Жуковский Василий Андреевич
Письма 1795-1817 годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   
   Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем: В двадцати томах
   Т. 15: Письма 1795--1817-х годов
   М.: Издательский Дом ЯСК, 2019
   

ПИСЬМА 1795-1817-х годов

СОДЕРЖАНИЕ

   * Астериском отмечены письма, публикуемые впервые, и письма, впервые публикуемые полностью.

Письма 1795--1817 годов

   1. Е. Д. Турчаниновой. 20 ноября 1795 г. Кексгольм
   2. Е. Д. Турчаниновой. 20 декабря 1795 г. Кексгольм
   3. Е. Д. Турчаниновой. <Начало января (после 6-го) 1796 г. Кексгольм>
   4. Г. Р. Державину. Январь 1799 г. Москва
   5. И. П. Тургеневу. 17 февраля 1799 г.
   6. А. Ф. Мерзлякову. 22 августа 1800 г. <Москва>
   7. Е. Д. Турчаниновой. <Вторая половина 1800 г. (не ранее июня). Москва>
   8. Д. Н. Блудову. <Середина ноября (после 12-го) 1801. Москва>*
   9. А. М. Соковниной. <Первая половина 1802 г. Москва>
   10. Е. А. Протасовой. 21 апреля <1803. Москва>
   11. И. П. Тургеневу. 11 августа <1803 г. Белев>
   12. Д. Н. Блудову. 7 ноября 1803 г. <Белев>*
   13. Д. Н. Блудову. 21 января 1804 г. <Белев>*
   14. Д. Н. Блудову. <Начало августа 1804 г. Белев>*
   15. Е. Д. Турчаниновой. <Конец марта -- начало апреля (до 9-го) 1805 г. Петербург (?)>
   16. Д. Н. Блудову. <Май -- июнь 1805 г. Белев>
   17. А. И. Тургеневу. 31 августа <1805 г. Белев>
   18. А. И. Тургеневу. <Вторая половина августа 1805. Белев>
   19. А. И. Тургеневу. 11--16 сентября 1805 г. Белев
   20. Ф. Г. Вендриху. 19 декабря 1805 г. <Белев>
   21. А. И. Тургеневу. 8января<1806г. Белев>..
   22. А. И. Тургеневу. <Ноябрь 1806 г. Москва>
   23. А. И. Тургеневу и Д. Н. Блудову. <Первая половина декабря 1806 г. Москва>.
   24. А. И. Тургеневу. <24 декабря 1806 г. Москва>
   25. А. И. Тургеневу. <Первая половина января 1807 г. Москва>
   26. А. И. Тургеневу. 17 января <1807 г. Москва>
   27. А. И. Тургеневу. 28 января <1807 г. Москва>
   28. А. И. Тургеневу. <Начало февраля 1807 г. Москва>
   29. А. И. Тургеневу. <Вторая половина февраля 1807 г. Москва>
   30. Д. Н. Блудову. <Конец июня 1807 г. Москва>
   31. А. И. Тургеневу. <Начало июля 1807 г. Белев>
   32. А. М. Соковниной. <Июль -- август 1807 г. Белев>
   33. А. И. Тургеневу и Д. Н. Блудову. <Конец ноября 1807 г. Москва>
   34. А. И. Тургеневу. 9 декабрж 1807 г. Москва>.
   35. А. И. Тургеневу. <Начало декабря (до 10-го) 1807 г. Москва>
   36. А. И. Тургеневу. <Конец декабря 1807 -- начало января 1808 г. Москва>
   37. П. А. Вяземскому. <25--27 июня 1808 г. Москва>
   38. И. П. Черкасову. 29--30 июня<1808 г. Москва>.
   39. П. А. Вяземскому. <30 июля 1808 г. Москва>*
   40. П. А. Вяземскому. 5 августа <1808 г. Москва>*
   41. Е. Д. Турчаниновой. <Сентябрь (не позднее 10-го) 1808 г. Москва>
   42. А. И. Тургеневу. <10 февраля 1809 г. Москва>
   43. А. И. Тургеневу. <Конец марта 1809 г. Москва>
   44. П. И. Голубкову. 25 мая 1809 г. Белев
   45. А. П. Юшковой (Зонтаг). <Июнь 1809 г. Муратово>
   46. И. В. Лопухину. 24 августа 1809 г. Белев
   47. А. И. Тургеневу. <Конец августа 1809 г. Белев>
   48. А. И. Тургеневу. 15 сентября 1809 г. Белев
   49. А. И. Тургеневу. <2 декабря 1809 г. Москва>.
