18231

   1 Дата устанавливается на основании указанного в письме времени посещения могилы М. А. Протасовой "в пятницу на Святой неделе" 1823 года, то есть на пятый день после Пасхи, которая в этом году приходилась на 22 апреля.
   
   Милый ангел мой Дуняша! С каким стенанием сердца читал я записочку вашу к Е<катерине> А<фанасьевне>. В ней стоит: что моя Маша? Боже мой! Каким языком отвечать на этот вопрос? Одним языком верующего сердца: Маша более, нежели когда-нибудь, наш Ангел, наш спутник, наш хранитель! В Пятницу, на Святой неделе мы все были на ее могиле; там слышал я под чистым небом, смотря, как все плакали, стоя на коленях, и мать, и муж, и дети; Христос воскресе! И сущим в гробах живот даровал {Христос воскресе! И сущим в гробах живот даровал -- Цитата из Пасхального тропаря.}. Это была возвышенная минута жизни. Теперь знаю, что такое смерть; но бессмертие стало понятнее -- Жизнь не для счастия: в этой мысли заключено великое утешение. Жизнь для души -- следственно, Маша не потеряна. Кто возьмет ее у души? Ее здешнюю можно было видеть глазами, можно было слышать, в ее присутствии было счастие. Но ее тамошнюю можно видеть только душою ее достойною: в этом не разлучимом, это чувство согревает мою душу. Знаю, что не стою ее; но остаток жизни этому чувству. Она оставила ко мне письмо, написанное не в минуту предчувствия, но она хотела, чтобы я не одним воображением слышал ее наставительный голос из гроба. Этот голос и для вас: послушаем его вместе. Вы для меня точно теперь неразлучны с нею; думаю об вас с двойною нежностию, с благодарностью за прошедшее и с надеждою, что вы будете ободрительным товарищем на остатке жизни. Душа моя, берегите свою жизнь, чтобы исполнить Машино завещание. Все, что нашлось вашего между оставшимися, взял я себе и все будет храниться вместе с ее (вещами): вы, верно, сами бы мне это отдали. Нашел я ваш портрет, рисованный ею. Какое бесценное наследство и какое святое завещание! {В конце письма сделана приписка рукою Александры Андреевны Воейковой:
   "Мой ангел! Не могу нонче писать к тебе, потому что не смею тою же рукою сама к тебе писать, которою переписала Машино письмо. Береги свою жизнь! Хотя немного времени поживи, чтобы о ней достойно плакать! И в этом есть что-то похожее на наслаждение! Это одно прекрасное, что нам в жизни осталось без счастия, без Маши! Друг мой! Найдет ли тебя это письмо с нами? Не с Машей ли и ты? Боже мой! Дай хоть раз Дуняшу увидать! Прощай!".}
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 31--31 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 86--87.
   Печатается по копии.
   

115. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

26 апреля 18231

   1 Дата устанавливается на основании содержания: речь идет о смерти Марии Андреевны Протасовой-Мойер.
   
   Друг мой Жуковский, не беспокойтесь обо мне, я здорова: тело перенесет все. В вашей душе, которая у меня на сердце, чувствую, что есть и моей душе опора в будущем, а теперь пользовать его еще не могу. Жизнь не может казаться мне еще святыней. Машина могила, вот одно что в ней представляется. И это слово слышать от вас! -- Что с вами? Где вы теперь? Мне даже и вас видеть не хочется. С нею всё.-- Поверите ли, что около месяца, я ее и день и ночь вижу перед собою? -- Последнее утро, которое мы вместе провели, мы говорили о той жизни, которая теперь её и к которой она так меня тянет, и говорили с радостью и желанием. Для чего вы там не остались эти 10 дней? Для чего я не могу взглянуть на вас? Что вы теперь? вашей твердости не верю, не могу верить, не себя какую-нибудь сладить. Не тужите обо мне, я всех к ней ближе. Буду писать вам после, авось душа соберется.
   Саша, прости мне, Ангел.
   Обнимаю и благословляю твоего Андрюшу, который сохранил тебя нам {Обнимаю и благословляю твоего Андрюшу, который сохранил тебя нам -- Андрей Александрович Воейков (1822--1866), сын А. А. и А.Ф. Воейковых.}. Укрепи свое сердце для Жуков<ского>; для всех семей наших <нрзб.>, как могу я не иметь нужду в твоей любви, когда Маша во мне? -- Мне часто кажется, будто я ношу в сердце ее надгробный камень: дышать тяжело. Бедная Катька! {Бедная Катька! -- Екатерина Ивановна Мойер (в замужестве Елагина, 1820--1890), дочь М. А. Мойер-Протасовой и И. Ф. Мойера.} Как ты от нее уедешь?
   
   Автограф: ПД, ед. хр. 27805, л. 4--4 об.
   Печатается по автографу.
   

116. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дерпт, 1823 г. Весна1

   1 Датируется как ответ на письмо Елагиной от 26 апреля 1823 года.
   
   Милая Дуняша, через час еду из Дерпта. Ужасно тяжело покидать их, но около них дети. А Саша во весь этот год не расстанется с Маменькою. Третьего дня я получил ваше письмо; камень упал с души! Вы живы, милый друг. Прошу вас, пишите ко мне, если можно, чаще. Адресуйте ваши письма прямо на имя Почт-Директора Е. Пр. Константина Яковлевича Булгакова {Адресуйте ваши письма прямо на имя Почт-Директора Е. Пр. Константина Яковлевича Булгакова -- Константин Яковлевич Булгаков (1782--1835), дипломат, в 1816--1819 годах -- почт-директор в Москве, ас 1819 года до конца жизни -- в Петербурге.}. Так будут письма доходить вернее и скорее. Вы теперь читали Машино письмо ко мне. Бог его сохранил. Оно писано еще прежде первых ее родин. Тогда она писала ко всем, но все прочие письма уничтожила. Это одно сохранилось: и это ее голос, уверяющий нас, что она жива и жива для нас; неизменно великое утешение в этом письме. Оно дает великую цену жизни. Разве не можно будущего заменить прошедшим? -- Я много буду писать вам из Петербурга. Теперь простите, милый друг. Мы с Сашей вместе уложили для вас любимый Машин ларчик. Все, что там найдете, оставлено на тех местах, на которых осталось после нее. Посылаю еще вам драгоценность: ее письмо к вам. Последние три дня мы все провели на ее могиле, садили деревья. У вас, у меня, у Саши одно дерево. Вот план. Из Петербурга пришлю рисунок. Первый весенний вечер нынешнего года, прекрасный, тихий, провел я на ее гробе: солнце светило на него так спокойно. В поле играл рог. Была тишина удивительная; и вид этого гроба не возбуждал никакой мрачной мысли: поэзия жизни была она! Но после письма ее чувствую, что она же будет снова поэзиею жизни, но поэзиею другого рода! {Далее следует приписка, сделанная рукою Екатерины Афанасьевны Протасовой:
   "Благодарю Бога, что знаю тебя еще живую, мой друг Дуняша. А ты обо мне пожалей. Моя душа, пиши ко мне чаще, милая моя".}
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 32--32 об.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 87--88.
   Печатается по копии.
   

117. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

3 мая 18231

   1 Дата устанавливается на том основании, что в письме говорится о переживаниях, связанных со смертью Маши Протасовой.
   
   Милый Жуковский, мысль об вас сделалась мне дороже всего на свете: в вас больше всех моя Маша.-- Где вы? Что вы? Напишите мне об себе, Бога ради; кажется, мне для дыхания необходимо знать об вас. Теперь я здорова, и ежели бы пустили меня, приехала бы взглянуть на вас. Нет, милый друг, жизнь никогда мне не будет святыней. Жить можно, но все равно и не жить, и еще гораздо лучше, с этим чувством будешь исполнять долг и переносить, что дано будет, без всякого отголоска в сердце. Она сама давно уже жила не для счастья, спокойствие ваше и милых ей, и строгое, прекрасное для нас свидетелей, исполнение всех обязанностей, вот в чем вся ее жизнь состояла. Малым дано было понять всю ее высокость: она сама не давала никому и заметить. Я знала ее, и от меня она не таилась, потому что вся жизнь души моей была в ней.-- Ах, Жуковский! все ее потеряли, а я с нею все. Ваша милая душа достойна того раю, где она теперь; найти высокое чувство освещения всех действий, даже и в потере ее, можно только Вам. Бог вас не смел разлучить и смертью. Я не имею возможности укрепить дух свой: стыжусь своей слабости и не могу ни на что опереться.-- Напишите мне несколько слов. К вам пишу в Петерб<ург>, а к Тетушке в Дерпт, но мне надобно узнать об вас. Деньги давно отдала Авд<отье> Ст<епановне>, и она теперь счастлива. Мне что-то еще надобно писать к вам о деньгах, но мужа нет, не помню.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 3.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 87.
   Печатается по автографу.
   

118. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

19 мая 1823. СПб.1

   1 Датируется как ответ на письмо Елагиной от 3 мая 1823 года.
   
   Мой добрый ангел Дуняша, отвечаю несколько строк на ваше письмо, полученное мною в Петербурге. Скажу вам то же, что вы говорите мне: мысль об вас сделалась мне дороже всего на свете; в вас более всех моя Маша. Говорю это из глубины сердца; вы мне сделались необходимы. Не утешения от вас требую и надеюсь, в этом слове что-то мелкое и даже непонятное, но помощи, чтобы быть достойным прошедшего и святого воспоминания. Машина потеря есть для меня и для вас религия; и вот почему называю жизнь святынею. Одною только жизнию можно к ней приближаться -- говорю о себе, а не о вас. Вы к ней ближе, но вы должны быть мне товарищем. Не покидайте меня. Все высокое сделалось для меня теперь верою; все стало понятнее -- но это высокое надобно приобрести; иначе Маша навсегда потеряна. Буду об этом писать много. Теперь спешу, ибо у меня пропасть хлопот. Переезжаем в Павловск. Я говорил с Батенъковым, и он напишет к вам о том, что мы с ним говорили: люблю его от души за его любовь к вам. Мы совершенно с ним согласны в образе мыслей. О том же, о чем он к вам пишет, буду писать и я; но не теперь; а на свободе. Друг бесценный! Жизнь точно святыня: Маша сама в этом теперь меня уверила. Счастие не нужно, чтобы этому верить. На будущее можно глядеть спокойно, ибо оно уже не отымет счастия. Обратимся к прошедшему. Простите, милый, вечный друг.
   Василий Жуковский.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: PC, 1883, No 10. С. 88.
   Печатается по первой публикации.
   

119. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

11 июня 1823

   Друг милый Жуковский, несравненное сокровище души моей, не говорите, что я нужна вам: мне за себя будет страшно.-- Вы одни оживляете мою душу, ежели бы вы не прислали мне Машиного письма, которое воскресило меня, уныние задавило бы совсем.-- Мне самой необходимо писать к вам часто, единственный способ собирать силы, но сегодня только одно словечко. Мойер здесь: мы много с ним говорили, и все расскажу вам в четверг: теперь мне очень нездоровится.-- Ах, Жуковский, моя жизнь вся ей принадлежит, но я не умею так, как ее могилу, украсить цветами и деревьями, в ней только пустота и гнилость смерти.-- Будущее письмо мое не сообщайте никому: мои обстоятельства вам должны быть известны.
   Пришлите отпускную вашим людям в Белев на имя мужа: он едет туда. Подпишите ее и все тут.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 5.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 88.
   Печатается по автографу.
   

120. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

17 июня. Павловск. 18231

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 11 июня 1823 года.
   
   Милый друг Дуняша, сейчас получил вашу бесценную записку и спешу сказать несколько слов. Жду вашего письма обещанного. Скажите, ради Бога, все, что у вас в голове и на сердце. Я не написал к вам еще того, что хотел прибавить к письму Батенькова; ждал от вас отзыва. Получив ваше письмо, буду отвечать подробно. Теперь некогда писать: одно только слово. Ваш навсегда.

Ж.
17 июня. Павловск.

   Отпускную пришлю на ваше имя, а вы перешлете ее своему мужу.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2; No 442, л. 33.
   Впервые опубликовано: УС. С. 38.
   Печатается по копии.
   

121. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

2 июля 18231

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о тяжелой болезни сына А. П. Елагиной Рафаэля.
   
   Любовь души моей, бесценный мой Жуковский! Взгляните, какой злой демон меня и мои письма преследует! -- Не знаю, сколько моих писем пропало к вам, а, вероятно, ни одного длинного вы не получали: у нас человек нашел за нужное все немножко увесистые письма уничтожать и брать себе их цену: мы этого никогда бы не узнали, если бы не потеряны были таким же образом бумаги, важные для Батенькова, которые заставили справляться в Почтамт. Милый друг, и вы, верно, моих двух последних не получали: теперь пишу к вам два слова: мой бедный умирающий Рафаэль не сходит с рук моих, страдания его не дают мне минуты отдыху.-- Не ленитесь теперь почаще говорить мне хоть только, что вы здоровы, одно слово от вас освежает душу, как Машин рай. Ежели я переживу мои родины, то вас увижу, моё сокровище: вы приедете дня на три в Дерпт, туда мне необходимо надобно будет съездить -- для чего, сама не знаю. Когда теперь открывши ее ларчик, гляжу на вашу милую рожицу, то сердце часто понимает ясно, что такое свидание, и не имеет здесь нужды в видимых предметах.
   -- Господь с вами, дети зовут.

2 июля.

   Ванюша в деревне с мужем. Пошлите туда отпускную, они отдадут её засвидетельствованную по всей форме в Белёвском суде вашему Максиму.-- Получили ли вы письмо, где муж говорит вам о деньгах? На всякий случай повторю сказанное: 450 заставили меня пересмотреть многие ваши письма: и вот что я отыскала. Вы, ехавши в первый раз в Дерпт, взяли у меня 1500, чуть ли не для Воейкова. Потом оставили мне в счет оных вексель на Астракова в 1050 ру<блей> {Потом оставили мне в счет оных вексель на Астракова в 1050 ру<блей> -- Григорий Ильич Астраков, муж Авдотьи Степановны Астраковой, московской знакомой, которой Жуковский высылал деньги на поддержание памятника над могилою его матери в Московском Новодевичьем монастыре.}.-- Но вексель этот не был передан на моё имя, и я вам его возвратила через Офросимова -- вспомните ли вы это? и так ли?
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 7--7 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 89--90.
   Печатается по автографу.
   

122. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

28 ок. 18231

   1 Дата (год) устанавливается по сообщению о рождении сына Андрея.
   
   Мой бесценный Жуковский, скоро уже шесть недель, как я осталась жива после очень дурных родин; я не имела сил писать к вам, а теперь еще глаза очень болят: а вы, душа моя, отчего не подарили меня ни строчкою? Рекомендую вам Андрюшку. Извольте pour sa bienvenue* прислать хорошенькое длинное письмецо, к его матери. Неужели вы не чувствуете, что в вас моя отрада? Не может быть, чтобы сердце мое понапрасну было так сильно, так беспрестанно вами занято.-- Ежели же я теперь вам не совсем нужна, то вы мне необходимы: будьте теперь вы мне шептуном -- спасителем. Избавьте, Бога ради! от уныния, несносно меня терзающего. Кончина моего небесного Рафаэля за три дня до теперешних родин моих расстроила мне совершенно душу. Нет ночи, чтобы я не видала его умирающего, или на руках Маши; и эти сны спать мешают, хотя их видеть хочется. У вас ещё новая должность! Новые оковы! Но для чего теперь и развязываться! Дай Бог только, чтобы рассеяние не задушило вашей души: чтоб она отдыхала часто в Машином раю.-- Тогда вы и меня вспомните! Ваш друг не может отлучиться и в вашей мысли от того, что Дуняше вашей дороже всего.-- Напишите мне побольше о себе, об ваших занятиях; Благодатный гений так давно знаком для меня! {...Благодатный гений так давно знаком для меня! -- "Благодатный гений" -- из первого стиха Посвящения к балладе "Двенадцать спящих дев" (1817): "Опять ты здесь, мой благодатный Гений" (ПСС2. Т. 3. С. 81).} Я надеялась с Зейдлицем получить портрет. Что же вы забыли прислать? --
   Отпускные ваши давно отданы и произвели свое действие.
   
   Перевод
   * для дорогого гостя (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 9--9 об.--10.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 91--92.
   Печатается по автографу.
   

123. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Гатчина, 12 ноября 1823 г.1

   1 Дата устанавливается на основании благословления Жуковским нового сына Авдотьи Петровны -- Андрея Елагина (родился 18 октября 1823 года).
   
   Мой милый, добрый Ангел Дуняша! Я не буду вам изъяснять моего молчания, потому что оно ничего не значит. Есть ему самая прозаическая причина: мое новое занятие. Мне отдали на руки и другую принцессу {Мне отдали на руки и другую принцессу...-- "другая принцесса" -- Великая княгиня Елена Павловна, невеста Великого Князя Михаила Павловича.}: надобно было множество, множество для нее приготовить. Это моя главная слабость -- закопавшись в одно, я все другое, самое милое, самое святое откладываю до свободной минуты. И жизнь моя проходит в скучных неволях. Но откладывать -- только терять для себя и для милых, но самому не теряться для них. Я был благодаря доброму Батенькову успокоен насчет ваших родин, и письма Дерптские меня так же успо-коивали. Благослови Бог вашего Андрюшу, который так во время пришел сменить своего брата; дай Бог ему усмирить сердце матери. Ваши сны, милый друг, для меня завидное счастие; они, право, не мечта, я им верю, это разговоры с другим, лучшим светом, которого сердце ваше достойно. Рафаэль на руках Маши -- какое небесное настоящее! {Рафаэль на руках Маши -- какое небесное настоящее! -- Целый ряд необыкновенных явлений предвещал драматические события и обнаруживал мистическую связь между Машей Протасовой-Мойер и А. П. Елагиной. В мае 1821 г. Маша пишет Авдотье Петровне письмо, в котором завещает ей, в случае своей смерти, дочь Катю (УС. С. 258). В письме от 30 августа 1821 г. Маша пересказывает Елагиной свой сон, в котором Авдотья Петровна спасает маленькую Катю Мойер, бросаясь под воз с дровами (УС. С. 259). В письме от 8 октября того же года Маша рассказывает Авдотье Петровне о том, как она в часы, когда у Елагиной шли трудные роды, в Дерпте молила Бога о помощи: "Я взяла Катьку на руки и положила ее перед образом Спасителя, которым ты меня благословила на замужество" (УС. С. 261). Жуковский пишет о видении Елагиной в минуты смертельной болезни сына Рафаэля: в 1823 г. ей явилась в видении Маша с Рафаэлем на руках "как откровение, награда любви, прекрасный дар небес. Маша явилась своей сестре, чтобы попрощаться с ней и утешить" (Виницкий И. Дом толкователя. Поэтическая семантика и историческое воображение В. А. Жуковского. М., 2006. С. 227). Рассказ Авдотьи Петровны о видении Жуковский включит позже в статью "Нечто о привидениях" (1848).} Какое небесное будущее. Это награда любви, которая никогда, никогда не изменяла; награда, вам принадлежащая исключительно: je ne connais d'âme plus aimante que la vôtre*. Милый друг, что несчастия с таким святым благом? для нас нет потери! Страдание -- так! Но жить не для счастия -- в этом великое, божественное утешение. Жизнь для души -- не тот достиг до ее цели, кто много имел в ней, но тот, кто много страдал и был достоин своего страдания. Чья же душа может сравниться с вашей? в какой душе найдешь всегда, всегда такой готовый, чистый отголосок на все высокое и прекрасное. Вы видели Машу и во сне, и на яву в последние дни ее -- я нахожу в этом что-то неизъяснимо для вас утешительное. Точно в эти последние дни, прощальные на земле, дни откровения, она как будто узнала яснее то место, где она наиболее нужна, и там была она своею душею. Я верю вашему видению, в нем вижу что-то естественное, справедливое. Это награда. Но именно все это и делает жизнь высокою! до чего может она возвысить нашу душу! И только она одна! ибо нигде уже того, что здесь совершенствует ее, страдания, величественного Божия Ангела, она не встретит так, как здесь. Милая, говорю вам вашим языком: я далек, слишком далек от вашей высокости. Сны ваши меня не посещают. Но ради этих снов, прекрасных вестников того света, ради этого страдания, возвышающего душу, не предавайтесь унынию, уважайте жизнь, единственный источник того добра, которым вы так богаты. Маша для нас существует. Прошедшее не умирает. Не говорите: ее нет! говорите: она была! Это ободрительное слово: в нем благодарность за все то, что она оставила в нашем сердце и что навсегда в нем сохранится. И на что же пишите вы мне то, чему не может верить ваше сердце: Не может быть, говорите вы, чтобы сердце мое понапрасну было так сильно, так беспрестанно вами занято. Если я вам теперь не совсем нужна, то вы мне необходимы. Это не может быть языком убеждения, бесценный друг. Знайте, что я в вас вижу представителя всего лучшего и возвышенного. Верьте этому во всякую минуту, и пускай эта мысль будет для вас некоторым утешением. Прошу только об одном: любите жизнь (это не значит: радуйтесь ею, но дорожите ею) любите ее хоть для мысли, что ваша жизнь есть теперь для меня одним из лучших украшений света. Вы да Саша -- вот мое главное. Мы поддерживаем друг друга не тем, что мы делаем друг для друга, а просто тем, что мы живы. Не проситесь же даже и мыслию из этого тесного круга.-- Простите, душа. О своих занятиях говорить вам не хочу, нечего говорить о том, что для вас неизвестно и что просто было бы историческим, приятным для одного любопытства. Поэзия молчит. Авось еще когда-нибудь воскреснет.-- Здесь говорят о поездке двора на будущий год в Москву, на будущий или на предбудущий; итак, можно сказать: до свидания. Простите. Обнимаю вашего мужа и милых детей.-- Портрета я сам еще не имею; как скоро получу, немедленно велю списать для вас; этого подарка вы ни от кого не должны иметь, кроме меня.

Гатчина.
12 ноября.

   Перевод
   * Я не знаю более любящей души, чем ваша (франц.).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 34--35 с об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 39--40.
   Печатается по копии.
   

124. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Конец 1823 -- начало 1824 г.1

   1 Дата определена при первой публикации: "Речь идет об определении сына А. П. Елагиной, Ивана Васильевича Киреевского на службу в Московский архив министерства иностранных дел. Из материалов к биографии И. В. Киреевского, напечатанных в I томе Полного собрания его сочинений (М., 1861, с. 8), видно, что он поступил на службу в этот архив в 1824 году. Поэтому и настоящее письмо, не имеющее даты, отнесено к этому времени" (Примечания И. А. Бычкова. РБ, С. 95).
   
   Возвращаю вам вашего мужа, милая душа Дуняша. Для меня была полная неожиданная радость его увидеть, такая неожиданная, что я его в первую минуту никак не узнал. Он везет вам указ о нашем Актуариусе Коллегии иностранных дел; я рад, что и я тут сколько-нибудь замешан; ничто так легко не удавалось, как это дело. Нынче попросил, а на другой день было уже кончено.-- Следовательно, не могу похвастаться никакими хлопотами, чего даже и жаль, ибо очень было бы весело похлопотать о Ванюше. Благослови его Бог при начале новой дороги: но слушайте же, душа! Не должно еще воображать его служащим. Ему надобно непременно кончить свое образование так, как прилично нашему времени. Ему теперь 17-ть лет, если не ошибаюсь {Ему теперь 17-ть лет, если не ошибаюсь -- И. В. Киреевский родился 22 марта 1806 года.}. До 22-х лет пускай служба будет посторонним делом. Я бы желал, чтобы он в течение этого времени года два провел в Дерптском Университете, года два в каком-нибудь Немецком и год посвятил на путешествие. Это лучшие годы жизни: они будут счастливыми, если будут посвящены жизни университетской, то есть беззаботной деятельности, когда ум работает, зреет и обогащается, а душа между тем веселится прекрасными надеждами будущего. Не давайте ему привыкать к московской ничтожной рассеянности и полудеятельности, не развивающей, а только усыпляющей душу. Поверьте моему опыту, избавьте его от моего тяжелого сожаления о прошедшем.-- Что же касается до особенной его цели, то ему нужно наиболее приобретать навык писать хорошо по-русски и по-французски: оба языка равно необходимы для нашей дипломатической службы. Также, чтобы особенно занимался Историею, наипаче новою. Как бы на это хорош был Дерпт: он не потому полезен, что в нем учат лучше (хотя и это есть), но более потому, что в нем охотнее и деятельнее можно учиться. Ибо главное в этом городе Университет и те, которые в нем учатся: следовательно, общая деятельность, устремленная к одной цели; дух работы, всех равно оживляющий: чего нет и быть не может ни в Москве, ни в Петербурге. И в этом поверьте моему опыту. Только прошу вас не откладывать; сделайте для него план да и начинайте с Богом.-- Обнимаю вас, милая. Поцелуйте детей.

Ваш Жуковский.

   Приложенные письма и посылку раздайте по адресам.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ. ф. 286, оп. 2, No 442, л. 36--36 об.-- 37.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 94--95.
   Печатается по копии.
   

125. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

7 апреля 1824

   Христос Воскресе! Это слово становится вдвое отраднее, когда можно его сказать вам, мой несравненный Жуковский! Другая жизнь для меня понятнее этой первой, и чуть ли не известнее; но в этой мысль об вас есть для меня такой же животворитель, как молитва в часы сердечного уныния. Сохрани мне вас, Господь! -- Чувство, что вы здесь на свете, есть точно для меня благодеяние. Ежели вы читали M-lle Guyon, moyen de faire raison*, то вы по ней поймете мое положение в отношении к вам. Это не мысль, не воспоминание, а глубокое беспрестанное занятие сердца, которому лучшее утешение идея о вашей жизни.-- Жуковский, я была очень больна, очень! -- и подивитесь умному устройству машины моей. 18 мар<та> мне стало лучше {18 мар<та> мне стало лучше...-- День памяти М. А. Мойер: умерла 18 марта 1823 года.}, и я могла поднять голову с подушки! -- Где вы были в этот день? -- Мне грустно было, что не в состоянии была писать к вам в этот день, хотела заставить мою Машку, но как передать этому доброму, чувствительному, но беззаботному и веселому ребенку какую-нибудь тяжелую грусть? -- Душу мою делит со мной одна только моя небесная Маша, а окружающим меня моим так же незнакома моя внутренняя жизнь, как и ее присутствие. Я часто слышу её милый голос: да не смущается сердце ваше!-- а сердце мое так же смущается, как в тот ужасный час, когда она мне эти страшные слова читала. В молчании Саши, Тетушки, вашем везде я чувствую ее могилу: во всяком горе моему сердцу ношу ея смерть. Вы и она -- вот все, чем с трех лет самого первого младенчества наполнено было сердце. Бога ради, не оставляйте меня долго, не сказавши мне ни слова: не прибавляя ни мало, а напротив, уверяю вас, что часто я близка к сумасшествию, и боюсь этим быть в тягость своим. Не взыскивайте на меня, ежели случается, что сама долго не пишу к вам: как-нибудь вы узнаете все мои обстоятельства и обвинять меня не будете.-- Я написала к вам все и то по просьбе Маши; но судьбе угодно было, чтобы это письмо пропало. В другой раз перебирать все прошедшее и настоящее свое я не в силах, да и принимаю эту пропажу за урок Провидения. <нрзб.> -- на это прошу вас даже не отвечать мне.
   Я не благодарила вас еще за Ванюшу, но неужели вам нужна благодарность словами? Мне хотелось собрать его и отправить по вашему совету нынешнюю же зиму в Дерпт, но Дерпта все мои не хотят, а прямо в Берлин.-- Признаюсь, что для этого, мне кажется, он еще немного молод, но осенью можно будет собрать его.-- Нынешний год доходы наши очень плохи, и без большого долгу мы не останемся, хотя еще и прежнего довольно. Учением здесь он занят очень, особливо латинским и английским языком, и ежели бы мне можно было его с собой года полтора оставить, то думаю, не было бы ему худо. Впрочем, я себе не верю в этом случае, и кроме Дерпта, будет всё, как скажете вы.
   Душа моя, знаете ли вы, что шутка ваша на счет моей Машки меня взволновала? Как уверена была бы я в своем счастьи, если бы мечтания эти могли сбыться! Посылаю вам ее портрет, нарисованный Петрушей, вместо красненького яичка, чтобы вы могли вдруг вспомнить всех ваших прежних малюток, которые цеплялись за вас, когда вы во время оно хотели ехать из Долбина.-- Для сердца прошедшее вечно {Для сердца прошедшее вечно...-- 78 стих "Теона и Эсхина" В. А. Жуковского (ПСС2. Т. 1. С. 382).},-- говорите вы; у меня в сердце каждый день этого 1814 года врезан глубоко, а чувство: их нет уже, и не будет! еще глубже, и воспоминания обливаются слезами.-- Пришлю вам еще портрет вашего крестника: надобно же, чтобы вы имели об нем какую-нибудь идею, да и мне, чтобы не так тяжела была мысль, что мои дети вам незнакомы. Двух уже и нету! -- Но Рафаэля моего Маша вам когда-нибудь во сне покажет: необыкновенный ребенок! В нем земного ничего не было! Даже во время кончины своей ангельская улыбка не оставляла его небесного, просветленного лица.-- Когда вам будет время, напишите ему маленькую эпитафию. Я от вас еще никаких стихов не просила, а в этом ребенке должно было соединиться все, что для меня дорого, и все, чем душа живет.
   Кстати: Когда же получу я ваши стихотворения? -- Прошу долго не томить меня, ведь для меня это не просто поэзия. Еще я чего-то жду! -- и ежели я вам пришлю свое произведение, прежде нежели вы мне обещанного, то да будет вам стыдно.
   Прощайте, душа моя! -- Обнимаю вас со всем чувством дружбы неизменной {Приписка И. Киреевского:
   "Маменьке угодно было, чтобы я писал к вам в ее письме; вот почему я до сих пор не сказал вам, сколько я благодарен вам за то, что вы будете любить меня не по одному воспоминанию, и заслужить самому уголок в вашем сердце есть одна из целей моих. Благословите на достижение.
   Ваш покорный И. Киреевский".}.
   
   Перевод
   * М-ль Гийон Способ рассуждать (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 1--2 с об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 93--95.
   Печатается по автографу.
   

126. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

9 июня 18241

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского, написанного в июне 1824 года.
   
   Отчего так давно от вас ни словечка, бесценная душа моя? -- Знаете ли, что мне необходимы несколько слов отрады? Мой Иван очень болен. Уже 4 недели не может он встать с постели. У него fièvre lente nerveuse* -- и это сказать довольно, чтобы вы поняли, каково мне. Бога ради, отрекитесь от своего приговора, что несчастия необходимы моей душе.-- Они меня совершенно убивают и скоро души не останется. Но авось он выздоровеет.-- Он до сих пор скрывал свою болезнь, и я только ужасалась худобе его, ничего не предполагала, пока истощил все силы.-- И мои силы уже все, не могу согласиться на это ужасное несчастие. Но, может, Бог меня помилует.-- Пожелайте мне счастия, друг, от этого мне будет лучше. Получили ли вы портрет Маши?
   
   Перевод
   * затяжная лихорадка с нервным расстройством (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 3.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 96.
   Печатается по автографу.
   

127. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Середина июня 1824 г.1

   1 Датируется на основании реакции Жуковского на сообщения о болезни Ивана Васильевича Киреевского в письмах Авдотьи Петровны: сначала о тяжелом состоянии сына (в письме от 9 июня 1824 года) и об улучшении состояния больного (в письме от 30 июня).
   
   Милая Дуняша! Ваше последнее письмо ужаснуло меня {Ваше последнее письмо ужаснуло меня -- Сообщение о болезни И. В. Киреевского.}. Но добрый наш Батеньков несколько успокоил мне душу, сказавши, что после уже получил от вас письмо, довольно веселое. Сохрани нас Бог от нового несчастия. Вы теперь имеете право на отдых: он куплен довольно большою суммою страданий. Напишите, милый друг, поскорее, что теперь у вас делается и кончился ли страх ваш? Мысль об вас есть точно боль, которая поминутно отзывается; от этой болезни нет лекаря, кроме вас самих. Дай Бог получить от вас добрый рецепт.-- Я об себе ничего не писал к вам в это время. Я еще раз был в Дерпте. Эта дорога обратилась для меня в дорогу печали: зачем я ездил? Возил сумасшедшего Батюшкова, чтобы отдать его в Дерпт на руки докторам {Возил сумасшедшего Батюшкова, чтобы отдать его в Дерпт на руки докторам -- "Об этом путешествии есть некоторые подробности в III т. ОА. Больного поэта сперва хотели везти прямо в Дрезден, но потом решили поручить Дерптским докторам. 16 мая Тургенев пишет Вяземскому: "В субботу Жуковский увез Батюшкова в Дерпт; и он охотно поехал, сказав, что Дерпт ему когда-то и своею наружностью понравился". 27 июня он же: "О Батюшкове плохие известия: он ушел и всю ночь его найти не могли; наконец поутру на другой день проезжий сказал молодому Плещееву, что видел верст за 12 от Дерпта человека, спящего на дороге. По описанию это был Батюшков; Жуковский с Плещеевым поехали и нашли спящего. Едва уговорили возвратиться с ним в Дерпт". Наконец 29 мая: "Жуковский возвратился. Батюшкова повезли в Зонненштейн, ибо в Дерпте его нельзя лечить. Провожает его хороший доктор" (Примечания А.Е. Грузинского. УС. С. 41).}. Но в Дерпте это не удалось, и я отправил его оттуда в Дрезден, в Зонненштейнскую больницу: уже получил оттуда письмо, что он, слава Богу на месте. Но будет ли спасен его рассудок? Это уже дело Провидения. В ту минуту, когда он отправился в один конец, а я в другой, то есть назад в Петербург, я остановился на могиле Маши: чувство, с которым я взглянул на ее тихий, цветущий гроб, точно было утешительным, усмиряющим чувством. Над ее могилой небесная тишина! что же там, с Рафаэлем? {... что же там с Рафаэлем? -- Рафаэль -- маленький сын Авдотьи Петровны, умерший в 1823 г., за три дня до тяжелых родов матери.} Мы провели вместе с Мойером усладительный час на этом райском месте. Когда-то повидаемся на нем с вами? Посылаю вам его рисунок: все, что мы посадили, цветы и деревья, принялись, свежо, цветет и благоухает. Портрет я получил, но теперь меня самого нет в Петербурге, живу в Павловске: как только возвращусь, велю списать для вас. В конце года будете иметь его непременно. Простите, милый друг. Напишите же ко мне, прошу вас. Обнимаю вас и детей. Благодарю за портрет Маши {Благодарю за портрет Маши...-- Это портрет дочери Марии Васильевны Киреевской, выполненный ее братом Петром Васильевичем Киреевским.}; я его еще не получил, но Батеньков, который мне об нем сказывал, обещал его доставить. Дружеский поклон от меня вашему мужу.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: УС. С. 40--41.
   Печатается по первой публикации.
   

128. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

30 июня 18241

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от середины июня 1824 года. Дата проставлена карандашом рукой самой Авдотьи Петровны.
   
   Слава Богу! бесценный мой Жуковский! Ванюше лучше. Нарыв, сделавшийся на боку снаружи, оттянул внутреннюю боль: говорят, что это был кризис. Мойер, приехавший на другой день прорвавшегося нарыва, обрадовался, услышав об этом и вместе с нашим доктором уверял, что Ванюша спасен. Теперь я отдала его на руки доброму Мойеру и с ним отправила в деревню. Нельзя пересказать, что я чувствовала, укладывая моего больного в Мойерову кибитку. Добрый толстяк обходится с ним, как со своим ребенком, сам подвязывает кушак, дурным русским языком приговаривая: "Поштой, брат, ты не умеешь!" -- Авось я увижу Ванюшу здорового! -- От всего, что происходило в душе моей, от этой принужденной разлуки у меня так в глазах черно, что не смею продолжать письмо. Благодарю вас, милый друг, за ваше письмо: весело найти вас всегда одинаким, всегда в вашей прекрасной душе тот рай, которого мы в небе ищем. Не дивитесь же, что мне иногда необходимо отрадное словечко вашей дружбы так, как молитва несчастному.
   Когда-то вас увижу!
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 5.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 97.
   Печатается по автографу.
   

129. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

21 августа 1824-го года

   Вот вам опять комиссия, мой бесценный брат! Вольный мой дипломат, возвратясь из деревни, страстно захотел иметь по-Английски Робертсона {Вольный мой дипломат, возвратясъ из деревни, страстно захотел иметь по-Английски Робертсона" -- "Вольный мой дипломат" -- И. В. Киреевский. Вильям Робертсон (Robertson William, 1721--1793) -- шотландский историк, автор трудов: "History of Scotland during the reigns of Queen Mary and of King James VI" (1759), "History of the reign of the Emperor Charles V" (1769), "History of America" (1777). Огромный интерес к Робертсону проявили И. В. Киреевский и А. И. Кошелев (подробнее см. Лудилова Е. В. Письма А. И. Кошелева И. В. Киреевскому (1822--1828). Публикация и комментарий // Русская литература. 2005, No 1. С. 96--124). В библиотеке Жуковского сохранилось издание: The works of William Robertson. 12 vol. Edinburgh, 1819 (Описание No 1858).}. В Москве нет, Батенькова нет в Петербурге: не поскучайте, душа моя, купить мне и прислать. Прошу вас, чтобы буквы были четки, но эдиция не дорогая {Прошу вас, чтобы буквы были четки, но эдицея не дорогая...-- Эдицея (от франц. édicter -- издавать, предписывть) -- издание.}, чтобы муж не стал кряхтеть от моих сюрпризов.
   Меня радовали, будто нынешнюю зиму вы снова будете? Правда ли это? -- Мне давно уже старых писем мало для отрады, и очень часто необходимостью кажется хоть бы взглянуть на вас, не только услышать что-нибудь прежнее. Обнимаю вас и спешу кончить, это письмо контрабанда.

Ваша Дуняша.

   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 7.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 98.
   Печатается по автографу.
   

130. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

25 сентября 18241

   1 Дата устанавливается на основании благодарности, выражаемой Авдотьей Петровной за присланные книги Робертсона, о чем она просила в письме от 21 августа 1824 года.
   
   Мой бесценный Жуковский! благодарю вас за Тургенева! Явление его было для меня неожиданная радость. Ваш друг, человек, который с глубоким чувством говорит о моей небесной Маше, об Саше, так близок мне, что от одного его присутствия сердцу было легко и отрадно.-- Мы много, разумеется, говорили об вас. Благослови вас Бог, мое сокровище! ваша душа нигде не завянет. Ваши надежды озарили мое настоящее: для блага нашей России они сбудутся, а между тем они разбили ту грусть, с которой думала о пустоте, вас окружающей.-- С хорошей целью все часы жизни полны.-- Тургенев говорит, будто я вас не узнаю, будто вы стали человеком светским, рассеянным, разменяли дружбу на мелкую монету, из которой каждому уделяете по деньге.-- Поверите ли, что несмотря на эту шутку, мне страстно захотелось получить на свою долю этот грош каждого: cela vous prouve si je suis riche*.-- Иногда роюсь в прежних ваших письмах, и то прежнее, которое там нахожу, оживляет мою пустыню на несколько часов.-- А вот иногда и такой милый метеор.
   Об себе сказать вам нечего, ma vie n'est pas heureuse**, это заставляет молчать меня со всеми милыми, и поэтому прошу не гневаться за лень, которой не бывало: ведь с вами невозможно о пустяках толковать.
   Ванюше получше, хотя не совсем еще здоров. Благодарю вас, милый друг, за Робертсона, однако ж прошу вперед не так исполнять комиссии, Ж<уковский>; от вас подарок мне получить весело, особливо для Ванички, но таким манером вы заставите меня бояться что-нибудь поручать вам. Писюлечка от вас всего на свете лучше.
   Обнимаю вас, а вы обнимите Сашу и попеняйте ей за её непростительную лень: скажите ей, что я опять таскаю пузо, и что ежели умру в родах, чего и надеюсь, то, право, ей не напишу ни слова, а ей будет стыдно. Дети же обнимают; прошу при взгляде на Алек<сандра> Ник<олаевича> {...прошу при взгляде на Алек<сандра> Ник<олаевича> вспоминать иногда вашего крестника Васю...-- Александр Николаевич -- Великий князь, наставником которого был Жуковский; Вася -- сын Авдотьи Петровны, крестник Жуковского.} вспоминать иногда вашего крестника Васю, который преславный мальчишка.
   
   Перевод
   * это доказывает, богата ли я (франц.).
   ** моя жизнь несчастна (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 9--9 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 99.
   Печатается по автографу.
   

131. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

3 ноября 18241

   1 Дата устанавливается на основании сообщения Авдотьи Петровны об ожидаемом рождении нового ребенка: это будет Елизавета Елагина (Лила) (1825--1842).
   
   Пишу вам во время лихорадочного пароксизма, чтобы посмотреть, не прогонит ли сила вашего благословенного имени, бесценный мой Жуковский, скучную эту гостью, которая уже больше месяца меня мучает.-- Кажется, никакой холод не должен сметь прикасаться там, где дело идет об вас, по крайней мере у меня это непозволительно.-- Что вы замолчали все? Несколько словечек об вас необходимы мне для дышания, Саша молчит без всякого милосердия, да и вы у нее перенимаете, не принимая в рассуждение наши немощи, душевные и телесные. Да я и сама ими вас милую. Вот одна из моих немощей: Полевой хочет, чтобы я испросила вашего благоволения на его журнал {...Полевой хочет, чтобы я испросила вашего благоволения на его журнал -- Николай Алексеевич Полевой (1796--1846), писатель, журналист, издатель и редактор "Московского Телеграфа".}. Посылаю вам письмо его, а вы в замену позвольте ему напечатать хотя бы в альбом написанные вами стихи к цветам {...позвольте ему напечатать хотя бы в альбом написанные вами стихи к цветам...-- Имеется в виду стихотворение В. А. Жуковского "Мотылек и цветы", напечатанное в альманахе "Северные цветы на 1825 год" (Ц.р. 9 августа 1824 г.).}: тут вы ничего не рискуете; журнал его не будет опозорен никакою пакостною личностью.-- Ежели бы вы нам ещё что-нибудь прислали, то я бы несмотря на пузо, вспрыгнула выше моих ребятишек, которые однако охотно прыгают. Теперь не списываю я моих милых стишков, да уж как давно и не читаю! -- Душа моя, расстаньтесь с чем-нибудь, разрешитесь, хоть бы не для журнала, а для вашей Дуняши; которая однако принуждена кончить по милости несносного дрожания. Господь с вами, обнимаю вас, а вы Сашу.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 25, л. 10.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 104.
   Печатается по автографу.
   

132. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

С.-Петербург, конец ноября 18241

   1 Датировка определяется тем, что письмо является ответом на письмо Авдотьи Петровны от 3 ноября 1824 года: Жуковский отвечает на просьбу Елагиной относительно Полевого. Письмо Жуковского к Полевому, вложенное в послание к Авдотье Петровне, датируется 12 ноября 1824 г.
   
   Милая душа! я давно не писал к вам -- больно за себя, но делать нечего. Лень писать письма сделалась для меня неизлечимою болезнию. Сколько минут прекрасных она меня лишает: с кем же говорить и делить сердце, как не с вами; а я это у себя отнял. Чувствую, что и для вас мои письма были бы услаждением, но и это даже не может победить моей губительной лени. Не обвиняйте меня нив равнодушии, ни в забвении, а лучше вместе со мною пожалейте об этом несчастии. Теперь однако я занят таким делом {Теперь однако я занят таким делом...-- "Делом воспитания великого князя Александра Николаевича. В конце июля 1824 года великий князь Николай Павлович и великая княгиня Александра Федоровна отправились в заграничное путешествие" (см. PC 1902 года, июнь. С. 449). На Жуковского и была возложена тогда великою княгинею "обязанность передать некоторые первоначальные познания" великому князю Александру Николаевичу во время отсутствия из России его августейшей родительницы (см.: Сочинения Жуковского, изд. 7, т. VI, с. 286 и 291), в письме Жуковского к императрице Александре Федоровне от 1 (13) июля 1827 года). 29 декабря 1825 года Жуковский писал А. П. Елагиной: "Помолитесь за меня: на руках моих теперь важное и трудное дело и ему посвящены все минуты и мысли" (см. УС, с. 42)". (Примечание И. А. Бычкова. РБ. С. 97).}, которое наполняет все мои минуты и даже дает много прекрасной пищи сердцу. В хорошие минуты деятельности я более ваш, нежели в другие. Не знаю, останется ли мне мое теперешнее занятие навсегда или дано мне только на время: я об этом не забочусь; откажусь от него (правда, с сожалением), если надобно будет отказаться, но не сделаю шагу для того, чтобы оно у меня осталось: ответственность слишком велика, и я еще не слишком уверен в своей способности исполнять как должно свою обязанность. Знаю только, что детский мир -- мой мир и что в этом мире можно действовать с наслаждением, и что в нем можно найти полное счастие. Я это уже испытал в последние месяцы {Я это испытал в последние месяцы -- "А. И. Тургенев писал 15 марта 1825 года князю П. А. Вяземскому следующее: "Жуковский обнимает тебя. Он, право, сделался великим педагогом. Сколько прочел детских и учебных книг! Сколько написал планов и сам обдумал некоторые. Выучился географии, истории и даже арифметике. Шутки в сторону: он вложил свою душу даже в грамматику и свое небо перенес в систему мира, которую объясняет своему малютке (т. е. великому князю Александру Николаевичу). Он сделал сии знания также по особенным, им изобретенным или найденным в других, методам" (см. Остафьевский Архив, III, СПб., 1899, с. 106)" (Примечание И. А. Бычкова. РБ. С. 97).}. Теперь только это счастие совсем помутилось: бедствия, окружающие нас {...бедствия, окружающие нас...-- Петербургское наводнение 7 ноября 1824 года.}, не дают ни на минуту спокойствия! Ясность души пропала надолго. Одна только деятельность в исполнении обязанности своей может предохранить от уныния.-- Простите, милая; знаю, что для вас утешительно слышать от меня повторение старого, что вы мне милы, как лучший друг. Повторяю это, чтобы в одном слове сказать все наше прежнее. Портрет Маши у меня; но подождите списка; в начале будущего года постараюсь его вам доставить.
   Приложенное письмо отдайте г. Полевому {Приложенное письмо отдайте г. Полевому...-- В письме к Н. А. Полевому, издававшему "Московский Телеграф", Жуковский в частности писал: "Авдотья Петровна пишет ко мне, что вы желаете поместить в вашем журнале мою безделку: К цветку. Увы! я рад бы был отдать вам ее, но уже она отдана в Северные цветы, которые хотят расцвесть в январе будущего года. Весьма сожалею, что не могу угодить вам". Речь идет о стихотворении "Мотылек и цветы" (1824).}, написав адрес. Я не знаю его имени. Стихов же для него у меня нет. Те, о которых вы пишете, уже отданы другому, и я не могу ими располагать. Теперь не до стихов. Могут сказать, что настоящая азбучная жизнь моя -- проза: но я нахожу в ней много поэзии. Обнимите детей. И мужу вашему усердный поклон.
   Милая, выведите меня из тяжелого положения. Ко мне пишет мой Максим {Ко мне пишет мой Максим...-- Слуга Жуковского, получивший свободу, см. примечания к письмам 80, 107.}, находящийся у Азбукина, что он лишен всего и во всем нуждается. Каково же это? Я думал, что стряпает на кухне у Азбукина. Вот письмо, которое посылаю к Азбукину. Если он не хочет его держать у себя -- то полезнее ему дать приют в которой-нибудь из ваших деревень; а я буду платить за его содержание. Прошу об этом позаботиться Алексея Андреевича. Мой Максим уже стар: не надобно же, чтобы он имел право на меня жаловаться. Ал<ексей> Андр<еевич> дружески обяжет меня, если поможет мне избавиться от такого греха. Попекитесь об этом.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ. ф. 286, оп. 2, No 442, л. 38--38 об.--39.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 96--97.
   Печатается по копии.
   

133. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Конец декабря 18241

   1 Датируется на основании переговоров о поездке И.В.Киреевского и А.А.Елагина в конце декабря 1824 года в Петербург, где они посетили Жуковского. Поездка продлилась до середины января 1825 года, судя по письмам Елагиной к мужу и сыну. Она пишет 13 января: "<...> из любви ко мне, прошу вас, берегите друг друга, и каждый себя! Как я бы делала.-- Обнимите Жуковского" (РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 102); 14 января: "Жду вашего возвращения с неизъяснимым, но обыкновенным беспокойством -- Что вы поделываете? Что наш Жуковский? -- Ванюша, насмотрелся ли на Петербург? -- Все эти вопросы останутся без ответов; приезжайте же <...>" (Там же).
   
   Милый друг! Поездка мужа моего к вам есть без всяких слов лучшее доказательство, что я не перестала твердо верить в вашу неизменную дружбу! -- Мне совестно поручать их вам! язык не поворачивается просить вас: я верю, я не сомневаюсь, что вы сделаете для него, то есть для вашей Дуняши, все, что сделать можете. Зная свое сердце и как оно все бьется для вас, просит вас, оскорбляет столько же мою душу, сколько может оскорбить вашу, а не меньше,-- я точно так теперь перед вами, как перед Богом на молитве. С таким же чувством говорю теперь вам: помогите ему! с каким выпрашиваю выздоровление детей моих! Друг! душа моя так полна, что больше не могу писать. Дай Бог, чтоб мы увиделись! чтоб мы нашли друг друга!
   Теперь еще пост скрипт.-- Полюбите Ванюшу! Заставьте полюбить себя.-- Жуковской мой был мечта всей моей молодости: идеал добра! -- Ежели и не я сама его к вам представлю, то увидевши его, поймете, что все мои надежды, все счастие здешнее и будущее в нем: -- и дайте ему то, чем еще не наслаждалась его мать: но ей будет тогда довольно.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 26, л. 3. РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 100.
   Копия. Печатается по автографу.
   

134. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Конец 18241

   1 Дата этого письма, как и предыдущего, устанавливается событием: поездкой А.А. Елагина и И. В. Киреевского в Петербург. В этом письме Авдотья Петровна указьшает на конец 1824 года "Нынешний год больше чем ли когда мне простительно завидовать тем, кто едут к вам <...>".
   
   Мой бесценный Жуковский, посылаю к вам моего мужа, которого прошу хорошенько обнять, чтобы мне веселее было на него смотреть при возвращении. Душа моя, когда я вас увижу? Нынешний год больше чем ли когда мне простительно завидовать тем, кто едут к вам: несколько часов с вами наполнили бы много пустоты! Пускай хоть скорбью: -- все лучше уныния.-- Друг мой, не увидя с Батеньковым записочки от вас, мне стало грустно {...не увидя с Батеньковым записочки от вас, мне стало грустно...-- Судя по письмам Авдотьи Петровны к А.А. Елагину и И.В. Киреевскому в Петербург, за время их пребывания в северной столице Батеньков приезжал в Москву, где в это время находилась Елагина, и возвращался в Петербург. Так, в конце письма Авдотьи Петровны от 14 января к мужу и сыну сделана приписка Батеньковым: "Я еще бражничаю в Москве, добрый брат Алексей Андреевич, но в следующее воскресение еду во свояси, если чего не зайдет от Бога. Обнимаю вас от всего сердца и прошу передать мой поклон Жуковскому" (РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 102).}; но я не подумала обвинить вас: je déteste tous les genres de cacherie*. Писать к вам теперь некогда, они едут через час; спросите у них обо мне всё, что захотите. Муж отдаст вам письмо от Малиновского, который рекомендует вам моего и вашего Ванюшу. Он думает, что сенатор подействует на вас сильнее, чем ваша дура сестра: это могло бы быть досадно, если что-нибудь до сердца касающееся расшевелить его может. Ванюша принадлежал вам с самой колыбели, ваши права на детей моих скреплены всей моей душою, всею жизнью моей, и я даже просить вас не стану, когда будет нужно вам что-нибудь для кого-нибудь из них сделать.-- Теперь, кажется, в (пришествии) его просьбы не нужно никаких хлопот: впрочем Батеньков и Елагин скажут вам, что нужно.-- Обнимаю вас, мое сокровище! Не забудьте отвечать мне с мужем и впихните в него побольше того, что вас теперь занимает.
   
   Перевод
   * Я ненавижу всякого рода скрытности (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 26, л. 1.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 101.
   Печатается по автографу.
   

135. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

16 января 18251

   1 Дата (год) определяется обсуждением вопроса о поездке А.А. Елагина и И.В. Киреевского в Петербург в конце 1824 -- середине января 1825 года.
   
   16-е января. Сегодня первый поцелуй вам, бесценный друг Жуковский; мои к вам воззвания давно уж голос с того света; но вы откликайтесь мне этим! давайте мне отраду и спокойствие. Теперь ваша череда, и ежели я как нищая выпрашиваю у вас словечко дружбы, то, право, из необходимой нужды! Сердце так истерзано, что часто сил не достает жить. Обнимите моего Елагина и Ванюшу, ежели они еще в П<е>т<е>рб<ур>ге. Я их жду с нетерпением, одной здесь очень страшно.-- Надеюсь, что их цель исполнена: они вас видели и вы полюбили Ванюшу.-- Ежели чего со мной ничего не случится, то 29-е буду еще писать к вам, ежели же к тому времени меня не будет, то вы все равно знайте и ведайте, что лучший ваш друг -- я. Господь с вами со всеми!
   P. S. Впрочем, если это письмо застанет вас, друзья сердечные, в Пете<рбурге>, то лучше не ездите сюда так скоро: может, и я к вам со всеми приеду.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 27, л. 1--1 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 102.
   Печатается по автографу.
   

136. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

28 апреля. 18251

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о рождении дочери Елизаветы -- 1825 г.
   
   Ежели пословица справедлива, что придет беда, отворяй ворота, то, кажется, должна бы судьба так же члива быть и на радости {...должна бы судьба так же члива быть и на радости -- "(от честить и чтить) вежливый, учтивый, почтительный" (Даль В. И. Т. IV. С. 600).}. По крайней мере мне обязана она некоторым вознаграждением, и теперь едва избавилась я от долгой болезни, вдруг слышу весть: будто вы, милый брат, собираетесь к нам в Москву. Вся душа вспыхнула. Бесценный друг! Неужели верить этому счастию? -- все, что есть радости, заключается теперь для меня в мысли вас увидеть.-- Жуковский, я пять месяцев была крепко больна; беспрестанная лихорадка и сильная боль в боку, вместе с тяжелой беременностью, уверили меня не сомнительно, что я не переживу родин своих. Но я родила благополучно и начинала уже оправляться, когда воспаление в боку и сильная боль довели меня опять до дверей гроба. Теперь я начинаю уже вставать, ужасная слабость и молочница во рту {...ужасная слабость и молочница во рту...-- Молочница -- заболевание слизистой оболочки рта (преимущественно у грудных детей). Ср. у Даля: "Молочница -- лихорадка у родильниц, когда у них молоко прибывает" (Даль В. И. Т. II. С. 334).} (следствие горячки) не выпускают меня из своей горницы.-- Во все это время я не писала к вам: готовилась быть к вам ближе, видеть ясно, вблизи милую душу вашу и напоминать о себе лучше, нежели скучными каракульками, которые сообщили бы вам одно мое страдание.
   Ваше постоянное молчание прибавляло к душевным недугам самую ощутительную боль, какую сердцу удавалось только испытать, легче казалось быть в самом гробе: оттуда можно хоть надеяться на дружеское воспоминание.-- Но я не хочу об этом больше говорить: мне надобно очистить сердце от умерщвляющих мыслей так, как мою бедную печенку очищают теперь от нарывов и затвердений. Я за одну идею хочу взяться: я вас увижу! -- ив этом для меня неизъяснимая отрада! -- Бесценный друг! Знаете ли вы, что вы для меня? -- Надобно однако ж, чтоб вы это знали и помнили почаще, что другого сердца теперь нету, которое бы вас грело, так беспрестанно любило. В вас для меня и она! -- Я вам буду готовить горницы, как скоро получу ваш ответ, и сколько, сколько для меня тут будет радости! Отвечайте же мне поскорее согласием.
   Еще надобно с вами несколько побраниться и потолковать о деле, которое на меня навязывают. Посылаю вам письмо Азбукина, из него вы увидите подробно, о чем весь Белев хлопочет, а я скажу вам только, что я решительно убедила Колениуса {...я решительно убедила Колениуса...-- Иван Петрович Колениус (р. около 1790), белевский городничий.}, что вы ему вредить не хотели и не имели намерения. Он боится, что вы ему мстите за то, что он Зверева опередить не мог у Маклера {... что он Зверева не мог опередить у Маклера...-- Зверев -- дерптский знакомый Жуковского, его называет Елагина "негодным человеком".}, как вам этого хотелось. Не понимаю, какое вы участие можете принимать в самом негодном человеке, который и бедами своими и доносами вредит кому только может, а еще меньше понимаю, как могли вы, с вашим сердцем, не выслушать оправдание Колениуса? Ежели возможно, постарайтесь возвратить ему честное его имя; ваше могущество гремит в Белеве, и оно там именно должно греметь добрыми делами и справедливостью.-- Не сердитесь на меня, милый, что я об этом пишу: все, что до вас касается, принадлежит мне неотъемлемо, а ветреных поступков от вас или несправедливых моя сердечная утроба не переварит.
   Прощайте между тем, устала.
   Обнимаю вас крепко, и мои все, новорожденная Лила также, просят вашего благословения {...мои все, новорожденная Лила также, просят вашего благословения -- Елизавета Алексеевна Елагина (1825--1842), дочь А. П. и А. А. Елагиных.}.

28 апреля.

   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 27, л. 3--3 об.--4.
   Печатается по автографу.
   

137. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 мая 18251

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского конца ноября 1824 г., в котором он пишет об ученических таблицах.
   
   Мерзкий сон об вас, бесценный мой Жуковский, не дает мне и днем покою! Здоровы ли вы? Не смейтесь над моим беспокойством и отвечайте мне слова два поскорее.-- Я сама только что начинаю выздоравливать после повторенной болезни; воспаление в печени в другой раз доводило меня до гроба, и хоть опасность уже прошла, но боль и слабость еще тут.-- Не томите меня ответом и не удивитесь, что могу молчать месяца по три с ряду, а не могу не испугаться сна. Моя душа связана с вами; и я уверена, что чувствую не только ваше горе, но всякую физическую боль.-- Я связана на свете другом и живу больше в вас, нежели в себе. Когда я говорю в вас, то вы не одне для меня. Представитель ея и всего невидимого мира.-- Душа моя, будьте же здоровы; мысль об вас должна быть отрадою, успокоением, так как вы сами всегда -- восторг моего сердца.
   Занятия ваши неизъяснимо меня радуют. Возвышенная простота вашей души должна (для счастья России) иметь влияние на милую душу маленького В<еликого> к<нязя> -- а детский мир, который вам так нравится своею чистотою, не помрачен для вас никакой ответственностью, т.е. Solidarité!* -- Но так и надобно! Берите во всем только лучшее, и Поэзия ваша без стихов останется неизменною вашею подругою. Скажите, какие карты делаете вы для вашего ученика? Как учите географии и истории? Я спрашиваю это для моего Васи.-- Сказывал ли вам Зейдлиц, что я собиралась послать Васю к вам, готовясь отправиться сама на тот свет? -- это вам доказать должно, сколько мое сердце на вас опирается. Je ne vous ai pas demandé des commissions pour l'autre monde, je savais tout ce que je devais y porter de votre part; mais je vous en donnais une ici qui vous prouve que l'éloignement n'existe pas pour celui qui sait aimer.
   Adieu, mon frère bien aimé!** Бог с вами. Я устала до смерти.
   
   Перевод
   * Общностью интересов (франц.).
   ** Я не просила у вас вознаграждений для других, я знала все, что я должна чувствовать относительно вас; но я вам даю одно, чтобы вы убедились, что и в отдалении можно любить, не зная почему. Прощайте, мой дорогой, любимый брат! (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 24, л. 5--5 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 109.
   Печатается по автографу.
   

138. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Сарское село, 3 июня 18251

   1 Датируется на основании характеристики занятий Жуковского в июне 1825 года: "У меня новая, милая ученица -- великая княгиня Елена Павловна (супруга великого князя Михаила Павловича)",-- писал Жуковский А. П. Зонтаг 5 марта 1824 года (см. УС. С. 97, 98)" (Примечание И. А. Бычкова. РБ, год, No. С. 98).
   
   Спешу отвечать на ваше милое письмо, душа Дуняша. Я получил его вчера ввечеру. Страшен сон, да милостив Бог! Эта пословица служит ответом на все. Ваш сон только для того, чтобы порадовать мне сердце вашею милою дружбою. Я здоров совершенно, и хотя вчера за ужином просыпал соль, но нынче встал невредим и принялся за обыкновенное свое дело. На что заботиться о возможных бедах в будущем? Пусть настоящее идет деятельно, а прошедшее светится ему, как ясная лампада. Будущее не наше: это давно пора узнать. Жизнь этому учит. Зачем же хлопотать о чужом добре? Итак, не пугайтесь, милая. А лучше будьте здоровы: вот горе, что все вы больны и страдаете. Напишите по крайней мере, что ваша болезнь совсем миновалась. А обо мне не заботьтесь -- я скажу вам, если что со мною сделается дурного! А если придется отправиться на тот свет, то приду вас предуведомить и взять от вас нужные наставления. Вот -- все. Теперь простите. Еду в Павловск давать урок вел<икой> Княг<ине> Елене П<авловне>. Моя школа рассыпана на четырех верстах. Живу в Сарском селе, потому что В<еликая> К<нягиня> Александра Ф<едоровна> и мой мальчик здесь {...и мой мальчик здесь...-- Великий князь Александр Николаевич.}, и езжу в Павловск через день к другой моей ученице. Карты мои не иное что, как исторические таблицы для облегчения учения истории. Я бы рад вам их прислать, но они не могут никому годиться без особенного ключа: надобно самому быть вместе с ними. Обнимаю вас, и детей, и мужа.

Жуковский.

   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 40--40 об.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 97--98.
   Печатается по копии.
   

139. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

8 августа 18251

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского в письме от 3 июня 1825 года, в котором он откликнулся на ее слова о "чем-то ужасном, предчувствии во сне".
   
   Сделайте мне великую и богатую милость: пришлите Histoire de l'expédition de Russie en 1812 par M. С.* -- сочинение Шамбре {...пришлите Histoire de l'expédition de Russie en 1812 par M. C.-- сочинение Шамбре...-- Жорж Шамбре -- французский военный писатель, участник наполеоновских войн, артиллерист.}, и кажется, Histoire de la grande armée par Segur** {...Histoire de la grande armée par Segur...-- граф Луи Филипп де Сегюр (Ségur Louis Philippe, 1753--1832), французский дипломат, посол в России в 1785--1789 гг.}; посылаю вам для этого 50 рублей; ежели не достанет, прикажите остальные доплатить Батенькову Здесь этих книг нет ни у одного книгопродавца; а мне они необходимы, а потому после долгой нерешительности -- решилась просить вас.-- Ежели вам это трудно, вы просто мне откажете, а я, по крайней мере, буду иметь удовольствие отказ получить.-- В самом деле, бесценный Жуковский, скоро мои письма будут для вас точно голос с того света.-- Вы так немилостиво молчите, так не делитесь ничем своим и так нет нужды вам до меня, что ежели бы не прошедшее, я не знала бы, откуда заставить вас откликнуться. Душа моя, неужели вы никогда не воображаете, что сердцу моему нужна отрада? Неужели не помните, что вы для него? -- В то утро, когда я в последний раз вам писала, боясь чего-то ужасного, предчувствие во сне не обмануло меня: я адресовала к вам, а в это самое время, здешнее мое всё, Ванюша мой, занемог опасно. Сперва воспаление в голове, потом в груди, и теперь еще сильная слабость.-- Я сама от этого ужасного потрясения не могу еще оправиться, до сих пор еще не знаю сна и беспрестанно чувствую боль в боку, скучнее же всего страх еще кого-нибудь пережить. Сохрани, Господи! А вы, милый брат, думали ли обо мне в это время? Знаете ли, что тоска хуже гнева, а гневаться я на вас не могу.-- Свет-то мои стишки! -- Бывало, хоть восхищаться или переписывать гожусь вам! -- Но мало ли что бывало и чего не воротишь!
   Слушайте, мой Жуковский, скажите что-нибудь по порядочнее о себе! -- Подайте мне мое! Ей Богу, мне необходима ваша любовь! Нет прав на нее святее моих, а другого нет теперь сердца, которое было бы столько ваше.
   
   Перевод
   * История экспедиции в Россию в 1812 М. С. (франц.).
   ** "История великой армии" Сегюра (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 27, л. 7--7 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 106, л. 103.
   Печатается по автографу.
   

140. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

29 декабря 1825, СПб1

   1 Дата устанавливается на основе сообщения о "дне ужасном" (14 декабря 1825 г.) и о грядущей коронации Николая I (январь 1826).
   
   Милая Дуняша, не закричите, не испугайтесь, не запрыгайте, когда вам придут сказать, что приехал к вам Жуковский. Это не я, а мой питомец, сын Андрея Григорьевича Жуковского {Это не я, а мой питомец, сын Андрея Григорьевича Жуковского...-- "Питомец, сын Андрея Григорьевича Жуковского" (крестного отца поэта) есть, очевидно, тот мальчик, Павел Жуковский, который в 1817 году жил в Дерпте на попечении Мойеров, он звал нашего поэта братом в своих приписках к письмам Е. А. Протасовой. Летом 1825 года этот Жуковский находился в семье поэта Козлова; он был, по-видимому, мало развит; В. А. Жуковский писал тогда Козлову о своём "недоросле", он посылает деньги на его расходы, просит следить за его чтением, водит в театр, но прибавляет: "Держите его в руках" (См. с. 463--464 VI-го т. 7-го изд. сочинений Жуковского. Выставленная там на письме дата (1826) должна быть исправлена на 1825 г.: "Чернец" Козлова вышел в апреле 1825 г.). Заботы об этом юноше -- лишний факт, доказывающий известную доброту Жуковского и обилие в нем признательных чувств" (Примечания А. Е. Грузинского. УС. С. 42).}, который едет из Петербурга в Камышин к своей матери. Желал бы я, чтобы я был на это время он, дабы самому подать вам это письмо и прижать вас к сердцу. Но погодите, милая. Через несколько месяцев это будет. Теперь мы наверное будем в Москве, повеселить вас коронацией {Теперь мы наверное будем в Москве, повеселить вас коронацией -- Коронация происходила в Москве в январе 1826 г. Жуковский не присутствовал.}. Я жду этого времени с сердечным наслаждением. Сколько будет для меня в вашей семье новых милых знакомцев, да и старые все, кроме вас, будут для меня новыми. Наконец, поживем и вместе. Что, если бы к этому времени явилась в Москву и Анета? но этого счастия не смею надеяться.-- Теперь вы у меня в долгу, моя душа. Вы не отвечали мне на последнее письмо мое, и наша переписка не хочет никак идти в ход. И в этом случае, право, не знаю, что с собою делать. По крайней мере знаю наверное, что у меня к вам в сердце: дружба для счастия в настоящем и за все прошедшее. Это не изменится до гроба. Но об этом будем говорить при свидании. Как хорошо, что мы к вам едем. Вам не нужно теперь посылать детей в Петербург на авось. Поговорим об них на словах и вместе уладим, что для них будет можно сделать. Каков теперь Ванюша? Батеньков сказывал мне {Батеньков сказывал мне...-- "Декабрист Батеньков еще не был взят на святках; его арест произошел позднее: в апреле следующего года Жуковский уже обозначает Батенькова одной буквой Б. и говорит, что о нем "нечего сказать доброго" (Примечания А. Е. Грузинского. УС. С. 42).}, что он был болен; надеюсь, что теперь выздоровел. Как будет весело хлопотать о наших детях. Прошу вас не приступать ни к чему до нашего приезда в Москву. Этим временем воспользуйтесь для учения.-- Что у вас делается? У нас теперь все спокойно, но мы видели день ужасный, о котором вспоминать без содрогания невозможно {...мы видели день ужасный, о котором вспоминать без содрогания невозможно -- 14 декабря 1825 года.}. Но это -- день Промысла: он показал России, что на троне ее Государь с сильным духом. Теперь будущее исполнено надежды. Он действует прекрасно и неутомим в деятельности. Будем надеяться лучшего. Мне некогда описывать вам того, что случилось, но вы, верно, читали все подробности: они все справедливы. Помолитесь за меня: на руках моих теперь важное и трудное дело и ему одному посвящены все минуты и мысли. Стихов писать некогда, но поэзия со мной. Простите, друг; поцелуйте всех своих. До свидания! как весело сказать это слово. Но прежде еще надеюсь написать к вам и от вас получить словечко.
   На 42 обороте: "Е. В. А. П. Елагиной: За Сухаревой башней в доме Померанцевой". Запечатано черным сургучом (запись сделана карандашом).
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 41--42 с об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 41--42.
   Печатается по копии.
   

141. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

1826. 29 января

   Нынче я родился! И мы вместе с вашим мужем праздновали; он едет через несколько часов. Он вас за меня обнимет, как я мысленно обнимаю вас {Письму Жуковского предшествовал текст, написанный А.А. Елагиным:
   "Нонче Жуковского имянины; ты понимаешь, о ком мы думали и говорили, чье здоровье пили! Und die Todten sollen leben! [И умершие должны жить! (нем.).] Без нее ничего нету!"}.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 43.
   Впервые опубликовано: РБ, С. 98. Печатается по копии.
   

142. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

18261

   1 Дата устанавливается на основании просьбы Авдотьи Петровны о Кашкине, арестованном по делу декабристов 8 января 1826 года.
   
   Cher ami et frère, Eudoxie Arbéneff vous a écrit au sujet d'un parent {...Eudoxie Arbéneff vous a écrit au sujet d'un parent... [Евдокия Арбенева писала вам об одном из родственников] -- Arbéneff -- А. Н. Арбенева, см. примечание к письму 6. Просьба "о родственнике" по всей вероятности связана с делом декабристов.} qui l'intéresse; elle n'a pas votre réponse; elle est inquiète, elle veut que je <1 нрзб.> là-dessus, croyant que nos deux lettres ensemble vous engageront à vaincre votre paresse et lui répondre un petit mot, moi contente d'être forcée de me mettre à la plume, sans oser reculer, je m'accroche à l'occasion pour vous envoyer un volume. Cher ami de mon coeur, je ne vous ai pas encore parlé des miens tout ce qu'ils m'ont dit sur vous, sur votre réception, sur la manière, dont vous avez traité Jeannot, m'a remué le coeur jusqu'au fond des entrailles*. Вы знаете, что Ванюше и прочим моим ребятишкам принадлежит все то в сердце, что не ваше, а вы умели слить эти чувства, и в ваших к нему ласках я опять вообразила себя счастливою.-- Скажите, что вы об этом думаете? Полюбили ли вы его? Разлука наша поставила меня в такое чудное положение в отношении к вам, что даже писать к вам мне становится часто тяжело и горько, Все, что меня окружает, все мои внешние и внутренние обстоятельства, всё вам незнакомо: между нами одна связь, которую расторгнуть невозможно: прошедшее.-- Выйдя из его сферы, я боюсь иногда быть вам чужою с моим настоящим житьем, если бы сердце не так было полно любви, то, кажется, век бы не перестала молчать. Но с этой любовью можно не только искать отрады теперешнему в вашей дружбе, в ваших письмах, но если бы вера моя так же сильна была, то не чудно было бы мне и горы ворочать. С нею я могу смело поручать вам все, требовать от вас всего, у меня в душе хранится заплата, гораздо важнее и крепче всего, что могу просить.-- Ох, когда мы увидимся? Я жду вас как царства небесного: кажется, вся корка, заржавленная на сердце, с одного взгляду на вас свалится.-- Я вас не благодарю за Б.-- добро вам нужно делать самому {Я вас не благодарю за Б.-- добро вам нужно делать самому...-- Буквой "Б" здесь и далее Елагина называет Г. С. Батенькова. Слова Авдотьи Петровны о добре, сделанном Жуковским Батенькову в ситуации начавшихся арестов, представляют несомненный, но до конца не проясненный интерес.}, а для меня добро, надеюсь, что вам веселее другого. Осведомитесь теперь, пожалуйста, о Кашкине {Осведомитесь теперь, пожалуйста, о Кашкине...-- Сергей Николаевич Кашкин (1799--1866), губернский секретарь, член Северного общества и тайной декабристской организации "Практический союз", арестован 8 января 1826 года, осужден и отправлен на службу в Архангельск.} и отвечайте Дуняше Арб<еневой>.-- Несчастные обстоятельства теперешнего времени таковы, что мало на кого можно надеяться и в ком искать опоры, но чем меньше, тем теплее должен быть круг. Она все та же, и хоть трется в жернове так же, но живет не в настоящем.-- Сокровище мое, не скупитесь: ваша строчка нам подарок. Обнимаю вас и благословляю, а вы поцелуйте Сашу.
   
   Перевод
   * Дорогой друг и брат, Евдокия Арбенева писала вам об одном из родственников, который ее интересует, но она не получила ответа, она обеспокоена, она хочет <1 нрзб.> надеясь, что оба наши письма вместе победят вашу лень и вы ей ответите в небольшой записке; я довольна, что заставила себя взяться за перо, не откладывая, я присоединяюсь к возможности послать вам том. Сердечный мой друг, я еще вам не говорила о своих, обо всем, что они сказали о вас, о вашей встрече, как вы отнеслись к Ивану, все это тронуло сердце до глубины души (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 9--9 об.--10.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 107.
   Печатается по автографу.
   

143. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

18261

   1 Дата устанавливается на основании просьбы Авдотьи Петровны о декабристах И. Д. Якушкине и А. И. Черкасове, арестованных в первых числах января 1826 года.
   
   Еще к вам прибегаю, бесценный друг! -- Но деятельность вашему сердцу необходимое чувство во время скорби других: и я смею просить у вас утешения всякому страдающему. Надежды Николаевны Шереметевой зять Якушкин {Надежды Николаевны Шереметевой зять Якушкин...-- Надежда Николаевна Шереметева (урожд. Тютчева, 1774--1850), мать жены И. Д. Якушкина, тетка Ф. И. Тютчева, хорошая знакомая Гоголя, Жуковского и приятельница Авдотьи Петровны. Якушкин Иван Дмитриевич (1793--1857), декабрист, отставной капитан, участник Отечественной войны 1812 года, один из основателей "Союза Спасения", член "Союза благоденствия", участник подготовки восстания в Москве; арестован в Москве 9 января 1826 года, приговорен к каторжным работам в Сибири на 20 лет.}, вам знакомый человек: дайте ей на счет него какую-нибудь отрадную весть; вот вся цель ее путешествия в П<е>т<ер>б<ург>.-- Пускай и к вам кто приходит, тоже не отходит, бесценная душа моя! -- Ежели для меня вы не в лучах, то чуть-чуть не достает: не удивляйтесь, ежели на вас взыскиваю все, что есть лучшего в мире: отрада печальному -- ведь и ваше милое сердце все, что есть лучшее в мире: где же искать кроме него то, что только с неба получаем? -- Напишите мне, пожалуйста, что-нибудь об Алексее Черкасове, чтобы я могла передать Леночке: они сокрушаются,-- Жуковский, ведь это Марьи Алексеевны дети {Напишите мне, пожалуйста, что-нибудь об Алексее Черкасове <...> ведь это Марьи Алексеевны дети -- Черкасов Алексей Иванович (1799--1855), барон, воспитывался в Университетском благородном пансионе, затем в Московском училище для колонновожатых, член Южного общества, арестован 2 января 1826 года, осужден на каторжные работы в Сибирь. Отец его -- "барон Володьковский", И. П. Черкасов, мать -- Марья Алексеевна Черкасова -- ближайшая приятельница и соседка Авдотьи Петровны и Жуковского по Долбину; Леночка (Елена Ивановна Черкасова) -- сестра Алексея.}.
   Обнимаю вас, мой бесценный Ангел.
   Я больна и в постели: опять воспаление в боку, но опасность прошла уже.
   
   Автограф. РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 1.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 105.
   Печатается по автографу.
   

144. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

Апрель, 18261

   1 Дата устанавливается на основании ответного письма В. А. Жуковского от 20--26 апреля 1826 года.
   
   Я к вам больная три раза писала, и на три письма не имею ответа. Но я не жалуюсь, благодаря надежде вас скоро обнять. На эту милую надежду сваливаю все настоящие горести и будущие страхи. Вся жизнь от нее оживает, и ежели бы вы видели, как сильно сердце бьется при мысли вас опять увидеть, то поняли бы, что вы для меня и какого неизменного друга имеете вы в вашей Дуняше, и во всех ее детях, начинающих думать и чувствовать.-- Моя любовь к вам передается к ним, вместе со светом Божьим; все хорошее для нас связано с нею.-- Скажите, когда мне вас ждать? Когда я вас встречу? -- Здесь недавно прошли слухи, сильно меня возмутившие: говорят, будто вы едете в чужие края с Карамзиным? -- Неужели это быть может? -- Не дождавшись вашего письма, я не могу и не хочу этому верить. Мне необходимо вас увидеть, без этого я не могу долее дышать.-- Успокойте меня поскорее, не отлагайте ответ ваш.-- Право, вы со мной не совсем справедливо поступаете. Со своей собственностью надо быть милостивее и добрее.
   Это письмо доставит вами фон Визина, дочь Марьи Павловны Апухтиной {Это письмо доставит вам фон Визина, дочь Марьи Павловны Апухтиной -- Наталья Дмитриевна Фонвизина (урожд. Апухтина, 1803--1869), жена декабриста Михаила Александровича Фонвизина, последовавшая за ним в Сибирь; во втором браке -- жена декабриста И. И. Пущина. Фонвизин был арестован 9 января 1826 г. Заручившись письмом Авдотьи Петровны к Жуковскому, Наталья Дмитриевна добилась свидания с арестованным мужем. Через год, 17 января, оставив на руках матери годовалого сына, Наталья Дмитриевна выехала в Сибирь (Новое литературное обозрение, 1997, No 28. С. 169--178; Кайдаш С. Та, с которой образован Татьяны милой идеал // Наука и религия, 1976, No 1 ; Письма Н. Д. Апухтиной к ее духовнику, протоирею С. Знаменскому 1839--1859 // Литературный сборник. Собрание научных и литературных статей о Сибири и Азиатском Востоке. СПб., 1885. С. 207--249).}. Вы ее знали еще ребенком {Вы ее знали еще ребенком...-- Жуковский посвятил 8-летней Н. Д. Апухтиной стихотворение "Тебе вменяют в преступленье <...>" (1803).}, но увидите, что и теперь она еще совершенный ребенок. Мать не может не пустить ее, ибо она едет, надеясь видеться с мужем, но здесь столько дурных слухов об ее муже, что невозможно без сильной горести ее отпускать. Говорят, даже будто он умер.-- Все это может быть и неправда, так же как и прочие дурные слухи, но вам, бесценный друг, в должности утешителя страждущих поручаю ею заняться. Эта бедная молодая женщина полагает смело, что она любовью своею наделает чудеса и выхлопочет всё, что ей надобно.-- Потолкуйте с Евгением Ал<ександровичем> Головиным, он ей дядя {Потолкуйте с Евгением Ал<ександровичем> Головиным, он ей дядя...-- Евгений Александрович Головин (1782--1858), генерал от инфантерии, командир Отдельного кавказского корпуса.}, и ежели какая-нибудь злая судьба должна ее постигнуть, не сказывая ей ничего, вышлите ее опять из Петербурга. Вы увидите сами, какой она милый прекрасный ребенок.-- Бесценный друг, может статься, что это от меня и не последнее поручение к вам, но я знаю вашу душу. Та же Persévérance*, которая была вашим девизом, должна и теперь неразлучно с нею действовать в круге, назначенном вам судьбою, для всего хорошего. А что же может быть выше и лучше того упования, с которым глядят на вас все ищущие отрады. Я горжусь их мнением об вас, и всех их готова отдать на ваши попечения с тем же чувством, с каким молюсь у образа Спасителя.
   Что наш бедный Батеньков? {Что наш бедный Батеньков? -- Г. С. Батеньков был арестован 28 декабря 1825 года и заключен в Петропавловскую крепость No 2 Никольской куртины. Авдотья Петровна прилагала огромные усилия для облегчения участи Г. С. Батенькова. Информацию об арестованном Батенькове и о Жуковском сообщал ей из Петербурга С. Т. Аргамаков (1796--1862), друг и сослуживец Батенькова, получивший доверенность декабриста на распоряжение его личным имуществом и квартирой. В частности, в письме от 2 февраля 1826 года он писал: "С радостию получил я письмецо Ваше и сведения, что Вы здоровы. Желание Ваше, передать ему от Вас весточку, не получило успеха: комиссионер наш за сие не берется. С 18-го Генваря ни слуху, ни духу. 25 Г<енваря> принял я квартиру его. 26 Г<енваря> отправил ему чай. Сего дня -- свеч и табаку. Ваш Андреич здоров. Он сего дня мне сказал, что будет к вам писать на той неделе -- непременно" (РГБ, ф. 99, к. 2, No 486, л. 2).} Напишите ко мне одной об нем, если ему дурно.-- Я все больна, и Ванюша так же.-- Простите, мой несравненный друг. Обнимаю вас и благословляю. Сестра ваша.-- Отчего Саша не хочет ко мне писать? -- Фон Визину зовут Наталья Дмитриевна.
   