   50. А. А. Перовскому. <20--25 января 1810 г. Москва>*
   51. П. А. Вяземскому. <20--25 января 1810 г. Москва>*
   52. П. А. Вяземскому. 1 февраля<1810 г. Москва>*
   53. И. И. Дмитриеву. 10 марта 1810 г. Москва
   54. А. И. Тургеневу. <Начало апреля 1810 г. Москва>
   55. К. Н. Батюшкову. <7> мая 1810 г. <Москва>.
   56. П. А. Вяземскому. <Около 1 июля 1810 г. Москва>*
   57. П. А. Вяземскому. 3 <июля> 1810 г. <Москва>*
   58. А. И. Тургеневу. 11 июля 1810 г. Белев
   59. А. И. Тургеневу. <Август 1810 г. Белев>.
   60. А. И. Тургеневу. 12 сентября 1810 г. <Муратово>
   61. А. И. Тургеневу. 19 сентября<1810 г. Муратово>
   62. М. Т. Каченовскому 27 сентября <1810 г. Муратово>
   63. М. Т. Каченовскому. <Между 30 сентября и 3 октября 1810 г. Муратово>
   64. И. И. Дмитриеву. <Между 30 сентября и 3 октября 1810 г. Муратово>
   65. А. И. Тургеневу. <Конец сентября -- начало октября 1810 г. Муратово>
   66. А. И. Тургеневу. 11 октября<1810 г. Белев>
   67. А. И. Тургеневу. 18 октя6ря<1810 г. Белев>
   68. П. А. Вяземскому. 4ноября<1810 г. Белев>*
   69. А. И.Тургеневу.4ноября<1810 г. Белев>.
   70. А. И. Тургеневу. 7 ноя6ря<1810 г. Белев>.
   71. А. И. Тургеневу. <Вторая половина ноября 1810 г. Муратово>
   72. П. А. Вяземскому. <Начало декабря 1810 г. Белев>*
   73. А. И. Тургеневу. 4--5 декабря <1810 г. Белев>
   74. А. И. Тургеневу. <Декабрь 1810 г. Белев>.
   75. П. А. Вяземскому. <Вторая половина 1810 г. Белев (?)>*
   76. А. И. Тургеневу. <Конец декабря 1810 -- начало января 1811 г. Москва>
   77. А. И. Тургеневу. 15 февраля 1811 г. <Москва>
   78. А. И. Тургеневу. 27 марта 1811 г. <Москва>
   79. С. С. Уварову. 4 мая 1811 г. Москва
   80. А. И. Тургеневу. <Начало мая (около 6-го) 1811 г. Москва>
   81. Н. И. Гнедичу. <6 мая 1811 г. Москва>
   82. А. И. Тургеневу. <Середина мая (около 13-го) 1811 г. Москва>
   83. А. И. Тургеневу. <Середина июня 1811 г.Муратово>*
   84. П. А. Вяземскому. <Середина июня 1811 г. Муратово>*
   85. П. А. Вяземскому. 8 <сентября 1811 г. Муратово>*
   86. П. А. Вяземскому. 22 сентября <1811 г. Муратово>*
   87. П. А. Вяземскому. <Середина сентября 1811 г. Муратово>*
   88. П. А. Вяземскому. <Первая половина октября 1811 г. Муратово>*
   89. П. А. Вяземскому. <Конец (после 18-го) октября 1811 г. Муратово>
   90. П. А. Вяземскому. 6 ноября 1811 г. <Белев>*
   91. В. Ф. Вяземской. 7 ноября 1811 г. Белев*
   92. Д. Н. Блудову. <5--11 декабря 1811 г. Белев>
   93. П. А. Вяземскому. <Начало декабря 1811 г. Муратово>*
   94. П. А. Вяземскому. <Конец 1811 г. Муратово>
   95. П. А. Вяземскому. <Начало февраля 1812 г.>*
   96. П. А. Вяземскому. <Первая половина марта 1812 г. Мишенское>*
   97. П. А. Вяземскому. <Конец апреля 1812 г. Муратовой
   98. П. А. Вяземскому. <Конец мая 1812 г. Чернь>*
   99. П. А. Вяземскому и Д. П. Северину. <Конец мая 1812 г. Муратово>*
   100. П. А. Вяземскому. <Начало (?) июня 1812 г. Муратово>*.
   101. П. А. Вяземскому. <Конец июля 1812 г.>*
   102. А. И. Тургеневу. 6 февраля 1813 г. <Белев>
   103. В. А. Азбукину. 19 февраля <1813 г.> Белев*
   104. М. Н. Свечиной и А. Н. Арбеневой. 2 марта <1813 г. Муратово>
   105. Н. П. Свечину. <Весна (март?) 1813 г. Белев>*
   106. А. И. Тургеневу. 9 апреля <1813 г. Муратово>
   107. И. И. Дмитриеву. 18 апреля 1813 г. <Муратово>
   108. А. И. Тургеневу. 9 мая <1813 г.> Орел.
   109. А. И. Тургеневу. 15 мая <1813 г.> Белев
   110. А. И. Тургеневу. 20 мая <1813 г.> Белев
   111. П. А. Вяземскому. 13 июня <1813 г. Муратово>*
   112. П. А. Вяземскому. 27 июня <1813 г. Муратовой
   113. П. А. Вяземскому. <Начало июля 1813 г. Муратово>*
   114. А. И. Тургеневу. <Начало июля 1813 г. Мишенское>
   115. С. С. Уварову. 15 июля<1813 г. Белев>
   116. А. П. Киреевской (Елагиной). <Июль 1813 г. Чернь, Мишенское>
   117. А. П. Киреевской (Елагиной). <Июль 1813 г. Мишенское>
   118. А. П. Киреевской (Елагиной). <Июль 1813 г. Мишенское>
   119. А. И. Тургеневу. <Август 1813 г. Муратово>
   120. Е. И. Голицыной. <Конец августа -- начало сентября 1813 г. Муратово>
   121. А. И. Тургеневу. 2 сентября <1813 г. Муратово>
   122. А. Ф. Воейкову. <Сентябрь 1813 г. Муратово>
   123. П. А. Вяземскому. <Около 20 сентября 1813 г. Муратово>*
   124. П. А. Вяземскому. 26 сентября <1813 г. Муратово>*
   125. П. А. Вяземскому. <Начало октября 1813 г. Муратово>*
   126. П. А. Вяземскому. 12 октября <1813 г. Муратово*
   127. П. А. Вяземскому. <31 октября 1813 г. Муратово>*
   128. П. А. Вяземскому. <Конец ноября -- начало декабря 1813. Муратово>*
   129. П. А. Вяземскому. <Начало декабря 1813 г. Муратово>*
   130. А. Н. Арбеневой. 15 декабря <1813 г. Муратово>
   131. П. А. Вяземскому. 6 января 1814 г. <Муратово>*
   132. А. И. Тургеневу. 31 января<1814 г. Муратово>
   133. П. А. Вяземскому. <Начало февраля 1814 г. Муратово>
   134. П. А. Вяземскому. <Начало февраля 1814 г. Муратово>
   135. П. А. Вяземскому. <Начало февраля 1814 г. Муратово>
   136. А. Ф. Воейкову. 13 февраля<1814 г. Муратово>
   137. А. Ф. Воейкову. 20 февраля<1814 г. Муратово>
   138. М. Н. Свечиной и А. Н. Арбеневой. 7 марта 1814 г. <Муратово>
   139. А. И. Тургеневу. <Середина марта 1814 г. Болхов>.
   140. А. И. Тургеневу. 24 марта <1814 г. Муратово>
   141. А. И.Тургеневу. <26 марта 1814 г. Муратово
   142. П. А. Вяземскому. <Около 30 марта 1814 г. Муратовой.
   143. А. А. Прокоповичу-Антонскому 30 марта <1814 г. Муратово>
   144. А. И. Тургеневу. 30 марта 1814 г. Муратово
   145. А. А. Прокоповичу-Антонскому. <Конец марта (после 30-го) -- начало апреля 1814 г. Муратово>
   146. А. Ф. Воейкову. <Середина апреля (не позднее 16-го) 1814 г. Муратово>
   147. А. И. Тургеневу. 16 апреля<1814 г. Муратово>
   148. А. П. Киреевской (Елагиной). <16 апреля 1814 г. Муратово>
   149. Д. А. Кавелину. <23 апреля 1814 г. Муратово>
   150. А. П. Киреевской (Елагиной). <Конец апреля 1814 г. Муратово>
   151. А. П. Киреевской (Елагиной). <5 мая 1814 г. Чернь>
   152. А. И. Тургеневу. 5 мая<1814 г. Чернь>.