   Перевод
   * Постоянство (франц.).
   
   Автограф: РГБ ф. 104, к. VII, No 28, л. 3--3 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 105.
   Печатается по автографу.
   

145. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

20 апреля 1826 г., СПб

   Милая Дуняша! я, кажется, не отвечал вам только на одно письмо ваше, а не на три. Винюсь по обыкновению, но совсем потерял надежду на исправление. Последнее письмо ваше получил вчера, то есть письмо, писанное с Наталией Дмитриевной {...письмо, писанное с Наталией Дмитриевной...-- Н. Д. Фонвизина, см. примечание к письму 144.}. Ее самое не видал; она остановилась ужасно далеко, на Васильевском острову у Головина. Напрасно вы не отсоветовали ей сюда ездить. Не может быть никакой удачи от ее поездки. Я же для нее худая помощь. Надобно сказать вам правду: во все это время болен и так болен, что вместо Москвы еду на воды в Эмс. В начале мая отправлюсь или сухим путем или на корабле. В моей болезни нет ничего опасного, ни мучительного, но надобно заранее остановить ее успехи, иначе вся машина совсем и навсегда расстроится. И имя моей болезни геморой, который так меня расслабил, что едва таскаю ноги; взойти на лестницу есть тяжелый и болезненный для меня подвиг; от расслабления и дух и деятельность падают. Путешествие во всех отношениях будет мне благодетельно: полечусь и отдохну нравственно и физически. Но как мне жаль Москвы и счастия вас видеть, милая сестра! Этого не умею выразить. Я так радовался этою надеждою и надобно с нею опять на несколько времени расстаться. Мне жаль не московских праздников: они были бы для меня слишком суетливы; жаль радости, которая ожидала меня в вашем семейном круге. Но не поехать за границу нельзя; чувствую, что могу навсегда потерять здоровье; теперь оно только пошатнулось. Если пренебречь и не взять нужных мер, то жизнь сделается хуже смерти. Итак, скрепя сердце, говорю вам: прости! опять на неопределенное время. Прошу вас отвечать мне на это письмо, а я перед отъездом еще напишу к вам несколько строк. Обнимаю Алексея Андреевича, Ваню и всех милых детей ваших, знакомых и незнакомых.
   О Б. нечего сказать доброго {О Б. нечего сказать доброго -- Речь идет о Г. С. Батенькове.}. В точности обстоятельств не знаю; но слухи не утешительные.
   Прошу вас полюбоваться на моего ученика {Прошу вас полюбоваться на моего ученика...-- Жуковский говорит о Великом князе Александре Николаевиче, присутствовавшем на коронации царя в Москве.}: он прекрасное творение. Дай Бог ему долгой жизни и счастия. Это желание имеет великий смысл.

20 апреля.

   Еще раз простите, милая сестра! не сетуйте, что нынешним летом не увидимся: нарочно к вам приеду. Даю слово, что воспользуюсь первым случаем.-- Фон Визина имела уже свидание с мужем.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 44--44 об.--45.
   Впервые опубликовано: УС. С. 42--43.
   Печатается по копии.
   

146. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

СПб. 29 апреля 1826 г.1

   1 Дата устанавливается по основании сообщения Жуковского о предстоящей поездке заграницу (в Эмс) для лечения.
   
   Нет, милая Дуняша, я ни к кому не писал в Москву ни о своей болезни, ни о своем отъезде, ни к Вяземскому, ни к Дмитриеву. Вы получите это известие в одно время с Вяземским, ибо я только на прошедшей почте и его и вас уведомил, что нам нынешней зимой не видаться. Вы напрасно так сильно испугались слухов: моя болезнь требует лечения и незапущения, но в ней нет ничего теперь опасного. Я очень ослабел от (как бы сказать поучтивее) потери крови: слабость, одышка, когда всходишь на лестницу, бледность мертвеца баллады, впрочем нет ничего опасного. Мне советуют пить Эмские воды, и в то же время прожить несколько времени без забот. Это последнее особливо меня вылечит. В Москве мои заботы, конечно бы, удвоились и с ними моя болезнь. Одно и было бы лекарство: свидание с вами. Но я должен бы был в Москве заниматься своими лекциями, а, верно, был бы лишен времени и не имел бы простора. Это меня бы крепко будоражило и, наконец, еще более бы расстроило.-- Но мы увидимся! Воспользуюсь первою летнею вакацией, чтобы с вами увидеться. Приеду в Москву нарочно для вас. Обнимаю вас и детей и вашего мужа.

Жуковский

   29 апреля
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 46--46 об.
   Впервые напечатано: УС. С. 43--44.
   Печатается по копии.
   

147. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

1 мая 18261

   1 Дата устанавливается на основании содержания хлопот Авдотьи Петровны об арестованных декабристах.
   
   Жуковский, друг мой, письмо это отдаст вам Василий Васильевич Погодин {...письмо это отдаст вам Василий Васильевич Погодин...-- В.В. Погодин (ум. 1863), сослуживец и приятель Батенькова с 1822 года, управляющий хозяйственным отделом в Штабе военных поселений. После ареста Батенькова он начал за него хлопотать вместе с С. Т. Аргамаковым и Елагиными. Имя В. В. Погодина неоднократно упоминается в письмах А. П. Елагиной к мужу. Судя по письмам Авдотьи Петровны к мужу в 1826 г. из Москвы в деревню В. В. Погодин проводил много времени в их московской семье и по инициативе Елагиной встречался по делу Батенькова с M. M. Сперанским, Д. П. Татищевым и другими государственными деятелями, но без видимого успеха, на что Авдотья Петровна решительно замечает: "Я буду действовать и надеяться" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 12, л. 41).}, которому я и муж поручили изложить наше дело. Он знает его коротко и по прекрасному, благородному своему сердцу принимает большое в нем участие.-- Вам ли, душа моя, нужно рассказывать то, что вам для меня сделать? -- Ежели мой приезд или приезд мужа моего необходимы, чтобы вам действовать, то я несмотря на мою болезнь, от которой я не выхожу из дому, и на болезнь крестника вашего, явлюсь к вам и буду делать все, что только возможно для нашего спасения. Я говорю нашего, вы знаете, сколько сердце мое растерзано его обстоятельствами, неужели на милость Государя надеяться невозможно? Друг мой, употребите все ваши силы для вашей сестры; я вас никогда ни о чем не просила, теперь я прошу и требую вашего ходатайства.
   La bonté de votre coeur ne peut pas vous compromettre, et le bien que vous faisiez à votre soeur comme à d'autres, ne peut que retomber sur vous-même.-- Et au nom de tout ce qui nous a été cher, de ce qui ne meurt pas, agissez pour moi! -- Mon Dieu, quel bonheur serait pour moi, si c'était moi, qui devait agir en votre faveur. Et quel triple bonheur si c'est de vous que j'obtiens le bien, fait de sa grâce.-- Cher ami, mon Coeur est trop plein, et trop navré! -- Mon petit malade m'appelle, adieu. Recevez-vous une lettre que je vous ai écrite pour M. de Vonvisin et deux par postes*.
   
   Перевод
   * Доброта вашего сердца не сможет вас скомпрометировать, и добро, которое вы дарите своей сестре так же, как другим, может только вернуться к вам самому. И во имя всего, что было нам дорого и что еще не умерло, сделайте ради меня! -- Бог мой, каким счастьем было бы для меня, если бы я должна была действовать в вашу пользу, и какое тройное счастие, если я от вас получу благодеяние милости. Дорогой друг, мое сердце слишком переполнено и сокрушено. Мой маленький больной зовет меня, прощайте. Получили ли вы письмо, которое я написала для мадам Фонвизиной и два почтой? (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 5--5 об.
   Печатается по автографу.
   

148. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

С.-Петербург, 4 мая 18261

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о поездке Жуковского на лечение в Германию, куда он отплыл 12 мая 1826 г.
   
   Два прощальных слова, милая Дуняша. Дня через три сажусь на корабль и еду в Копенгаген. Оттуда в Гамбург, из Гамбурга в Эмс: отыскивать здоровье. Приехав на место, напишу к вам. Теперь простите. Писать много некогда. Благословите странника. Целую всех вас мысленно. А в Москву к вам приеду нарочно для вас. Это будет веселее.

Ваш Жуковский.

   4 мая.
   
   Автограф неизвестен. Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 48.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 99--100.
   Печатается по копии.
   

149. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

С.-Петербург, в первых числах мая 18261

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 1 мая 1826 года.
   
   Милая Дуняша! Я еду через три дня за границу {Я еду через три дня за границу...-- Жуковский выехал за границу 12 мая 1826 года В дневнике 1826 г. запись: "11 (мая). В пять часов на пароход. До парохода провожал Тургенев" (ПСС2. Т. 13. С. 246).}: вот мой ответ на письмо ваше, полученное мною через г. Погодина {... вот мой ответ на письмо ваше, полученное мною через г. Погодина -- В. В. Погодин, см. примечание к письму 147.}. Но если бы я и не ехал, то какой бы ответ мог сделать? Что я могу в таком деле, где обращают внимание на одни действия и где постороннему говорить нечего? Здесь ходатайство помочь не может. Суд, основанный на показаниях, должен произнести (приговор). Государь может только облегчить приговор суда; но судить будет не он. Теперь же еще ничто не приведено в ясность и никому ничто неизвестно. Одни слухи, а на слухах основываться невозможно. Как в таких обстоятельствах действовать? И что можно сделать, когда самое дело обвиняет. И какого ходатайства можете вы просить от меня? Что могу там, где никто ничего сделать не может? Если бы и время было действовать в пользу Б<атенькова>, то я ничего бы сделать не мог; но через 4 дня меня в Петерб<урге> не будет. Мне очень больно сказать вам это, но ни вам, ни Алекс<ею> Андр<еевичу> сюда ездить не должно -- это будет совершенно бесполезно.-- Простите. Зачем вы возлагаете на меня такое дело, которое, при малейшем вашем размышлении, вы должны бы найти совершенно для меня неприступным? Зачем даете мне печальную необходимость сказать вам: ничего не могу для вас сделать! В моем сердечном участии вам сомневаться не должно {В моем сердечном участии вам сомневаться не должно -- В письме от 19 июня 1826 года Авдотья Петровна писала мужу по поводу дела декабристов, в первую очередь Батенькова, и отношения к этому делу Жуковского: "За Жук<овского> обнимаю тебя, о котором ты, не знаю отчего, крепко дурно стал думать, но за позволение сделать возможное его питомца. <...> Все эти дни я расстроена была печатным донесением следств<енной> Комиссии. Оттого и в середу ничего не написала. Ему не спастись! Но даже по обвинению видно, что у него есть враги, которые его губят; везде слова и больше ничего.-- Штейнгель мерзавец, кажется, он всех больше на него показывал.-- Надобно иметь в готовности некоторую сумму, на всякий случай, авось ему пригодится! -- Слава Богу! что мы дом не купили! -- Нельзя прояснить, какое ужасное чувство потрясло душу, когда увидела имя его печатное и как! С тех пор, точно глядеть ни на кого не хочется, и как-то стыдно; хотя он невинен! точно невинен! Что он желал, того желать должен всякий благонамеренный человек.-- Но я от суда ничего не надеюсь. Его хотят погубить! -- Боже мой! Неужели для того сохранил его от 13 ран штыками, от смерти за Отечество! (РГБ, ф. 99, к. 1, No 12, л. 12 об.).}.
   Простите. Всех вас обнимаю.

Ж.

   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 47--47 об.
   Впервые опубликовано: РБ. С. 98--99. Печатается по копии.
   

150. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

24 июля 18261

   1 Дата устанавливается на основании информации о том, что "завтра царь въезжает в Москву", то есть речь идет о коронации императора в 1826 году. "16 июля 1826 года выехал из Царского Села император Николай I для священного коронования и 21-го прибыл в Петровский дворец <...> 25 июля происходил торжественный въезд императора в древнюю столицу" (Барсуков. Вып. 2. С. 33).
   
   Я предчувствовала ваше письмо, милый друг, за два дня до него получила я портрет Маши, он был для меня вестником доброй вести об вас.-- За то и другое обнимаю вас. Благодаря здешним толкам, я очень об вас беспокоилась, и мое сердце грызли мерзкие раки.-- Слава Богу, что вам лучше! Слава Богу, что вы скоро возвратитесь! Жаль, что не могу прибавить еще одного слова Богу! -- а все оттого, что ваша биография не полна: сказавши, что в окт<ябре> воротитесь в П<е>т<ер>б<у>рг, надобно было дополнить: а в ноябре к моей сестре Дуняше.-- Она, бедная, столько времени со мной не видалась, хотя никто столько меня не любит.-- Но и вы, как боги Олимпа, тем даете счастие, кому его деть некуда.
   Завтра Царь въезжает в Москву,-- я увижу вашего воспитанника, и как бы рада была радоваться! Но строгое осуждение растерзало мое сердце; кругом меня отчаяние, стон; матери, жены, братья, все в жестокой скорби {Но строгое осуждение растерзало мое сердце <...> матери, жены, братья, все в жестокой скорби -- Авдотья Петровна разделяет горе родственников осужденных декабристов. Ее письма мужу, А.А. Елагину, отправленные летом из Москвы, передают ее глубокое сочувствие декабристам. 22 июня 1826 г.: "Фон-Визина приехала третьего дня из СПб.: я ее еще не видала сама, увижу сегодня. Но слышала об многом. Между прочим об нашем.-- Он очень строго содержан, в секретных казематах, и, говорят, ему худо.-- Надобно ко всему готовиться.-- Бурцов осужден на 2 года крепости, приговор тотчас исполнен, и жена, по просьбе ее, заключена с ним.-- Ф<он>-В<изина> приехала сюда за сынишком, которого отец хочет видеть, но как малютка нездоров, то она возвращается одна, чтобы разделить какую ни придется участь ему.-- Ни о чем, кроме их, и думать не хочется <...> Черкасова хотя нет в донесении, но в списке подсудимых и он стоит, сестрам не надобно этого сказывать. Наш Б<атеньков> стоит 27 по списку, но говорят, это ничего не доказывает; Ф<он>-В<изин> 24, а он не под секретом и надеются его освобождения или по большей мере ссылки в деревню" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 12, л. 13--14 с об.)}. Не могу ничего вам сказать и о праздниках, вероятно, их будет довольно {Не могу ничего вам сказать и о праздниках, вероятно, их будет довольно...-- А. П. Елагина писала мужу 22 июня 1826 года о предстоящих праздниках в Москве: "Сюда будет он 19е Июль, а коронация будет 6 Августа или же после 15го. Мария Ф<едоровна> уехала на дачу, в деревню Сер<гея> Мих<айловича> Голицина; здесь разводы и учения, и когда я оправлюсь, поеду смотреть с детьми" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 12, л. 14 об.). В письме 17 июля 1826 года Елагина уточняет: "18-е Государь приедет в Петровский дворец, 20, в грустный день Ильин, говорят, торжественно в Москву, я с мелюзгой всей, Гонихманом, Максим<овичем> отправлюсь к Облеуховой, которой уже о том замолвила словечко" (Там же, л. 30 об.).} -- но не для всех.-- Буду ждать вашего возвращения. Нарисуйте окрестности Рейна, побольше рыцарских и разбойничьих замков, и ту долину, которая возвратила вам здоровье, я теперь рисую маленькими красками и ваши карандашные картины сделаю вам красками.-- Я, ожидая вас, готовила вам кое-что: -- Авось и удастся увидеться! Господь с вами. Обнимаю вас еще раз с неизменною дружбою.

Ваша Дуняша Елагина.

   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 7--7 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 110.
   Печатается по автографу.
   

151. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

18261

   1 Датируется на основании упоминания об отъезде А. И. Кошелева на службу в Петербург, что произошло в сентябре 1826 г. (Колюпанов Н. П. Биография Александра Ивановича Кошелева. Т. 1. Кн. 2. М., 1889. С. 175).
   
   Бесценный мой друг, еще одного прекрасного юношу рекомендую вашему вниманию: Александр Иванович Кошелев {...рекомендую вашему вниманию: Александр Иванович Кошелев -- А.И. Кошелев (1806--1883), общественный деятель, славянофил, друг И.В. Киреевского, служил в Архиве иностранной коллегии, в 1826 году -- в Петербурге в экспедиции графа Лаваля, где готовил выписки для Императора из французских, английских и немецких газет; с 1828 года -- в Главном управлении духовными делами иностранных исповеданий в России (под начальством Д. Н. Блудова).}. Служит в Иностр<анной> Коллег<ии>, живет у вас в Петер<бурге>, занимается редакциею Английских газет для Императора, умен, мил, основательно учен, деятелен; -- но все это не дает мне права на него, хоть вам, может быть, интересно; мое же право дружбы его с Ванюшей, уже шесть лет каждый день укрепляющейся.-- Ему жить в Петербурге и не знать Жуковского, не быть отмечену им -- такой же crime de légitime*, как мне бы прятать от вас детей моих.-- Всякая ваша ласка Кошелеву отзовется в сердце Ванюши и в сердце его матери; позвольте ему бывать у вас; глядите на него благосклонными вашими глазами и вспоминайте нас, лаская его.-- Если будете пенять на дружбу, ваше время отнимающую, пеняйте вместе и на славу свою и на сияние добра, в котором вы являетесь всем, кто любит добро и чувствовать умеет.
   Пока обнимаю вас крепко.-- Благодарю вас за письмо о Вагнере.
   
   Перевод
   * узаконенное злодеяние (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 11.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 108.
   Печатается по автографу.
   

152. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

16 октября 18261

   1 "Письмо написано на полулисте почтовой бумаги большого формата (без водяных знаков). Хотя нет в нем именного обращения, но пишется оно в Москву (из Петербурга), общий характер письма и в особенности его последние слова: "Обнимаю вас и ваших" свидетельствуют об отношениях близких, родственных и вряд ли будет ошибкой предположить, что это письмо обращено к А. П. Елагиной. Восполнить недостаток даты в годе едва ли возможно, если иметь в виду, что за все время обучения В. Князя Жуковским В. Князь бывал в Москве не раз. Одно ясно, что та поездка, о которой идет речь в письме, не относится к поездкам Александра Николаевича в 1831 г. и в 1837 г. (Бычков. Описание бум. Жук. Дневники), в которых участие Жуковский принял (с. 332)" (Комментарий // Искусство, 1923, No 1, С. 332).
   
   У вас давно ходили слухи о приезде Великого Князя и вы, вероятно, поджидали с ним и меня. Вот вам вместо меня письмецо. Эта поездка для нас была совершенным сюрпризом. И я, вероятно, был бы у вас, если бы Государь сам не назначил, кому ехать с Великим Князем; он определил даже число экипажей. Без приказания мне ехать нельзя, и я в одно время и жалею, что вас не увижу, и радуюсь, что мне ехать не дано приказания. Каково бы было приехать на пять дней и в эти пять дней с утра до вечера быть на скачке. Такого рода свидания мне не по сердцу. Может быть, зимой найду средство побывать у вас. Напишите мне, увидите ли вы моего Великого Князя и как он вам покажется и что скажет о нем Москва. Обнимаю вас и ваших.

Жуковский.

   16 октября
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: Искусство. М., 1923, No 1. С. 331--332 (Из архива И. Л. Поливанова).
   Печатается по первой публикации.
   

153. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

2-го января 1827 -- 11-го января 1827й

   1 Датируется на основании указания Авдотьи Петровны, что письмо писалось 2-го и 11-го января 1827 года.
   
   Жуковский! бесценный брат! друг! Вас не удивит письмо мое: бывало у вас и из гробов говорили и весело бывало на душе с вашими мертвецами.-- Я так же ваша мертвая, жестоким молчанием, далью, горем, разлукою, забвеньем -- и всеми прочими, с могилою сопряженными удобностями, убитая. И сколько же надежд моих похоронили вы со мною!! Эту радость увидеться с вами во время коронации, пожить опять вместе, оживить соединенным горем столько невозвратного! -- Эти мечты об моем Ванюше!! -- Пока я это пишу, пока проходят предо мной все эти ожиданья, волненья, надежды, так недавно еще тревожившие сердце, мне самой становится страшно почти как от привидений! Жуковский! Неужели ничего не воскреснет? Неужели в жизни моей должны быть только лишения? Вся любовь моя только скорбь? -- Поправилось ли ваше здоровье? Гораздо ли вам лучше? -- Воротитесь ли вы? -- С тех пор, как я получила в последнем письме ваше обещание, что вы приедете нарочно в Москву, в вознаграждение за целый десяток лет отчуждения, пожить с вашею сестрою -- знаете ли, какой еще передел послан мне Богом? Не понимаю, где сердце берет столько сил, чтобы любить так сильно: беспрестанные терзания давно должны бы уничтожить всякую любовь. В начале октября бедный муж мой вдруг сильно занемог, кажется, у него делался нервный удар. Без всякой прежней болезни он вдруг упал и не поднимал еще головы с подушки; боль в голове, чрезвычайное нервное расслабление, совершенная невозможность обратить на что-нибудь внимание -- вот 4-й месяц в каком он положении. От горя, беспокойства и многих ночей без сна, Ванюша, и без того слабый, другой месяц лежит также в постели: кашель, пот и боль грудная опять возобновились. Вы поверите, Жуковский, когда скажу вам, что даже и к вам рука не подымалась писать. Беспокойство так сжало душу, что я не искала другой отрады, кроме лекарств, которые они глотали.
   Ночью ждешь дня, надеясь от него облегчения; днем обрадуешься слезам, которых выманит свидание с меньшими детьми. К этому приложите долги, которые я должна теперь делать, не имея возможности с кем-нибудь посоветоваться и совершенно на другой год без денег.-- Вяземский прислал ко мне вчера взять копию, которую мне дала Маша ваших писем о Швейцарии, чтобы их по вашему приказу напечатать в Телеграфе {Вяземский прислал ко мне вчера взять копию <...> писем о Швейцарии, чтобы их по вашему приказу напечатать в "Московском Телеграфе" -- Фрагмент письма 1821 г. из Дрездена под названием "Отрывок из письма о Саксонии" был напечатан в "Московском телеграфе" за 1827 г. (No 6. С. 114--124).}.-- Я отдала их ему, хотя от вас не имела ни строки, но считаю, что он слишком к вам привязан, чтобы против вашего желания в этом случае действовать.-- Отдавая их, перечла многое, попались и другие письма, в прежнее время писанные,-- вся душа всколыхнулась! Горя теперешнего и прежнего счастия не в силах удержать в одно время на сердце, переполненное по неволе выльется: мне сделалось необходимо хоть крошечку отделить вам, тем более, что вы не зная и не хотя, меня поддерживаете.-- Я часто вижу вас во сне -- здорового, ласкового, прежнего друга и -- проснувшись, знаю, что в этот день или Ванюше или Елагину будет хуже, и что эти два часа отдыха души посланы ей для подкрепления в предстоящем. Но, Господи! неужели ничего, кроме мечты?
   Сегодня 11-го января: письмо мое не было послано, потому что не допрошусь вашего адреса. Я рада, что прибавлю несколько слов, все-таки какое-нибудь вместе. Милый друг, не покидайте меня так жестоко. На что лопнуть такому сердцу, которое так неизменно-бестолково к вам святейшею любовью? Не хочу сказать дружбою, потому только, что она предполагает все-таки взаимность, а я так одна! С самой кончины Маши, столько скорби накопилось на душе, столько любви сжалось в ней,-- и все так же безответно, как ее могила.-- Получили ли вы одно письмо в Богемии, где я вас благодарила за ее портрет? -- Два дня тому назад приехал сюда Азбукин с Дунечкой; ей уже 11 лет и точная Катоша.-- Сестра Анета весела, довольна судьбою и поселилась в Одессе, где построила себе прекр<асный> дом и след<овательно>, вряд ли с нею увижусь. Сказать вам надобно еще о нашем воспитаннике {Сказать вам надобно еще о нашем воспитаннике...-- Речь идет о Павле Андреевиче Жуковском, сыне Андрея Григорьевича Жуковского, крестного отца поэта.}: он в июне явился сюда, собираясь по приговору его семьи и вашему (как он уверял) ехать служить в Грузию; меня очень удивило, что из Саратова он пустился в Москву, но он говорил, что вы сюда велели ему заехать к Перовскому {...вы сюда велели ему заехать к Перовскому -- Василий Алексеевич Перовский (1795-- 1857), граф, флигель-адъютант, директор канцелярии Морского штаба, генерал-адъютант, в 1833--1842 гг. оренбургский военный губернатор.}.-- Перовского на тот раз не случилось, а ваш Павел был здесь без платья и без гроша. Я дала ему на обмундирование 300 ру<блей>.-- И это с моей стороны была глупость, потому сделанная, что муж был в деревне. Он сам бы сделал и купил бы все нужное, а Павел промотал эти деньги самым бестолковым манером в 2 недели и купил себе только подгалстушник.-- Потом я нашла офицера по казенной надобности, ехавшего в Грузию, с ним отправила Павла, дала ему опять 300 и написала к Вельяминову {...дала ему 300 и написала Вельяминову...-- Алексей Александрович Вельяминов (1765--1838), генерал, бывший начальник штаба Кавказского корпуса.}, который его принял, определил в 41 Егерский полк и отвечал мне как нельзя любезнее, отсылая меня к нашей молодости.-- От Павла же до сих пор ни слова. Всё это пишу вам для того, что вам надобно самому поручить кому-нибудь Павла в Грузии: на иждивение своего разума он не проживет. Напишите к Ал<ексею> Вельяминову; или не знаете еще кого, кто бы об нем позаботился.-- Дай Бог вам в другом больше успеха! -- Ах, Жуковский, когда мы увидимся? -- Напишите, долго ли вы еще в Россию не вернетесь? Ждать ли вас или выслать моего Ивана? Бог с вами! Обнимаю вас: дети все то же.
   Первое слово к вам: авось, от него выздоровлю? (это пишет Елагин). За ним присоединяется Азбукин с уверенностью, что на чужой стороне Отечества и дым вам сладок и приятен {... на чужой стороне Отечества дым вам сладок и приятен -- Неточная цитата из комедии А. С. Грибоедова "Горе от ума" (1824).}.
   Ежели вам можно будет привезти "Бруно" Шеллинга, "Philosophie und Religions"* {Ежели вам можно будет привезти Бруно Шеллинга "Philosophie und Religions"...-- Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (Schelling Fridrich Wilhelm Joseph von, 1775--1854), немецкий философ.} его же, то одолжите этим моих больных, здесь нельзя достать -- Тургеневым кланяюсь: теперь они с вами, следовательно, я опять к ним близка. Ежели вы слишком заленитесь, то прошу которого-нибудь из них сжалиться над моею душою и об вас писать.
   
   Перевод
   * "Философия и религия" (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 2 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 112--113.
   Печатается по автографу.
   

154. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Дрезден 7--19 февраля 18271

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 2--11 января 1827 года.
   
   Милая Дуняша! Письмо ваше было мне подарком в день моего рождения. Я получил его в самый этот день. Но этот подарок грустный {Но этот подарок грустный -- Елагина сообщала о болезни мужа, Алексея Андреевича, сына, о проблемах с воспитанником Жуковского -- Павлом.}. Не умею сказать вам, бесценная сестра, неизменный, верный друг, как мне тягостно ваше положение. Какое новое бремя легло на ваше сердце. Видно, ему назначено пройти сквозь все опыты здешнего света, чтоб приобрести возможное совершенство, хотя оно и создано лучшим, нежнейшим, хотя и можно его назвать живым, никогда не иссякающим источником доброго и возвышенного. Хотя по своему обыкновенно и побраниваете вы меня за мое долгое молчание, но я уверен, что вы, по-прежнему, знаете, что мы друг для друга все те же. Что была бы жизнь и какую цель могла бы иметь она, когда бы можно было так перемениться, и становиться равнодушным к тому, что было всегда драгоценнейшим сердцу и его достойным. Это значило бы падать; а живучи надобно все подниматься. Нет! я в этом смысле не упал -- иначе на что было бы и жить. Ведь мы здесь не для того, чтобы только дышать. Лучшее наше добро есть наше сердце и его чистые чувства. Мои всегда со мною. Следовательно, мое сердце ваше всегда по-старому. Обстоятельства могут меняться, письма могут не писаться (и это я называю несчастием, ибо сам себя лишаешь великого блага: делиться чувством и мыслью со своими товарищами), но все мысль, что мы живем и живем для одного, хотя разным образом, есть главная наша драгоценность, которой нас лишить ничто не может. Это вы знаете. Но все хорошо бы, когда бы я почаще писал к вам, это было бы мне истинным добром. Но та беда, что, для того чтобы приняться за письмо, надобно отложить свою главную работу, и это всегда причиною, что я откладываю и таким образом всегда накопляется множество писем, которые составляют уже особенное занятие, и я принужден писать наскоро. Работы же своей у меня пропасть. На руках моих важное дело {На руках моих важное дело -- Воспитание Великого князя Александра Николаевича.}. Мне не только надобно учить, но и самому учиться, так что не имею права и возможности употреблять ни минуты на что-нибудь другое. Если бы вы видели, чем я занят и как много объемлет круг моих занятий и как он должен будет беспрестанно распространяться, то иногда и простили бы мне мою эпистолярную лень. Скажу вам несколько слов о том, что теперь со мной делается. Во-первых, мое здоровье поправилось, благодаря водам Эмским и спокойной, порядочной Дрезденской жизни. Я в Дрездене с сентября месяца и пробуду здесь до конца марта {В Дрезден Жуковский приехал 29 агуста 1826 августа, а выехал 14 апреля 1827 г.}. Не воображайте, чтобы я здесь жил для рассеяния и только что пользовался веселым farniente*. Напротив, здесь я был беспрестанно занят своими приготовлениями к будущему. По плану учения В<еликого> К<нязя>, мною сделанному, все главное лежит на мне. Все его лекции должны сходиться в моей, которая есть для всех пункт соединения; другие учителя должны быть только дополнителями и репетиторами {По плану учения В<еликого> К<нязя> <...> учителя должны быть только дополнителями и репетиторами -- "В плане учения великого князя Александра Николаевича, составленном Жуковским в 1826 году, между прочим, было сказано, что надзиратель за учением великого князя (т. е. сам Жуковский) "наблюдает, чтобы учители, каждый про своей части, для сохранения полноты и единства в учении, совершенно сообразовались с его планом...Он присутствует при главных уроках, он служит репетитором великому князю, то есть учится с ним вместе и помогает ему преподаваемое учителями обращать в свою собственность...В третьем периоде: он вместе с великим князем составляет обозрение всего пройденного во втором периоде, то есть помогает ему подвесть итог под суммы, собранные во все годы учения" (см. Сочинения Жуковского, 8-е изд., т. VI, СПб., 1885, с. 342--343" (Примечания И. А. Бычкова. РБ. С. 103).}. Можете из этого заключить, сколько мне нужно приготовиться, чтобы лекции могли идти без всякой остановки. С этой стороны болезнь моя есть для меня благодеяние. Она дала мне целых шесть месяцев свободных, и я провел их в совершенном уединении, забыв, что я в чужой земле, где много любопытного можно видеть, и посвятив все свои мысли одной главной, около которой вся деятельность моя вертится. И теперь это решено на весь остаток жизни. У меня в душе одна мысль, все остальное только в отношении к этой царствующей. Могу сказать, что настоящая, положительная моя деятельность считается только с той минуты, в которую я вошел в тот круг, в котором теперь заключен. Прежде моя жизнь была dans le vague**, теперь я знаю, к чему ведет она. Поэзия меня не покинула, хотя я и перестал писать стихи, хотя мои занятия и могут со стороны показаться механическими. Есть в душе какая-то полнота, которая животворит ее. Я мог бы назвать себя счастливым (ибо никакого положения в свете не предпочту моему теперешнему и нахожу его достойным меня), но для счастья нужно не одно свое. Но и счастью я давно дал другое имя, я называю его должность. Под этим именем оно всегда сильно против судьбы.-- Далее: я поеду из Дрездена в Берлин {...я поеду из Дрездена в Берлин...-- Из Дрездена Жуковский выехал в Лейпциг, где оставался до 27 апреля.}, где проведу месяц для покупки немецких книг моему В<еликому> К<нязю>. В конце апреля отправлюсь в Париж, также для покупки французских книг и в то же время, чтобы сказать самому себе -- я видел Париж. К началу июня опять буду в Эмсе, чтобы довершить мое излечение: надеюсь на доброхотную Эмскую Наяду {...надеюсь на доброхотную Эмскую Наяду...-- Речь идет об эмских лечебных водах. Наяды в греч. мифологии -- нимфы источников, прудов, озер.}: она не откажет мне в той милости, которую уже раз так щедро мне оказала. В конце августа буду в Петербурге {В конце августа буду в Петербурге -- Жуковский вернулся в половине октября 1827 года (ПЖТ. С. 222--223).}. А когда в Москву? на это нельзя отвечать решительно. Знаю только то, что воспользуюсь первою возможностью, чтобы вздохнуть подле вас на свободе.
   Благодарю вас, милая, за ваше попечение о Павле {Благодарю вас, милая, за ваше попечение о Павле -- Питомец В. А. Жуковского, сын его крестного отца, Андрея Григорьевича Жуковского, Павел Андреевич Жуковский (см. примечание к письму 140).}. Вы сделали для него то, чего лучше придумать нельзя. Поручили его человеку надежному. Алексей А<лександрович> Вельяминов умный и благородный человек {Алексей А<лександрович> Вельяминов умный и благородный человек -- А.А. Вельяминов, см. примечание к письму 154.}. Он поставит его на дорогу; но плоха надежда. Он ни по какой дороге идти уметь не будет. Я хотел сперва {Здесь обрывается автограф и публикация далее сверяется по копии.} записать его в гвардию. Но, к счастию, отложил, и в это время он умел сделать такую проказу, из которой я увидел, что в Петербурге ему оставаться нельзя. Тамошняя жизнь не по его уму и не по моим средствам. Я решился давать ему от себя помощь; служба же в армии будет ему учителем. Теперь, слава Богу и благодаря вам, он пристроен. Я пишу от себя к Вельяминову. Он будет об нем заботиться. В Москве же он был, точно, по моему назначению; я хотел, чтобы он, повидавшись с матерью, вошел в службу, и поручил Перовскому {...вошел в службу и поручил Перовскому...-- Василий Алексеевич Перовский, см. примечание к письму 153.} об помещении его заботиться. Все вышло иначе и, кажется, не к худшему. Прошу вас доставить мое письмо к Вельяминову. Благодарю вас за кредит. Пишу в Петербург, чтобы вам деньги были доставлены. Не знаю, однако, будут ли там еще мои деньги; если нет, то возвращу вам тотчас по моем приезде. Прошу вас доставить мне ответ Вельяминова. Так как вам нельзя будет получить его прежде исхода марта, то всего вернее будет его послать в июне в Эмс poste restante***, ибо в интервале буду разъезжать между Берлином и Парижем.-- Ванюшу и Петрушу и Машу, и незнакомцев целую {Ванюшу и Петрушу и Машу и незнакомцев целую -- Ванюша, Петруша и Маша Киреевские; "незнакомцы" -- Василий, Николай, Андрей, Елизавета Елагины, с которыми Жуковский еще не встречался.}. Шеллинга не куплю, ибо не хочу брать на свою душу таких занятий Ванюши {...не хочу брать на душу таких занятий Ванюши...-- И.В. Киреевского, который, как известно, увлекался тогда немецкою философией, в особенности знаменитым Шеллингом, и был членом философского кружка, собиравшегося у князя В. Ф. Одоевского.}, которых оправдать не могу. Я из нашего с ним свидания в Петербурге заметил, что он ударился в такую метафизику, которая только что мутит ум. Шеллинга в Германии не понимают. Он же теперь сам готовит книгу, которая должна служить объяснением и определением его системы. Следственно, надобно подождать, когда она выйдет в свет. Я не враг метафизики. Знаю цену высоких занятий ума. Но не хочу, чтоб ум жил в облаках. Не хочу, чтобы он и ползал по земле. И то и другое место никуда не годятся. Надобен свет ясный. Советовал бы Ване познакомиться с английскими философами. Пускай читает Дугальда Стуарта, Фергусона, Смита {Пускай читает Дугальда Стуарта, Фергусона, Смита -- (Stewart Dugald, 1753--1816, Ferguson Adam, 1723--1816, Smith Adam, 1723--1790) -- шотландские философы.}. Их свет озаряет жизнь и возвышает душу. Одним словом, не ждите от меня Шеллинга.
   Меня живо тронула приписка ваша, мой дорогой Алексей Андреевич. Дай Бог, чтобы то, что вы написали, исполнилось. Знать вас в таком положении есть и для меня, право, болезнь. Напишите несколько строк более утешительных. Вы ими обрадуете любящую вас душу.
   Если Азбукин еще с вами, то обнимите его. Как бы рад был увидеть Дуничку. Все это выросло и мне незнакомо. Азбукину я должен за Максима. Возвратясь в Петербург, попрошу его дать мне об нем весть и расквитаюсь с ним по-братски. Он все такой же лентяй, как был, и написал ко мне только полстроки.
   Пошлите мой поцелуй Анете. Целую вас.

Жуковский.

   Перевод
   * ничегонеделание (франц.).
   ** как в тумане (франц.).
   *** до востребования (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 99, к. VI, No 63, л. 3--3 об. (со слов: "записать его в гвардию" до конца письма)
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 49--52 с об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 44--46, а также РБ, С. 100--103.
   Печатается по автографу.
   

155. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

9 марта 1827-го Москва1

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 7--18 февраля 1827 года.
   
   Бесценный друг, ваше письмо взгляд на небо из тюрьмы; одно от вас дружеское слово возвращает мне много прежнего, за чем уж я и в мечтах не гонюсь, предавшись совершенно горестям и заботам моего служения.-- Несравненный мой Жуковский! Я верю возвышенности вашего сердца, следственно) и его неизменности в дружбе: но эта вера хранится, как и вера в Божеское Провиденье, в моей одной душе, без ответа, без отголоска, и только по моему непременному желанию верить.-- Не пеняйте мне, что хочется иногда утешения; мне иногда так тяжело, что не знаешь, куда деться, чтобы сколько-нибудь укрепить душу: могила моей Маши не отворяется! -- Если бы вы могли вообразить мою жизнь, то, конечно, постарались бы, хотя немного, облегчить мое испытание, но я надеюсь, malgré la violence de la torture, que je pourrai la supporter jusqu'à la fin, et être quittée de tout à sa mort* -- Мне весело было видеть, что вы Ванюше не хотите купить Бруно Шелл<инга>.-- Друг мой, не забудьте, что когда-нибудь в нем придется вам любить меня, и что его неопытная, но ищущая добра высокого душа способна понять вашу и быть вами любима.-- Дай Бог, чтобы его здоровье поправилось вместе с вашим; теперь пока худо мне на них глядеть: Ванюша тает, а Алек<сей> Андр<еевич> нисколько не поправляется, все еще без обморока не может поднять головы, и хотя в совершенной памяти, но заняться ничем не может. Бруно и Philos und Religion** просил он, а не Иван; он надеется, выздоровев, опять заняться Шелл<инговой> Метафизикой, в которую он до болезни совсем погрузился, и просит вас сюда прислать тех Немцев, которые Шеллинга не понимают: мы, дескать, их поучим.--
   Сегодня получила от вас деньги и на днях перешлю 400 к Вельяминову.-- Признаюсь, милый, мне не совсем была приятна ваша поспешность платить мне:-- Я рассказала вам все о Павле, потому что надобно же вам это знать; но когда без поручения вашего, без советов Перовского, я отправила его, бывши со многими хорошо знакома, в Грузию, то я надеялась просто, что вам это будет приятно, потому что ему там лучше. Он теперь офицер, и пока там Ерм<олов> и Вел<икий> Кн<язь>), я ручаюсь, что ему ни шалить, ни дурно вести себя не дадут. Ежели же вам в чужих краях будет недостаток в деньгах, то мне обидно будет очень, и буду винить свою откровенность.
   Нам обещают сюда двор в мае; -- как желала бы, хотя ненадолго сблизиться с вами! У вас великое дело на руках, если бы вам удалось довершить его, благословляла бы вас Россия своим благоденствием! Берегите ваше здоровье, чтобы оно не отвлекало вас от занятия, которого достойна ваша душа.
   Что вы ни слова не скажете мне о Тургеневых? Кланяйтесь им обоим, ведь они по вас всегда будут мне свои. Анет<та> вас обнимает, она пресчастливо поживает в Одессе, Азбу<кин> уехал опять в деревню, вы за Максима ему не должны, ибо он давно уже у других живет.
   Прощайте, милый брат! Господь с вами во всех ваших движениях и мыслях! Мои все вас обнимают, незнакомый вам Василий страстно желает вас видеть, гордится, что вы его крестный отец, и краснеет, когда думает о свидании с вами, остальная мелюзга не смыслит еще даже и то, что бедный отец их не может их видеть. Он гораздо слабее и едва говорит: поручает мне однако просить вас, чтобы вы из Парижа привезли мне масляных кисточек работы d'Agneau, для миниатюрной масляной живописи; des brosses,-- pour des grandes miniatures***,-- но это вы может en toute sûreté de conscience****, забыть, ибо это для меня и пишу только по его приказу.
   
   Перевод
   * несмотря на жестокость пытки, я бы не смогла вынести ее до конца и быть покинутой всеми до самой смерти (франц.).
   ** Философия и религия (нем.).
   *** кисточки для больших миниатюр (франц.).
   **** со спокойной совестью (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 3--3 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 114--116.
   Печатается по автографу.
   

156. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

14/26 апреля 1827. Дрезден

   Доверенность Авдотье Петровне Елагиной.
   Я остался должен подательнице сего письма Генеральше Пушкиной {Я остался должен подательнице сего письма Генеральше Пушкиной...-- Елена Григорьевна Пушкина (урожд. Воейкова, в первом браке Немцова, 1778--1833), вдова московского актера-любителя, острослова Алексея Михайловича Пушкина (1771--1825), приятельница Жуковского. В письме к А.П. Тургеневу в 1833 году он писал из Веве: "Там [в Дрездене] был под боком театр и семейство Пушкиных, а здесь одно Женевское озеро <...>" (ПЖТ. С. 270). "Когда она в 1827 году возвращалась в Москву, Жуковский снабдил ее следующим письмом" (Примечание П. И. Бартенева. РА, 1907, Кн. I, С. 77).} большую сумму дружбы, и эта сумма так велика, что одних процентов ее нельзя выплатить во всю жизнь. Поручаю Авдотье Петровне Елагиной, у которой хранится один из самых значительных моих капиталов, быть за меня плательщицею и воздать Госпоже Генеральше из общей нашей суммы чем больше, тем лучше.

Жуковский.

   Дрезден 14 / 26 апреля 1827
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 53.
   Впервые опубликовано: РА, 1907, Кн. I, С. 77.
   Печатается по автографу.
   

157. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

До 17 ноября 18271

   1 Датируется как ответ на несохранившееся письмо Жуковского, которое было отправлено после возвращения поэта из-за границы т. е. после октября, но до 17 ноября 1827 года, когда Жуковский напишет ответ на это письмо.
   
   Бесценный друг! письмо ваше по обыкновению облито было горячими слезами любви, но ждала вас! Я надеялась, что после такой долгой разлуки и ваша душа почувствует хоть половину того неизъяснимого Jugendlich*, по сердцу родного друга, которое мучает меня так беспрестанно. Если бы имела возможность, без всяких слов прилетела бы к вам, порадоваться вашему выздоровлению, вашему великому делу, которое вы работаете с такой вдохновительной любовью; но нужды большой семьи отнимают даже возможность мечтать о таком счастии.-- Молиться о вас? Моя беспрестанная о вас молитва соединена тесно с верою крепкою, что вы одни и никто кроме вас не может достойнее и лучше совершить вашего высокого назначения, просьба же к Богу об одной только здоровой долгой жизни. Душа моя! когда я вас обниму? Вы один для меня представитель всего, чем прежде жила душа. Катя, бесценный ребенок, не может и не должна говорить нам об нашей утрате {Катя, бесценный ребенок, не может и не должна говорить нам об нашей утрате -- Речь идет о Кате Мойер, дочери умершей М. А. Протасовой-Мойер.}. Ее новая жизнь не должна помрачаться воспоминанием! Пускай для нее цветет даже и могила ее матери.-- Но скорбь об моей Маше, любовь к Маше, вы одни можете со мной разделить, для всех других это чувство, не покидающее сердце, должно быть неприкосновенно. Увижу ли я вас?-- Я иногда как сумасшедшая выпрашиваю этого Бога. Жуковский, бесценный брат, у меня много горестей и разного роду и формату, но чувствуете ли вы, какую отраду одна моя привязанность к вам мне дает? -- Что же сказать мне об вашей?
   Надобно мне поговорить с вами о деле: ведь надо же когда-нибудь разделить вам то, что тормошит мне сердце. Государю угодно требовать из служащих молодых людей по Университету 7 человек отличных для того, чтобы отдать их на два года сперва в Дерпт, потом в чужие края на 2 же года, летом определить на 12 лет в профессоры, куда ему угодно будет назначить.-- Один из этих молодых людей, положим, что это Ванюша, знает хорошо по Немецки, Фран<цузски>, Латыни, Греч<ески>, Италь<янски> -- перевел Гете Эгмонта и Вертера 2 года тому назад, как только мог бы сам Гете, Heeren'а как бы сам Heeren {... как бы сам Heeren -- Арнольд Герман, Людвиг Герен (Heeren Arnold, Hermann Ludwig, 1760--1842), профессор истории и философии в Геттингенском университете. Идеи Герена о необходимости изучения торговли и хозяйства древних народов для понимания их государственного строя и гражданского быта, разработка теории и истории возникновения и развития европейской политической системы вызывали большой интерес у любомудров. В библиотеке Жуковского хранится несколько изданий сочинений Герена (Описание. No 1256--1258), в том числе с многочисленными пометками поэта в Historirische Werke. T. 1--14. Göttingen, 1821--1826 (Описание. No 1257). О чтении исторических трудов Герена Жуковским см. подробнее: Янушкевич А. С. В. А. Жуковский и Великая французская революция // Великая французская революция и русская литература. Л., 1990. С. 124--130.}.-- С отличными способностями соединяет отличную скромность и отличные несчастия. Он дорог мне как лучший мой сын и страшно за него, видя его достоинства, лучшую молодость отдать на произвол другим.-- Узнайте и скажите мне, можно ли 1 год, напр<имер>, провести в Дерпте или выдержать там хоть экзамен? -- и где позволено будет учиться в чужих краях? -- Человеку, желающему посвятить себя изящным наукам и художествам, дана ли будет свобода быть в Италии, Риме, Флор<енции> -- и везде, куда дух его помчит, или ограничено будет путешествие одним назначенным Универ<ситетом> и Профессором? -- Блудов вам это объяснить может {Блудов вам это объяснить может...-- Д. Н. Блудов в 1827 году занимал пост товарища министра просвещения.}, и вы можете меня успокоить и решить нашу участь.-- Не сердитесь, что я вас этим беспокою, тут столько моего будущего, сколько может вместить душа без прошедшего, а ваши хлопоты все заключаются в часе искреннего разговора с распорядителем этого; и потом четверть часа болтанья со мною.-- Этим последним вы и без того обязаны не скупиться, ибо больше же мешать я вам не буду, если сама в персоне явлюсь на вас посмотреть и всякой всячиной тормошить.
   Муж сердится на вас за Шеллинга; помилуйте, что за нетерпимость? -- Он стал поздоровее, хоть следы долговременной его болезни на всех на нас резко видимы, особливо на Ванюше, которого здоровье с тех пор еще ослабело, --
   Я к вам в Эмс послала письма от Ал<ексея> Вельяминова, вы об нем не говорите ни слова.-- Деньги Павловы отданы его полковнику, и на днях привезут о том расписку.--
   Простите, обнимаю вас.-- Вы спрашиваете, навсегда ли в Москве живу? -- Мы купили дом у Красных ворот; -- но долго ли поживем и как живем и живу ли я -- ах, Жуковский, много бы вам спрашивать нужно.
   Бог с вами, душа моя.
   
   Перевод
   * юношеского (нем.).
   
   Автограф РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 5--6 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 11.
   Печатается по автографу.
   

158. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

СПб. 17 ноября 18271

   1 Датируется как ответ на письмо Елагиной от октября--ноября 1827 года.
   
   Милая Дуняша, спешу отвечать на ваше письмо. Немедленно по получении его отправился к Блудову, чтобы узнать обстоятельства дела. Вот в чем оно состоит. По предложению профессора Паррота {По предложению профессора Паррота...-- Георг Фридрих Паррот (1767--1852), профессор физики, ректор Дерптского унивеситета.} назначено выбрать из Университетов нескольких отличных студентов для образования из них профессоров. Они должны несколько времени учиться в Дерптском ун<иверситете> и несколько времени в одном из ун<иверситетов> чужестранных. Для того, чтобы по возвращении в Россию занять профессорские кафедры и быть профессорами не менее 12 лет. Вы видите цель. Это не просто пособие. России нужны профессоры. Кто будет послан в Дерпт и чужие края на счет правительства, тот должен будет заплатить профессорством двенадцатилетним. Цель общеполезная; план прекрасный. Но с вашим желанием может ли он быть согласен? Если Ванюша хочет быть профессором -- (что NB я бы счел весьма достойным его, ибо у нас праздных служителей коллегий и канцелярий довольно, а хороших профессоров мало; хороший же профессор непосредственно действует в пользу отечества),-- то есть возможность стараться, чтобы он включен был в число избранных. Деятельность открылась бы для него прекрасная, благородная, общеполезная и совершенно независимая. Если же профессорство ему не по нраву, то здесь и добиваться нечего; нельзя ни о чем просить. Как сказать: "Вы посылаете в чужие края для того, чтобы посланный был профессором! Вот вам для этого человек, только знайте наперед, что он профессором быть не намерен!" Начисто откажут, и нельзя иначе. И так размыслите сами и отвечайте. Я рад буду хлопотать, но только в таком случае, когда буду иметь повод. Здесь этого повода нет, и хлопоты будут напрасны; их даже и предпринять невозможно.-- Здесь Зонтаг! {...здесь Зонтаг! -- Е.В. Зонтаг, см. примечание к письму 75.} Милое, прямодушное, привлекательное создание! Слава Богу! Хотя одному творению из нашего прежнего света удалось найти, что ему надобно. Анета наша должна быть счастлива.-- Да это и дышит из всех ее писем. Вы пишете о переводах Ванюши. Я ни одного не читал. Не стыдно ли вам не поделиться со мною. Я бы очень был рад, когда бы он занялся переводами книг классических. Ему столько литератур открыто. Перевести бы все, что можно, из Герена {...можно из Герена...-- В библиотеке Жуковского имеется издание: Heerens über die Polinik, den Verkehr und den Handel der vornehmsten Völker der Alten Welt. Göttingen, 1804 (Описание. No 1256).}; всемирную историю Иоанна Миллера; выбор из переписки Миллера {...всемирную историю из Иоанна Миллера; выбор из переписки Миллера...-- Иоганн Миллер (Müller Yohannes von, 1752--1809), знаменитый швейцарский историк. В молодости Жуковский переводил несколько писем Миллера к его другу Карлу Бонстетену (см. "Вестник Европы", 1810, No 16. С. 263--285).}; лучшее из философских сочинений Якоби {...лучшее из философических сочинений Якоби -- Якоби Фридрих Генрих (Jacobi Fridrich Heinrich, 1743--1819), философ, активно полемизировавший с Фихте, Кантом и Шеллингом.}. А с английского? Какая богатая жатва! Дюгальд Стюарт -- это не Шеллинг. Для нас еще небесная и несколько облачная философия Немцев далека.-- Надобно думать о той пище, которую русский желудок переварить может. Хорошо бы сделала наша литературная молодежь, когда бы составила общество переводчиков классического на древних и новых языках; но такого, что теперь может быть полезно. Из теперь родится потом. Простите, милая. Обнимите ваших и моих.

17 ноября.
Жуковский.