   153. А. П. Киреевской (Елагиной). <Середина (?) мая 1814 г. Чернь>
   154. А. П. Киреевской (Елагиной). <22 мая 1814 г. Чернь>
   155. А. И. Тургеневу. <Вторая половина мая 1814 г. Чернь>
   156. П. А. Вяземскому. <Май 1814 г. Чернь>*
   157. А. И. Тургеневу. 6 июня<1814 г. Чернь>
   158. А. П. Киреевской (Елагиной). <10--12 (?) июня 1814 г. Чернь>
   159. А. П. Киреевской (Елагиной). <10--15 (?) июня 1814 г. Чернь (?)>
   160. А. П. Киреевской (Елагиной). <15--20 (?) июня 1814 г. Муратово (?)>
   161. А. И. Тургеневу. 21 июня 1814 г. <Чернь>
   162. М. А. Протасовой. 21 июня<1814 г. Муратово
   163. М. А. Протасовой. 28 июня <1814 г.> Дер. Куликовка -- Сорочьи Кусты <Орловская губ.>
   164. М. А. Протасовой. 29 <июня 1814 г.> С. Губкино <Орловская губ.>
   165. М. А. Протасовой. 5 июля <1814 г/> Орел
   166. М. А. Протасовой. 9--15 (?) июля <1814 г.> Дер. Котовка <Орловская губ.> -- Муратово
   167. А. Ф. Воейкову. <10--12 (?) июля 1814 г. Муратово>
   168. Д. А. Кавелину. 18 июля 1814 г. <Муратово>
   169. А. Ф. Воейкову. 19 июля 1814 г. <Муратово>
   170. Е. А. Протасовой. <Конец июля 1814 г. Чернь>
   171. А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг) 31 июля -- 2 августа <1814 г. Чернь>
   172. А. П. Киреевской (Елагиной). <Август (?) 1814 г. Чернь>.
   173. П. А. Вяземскому. <Август -- сентябрь 1814 г. Мишенское (?)>*
   174. А. Ф. Воейкову. 10 сентября <1814 г.> Чернь
   175. М. А. Протасовой. <15 сентября 1814 г. Чернь>
   176. М. А. Протасовой. 26 сентября<1814 г. Чернь>
   177. А. П. Киреевской (Елагиной). <Вторая половина сентября 1814 г. Чернь>
   178. А. И.Тургеневу. <Конец сентября 1814 г. Мишенское (Чернь?)>
   179. А. И. Тургеневу. 20 октября <1814 г. Володьково>.
   180. П. А. Вяземскому. <Первые числа ноября 1814 г. Долбино>*
   181. П. А. Вяземскому. 7 ноября <1814 г. Долбино>*
   182. А. И.Тургеневу. 8 ноября 1814 г. <Долбино>
   183. П. А. Вяземскому. 10 ноября <1814 г.Долбино>*
   184. П. А. Вяземскому. 14 ноября <1814. Долбино>*
   185. А. П. Киреевской (Елагиной). <25--28 ноября 1814 г. Чернь>
   186. П. А. Вяземскому. <Конец ноября (?) 1814 г. Чернь>*
   187. А. И. Тургеневу. 1 декабря <1814 г. Чернь>
   188. П. А. Вяземскому. 1 декабря <1814 г. Чернь>*
   189. А. П. Киреевской (Елагиной). <1--2 декабря 1814 г. Чернь>
   190. П. А. Вяземскому. 12 декабря <1814 г. Долбино>*
   191. Н. И. Гнедичу. <Вторая половина декабря (не ранее 12-го числа) 1814 г. Долбино>
   192. М. А. Протасовой и А. А. Воейковой. <Октябрь -- декабрь 1814 г. Долбино>.
   193. А. И.Тургеневу. <5 января 1815 г. Долбино>.
   194. С. С. Уварову. <Начало января (около 5-го) 1815 г. Долбино>
   195. А. И. Тургеневу. 25 января <1815 г. Москва>.