   Означьте мне хорошенько ваш адрес. Что за ветреность! У меня пропал ваш фонарь {У меня пропал ваш фонарь...-- Речь идет о печати с вырезанным на ней фонарем. Образ зажженных фонарей неоднократно встречается в письмах и дневниках Жуковского Смысл этого символа он объяснил в дневнике, обращенном к Маше Протасовой (Дневник. 19--20 апреля 1815 г. // ПСС2. Т. 13. С. 110--111).}; велите вырезать другой.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ. ф. 286, оп. 2, No 442, л. 54--55 с оборотами.
   Впервые опубликовано: РБ, С. 104--105.
   Печатается по копии.
   

159. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

24 ноября 18271

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 17 ноября 1827 года.
   
   Что с вами сделалось, милая душа моя? Письмо ваше не только меня не обрадовало, но еще и рассердило. Можно ли с такой ветренностью со мной обходиться? Вы или не захотели понять слов моих, или просто все пропустили.-- Перечитайте письмо мое, ежели оно еще не летает с ветрами, и вы увидите, что (несмотря на материнскую гордость, с которой говорила) не о том дело шло, чтобы Ванюшу перевести в университет; -- я просила вас, нельзя ли избранному уже университетом, в Дрездене, в Италии окончить курс своего учения, а не в Дерпте, не в Берлине и Париже; свободно и независимо, как необходимо для посвятившего себя наукам и искусствам, и несмотря на пособие правительства, без надзора полицейского чиновника, сказавши вам достоинства этого молодого человека, и то, что он сын моего сердца, считала я, что этим он больше права будет иметь на ваше, нежели тогда, когда бы я изложила все прозаические его титулы на сем свете.-- Что вам толку знать, что его зовут не Ванюша, а Николай Матвеевич Рожалин {...его зовут не Ванюша, а Николай Матвеевич Рожалин...-- Николай Матвеевич Рожалин (1805--1834), литератор, воспитанник Московского университета, знаток античного мира, поклонник немецкой философии и литературы, друг Д. В. Веневитинова и братьев Киреевских, перевел "Вертера" Гете. Книга была издана А.А. Елагиным (I часть -- в 1828 г., II часть -- в 1829). За границей в 1828 году готовился к профессорству. В его судьбе горячее участие принимала А. П. Елагина. (Колюпанов. С. 120). Письма Н.М. Рожалина к А. П. Елагиной опубликованы в РА, 1909. Кн. 7. С. 571--604. Подробнее см.: Остафьевский Архив. Т. III. Примечания. СПб., 1899. С. 581--584".}, что он сын такого-то, дескать, Статского Советника того же имени (и немножко вашей Дуняши), что он кандидат Московского Университета, и сей час будет Магистер, что в нем росту -- виновата, не знаю сколько вершков! -- а без вершков описание все-таки не будет прозой! -- Неужели для вас недовольно знать, что ваши хлопоты об нем также для меня будут дороги, как то, что вы могли бы сделать для Ванюши? От профессорства мы не отказываемся, но с тем, чтобы при университете Московском, и отдавши службе лучшие годы жизни, знать, по крайней мере, вознаградительные условия.-- Отвечайте же мне, друг бесценный, можете ли вы что-нибудь сделать для такого человека, которого узнавши, вы благодарить станете, что удалось на что-нибудь быть ему годным.-- Свободное путешествие по Европе, достаточное обеспечение со стороны правительства, освобождение от шести экзаменов, и, если можно, уменьшение 12 лет службы, вот каких хлопот от вас требую, и чем вам заняться надобно для пользы России, нежели для дружбы. В этой молодежи все наше потом, не только теперь.-- Поговорила бы вам и о Ванюше,-- но что толку болтать? Что вы узнаете из наскоро прочтенного письма о семье моей? в эти несносные десять лет разлуки, что знаете вы обо мне? -- что сердце еще живо, но на что? и почему не задавлено? -- Жуковский! Как можно, что вы ко мне не приедете? -- Две недели отрады для меня, вашим милым присутствием; -- и тогда не об одной Анете могли бы вы с удовольствием думать.-- Зачем Зонтаг в Петербурге? Неужели для того, чтобы вас пленить? -- Счастливый человек! Давайте его нам сюда скорее!
   Благодарствую за требование фонаря: одно это старинное выражение порадовало меня в письме вашем. Пришлю его на днях! но засветит ли в нем огонек? Не погас ли он даже в воспоминании? -- и что нужды до сияния такого света, который горит ни для кого? Прощайте, стыдно вам, что мне так грустно.
   Обнимаю вас однако же крепко, сегодня 24 ноября.-- Где наши праздники?
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 7--8 с оборотами.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 118.
   Печатается по автографу.
   

160. А. П. Елагина В. А. Жуковскому.

30 ноября 18271

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о поездке А. Мицкевича в Петербург и о предполагаемом визите его к Жуковскому: 6 декабря 1827 года Мицкевич на 28 дней уезжает из Москвы в Петербург с рекомендательным письмом Елагиной.
   
   Г. Мицкевич отдаст вам мой фонарь {Г. Мицкевич отдаст вам мой фонарь...-- Адам Мицкевич (Mickiewicz Adam, 1798--1855), по оценке Авдотьи Петровны, "первый поэт Полыни". Во время жизни в Москве и службы в канцелярии генерал-губернатора Д.В. Голицына часто бывал в семействе А. П. Елагиной, в ее доме у Красных ворот, где встречался с H. M. Языковым, братьями Киреевскими и другими любомудрами. В квартире Соболевского был дан прощальный ужин (перед вторым отъездом в Петербург), "преподнесен ему золотой кубок, на котором были вырезаны имена Баратынского, Киреевских, А.А. Елагина, Рожалина, Николая Полевого, Шевырева и Соболевского" (РА, 1874. Кн. II. С. 224).}, бесценный друг. Вам немудрено покажется, что первый поэт Польши хочет покороче узнать Жуковского, а мне весело, что он отвезет вам весть о родине с воспоминанием об вашей сестре. Вы непременно полюбите это привлекательное создание; хоть его гидра воспоминаний ближе к существу растерзанного сердца, нежели ваша небесная сладость прошедшего, но вас непременно соединит то, что у вас есть общего: возвышенная простота души поэтической.-- Об нас он вам скажет то, что видно в гостиной: я прибавлю только, что ответа на последнее письмо мое жду с волнением, а если бы вам вздумалось привести его самому в дилижансе, то не знаю, каким бы умным словом похвалить вас; пока обнимаю вас вместе со всеми моими, малыми и большими.

Ваша Дуняша
30 ноября.

   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 29, л. 9.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 119.
   Печатается по автографу.
   

161. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

4 дек 18271

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 24 ноября 1827 года, в котором речь идет о "старинном выражении" и т. д.
   
   Почему вы говорите, что у меня в фонаре нет огня? Что огонь ни на кого не светит? Разве не знаете вы, что я делаю и для чего теперь живу? Вы смотрите на жизнь все еще сквозь призму; а я смотрю на нее сквозь простое, чистое, вышлифованное стекло. Все радуги разлетелись в сторону -- остался простой свет, довольно ясный. Счастие жизни -- радуга на облаке, прекрасное видение и более ничего. Чистый свет -- должность! Простая деятельная должность! Это добро есть для всех и всегда. В нем нет ничего обманчивого! С ним дорога светла и видна. Знай настоящую минуту, чтоб иметь прошедшее! Будущее милый болтун, который теперь молчит, потому что он все уже свое высказал, настоящее молчаливый друг, который помогает молча работе и потом скажет что-нибудь полусловом или веселым взглядом. Я стараюсь с ним ладить.

4 декабря

   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 109--109 об.2
   Печатается по копии.
   
   2 В копии написано: "Отрывок из письма к А. П. Елагиной".
   

162. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

(С.-Петербург), 17 декабря 18271

   1 Дата устанавливается на основании сообщения о посещени А. Мицкевичем Петербурга: 7 декабря он читал отрывок из "Конрада Валленрода"; 9 декабря импровизировал на заданные художником Олешкевичем темы "Сотворение мира" и "Похвала легионам" (Беккер И. Мицкевич в Петербурге. Л., 1955. С. 27).
   П. И. Бартенев, опубликовавший это письмо, сопроводил его следующим примечанием: "Письмо это некогда было сообщено в "Русский Архив" Авдотьей Петровной Елагиной. Год на нем не означен, оно должно относиться к 1828 или 1829 году.
   Известно, что Мицкевич жил некогда в Москве и служил в канцелярии генерал-губернатора Д. В. Голицына. Он пользовался истинным и радушным гостеприимством многих москвичей. Князь П. А. Вяземский был с ним дружен и в "Московском Телеграфе" печатал свой перевод его Крымских Сонетов. Он часто былал также в семействе А. П. Елагиной, в ее доме у Красных ворот, где ютились многие дарования и жил Н.М. Языков. Оба ее сына (от первого брака) Иван и Петр Васильевичи Киреевские были тогда юношами, начинавшими свое словесное поприще. Мицкевич уезжал за границу через Петербург, и ему дан был прощальный ужин в квартире С.А. Соболевского (близ Тверской, в Козицком переулке, в доме ныне Лопыревского), на котором высказано было ему, в стихах и прозе, много сочувствия, а так как он желал лично познакомиться с В. А. Жуковским, то А. П. Елагина снабдила его своим письмом к нему, и Мицкевич былал в Зимнем дворце, где жил Жуковский, занимавшийся в это время исключительно надзором за преподаванием наук Наследнику Цесаревичу Александру Николаевичу" (РА 1898. Кн. 1. С. 83).
   
   Ваш Мицкевич был у меня {Ваш Мицкевич был у меня -- "12 декабря он был приглашен к Жуковскому <...>" (Там же).}. Мне он очень по сердцу. Он должен быть великий поэт. Я ничего из творений его не знаю; но то, что он прочитал мне в плохой Французской прозе из своего вступления поэмы, им конченной, превосходно {... то, что он прочитал мне <...> превосходно -- Речь идет, по всей вероятности, о Вступлении к поэме "Конрад Валленрод". В письме к Томашу Зану от 3 / 15 апреля 1828 года о петербургских впечатлениях Мицкевич писал: "Моя литературная слава, которая в Москве пышно цветет и ширится благодаря многочисленным переводам "Сонетов", подготовила мне всюду хороший прием. Соотечественники, живущие в столице, и приезжие, устроили в мою честь роскошный ужин, импровизации, песни etc., напомнили веселье юных лет. Потом начались ежедневные приглашения в разные места <...>. Познакомился я в столице с русскими литераторами: Жуковским, Козловым и другими, из коих многие дали мне доказательства искреннего расположения" (Мицкевич А. Собр. соч.М., 1954. Т. 5. С. 404).}. Если бы я теперь писал или имел время писать, я бы тотчас кинулся переводить эту поэму {Если бы я теперь писал <...> я бы тотчас кинулся переводить эту поэму -- Жуковский перевел отрывок из "Песни Вайделота" из четвертой главы поэмы "Конрад Валленрод". См. подробнее: Янушкевич А. С. В. А. Жуковский -- переводчик отрывка из поэмы А. Мицкевича "Конрад Валленрод" // Историко-литературный сборник. К 60-летию Л. Г. Фризмана. Харьков, 1995. С. 33--39.}. Дышит жизнью Вальтер-Скотта {Дышит жизнью Вальтер-Скотта...-- Вальтер Скотт (Scott Walter, 1771--1832) английский поэт эпохи романтизма и автор целой серии исторических романов, пользовался неизменным вниманием Жуковского, который перевел несколько его баллад.}.
   
   Автограф неизвестен.
   Впервые опубликовано: РА, 1898, Кн. 1. С. 83.
   Печатается по первой публикации.
   

163. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

1 января 18281

   1 По болезни Авдотьи Петровны письмо написано рукою ее дочери, М. В. Киреевской.
   
   Здравствуйте, бесценный друг мой! Надобно же для Нового года нам поздравствоваться для того, чтобы меньше было дряни в остальной длине его, т. е. для меня, а не для вас, который несмотря на ваше чистое стеклышко, не имеет о том понятия, что такое дрянь жизни. Опытность, которая вышлифовала ваши очки, окрасила их прекрасным розовым блеском, и вы не виноваты, если не можете иначе смотреть на вещи, как сквозь светлое сияние розовых дней; -- не виноваты и мы, у которых судьба отняла всё сияние и всякий блеск, что ищем иногда на черном нашем небе минутной радуги. Кто не знает ее непрочности? Но кто ж не позавидует тому утешению, которое минутная ее красота доставляет? -- Вы меньше других имеете право быть строгим и осуждать те призмы, которые я так же [дефект бумаги] себе добываю: без них явилось бы, может быть, черное пятнышко и на вашем чистом стекле.-- Но пока живется, не буду скучать вам жалобами, да не думайте, что я на вас за ваши упрямые отказы сердилась, в ваших невозможностях мне жаль и вас самих почти столько же, сколько себя. Теперь я к вам с новой просьбой, но это не до детей моих касается, но просто выпрашиваю некоторого от вас пожертвования. Знаю, что вы имели несколько писем от Гете, подарите мне одно, хоть из двух строчек состоящее.
   Маменька больна и четыре дня уже в постели, хотя она сама кончила начатое диктовать мне, но больше писать не может. Я же, Маша Киреевская, прошу вас иногда думать обо мне с дружбою.
   Маменька беспокоится о Зонтаге: выехал ли он из Петербурга?
   Маменька посылает вам Малороссийские песни Максимовича {Маменька посылает вам Малороссийские песни Максимовича...-- Михаил Александрович Максимович (1804--1873), ботаник, собиратель малороссийских песен, профессор ботаники в Московском университете, ректор Киевского университета; в середине 1820-х годов входил в круг "Московского Вестника"; сборник "Малороссийские песни" издан в Москве в 1827 году на деньги С.А. Соболевского.}: он давно ей их отдал для пересылки к вам, но она все забывала их к вам отправить.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 1--1 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 120.
   Печатается по автографу.
   

164. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

1828. 14 февраля

   Милый Жуковский, хотя не новость для меня браниться с вами за лень, но чудно то, что теперь я ожидаю исправления. Не дружба, которая так часто умоляла от вас прежнего отзыва для подкрепления души, не скорбь и не уныние, с которыми я вам, бывало, так напрасно надоедала, надеясь ожить от прежнего слова; теперь приличие, просто приличие вынуждает меня нападать на вас требовать немедленного исправления. Вельяминов Ал<ексей> А<лександрович> говорит {Вельяминов Алексей Александрович говорит...-- А.А. Вельяминов, см. комментарий к письму 153.}, что не только не получает от вас ни словечка, теперь, когда он по вашему поручению сделал все, что мог для вашего Павла, но не имеет даже ответа на то дружеское письмо, которое я от него отправила к вам в Эмс (poste restante* по вашему приказу). Он, получа от меня просьбу о Павле, одел его с ног до головы, не дожидаясь присылки денег; поручил Полковнику и дал на свое имя кредитиву {...дал на свое имя кредитиву...-- "Кредитив, кредитивная грамата, верющая, доверительная; банкирский вексель для получения денег" (Даль. Т. II. С. 189).}, снабжать его деньгами до 600.-- Всё это такие поступки, которые заслуживают некоторое внимание, и мне горько видеть их удивление и слышать расспросы о ваших занятиях.-- Вы умеете ценить благородство: конечно, Вельяминов действовал для одобрения собственного, но вам ли за то лишать его лучшей награды: ласкового спасиба друга? Неужели ваши занятия отняли вас у всех? и вы, которые надо мной смеялись за неточное соблюдение форм, можете так равнодушно оскорблять все приличия? Тут, кажется, не то, что называет быть выше их, и такую чудную небрежность должно, кажется, загладить.-- Алексей Александрович Вель<яминов> еще может быть в Петербурге -- вы могли бы съездить к нему; он и рассказал бы вам о Павле и вы бы дали ему какие-нибудь плохие извинения; все было бы немного лучше.
   Рассердились ли вы на меня за все это? -- боюсь, что вы перестанете писать ко мне; или мною и моими не время заниматься! --
   Ах, Жуковский, где то время, где святой долг дружбы был для вас долгом? куда вы дели моего друга, брата?
   
   Перевод
   * почтой до востребования (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л.3--3 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 121.
   Печатается по автографу.
   

165. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

15 февраля 18281

   1 Датируется на основании замечания, что это письмо написано на другой день после письма от 14 февраля 1828 года.
   
   Бесценный друг! -- надеюсь, что вам также будет смешно, как и мне! что за грозным вчерашним письмом непосредственно следует сегодня покорное. Но просьбы не мои, я взялась их вам представить по необходимости, знаю, что неприятны они вам не будут, след<овательно>, не теряю права дуться, если то мне угодно, и ссориться, если то вам угодно. Комиссионер здешнего Университета, Ширяев, уверяет {Комиссионер здешнего Университета, Ширяев, уверяет...-- А.C. Ширяев, московский книгопродавец, близкий кругу М. П. Погодина (Барсуков, 2, 298).}, что вы его знаете, что имели с ним некоторые дела, и могли узнать его честность и добросовестность и потому надеется, что потрудитесь замолвить словечко Блудову, от которого теперь зависит его участь: он от Университета представлен к получению чина Коммерции Советника по примеру Дерптского Униве<рситетского> Комиссионера, Гартмана, который этот чин получил недавно.-- Вероятно, и для Ширяева затруднений не будет, но адресоваться к вам и умолять ваше всемогущество все-таки приятно, тем больше, что в этом случае благодарность будет величать ваше имя, если не из рода в род, то по крайней мере, по всем книжным лавкам.-- Если вам это удастся, я уверена, что не удасться не может, то отвечайте мне два слова, которыми бы могла обрадовать Ширяева.-- Эту комиссию легче исполнить, нежели просьбу всех Белевских барышень сделать их фрейлинами, но и с тем вздором адресоваться к вам весело. Мне со всеми молитвами возможными аще хочу, аще не хочу; все к вам прибегать есть спасение души: надежда на ответ свыше есть уже отрада, так же и от друга.-- Но безответность и от неба и от дружбы хуже могильного молчания.
   Я жду письма и к Вельяминову. По крайней мере, ответ на полученное вами в Эмсе: он говорит, что там сказывал вам, сколько употребил на Павла и что сделал с ним; как можно это забыть? Ширяева я не знаю: просит за него Мих<аил> Петрович Погодин {...просит за него Мих<аил> Петрович Погодин -- Михаил Петрович Погодин (1800--1875), историк, писатель, журналист, общественный деятель, редактор "Московского Вестника" (1827--1830), "Москвитянина" (1841--1856), профессор Московского университета.}. Если будете отвечать ему, т. е. Погодину, то еще сделаете лучше, и я вами буду довольна.-- За сим обнимаю вас.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 5--5 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 122.
   Печатается по автографу.
   

166. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

13 марта 1828 г.1

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 15 февраля 1828 года.
   
   Милая Дуняша, теперь вы у меня в долгу: я писал к вам и вложил в мой пакет письмо к Вельяминову. Вы ни слова. И я не знаю, получено ли письмо мое. Уведомьте. Вы только умеете браниться; вот вам слова два и о слухах. Я просил Блудова {Я просил Блудова -- Д. Н. Блудов, см. примечание к письму 42.}. Он обещал мне справиться по какому случаю Гартман получил звание коммерции советника. Не за пожертвование ли книг университету? Как скоро получу от Блудова какой-нибудь отзыв, уведомлю вас без замедления. Я весьма бы рад был услужить Ширяеву. Обнимаю вас и ваших.

13 марта
Жуковский.

   На л. 6: Его превосходительству Милостивому Государю Ивану Александровичу Рушковскому в Москве. Покорнейше прошу доставить Авдотье Петровне Елагиной.
   
   Автограф: РГАЛИ, ф. 236, оп. 3, No 10, л. 5.
   Печатается по автографу.
   

167. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

22 марта 18281

   1 Дата устанавливается на основании сообщения, что письмо написано в день рождения И.В. Киреевского (22 марта); в письме обсуждаются вопросы, затронуты ранее -- в письмах начала 1828 года: об ответе Вельяминову, о просьбе М. П. Погодина относительно Ширяева и др.
   
   Как вам в голову входит сравнивать мою лень с вашею? Неужели и вы, бесценная душа моя, смотрите, как и все другие,-- незрячими глазами? Хорошо на почте определять количество писем и высчитывать, кто пишет больше и кто меньше, а нам с вами это не может быть позволено. Молчу ли я, болтаю ли, часто или редко пишу к вам, известно всем и каждому, семье моей столько же, сколько мне самой, что любовь к вам наполняет всю мою душу, и что она мне такая же святыня, как и сама душа. Молчание мое часто происходит от грусти, от уныния, découragement*, боязни наскучить; -- но лени, забвения и прочих конфект себе не беру на долю.-- Скажете ли то же и вы? Вы, которые во всякие минуты можете положиться на неизменное сердце сестры вашей, через целую несносную жизнь для вас сохранившегося.-- Я рада, что письмо мое вас рассердило: признаюсь, мне этого хотелось для того, чтобы скорее подействовало. Вельяминов и не думал быть в претензии: он вас любит и уважает, и верно пред ним я не обманывала вас, так жестоко как вас самих. Он будет отвечать вам, здесь не успел этого сделать, ибо был болен и затормошен. Я знаю, что он истратил кое-что для Павла, который сказал, что вы обещались посылать ему ежегодно 2000, а приехавши туда, потерял дорогой все деньги и все платье, здесь мною сшитое ему, след., Вельяминов должен был делать все снова; но мне не хотел он сказать, а обещал написать сам все вам подробности.
   За Ширяева посылаю вам поцелуй Погодина, это лутче, чем сказать: обнимаю вас!
   У меня скучно и грустно: муж по-прежнему болен, Пьер собирается в военную службу, несмотря на все неудобности юнкера во время войны, без протекции и без малейшего знакомства. Рожалин на днях едет к вам в Петербург; сердце сжимается при этих разлуках, не предвидя в будущем счастия. Об своем я не говорю: оно нашлось бы, если бы им было хорошо, но в этом-то и сомнение. Впрочем словами об этом говорить нельзя. Сегодня рождение Ванюши, и должно ветрам отдать заботы, чтобы сколько-нибудь насладиться настоящим.-- Обнимаю вас, душа моя, за всех вместе. Если бы я могла вас увидеть! Один взгляд на вас воскресил бы всё, могильным прахом покрытое. Вы для меня соединяете все прошедшее, и сколько еще скрывается надежд на будущее, в вашей милой жизни! Господь с вами, друг милый!

22 марта

   Знаете ли, что Булгаков, брат того, к кому адресую письмо, начальник моего Ванюши? {Знаете ли, что Булгаков, брат того, к кому адресую письмо, начальник моего Ванюши? -- Речь идет о Александре Яковлевиче Булгакове (1781--1863), брате Константина Яковлевича Булгакова (1782--1835), дипломате, начавшем службу в Московском Архиве Коллегии иностранных дел, почт-директоре в Москве, ас 1819 года в Петербурге.} Рекомендуйте его при случае.
   
   Перевод
   * уныние (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 7--7 об.-- 8.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 123.
   Печатается по автографу.
   

168. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

15/4 18281

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о напечатанной в 1828 году статье И. В. Киреевского и хлопотах по поводу Ширяева.
   
   Вот вам, милая душа сестрица, письмо к Вельяминову {Вот вам, милая душа сестрица, письмо к Вельяминову...-- А.А. Вельяминов, см. примечание к письму 153.}, которое прошу вас переслать немедленно. Бог вам судья за то, что вы не прислали мне его адреса. Ведь мне надобно послать ему деньги. Я читал в Московском вестнике статью Ванюши о Пушкине {Я читал в Московском вестнике статью Ванюши о Пушкине...-- Статья И.В. Киреевского "Нечто о характере поэзии Пушкина" была напечатана в "Московском вестнике" за 1828 год, ч. 8, No 6. С. 176--196.} и порадовался всем сердцем. Благословляю его обоими руками писать: умная, сочная, философическая проза. Пускай теперь работает головою и хорошенько ее омеблирует -- отвечаю, что у него будет прекрасный язык для мыслей. Как бы было хорошо, когда бы он мог года два посвятить немецкому университету! -- Он может быть писателем! но не теперь еще.
   Ширяев представлен в желаемый ранг.
   Обнимаю всех

Жуковский.

   15 апреля
   Автограф: РГАЛИ, ф. 236, оп. 3, No 10, л. 1. Печатается по автографу
   

169. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

13 мая 1828 г.1

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 22 марта 1828 года.
   
   Милая Дуняша, теперь моя очередь браниться и очень браниться. Я давно писал к Вельяминову и послал к вам письмо мое и просил вас доставить мне адрес Вельяминова. Ни ответа! Ни адреса! Хороши вы, Авдотья Петровна! А мне ведь надобно с Вельяминовым расплатиться. Что он обо мне подумает? Запишет меня в класс тех людей, которые кричат во все горло, когда надо было просить услуги и молчат, как рыбы, когда надобно расплачиваться за них.-- Пришлите же, прошу вас, мне этот адрес.-- Познакомился ли Ваня с Булгаковым? {Познакомился ли Ваня с Булгаковым? -- См. примечание к письму 167.} Булг<аков> отвечал мне тотчас на письмо мое и рад будет, если Ваня или Иван Васильевич сделается его домашним человеком. Но я желал бы, чтобы Иван Васильевич постарался сделаться писателем, то есть поверив бы мне, что может со временем быть им, принялся бы к этому великому званию готовиться, но не так, как их у нас обыкновенно готовили, а так, как он может сам. Простите.

Жуковский.

   Автограф: РГАЛИ, ф. 236, оп. 3, No 10, л. 7.
   Печатается по автографу.
   

170. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

10 июня 18281

   1 Датируется на основании сообщения о визите к Жуковскому H. M. Рожалина, ехавшего в 1828 году за границу для приготовления к профессорству.
   
   Милая Дуняша! не могу не сказать вам двух слов о моем свидании с Рожалиным {... не могу не сказать вам двух слов о моем свидании с Рожалиным -- H. M. Рожалин, см. примечание к письму 159.}.
   И вот все, что могу сказать об нем: мне душевно жаль, что он был для меня минутным явлением. Он мне очень понравился. Пришел же он ко мне в самую непоэтическую минуту: я принимал слабительное, которое просилось вон из моей бренной утробы; понимаете, каково было моей душе, разделенной между новым знакомством, которое было ей сродни, и вниманием к чему-то слишком земному. Я однако помог горю: пригласил Рожалина обедать и послал его бродить по Павловскому саду, а сам употребил все усилия, чтобы опростаться к его возвращению. Это мне удалось. Время было прекрасное и прогулка была приятна для него. Таким образом мы побеседовали дружески. И я очень рад, что узнал его. Ваше приказание исполнено: я дал ему письма в Дрезден, Веймар и Берлин. Буду рад его возвращению и встречу его, как старого знакомца. А вас и ваших обнимаю. Философа Ивана дважды.

Ж.

   10 июня
   Сейчас писал к Вельяминову и послал деньги.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 56--56 об.
   Впервые опубликовано: УС. С. 46.
   Печатается по копии.
   

171. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

14 июня 18281

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от 10 июня 1828 года.
   
   Милый друг! с каким сердечным волнением прочла я ваш бесценный прием Рожалину. Весь прежний мой Жуковский явился мне нетронутый никакой разлукой. Всю скорбь и радость, которые заворошились в сердце, опять захотелось передать вам и, если бы могла, охотно бы сделала. Но мертвые не встают! Земля Машиной могилы засыпала и то, что в моем сердце заключено.-- К тому же судьба явно требует от меня молчания: одно письмо мое к вам, где было все, пропало! Неужели можно не понять этого урока? -- Если бы мы увиделись -- другое дело! тем больше, что здесь мне делиться не с кем: от детей прячешь и горе, и заботы! их души смущать не захочешь.-- Друг мой, берегите просто мне мое лучшее сокровище: вашу дружбу! Все отрады в одной мысли об ней.-- Не вините бедного моего Ванюшу. Теперь он не то, что было два года тому назад, он научился думать и не верить себе. Ему нужно уважение хорошего человека, ободрение. Ваше одобрение.-- Пока Рожалин был с ними, я за него не боялась, -- нельзя утонуть в грязи подле человека высокой нравственности.-- Ванюша начинал действовать, покоряться должности, иметь над собою власть.-- Теперь опять один, и никто не поднимает души его. Если бы я могла отправить его к вам, с каким бы восторгом это сделала: вы бы направили его занятия, заставили бы трудиться.-- Теперь, если бы я могла сказать вам, чего боюсь! -- Повторяю, что ему необходимо ободрение, уважение человека, которого он сам почитает.-- Прежние мнения, которые он почти по-попугайски высказывал, давно уже переменились; он мог бы быть литератором, и даже отличным, образ души, учение и даже здоровье одну эту и предлагают ему дорогу, но ему нужна опора.-- Он нерешителен, не верит себе и чрезвычайно привязчив.-- Показывая дружбу, можно завлечь его далеко.-- Но душа его благородна, горячо любит добро, хочет его даже с пожертвованиями,-- и это успела я сохранить в нем, может статься, одним воспоминанием об вас. Друг бесценный! не давайте его смять. Покажите ему, как он действовать должен, чего вы от него ждете, чем даже желали бы вы, чтоб он занялся, что писал. (Стихов он не пишет, те, которые показал вам Мицкевич {...те, которые показал вам Мицкевич...-- Стихотворение И. В. Киреевского "Мицкевичу" ("В знак памяти, пред нашим расставаньем, / Тебе подносим не простой стакан <...>", прочитанное на прощальном ужине на московской квартире С. А. Соболевского при вручении бокала.}, были вдохновением минуты, написаны за полчаса до вручения.) -- Требуйте от него много, он многое исполнить может: ему много еще свято, велико, и если бы он не был слаб, то я не знала бы прекраснее души и выше характера.-- Здоровье его опять ужасно дурно: ему необходимо постоянное лечение. Отъезд Рожалина отнял у нас много: при нем не затащили бы его никуда, и он продолжал бы действовать, не ленясь.-- Душа моя, скучно говорить полусловами, но и то боюсь, что слишком много сказала. Издерите, пожалуйста, письмо мое.-- Круг его товарищей прекрасен, если б он почаще с ними видался,-- там может он быть полезен,-- я бы спокойна была. Труд постоянный -- вот что ему недостает, хотя доброе расположение тут, и желание, и воля,-- в вашем ободрении ищет он и твердость.-- Спешу закрыть письмо, чтобы не изорвать его, как многие другие.

14 июня.

   Ко мне приступает Монастырев {Ко мне приступает Монастырев...-- помощник белевского почтмейстера, по характеристике Жуковского, "очень хороший человек" (ПЖТ. С. 152).}, чтобы я выпросила ему у вас место, или при Почтамте, или при Воспитательном доме, куда его хотели принять надзирателем. Хотел ехать к вам, но я не пустила: ответ ваш все равно решит его судьбу.
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 9--9 об.--10.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 124.
   Печатается по автографу.
   

172. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 июня 18281

   1 Дата устанавливается на основании сообщения об ожидаемых родах Авдотьи Петровны ("Через два месяца или меньше мне опять родить <...>"), которые произошли в октябре 1828 года (см. письмо Елагиной от 5 ноября 1828 года).
   
   Милая душа моя! давно от вас ни слуху, ни духу! на несколько моих писем ни полслова! Меня недавно уверяли, будто вы проехали Москву и пробыли здесь сутки, уверяли, будто вас видели,-- но моя душа не смутилась. Я непоколебимо верю, что это быть не может, что вам такое же счастие обнять сестру вашу, как и ей взглянуть опять после десяти лет, на вашу бесценную рожицу.-- Но это известие другим образом взволновало всё сердце. Неужели я вас не увижу больше? Через два месяца или меньше мне опять родить, -- и хотя я уверяю себя, que tous mes sacrifices sont faits*,-- но малейший камешек возмутит всю чистую воду, и с глубины подымет все улегшееся и уложенное давно. Сестра Анета уверяет меня, что она может на несколько времени ко мне приехать -- но я отказалась. Зачем? близко или далеко, дети мои все вам принадлежат, и когда это нужно будет, вы не остановитесь показать им дружбу отца. Хотелось бы мне отправить к вам Ванюшу, но здоровье его опять очень плохо: он ничего не пишет теперь, не знает, не оттолкнуло ли вас последнее его к вам письмо? Как бы я счастлива была, если бы вы его узнали! Вы увидели бы, что исполненной жаром душе его не достает только участия высокого руководителя, и сознались бы на деле, что я не даром поселила в их сердце почти идеальную к вам любовь.-- Дайте ему работу! Он пишет легко, охотно и слава Богу! Рука его также не подымется написать слова, которого бы не чувствовало сердце и не думала душа.-- Дайте ему серьезную, большую работу, он много читал и может действовать. Желала бы я, чтобы вы слышали некоторые мысли статьи, которые они каждую неделю друг другу сообщают и которые, право, годились бы для хорошего романа! -- Он очень свободно пишет и писал бы охотно, если б им занимались.-- Прежний резкий тон его принадлежал его слишком еще неспелой молодости, которая просилась в большие люди. Теперь он вырос, и сердцу нужна пища больше, нежели самолюбию. Но вы его узнаете и несправедливым к нему не будете. Я не хочу, чтобы он наследовал этим несносным достоянием его матери. Довольно одной судьбы для судьбы.
   На днях у вас будет Соболе<в>ский по комиссии Вяземского {На днях у вас будет Соболевский по комиссии Вяземского...-- Сергей Александрович Соболевский (1803--1870), библиофил, библиограф, друг Пушкина, семейства Киреевских-Елагиных, Мицкевича. П. А. Вяземский, см. примечание к письму 13.} и привезет от меня поклон. Хотя он бывает у нас всякий день, но вряд ли что об нас расскажет: велите ему показать себе портрет Пушкина моей работы {...велите ему показать портрет Пушкина моей работы...-- Речь идет о копии, сделанной А. П. Елагиной с портрета Пушкина кисти В. А. Тропинина (1827). Первый портрет Пушкина А. П. Елагина писала летом 1826 года, о чем сообщала в письме к мужу от 19 июля 1826 года: "<...> сегодня будет Аргунов. Пушкина мордочка кажется на лад идет, сегодня Аргу (нов) несколько поправит, и будет с концом. Жаль, что его не видала, нельзя сходства отгадать, есть столько неприметных черт, которыми отдалишься от него совсем, хотя с портретом и сходно. Что-то скажут великие судьи: Соболевский и Рожалин! -- вот от Аргу(нова) записка: он болен и быть не может! Неужели мне одной приведется с портретом ладить?" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 12, л. 32).}, и если что вам вздумается передать нам, то с ним можете, ибо он скоро опять сюда будет.
   Посылаю вам еще письмо от бывшего учителя детей {Посылаю вам еще письмо от бывшего учителя детей...-- от Вагнера, см. примечание к письму 75.}, вы увидите, в чем состоит его просьба, которую потому исполнить можно, что он служит в русской службе при форшмейстерах и капитан в отставке. Не сердитесь на меня за эти докучания, вы можете ими пренебрегать и отказывать мне без зазрения совести и потому не лишайте меня права со всею моею дружбою к вам относиться. Ведь моя изба ваша же!
   Простите, мое сокровище! Обнимаю вас со всею горячностью неизменной дружбы.
   Муж отправился в деревню с Пьером {Муж отправился в деревню с Пьером...-- с Петром Киреевским.}, и я, пользуясь его отсутствием, перекладываю печи, выламываю двери и произвожу суматоху в новом моем доме, который далеко от того, чтобы быть отделан.-- Если бы удалось собрать хоть раз всех вас отставших рассеянных! Но с тем, чтоб хозяйка угощала не одним воспоминанием своим.-- Что пишет Саша?
   
   Перевод
   * все мои жертвы принесены (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 11--11 об.--12.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 125--126.
   Печатается по автографу.
   

173. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

Июль -- первая половина августа 1828 г.1

   1 Датируется на основании ответа Жуковского на вопрос о Вагнере, заданный А. П. Елагиной в письме от 29 июня 1828 года, и советами относительно будущего И. В. Киреевского, о чем сообщала Елагина мужу в письме от 14 августа 1828 года: "Вчера премилое получила от Жук<овского> письмо: все подстрекает Ванюшу на авторство! если бы хотя два человека здесь было, чье общество приятно было бы Ванюше и кого бы он уважал, то я не усумнилась бы в том, что он не только будет автор, но и первый русский прозаик: -- а теперь вижу, как он шлендает время и пакостит юную невозвратную жизнь,-- терзаюсь, но не могу" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 14, л. 11 об.).
   
   Ваша правда, милая Дуняша, я был в Москве, но вы не видели меня. Вот как это случилось. Мне поручено было весьма важное дело, которое надобно было исполнить в тайне, так чтобы никто этого совершенно и подозревать не мог. Времени также не позволено было мне терять ни минуты. Я проехал через Москву. Если бы я к вам явился, то, вероятно, это как-нибудь сделалось бы известным, что я был в Москве. Я должен был отказаться от счастия вас видеть. Однако позволил себе взглянуть на вас хоть невидимкою. Я в сумерки подходил к вашему окну и видел вас; подле вас стояли, кажется, Маша и Ванюша. Горница была освещена. Слышались милые голоса: разговаривали весело, смеялись. Я простоял около получаса. Наконец должен был с большим горем удалиться. В эту минуту... я, к счастию, проснулся у себя в Павловске на постели и очень обрадовался, что все это было сон. Кто вам его рассказал? Видно, есть у вас какой-нибудь шпион моей души, который усердно докладывает вам о том, что в ней происходит. Так точно это был сон. Наяву этого никогда не могло бы случиться, и вы хорошо сделали, что не поверили клевете на мою к вам дружбу.-- На ваше письмо спешу сказать одно: я уверен, что Ваня может быть хорошим писателем {...Ваня может быть хорошим писателем -- Речь идет об И. В. Киреевском.}. У него все для этого есть: жар души, мыслящая голова, благородный характер, талант авторский. Нужно приобрести знания поболее и познакомиться более с языком. Для первого -- ученье; для последнего -- навык писать. Могу сказать ему одно: учись и пиши; сделаешь честь своей России и проживешь не даром. Мне кажется, что ему надобно службу считать не главным; а посвятить жизнь свою авторству. Что же писать, то скажет ему его талант. Пускай учит Россию и учится у Вальтер Скота изображать верно отечественное {Пускай учит Россию и учится у Вальтер Скота изображать верно отечественное...-- В 1828 году А.А. Елагина переводила книгу "Жизнь Наполеона Бонапарте" В. Скотта, которая была запрещена в России. В письме к мужу 4 августа 1828 года она сообщала: "Скажу вот новость: История Валтера Скота запрещена министром, к которому Аксаков относил, и не только запрещена, но еще строгий сделан вопрос Анастасевичу, как он мог пропустить первый том запрещенной книги? Тот отвечал, что процензировал только 2 главы и не знал из какой книги но в 2-х главах не нашел запрещенного. Потом запрос к Полевому, как он мог переводить запрещенную книгу и где взял ее? -- Тот в ответ: что купил на бульваре у носящего, а запрещенью се не подозревал, ибо это никому не объявлено.-- Теперь вот наше яблоко раздора! Сгнило не съеденное! -- Погодин по пустому проиграл! -- а наши труды?" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 14, л. 4 об.). Эту тему А. П. Елагина продолжает в письме от 7 августа 1828 года: "Ведь надобно же, чтоб и Валтер Скот мой лопнул! Как мне это досадно нельзя сказать. Скажи Барону от меня, что если он хочет, чтобы я купила для него exemplair Истории Walter Scotta, ему тогда хотелось и я знаю, что не досталось, а теперь мне предлагают" (Там же, л. 6 об.).}; потом пускай познакомится с нравственными писателями и философами Англии: нам еще не по росту глубокомысленная философия немцев, нам нужна простая, мужественная, практическая нравственная философия; не сухая, материальная, но основанная на высоком, однако ясная и удобная для применения в деятельной жизни. Такую потом философию можно применить наконец и к умозрительной: ясность, простота, практическое, вот что нам надобно. Итак, вот для него две цели. С одной стороны, учись у Шекспира и Вальтер Скота; с другой у Дюгальда Стеуварта, у Смита, у Юма, у Рейда и прочих {...учись <...> с другой у Дюгальда Стеуварта, у Смита, у Юма, у Рейда...-- Жуковский предлагает учиться нравственной философии у представителей шотландской школы Дюгальда Стюарта (Dugald Stewart, 1753--1816), Адама Смита (Adam Smith, 1723--1790), Дэвида Юма (David Hume, 1711--1776), Томаса Рейда (Thomas Reid, 1710--1796).}. Этого довольно на жизнь.-- О Вагнере вашем, хотя и не знаю его, пишу к Рушковскому {... пишу к Рушковскому -- Иван Александрович Рушковский (1764--1832), московский почт-директор с 1820 г.}. Здесь прилагаю письмо. Отдайте от себя. Скажите Вагнеру (к которому сам не пишу потому, что не горазд писать по-немецки), что я не знаю, о каком прежнем письме говорит он. Я никогда его не получал. Простите, обнимаю вас и всех.

Жуковский.

   Автограф: РГАЛИ, ф. 236, оп. 3, No 10. л. 9--9 об.--10.
   Впервые опубликовано: Татевский сборник, 1899. С. 71--73 {Примечание к публикации в Татевском сборнике: "Печатается с автографов, сообщенных В.Н. Лясковским".}.
   Печатается по автографу.
   

174. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

27 августа 18281

   1 Дата устанавливается на основании упоминания о знакомстве с Е. Г. Пушкиной, которое относится к 1828 году. В письме к мужу, А.А. Елагину, от 15 августа 1828 года Авдотья Петровна писала: "Скажу тебе, что сегодня предстоит мне ответное знакомство: если б не тягость моего пуза, то весело бы. Вчера вдруг приносят мне из Дрездена письмо, привезла Пушкина.-- Это прошлого еще года доверенность на мою дружбу, данная ей Жуковским. Она пробыла в Дрез<дене> больше, нежели ожидала, возвратясь принесла мне эту милую бумагу, прося позволения приехать и спрашивая, в котором часу. Натурально я отвечала, что буду сама и назначила ей сегодня ждать меня в час по полудни. <...> У нее, говорят прекрасные дочери, а воспитаны в чужих краях -- могут ли не любезны быть?" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 14, л. 12). В следующем письме, от 17 августа 1828 г., Елагина сообщила: "Я была у Пушкиной, нашла милую, простую в обхождении и очень умную -- любезную женщину" (Там же, л. 14).
   
   Жалуйтесь на себя, если вся наша молодежь хочет насладиться вашим лицезрением {...вся наша молодежь хочет насладиться вашим лицезрением...-- В письме А.А. Елагину от 25 августа 1828 года Авдотья Петровна, описывая один из августовских дней, дает юмористическую зарисовку быта того круга, который называется в письме к Жуковскому "нашей молодежью": "<...> третьего дня 23-е в Николенькино рождение! -- Г. Рубили, <...>, Шевырев, Макс<имович>, Куртенер, Мельгунов -- до тех пор все шло порядочно, говорили, смеялись, рассуждали (ах, забыта еще Аблеухову и Софью).-- Но вдруг приезжают Яниши: Каролина видит трех ей незнакомых, или непривлеченных.-- Голос ее раздается во всех углах и во всех комнатах. К довершению являются Вас<илий> Л<ьвович> Пуш<кин> с огромной тетрадью за пазухой! -- Одна наизусть хочет читать своего Валленрода, с польским текстом; другой -- послание к Дашкову, Элегии и пр.-- Громкие восклицания одной пищат за углами, учтивые просьбы другого, чтобы дали сахарной воды и прочих атрибутов, сражают без битвы уже ополчившуюся рыцаршу.-- Но уступать никто не хочет.-- Молодежь моя просит репетиции.-- Ничего другого не оставалось мне делать, как актеров выпроводить в залу и запереть двери: первая осадка тщеславию Каролины! -- Потом придвинули свечи, кресла, воду, сажаю Каролину прямо против Василия Львовича и заставляю того читать привезенные тетради! -- Дала уж за то она нам после! -- Не только всего немецкого Валленрода продекламировала перед Мельгу<новым>, Шевыр<евым> и Курте<нером> -- Но и всего польского!" (РГБ, ф. 99, к. 1, No 14, л. 17 об.).}, душа моя Жуковский! Степан Петрович Шевырев, вручитель этой писюльки {Степан Петрович Шевырев, вручитель этой писюльки...-- Степан Петрович Шевырев (1806--1864), поэт, критик, историк литературы, воспитанник Московского университетского пансиона; служил в Московском Архиве Коллегии иностранных дел, член редакции и соредактор (с М. П. Погодиным) "Московского Вестника". В молодости поклонник Шеллинга, немецкого романтизма, в 1829--1832 жил в Италии, общаясь с Рожалиным и кругом И. В. Киреевского, изучал историю искусства; профессор Московского университета, с 1832 года читал в Московском университете русскую и всеобщую словесность и теорию поэзии; академик (с 1841 г.).}, известен уже вам своими произведениями, дайте ему два -- три слова ваших обыкновенных, которые они так любят вспоминать, в подкрепление души.-- У него спросите, какие хотите об нас подробности.-- Я сижу теперь над больным сынишкой и тяжело.-- Благодарю вас за знакомство с Пушкиной {Благодарю вас за знакомство с Пушкиной...-- Елена Григорьевна Пушкина, см. примечание к письму 156.}, ваша доверенность тронула меня до глубины сердца; пускай, если ей угодно, пользуется она неистощимым капиталом моей к вам любви: чем больше давать, тем и для меня лучше; -- лишь бы стало жизни больше нежели на два месяца.-- Но сколько ни есть, вся и всегда ваша: во всякое время можете требовать плода, не удастся изречь проклятие {...во всякое время можете требовать плода, не удастся изречь проклятие -- Слова А. П. Елагиной о требовании плода и невозможности изречь проклятие отсылают к евангельскому тексту о бесплодной смоковнице (Мк. 11. 12--14, 20--21).}.
   Бесценный мой Жуковский! За что я не на месте Шевырева! Хоть бы взглянуть на вас не во сне. Вам не нужно рекомендовать его: я уверена, что гений всегда вместе и физиономист.-- Обнимаю вас крепко.
   Напишите мне, пожалуйста, Главный ли вы воспитатель великого Князя?
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 28, л. 13.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 111.
   Печатается по автографу.
   

175. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

29 сентября 1828

   Бесценный друг! мне так на себя досадно, что не знаю, куда деться! Побраните меня хорошенько и вы, авось, с души спадет. Ведь книги-то ваши нашлись! -- Помните? некогда вы упрекали меня, что я худой сторож вашего имения, что прислала вам много депарейльированных книг {...прислала вам много депарейльированных книг...-- Депарейльированных (от фр. dépareillé) -- разрозненных.}, что многих нет,-- я огорчилась, ревела, плакала, бранилась: а вышло, что я кругом виновата! -- Теперь муж в деревне нашел какой-то сундук запертый, запечатанный, -- и запрятанный далеко.-- Вышло, что там Лессинг, <1 нрзб.>, описание Гогар<товых> картин и пр.-- Он не разбирался, но по этому я узнала, что сундук ваш, что книги те самые, которых вам не доставало. Велела переслать его сюда.-- Теперь довершите мою казнь, скажите, что вы бросили прежние депарейльированные книги и что моя находка -- горчица после ужина.-- Как мне горько и досадно, не могу пересказать.-- Между тем браните скорее: ибо на днях надеюсь сообщить вам известие, которое подведет мое преступление под милостивый манифест.-- Обнимаю вас покуда.
   Ваша и на том свете Дунька
   
   29 сентября 1828
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 13.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 127.
   Печатается по автографу.
   

176. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

5 ноября 18281

   1 Дата устанавливается на основании содержания: продолжается начатый в письме от 29 сентября 1828 года разговор о найденных книгах из библиотеки Жуковского.
   
   Поручение ваше исполнила: деньги отдала Авд<отье> Степ<ановне> и Офросимова заставила действовать {...деньги отдала Авд<отье> Степ<ановне> и Офросимова заставила действовать...-- А.C. Астракова (см. примечание к письму 81), А.М. Офросимов (см. примечание к письму 81); речь идет о денежных расчетах Жуковского.} по заемному письму. Посылаю вам назад Астракова письмо и записку об Офрос<имове>, по которой вы вспомните, что было по этим письмам прежде. Теперь вам ничего другого делать не нужно, как не отвечать Астракову: деньги остальные будут с него взысканы и отданы Авдотье Степановне. След<овательно>: cette affaire est coulée à fond*. Книги ваши не съедены молью, и если вы не сжили с рук dépareillированных**, то библиотека ваша не в растройстве, тем больше, что тут их оставалось не весьма много. Скажите, когда улучите время, переслать ли вам эти книги? Они еще в Долбине, но явятся сюда по первому пути: вот какие я там знаю: Lessing, сколько не знаю, Lichtenberg, описание Hogardoвых картин {...Lichtenberg описание Hogardoвых картин...-- Георг-Кристоф Лихтенберг (Lichtenberg Georg Christoph, 1742--1799), немецкий писатель, публицист и ученый, Почетный член Петербургской Академии наук (1795); вершина его просветительской сатиры -- "Подробные объяснения к гравюрам по меди Хогарта" (1794--1799). В библиотеке Жуковского сохранилось издание: Lichtenberg's vermischte Schriften, nach dessen Tode aus den hinterlassenen Papieren gesammelt und herausgegeben von Ludwig Cristian Lichtenberg und Friedrich Kries. 1800--1804. (Описание. No 2687).}, Broom {...Broom...-- Вильям Брум (Broom William, 1689--1745), английский поэт, переводчик с греческого (Оды Анакреона, "Илиада", "Одиссея").}, Théâtre de Senèque {Théâtre de Senèque -- См. примечание к письму 82.}, a дальше что, не умели мне сказать.
   Анета в Мишенском, и я жду ее каждый день, она обещает прибыть ко мне по первому пути вместе с мужем моим, которого на другой день родин моих отозвала в Белев кончина его отца Андрея Алексеевича.-- Я между тем кроме этого горя должна была вынести несносную пытку видеть смертное страдание моего новорожденного. Его любовь матери не удерживала здесь и после 24 часов мучения на 12 день рождения мы спрятали его в землю.-- С тех пор я больна и оправиться еще не могу. Но на что я вам это сказываю? Если сохранение жизни вашей сестры, вашего неизменного с колыбели друга не произвело в душе вашей никакого чувства радости -- то чем же могу своим делиться с вами? -- Как мне горько это слово от вас, этого я пересказать не могу; и грусть, которая овладела мною с получения письма вашего чуть ли не помогает продолжению моей болезни. Для вас ли, Жуковский! семья ваша стала ничего? неужели и вы только придворный?
   По совести уверяю вас, что мне легче было бы отправить к вам известие о моей смерти, нежели знать, что вам не во время пришло известие о моей жизни после такого мучения.
   
   Перевод
   * дело закончено (франц.).
   ** разрозненных (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 30, л. 14--14 об.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 128--129.
   Печатается по автографу.
   

177. А. П. Елагина В. А. Жуковскому и А. П. Зонтаг

6 февраля 18291

   1 Письмо адресовано Жуковскому и сестре Анне Петровне, которая, судя по письму, была в это время в Петербурге.
   
   Зачем ты все больна? chère Mlle Joukovsky?* -- как скучно привязались эти болезни! Да все так кстати, надобно ж чем-нибудь воротить на землю, заставить заплатить за бесценную радость! Кашель стоит Поликратова кольца {Кашель стоит Поликратова кольца -- Авдотья Петровна имеет в виду балладу Шиллера "Поликратов перстень" (перевод которой Жуковский осуществит в 1831 году) о жертвоприношении богам в благодарность за радости жизни.}.-- Друзья мои, как захотелось мне к вам, хоть за дверь, когда читала описание твоего праздника {...читала описание твоего праздника...-- По всей видимости, дня рождения Жуковского, письмо о праздновании которого неизвестно.}; как забилось сердце, только не завистью! -- Милый Жуковский! хорошо ли, что вы теперь вздумали объявить вашу тайную свадьбу? Что же нам делать, когда я соберу четырех своих малюток, и дождавшись отбытия Анеты, явлюсь сменить её? -- на меньшее я не согласна! Пускай же говорят, что вы на двух женаты, что это-то и заставило вас скрывать вашу свадьбу -- и пр. и пр.-- О, какое бы было счастие попортить таким манером вашу репутацию.-- Но не беспокойтесь, все мои страстные желания не доставят мне этого куралесенья! Я смотрю на вашу милую рожицу глазами сердца, радуюсь вами одним воображением, которому не позволю и надеяться на счастье на яву! -- Между тем, что же разлучит нас? Не с вами ли я всякий раз, когда вы беседуете с Анетой? -- Вот этой доверенности и Стелла не имела бы! -- Анетушка, с вопросами и делами обращаюсь к тебе, знавши, что нашему лентяю некогда; получили ли вы Вертера? {...получили ли вы Вертера? -- Имеется в виду изданный А.А. Елагиным перевод "Вертера" Гете, сделанный Н. М. Рожалиным. Елагина рассчитывала на помощь Жуковского в распространении и продаже книги.} Роздали ли хоть 20 экз.? -- Жуковской должен себе взять один как искреннее приношение издателя, а остальные, если сами раздать не захотите, дайте на комиссию. Десять экз. моей Ал. Петровне, она возьмет охотно! -- Хлопотали ли вы о Herren?** -- Призови на этот счет Титова {Призови на этот счет Титова...-- Владимир Павлович Титов (1807--1891), друг и сослуживец И. В. Киреевского и А. И. Кошелева по Московскому архиву Коллегии иностранных дел, член "Общества любомудров", участник альманаха "Мнемозина", входил в редакции "Московского вестника".} и поболтай с ним. Он знает, как действовать и научит вас, а вы знаете, чего мне хочется, но я, пожалуй, и повторю. Нельзя ли напечатать за счет казны и раздавать по учебным заведениям? -- Блудов должен знать, как важна эта книга. Еще дает мне некто комиссию заставить тебя спросить у ваших умных книгопродавцов, не купит ли кто из них перевод Education Pratique de Miss Edgeworth Education de Miss Hamilton***, Levana Рихтерова и еще писем M. De Guizot**** о воспитании {... купит ли кто из них перевод Educatijn Pratique de Miss Edgeworth, Education de Miss Hamilton, Levana Рихтерова и еще писем M. De Guizot о воспитании -- Авдотья Петровна называет педагогические труды по раннему воспитанию детей известных европейских авторов: "Практическое воспитание" Марии Эджворт, см. примечание к письму 34; "Letters on Education" (1801--1802); Елизаветы Гамильтон (Hamilton Elizabeth, 1758--1816); "Левана, или учение о воспитании" (1801) Ж.-П. Рихтера (Jean Paul, наст, имя Richter Johann Paul Friedrich 1763--1825); "Lettres sur l'éducation" (1826) Полины Гизо (Guizot Pauline, 1773--1827).}. Извольте перестать нежиться и действенную жизнь вести, хотя для комиссий.-- А Куртнеровой просьбы ты не так поняла, душа моя, хотя из ученых! -- Он не тех просит таблиц, которыми учит Жук Великого князя, а которыми учил по-русски великую княгиню Елену Павловну. Вероятно, той не нужно было картинок, а метода его может распростираться на всех иностранцев, учащихся по-русски.-- Теперь о книгах: есть ли депарейлированные у Жук<овского>, годятся ли мои разрозненные томы? -- Не забудь это все внести в свою записную книжку. Душенька, отчего же ты не получаешь денег своих? похлопочи хорошенько, не может статься, чтоб их тебе не выдали после стольких обещаний.-- Не расстроила ли я тебя, занявши 200 ру<блей>? У меня они на совести, и я бы прислала их тебе, если бы не думала, что, всё равно, они тебе будут на обратный путь.-- Муж уж с неделю уехал в деревню, 27-е число, и пишет, чтоб я обняла тебя, воображая, что ты тогда уже возвратилась.-- Коклюш начинает проходить, дети кашляют реже, хотя еще довольно сильно; может статься, теперь уж и не пристанет их кашель к Маше,-- они чувствуют заранее, когда будут кашлять, и я приучила их тихонько выходить перед тем вон, след., и она может в это время не быть с ними; когда ты приедешь, их можно заключить в одни горницы и не выпускать; впрочем, не бойся же их, душенька, и за коклюшем их не останавливайся.-- Все они любят Машу без памяти и всякий день вараксают к ней письма.
   Каролину я не вижу, она боится коклюша, но через отца перешлю ей поклон Мицкевича {Каролину я не вижу <...> через отца перешлю ей поклон Мицкевича -- Каролина Карловна Павлова (урожд. Яниш, 1807--1893), поэтесса, переводчица, друг А. Мицкевича, Н.М. Языкова, постоянная посетительница дома Елагиных в 1820--1830-х годах.}. Тетушка Ел<ена> Ник<олаевна> очень больна, и я принуждена ездить туда, что меня ужасно расстраивает, как по страсти сидеть дома, так и по занятиям детей.-- Дмит<рий> Фед<орович> тут же {...Дмит<рий> Фед<орович> тут же...-- Лицо не установлено.} и твои ручки целует. Что же еще? Ничего.-- Ну, обнимите друг друга в мое воспоминание.
   
   Перевод
   * Дорогая мадмуазель Жуковская (франц.).
   ** Герен (нем.).
   *** "Практическое воспитание" Марии Эджворт, "Воспитание" Мисс Гамильтон (франц.).
   **** М. де Гизо (франц.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 31, л. 1--1 об.--2.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 129--130.
   Печатается по автографу.
   

178. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

13 февраля 1829 С.-Петербург1

   1 Датируется как ответ на письмо Елагиной от 6 февраля 1829 года.
   
   Милая Дуняша, ваше письмо я передал в оригинале Шамбо {...письмо я передал в оригинале Шамбо...-- Иван Павлович Шамбо (1783--1848), личный секретарь Императрицы Александры Федоровны.}, секретарю Императрицы. Авось, что-нибудь сделается. Надобно вам однако знать, что императрица осыпана такою бездною просьб, что никаких способов быть не может для удовлетворения всех. Просьб сих так много, что они парализуют всякую помощь. Больших пособий делать нельзя! А что значат малые? Одни минутные пальятивы.-- Вот ответ на ваши комиссии: Вертера {...Вертера отдам в книжную лавку...-- Перевод Гетевского "Вертера", сделанный Р.М. Рожалиным и изданный А.А. Елагиным без имени переводчика. "Страдания Вертера" были напечатаны в Москве, I-я часть в 1828 году, а II-я в 1829 г. Цензурное разрешение к напечатанию этой книги было дано 20 августа 1828 года.} отдам в книжную лавку, где он будет продаваться по комиссии, как водится, с уступкою 20 процентов. Раздавать же его самому мне нет времени и некому -- вперед не давайте мне таких комиссий! Они могут меня только тормошить, но знаю наперед, что не могу исполнить их. Перевод вообще очень хорош, но не ровен, и есть места, где переводчик не понял оригинала. Я все однако прочесть не успел.-- Герен важное сочинение {Герен важное сочинение...-- "Перевод сочинения Герена, вероятно, его "Handbuch der Geschichte des Europäschen Staatensystems" или же "Geschichte der Staaten des Alterthums". В конце 1827 года А. П. Елагина писала Жуковскому, что Рожалин "перевел Heeren'а (т.е. Heeren'а) как бы сам Heeren" (УС. С. 40). Быть может, здесь и разумеется одно из названных сочинений Герена, или же А. П. Елагина имела в виду переводы отрывков из сочинений Герена, которые были помещены Рожалиным в "Московском Вестнике" 1827 года (перечень их см. в ОА, т. III, Примечания, с. 583)" (Примечания И. А. Бычкова. РБ, 1912, No 7--8. С. 107).}, но не учебная книга, и поэтому нельзя предложить Министерству ввести перевод Герена в употребление по учебным местам: об этом и просить нельзя.-- Леваны переводить не советую {Леваны переводить не советую...-- "Сочинение Жан-Поля Рихтера "Levana, oder Erziehungslehre", вышедшее первым изданием в Брауншвейге в 1807 году. По свидетельству П. И. Бартенева, А. П. Елагина, когда подрастали ее дети, перевела " Левану", но перевод этот остался неизданным (см. РА, 1877. Кн. П. С. 487)" (Примечания И. А. Бычкова. РБ, 1912, No 7--8. С. 107).}, ибо ее нельзя перевести и по-русски выдет галиматья из того, что по немецки превосходно. M. Edgeworth и Hamilton другое дело. Но за успех не ручаюсь.-- Не сердитесь, что так лаконически отвечаю на все эти запросы. У меня нет возможности хлопотать по обыкновенным комиссиям: в этом свидетельница вам Анна Петровна; от важных же никогда не откажусь. Обнимаю вас и ваших.
   
   Автограф неизвестен.
   Копия: РНБ, ф. 286, оп. 2, No 442, л. 57--57 об.
   Впервые опубликовано: РБ, С. 106--107. Печатается по копии.
   

179. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

март 18291

   1 Дата устанавливается на основании известия о смерти Александры Андреевны Воейковой.
   
   Милая Дуняша! наконец то, что было неизбежно, совершилось. Наш ангел Саша на том свете. В прошлую субботу ввечеру, 9-го марта, самое то число, в которое я в последний раз расстался с Машею, получил я об этом известие из Пизы. Ко мне пишет об этом Зейдлиц {Ко мне пишет об этом Зейдлиц...-- Карл Карлович Зейдлиц (1798--1885), доктор медицины, воспитанник Дерптского университета, ученик И. Ф. Мойера, преданный друг М. А. Мойер-Протасовой и А. А. Воейковой-Протасовой, автор книги "Жизнь и поэзия В. А. Жуковского: По неизданным источникам и личным впечатлениям". СПб., 1883 г.}, доктор и друг ее, Машин питомец, который сам ее отыскал в Гиере, не отставал от нее во все время, был добрым ангелом ее последних минут и остался ангелом-хранителем детей ее. Я уже давно ждал этого. Но все ужасно неожиданно. Е<катерина> А<фанасьевна> еще не знает, так я полагаю, почему и прошу вас не писать к ней ничего до тех пор, пока от меня или от Мойера не получите известия; скажите об этом и Авдотье Николаевне, и Анете, которым сообщите письмо мое. Благодарю Зейдлица, он письмом своим и меня привел к ее смертной постели, и я видел то, что, поражая сердце, знакомит его с лучшим земным благом, со смертию. Сашина смерть была, как жизнь ее, младенчески чиста и возвышенна. Она драгоценное для нас наследство. Ничего лучшего не могу сделать для вас, как выписать все из Зейдлицева письма: плачьте и благодарите за нее Бога.
   

27/15 Februar. Morgen. 6 Uhr.

   Lieber Freund und Bruder! Ahnen Sie das Schreckliche! Sagt jhen ihr Herz nicht, dass ihm für diese Welt etwas entrissen soi? Ah, gewiss! Die schöne Seele unserer beliebten Alexandrine ist in ihre Heimat zurückgekehrt. Ein sanfter Tod hat sie aus dem kummervollen irdischen Leben zum himmlischen eingeführt. Gegen Abend um 73/4 Uhr entschlief sie in vollem Bewustsein bis zum letzten Augenblicke. Am Morgen verlangte sie den Priester; um 9 Uhr Hess sie sich ihre Flechte abscheinden, gab sie ihrer Katinka: sie möchte von dem Haare den Freunden mitheilen; dann sprach sie mit mir über ihren letzten Willen; schrieb mit zitternder Hand ein PaarZeilen an die Mutter, an Wojeykoff weiter reichten ihre Kräfte nicht; sie fuhr aber fort mit himmlischer Kraft von ihren baldigem Tode zu sprechen: Ah, wie wünsch ich sogleich nach dem heiligen Abendmahle aus dem Leben zu gehen. Um 1 Uhr kam der Priester aus Livorno, leider nicht der, welcher wir schon vor einigen Wochen das Abendmahl gereicht hatte, und den sie verehrte. Er war verreist: das war ihre letzte fehlgeschlagene Hoffnung, der letzte ihr versagte Wunsch. Schon eine halbe Stunde vorher hatte sie das Muttergottesbild vor sich stellen lassen. Madame Klustine las die Psalmen; andächtig auf den Knien eilten Kinder, Hausgenossen und Bekannten die Feier. Nach genossenem Abendmahle und geschehener Oelung ruhte sie eine halbe Stunde lang aus, rief dann ihre Kinder an das Bett, sprach zu ihnen unvergessliche Worte der Ermahnung, segnete sie, segnete ihren abwesenden Sohn, ihre abwesende Verwandte und Freunde, nahm von den gegenwärtigen Abschied -- alles das in wahrhaft himmlescher Begeisterung -- ihre Stimme war vernehmbar, ihre Wangen röteten sich, sie richtete sich im Bette auf. Als sie endlich ermattet auf das Kopfkissen zurücksank, drückte sie das Muttergottesbild inbrünstig an ihre Lippen, und sprach, die brennende Kerze in der Hand, laut ein Gebet. Bald war alles stille in dem Zimmer, nur das Schluchzen der Umstehenden unterbrach die feieriche stumme Erwartung -- da schlug die nahe Kirchenuhr zweimal an. "Il est deux heures", sprach sie mit schwacher Stimme zu ihren Kindern,-- "quand vous entendrez sonner cette heure, souvenez-vous toujours de moi et de mes dernières paroles". Von nun an nahm sie weniger Anteil an dem, was um sie her geschah, ihre Seele dachte aber noch klar fort, denn wenn aus ihrem Versinken erwachte, so war es um noch anzuornden, die trostlosen Kinder zu trösten und ihnen zu sagen: "Ne croyez pas que je souffre, je suis beaucoup mieux". Und diese wenige Worte der geliebten Mutter reichten hin die armen Waisen zu beruhigen, sie schliefen neben ihrer Mutter ein. Die Uhr schlug 5. "Ist das Ende nah?" sprach sie zu mir: "werde ich in zwei Stunden bein Vater sein?". Von Zeit zu Zeit öffnete sie die klaren Augen, um auf ihre Kinder zu sehen. "Laissez les dormir jusqu'à demain" -- sagte sie, auch bis zum letzten Hauch um ihr Wohl besorgt. Um halb acht fragte sie mich, was die Uhr sei. "Couvrez moi -- j'ai froid -- entendez-vous? La parole me devient difficile". Das waren ihre letzten Worte. Noch wenige sanfte Atemzüge, und die entfesselte Seele kehrte zum Vater zurück*. Благодарю ее за ее милую жизнь, в которой она мне от своей купели до последней минуты была самый верный товарищ -- в младенчестве и в ребячестве как милое, ясное утешение; в цветущей молодости как делитель и радости, и горя, как сама поэзия; в своих страданиях, как милый предмет заботы: для всех ее бед я был для нее и подпорою, и отводом; наконец, и в последнюю минуту как изъяснитель лучшего на земле -- тайны бессмертия! Одного прошу от Бога -- возможность жить для ее детей. Тогда буду радоваться ее смертью.
   Вот что пишет Зейдлиц в последнем письме своем:

Pisa, am 18F./2 M.

   Meinen letzten Brief haben Sie schon, ich kann Ihnen also ohne Vorbereitung von der Verehrung sprechen, welche wir Hausgenossen, welche die Bekannten in liebevoller Teilnahme der Hülle Alexandrinens geweihet haben. Von dem Augenblicke an, wo sie ihre Augen auf ewig schloss, bis zur Versenkung in die kühle Gruft haben ihre Diener, Lise, Lisette, Lukian und ich sich in die Pflege, Bewachung, Bedienung wie während ihres Lebens geteilt. In den Nächten waren wir an ihrer Bahre, die Psalmen wurden gelesen, die Gebete verrichtet -- alles nach ihrem Wunsche und den Vorschriften der Kirche. Nochmals musste ich von meiner Tischlerkunst Gebrauch machen und Alexandrinen die letzte enge Behausung, den Sarg zurecht machen. Für Katti Moyer habe ich die erste, für letzte Wohnung zubereitet! Lieber Joukoffsky wie sonderbar das Geschick mich in Freud und Leid in Ihre Familie verwickelt hat. Im weissen Kleid, bedeckt mit einem weissen Schleier, das Crucifix in den gefaltenen Händen schien sie entseelte nur zu schlafen; aus ihrem lächelnden Gesichte war der seelenvolle Ausdruck noch nicht verschwunden -- kein Zug von Leiden erinnerte uns an Pisa -- so hatten wir sie am Tage des letzten Balles bei Saladin in Genf gesehen. Vorgestern wurde ihr letztes Lager zubereitet, jeder von uns legte die Hand ans Werk, als Zeichen der gewohnten Verehrung, und zur selben Stunde Abends um 9, wo wir sie sonst aus dem Saale in's Schlafgemach trugen, legten wir ihre Hülle in's ewige Bette. Die Familie des Grafen Maistre, und Dedell's nahmen Teil an dieser Feier, zu welcher ein griechischer Priester des Fürsten Caradja die Gebete verrichtete. Am folgenden Morgen um 5 begleiteten wir alle und der Priester den Sarg zur Kirche nach Livorno. Lukian behauptete seinen gewohnten Platz auf dem Wagen hinter seiner geliebten Herrin, die Kinder fuhren mit Madame Klustine. Im offenen Sarge wohnte Alexandrinen zum ersten und zum letzten Male im Ausland dem Gottes dienste in einer griechischen Kirche bei. Die andächtige Menge (es war Sonntag) drängte um die Bahre, an welcher nach dem geendigten Gottesdienste die Todtenmesse gehalten wurde. Der rührende Augenblick des Abschiedes kam,-- ich schloss den Sarg, der im feierlichen Zuge durch die Stadt auf den Gettesacker getragen wurde. Auch hier noch wurde in der Kappele ein Gebet verrichtet -- der Sarg stand am Rande der Gruft -- ich hob zum letzten Male den Deckel ab, damit der Priester die geweihte Erde hineinwerfe, mit den symbolischen Worten: "От земли взят и в землю пойдеши!" Die Sonne warf durch eine Wolkenspalte den letzten Strahl auf Freundin und verbarg sich. Leichte Schneeflocken fielen noch auf ihren weissen Schleier -- und ich schloss auf ewig die ewige Behausung Alexandrinens. Die aufdrönenden Erdshollenden waren das letzte was ihre Ruhe störte: jetzt ruht sie!"**
   Над нею будет такой же крест, как и над Машею, и с тою же надписью из Евангелия: "Да не смущается сердце ваше". Простите. Перепишите это для Анеты и прочитайте Авд<отье> Николаевне. Но чтобы никто еще не писал к Е<катерине> Афанасьевне.
   
   Перевод
   * 27 / 15 февраля. Утро. 6 часов.
   Любимый, дорогой, друг и брат! Представьте себе ужасное! Не говорит ли Вам Ваше сердце, что из этого мира для него что-то вырвано? Ах, конечно! Прекрасная душа нашей любимой Александрины вернулась на свою родину. Кроткая смерть ввела ее из полной забот земной жизни в небесную. Под вечер в 7.45 она почила в полном сознании до последнего мгновения. Утром она потребовала священника; в 9 часов она велела обрезать себе косы, отдала своей Катиньке: она хочет рассказать о волосах друзьям; потом она говорила со мной о ее последней воле; написала дрожащей рукой пару строк матери, Воейкову; на большее ее сил не хватило. Однако она продолжила говорить о ее скорой смерти с небесной силой: Ах, как я хочу тотчас попасть из жизни на святую Вечерю (Причастие). В час прибыл священник из Ливорно, к сожалению, не тот, который уже несколько недель ее причащал и которого она уважала; он был в отъезде: это была ее последняя несбывшаяся надежда, ее последнее изменившее ей желание. Уже полчаса назад она велела поставить перед собой икону Божьей матери. Мадам Хлюстина читала псалмы; набожно (благоговейно, торжественно) на коленях дети, домочадцы и знакомые разделяли торжество. После вкушенного причастия и произошедшего соборования она отдыхала полчаса, потом позвала детей к постели, говорила им незабываемые слова наставления, благословила их, благословила ее отсутствующего сына, ее отсутствующих родственников и друзей, попрощалась с присутствующими -- все это в истинно небесном воодушевлении -- ее голос был более слышимый, ее щеки разрумянились, она приподнялась в постели. Когда она наконец утомленно откинулась обратно на подушку, она страстно прижала икону Божьей Матери к губам, и громко прочла молитву с пылающей свечой в руке. Скоро в комнате все стихло, только всхлипывание стоящих вокруг прерывало торжественное немое ожидание -- так часы близлежащей церкви пробили дважды. "Il est deux heures", сказала она слабым голосом своим детям,-- "quand vous entendrez sonner cette heure, souvenez vous toujours de moi et de mes dernières paroles"#. С этого времени она проявляла меньший интерес к тому, что происходило вокруг нее, но ее душа еще продолжала ясно мыслить, потому что когда она очнулась от забытья, было велено утешить неутешных детей и сказать им: "Ne croyez pas que je souffre, je suis beaucoup mieux"##. И этих нескольких слов хватило, чтобы успокоить бедных сироток, они заснули рядом с матерью. Часы пробили 5. "Конец близок?" -- спросила она меня,-- "буду ли я через два часа у Отца?" Время от времени она открьшала ясные глаза, чтобы посмотреть на своих детей. "Laissez les dormir jusqu'à demain"### -- сказала она, до последнего дыхания заботясь о их благополучии. В полвосьмого она спросила меня, что на часах. "Couvrez moi --j'ai froid -- entendez vous? La parole me devient difficile"####. Это были ее последние слова. Еще несколько кротких вздохов, и освободившаяся от оков душа вернулась к Отцу (нем.).
   
   # Два часа <...> когда вы будете слушать, как бьют этот час, вспоминайте всегда обо мне и моих последних словах (франц.).
   ## Не думайте, что я страдаю, мне много лучше (франц.).
   ### Дайте им проспать до завтра (франц.).
   #### Укройте меня, мне холодно, слышите? Мне трудно говорить (франц.).
   
   ** Пиза, 18 февр / 2 марта
   Мое последнее письмо у Вас уже есть, так что я могу говорить Вам без подготовлений о почтении, которое мы, домочадцы, которое знакомые в любящем участии посвятили телу Александрины. С того момента, когда она навсегда закрыла глаза, и до погружения в прохладный склеп, ее слуги, Лиза, Лизетта, Лукиан и я разделяли, как при ее жизни, заботу, охрану, услужение. Ночами мы были у ее носилок, читались псалмы, возносились молитвы -- все по ее желанию и предписаниям церкви. Я должен был еще раз использовать свое искусство столяра и смастерить Александрине последний узкий приют, гроб. Для Кати Мойер я приготовил первое, для Александрины последнее жилище! Дорогой Жуковский, как причудливо судьба переплела меня в радости и в горе с вашей семьей. В белом платье, накрытая белым покрывалом, с распятием в сложенных руках, она, бездыханная, казалась только спящей; с ее улыбающегося лица еще не исчезло духовное выражение -- никакой след страданий не напоминал нам о Пизе -- такой мы видели ее в день последнего бала у Саладина в Женеве. Позавчера было приготовлено ее последнее ложе, каждый из нас приложил руку к творению, как знак привычного уважения, и в тот же час, вечером 9, когда мы вынесли ее из зала в спальный покой, мы положили ее тело в вечную постель. Семья графа Мейстра и Деделли приняли участие в этом торжестве, на котором возносил молитвы греческий священник князя Карадья. Следующим утром в 5 мы все и священник сопроводили гроб до церкви в Ливорно. Лукиан отстоял за собой свое обычное место на экипаже (коляске, карете, повозке, возе, телеге, тележке) за своей любимой госпожой, дети ехали с мадам Хлюстиной. В открытом гробу Александрина в первый и последний раз присутствовала за границей на богослужении в греческой церкви. Набожная (внимательная, сосредоточенная, благоговейная) толпа (это было воскресенье) любознательно толпилась у носилок, на которых держали панихиду после законченного богослужения. Пришел трогательный момент прощания,-- я закрыт гроб, который несли по городу торжественным шествием на кладбище. Здесь в капелле тоже вознесли молитву -- гроб стоял на краю склепа -- я в последний раз приподнял покрывало, чтобы священник кинул внутрь освященную землю, с символичными словами: "От земли взять и въ землю пойдеши!" Солнце бросило через зазор в облаках последний луч на вашу подругу и спряталось. Легкие снежинки еще падали на ее белое покрывало -- и я закрыл навсегда вечное пристанище Александрины. Застучавшие комья земли были последним, что нарушило ее покой: теперь она покоится! {Печатается с автографа, сообщенного В.Н. Лясковским.}
   
   Автограф: РГАЛИ, ф. 236, оп. 3, No 10. л. 3--4 с об.
   Впервые опубликовано: Татевский сборник. 1899. С. 73--77.
   Печатается по автографу.
   

180. А. П. Елагина В. А. Жуковскому

3 апреля 18291

   1 Датируется как ответ на письмо Жуковского от марта 1829 года.
   
   Бесценный друг! я долго не отвечала вам, потому что была больна и теперь едва могу смотреть, так сильно болела голова.-- Горькая ваша весть сильно меня расстроила, и если бы была хоть малейшая возможность, полетела бы к Маменьке. Конечно, я мало бы принесла ей утешения, да когда сердце полно любовью, все кажется на что-нибудь оно годится. Ангел Саша! Кончина ее точно такая же, как жизнь! Столько же доверенности к Провидению и к друзьям, столько же ясности и любви! Во всем Господь положил на нее печать избрания! А давши вас, друг несравненный! чего Он не дал? Какое счастье может быть лучше? Странная судьба ваша в семье нашей! La pierre qui a été rejettée par ceux qui bâtirent est devenue la principale pierre de l'angle!* -- Носите с благоговением это святое сходство! Нельзя сказать, как сильно оно меня трогает! Будьте всем нашим отрадою, покровителем, защитником, счастьем! Устраивайте их участь! Я не писала еще к Маменьке, не знаю об ней ничего.-- Когда дети будут? Как вы располагаете ими? -- Душа моя, не гожусь ли я вам, им на что? Не поедете ли вы сами в Дерпт? -- И не поленитесь обо всем поскорее уведомить меня. Как непонятны нам пути Господни! Бедный третий листок нашего Kleeblatta!** На что так смущается сердце мое! На что одна так отчуждена! Должна засыхать даже после их могилы! Отчего не могу с их креста перенесть это в душу? Как часто слышатся эти слова мне с милым голосом моей Маши, так же как в первый страшный сердцу час, когда она мне их читала, -- и однако ж всё сердце смущается неизъяснимою тоскою, неизъяснимою горестью! Ах, Жуковский, для чего не могу я вам хоть показать судьбу мою!
   Надежда Никол<аевна> Шеремет<ева> вас обнимает {Надежда Никол<аевна> Шеремет<ьева> Вас обнимает...-- H.H. Шереметева, см. примечание к письму 143.}: она истинно огорчена нашим горем, хотела писать к вам сама, да боится мешать. К сестре письмо ваше тотчас послала и прочла Арбеневой и Анюте, когда они были у меня.
   
   Перевод
   * камень, который был брошен тем, кто строил, стал краевым угловым камнем (франц.).
   ** клевер, трилистник (нем.).
   
   Автограф: РГБ, ф. 104, к. VII, No 31, л. 1--4.
   Копия: РГАЛИ, ф. 198, оп. 1, No 107, л. 130.
   Печатается по автографу.
   

181. В. А. Жуковский А. П. Елагиной

16 апреля 1829 г.1

   1 Датируется как ответ на письмо А. П. Елагиной от 3 апреля 1829 года.
   
   Христос воскресе! милая Дуняша! Счастливы мы, что можем сказать такое слово на гробах Маши и Саши! Послезавтра еду в Дерпт повторить его их несчастной матери. На днях получил письмо от Зейдлица из Сестри близ Генуи. Дети едут на родину: они остановятся на неделю в Женеве, где Андрюша оставлен матерью и будет оставлен на несколько лет в пансионе {Дети едут на родину: они остановятся на неделю в Женеве, где Андрюша оставлен матерью и будет оставлен на несколько лет в пансионе -- Речь идет о детях умершей А.А. Воейковой: Катя, Саша и Маша поедут в Россию, а маленький Андрей на несколько лет будет определен в пансион в Женеве.}. Обе потом остановятся в Дерпте; оттуда в Петербург. Две старшие помещены будут в Екатерининский Институт; Императрица, которая любила их мать, берет их на свое попечение. Сначала я мечтал поселить их у себя; но это невозможно: и теперь уже Катя по росту своему кажется совершенною,