   196. А. И. Тургеневу. 1 февраля 1815 г. <Москва>
   197. А. И. Тургеневу. 4 февраля <1815 г. Москва>
   198. Д. Н. Блудову. <Февраль (?) 1815 г. Москва>
   199. А. И. Тургеневу. 4марта <1815 г. Москва>
   200. А. И. Тургеневу. 10 марта <1815 г> Крестцы
   201. М. А. Протасовой. 27 марта <1815 г. Дерпт>
   202. М. А. Протасовой. 29--30 марта <1815 г. Дерпт>.
   203. М. А. Протасовой. <31 (?) марта 1815 г., Дерпт>
   204. П. А. Вяземскому. <Конец марта (?) 1815 г. Дерпт>*
   205. А. И. Тургеневу. 1 апреля 1815 г. <Дерпт>
   206. Императрице Марии Федоровне. 1 апреля 1815 г. <Дерпт>
   207. С. С. Уварову. 1 апреля 1815 г. Дерпт
   208. М. А. Протасовой. <Первые числа (?) апреля 1815 г., Дерпт>
   209. А. И. Тургеневу. 12 апреля<1815 г. Дерпт>
   210. М. А. Протасовой. 14 апреля<1815 г. Дерпт>
   211. М. А. Протасовой. 15 апреля<1815 г. Дерпт>
   212. М. А. Протасовой. 16 апреля<1815 г. Дерпт>
   213. М. А. Протасовой. 20 <апреля 1815 г. Дерпт>
   214. М. А. Протасовой. 22 апреля<1815 г. Дерпт>
   215. А. П. Киреевской (Елагиной). <Конец апреля (не позже 28-го) 1815 г. Дерпт>
   216. А. П. Киреевской (Елагиной). <Конец апреля 1815 г. Дерпт>
   217. M. А. Протасовой. 28 апреля <1815 г. Дерпт>
   218. М. А. Протасовой. 2 мая <1815> г. Нарва
   219. А. П. Киреевской (Елагиной). <12 мая 1815 г. Петербург>
   220. П. А. Вяземскому. 20 мая <1815 г. Петербург>
   221. А. А. Прокоповичу-Антонскому. <20 мая 1815 г. Петербург>
   222. А. П. Киреевской (Елагиной). <24 мая 1815 г. Петербург>
   223. К. Я. Дезе. 31 мая -- 4 июня<1815 г.> Петербург*
   224. К. Я. Дезе. 10 июня <1815 г.> Петербург*
   225. К. Я. Дезе. 12 июня <1815 г. Петербург
   226. А. П. Киреевской (Елагиной). <11 июня 1815 г. Петербург>
   227. К. Я. Дезе. 18 июня <1815 г> Петербург*
   228. М. А. Черкасовой. <Середина июня 1815 г. Петербург>*.
   229. Н. И. Тургеневу. <20 июня 1815 г. Петербург>
   230. П. А. Вяземскому. 24 июня <1815 г. Петербург>
   231. К. Я. Дезе. 9 июля 1815 г. <Петербург>*
   232. А. А. Прокоповичу-Антонскому. 18 июля <1815 г. Дерпт>
   233. А. И. Тургеневу. 19 июля <1815 г. Дерпт>
   234. П. А. Вяземскому. 22 июля <1815 г> Дерпт*
   235. А. И. Тургеневу. <Около 26 июля 1815 г. Дерпт>
   236. А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг) <30 июля> -- 2 августа <1815 г. Дерпт>
   237. А. И. Тургеневу. <1--2 августа 1815 г. Дерпт>
   238. А. И. Тургеневу. 4 августа <1815 г. Дерпт>
   239. А. И. Тургеневу. <14 августа 1815 г. Дерпт>
   240. М. А. Протасовой. <Около (не ранее) 14 августа 1815 г.>
   241. А. И. Тургеневу. <Середина августа (до 21-го) 1815 г. Дерпт>
   242. А. Ф. Воейкову. 19--22 августа 1815 г. <Дерпт>
   243. К. Я. Дезе. 31 августа <1815 г.> Петербург*
   244. А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг) <16 сентября 1815 г. Петербург>
   245. П. А. Вяземскому. 19 сентября 1815 г. <Петербург>
   246. К. Моргенштерну 22 сентября <1815 г.> Петербург
   247. А. А. Прокоповичу-Антонскому. 15 октября 1815 г. Петербург
   248. П. А. Вяземскому. 19 октября <1815 г. Петербург>*
   249. А. П. Киреевской (Елагиной). <Начало ноября (не ранее 3-го) 1815 г. Петербург>
   250. П. А. Вяземскому. <Начало ноября 1815 г. Петербург>*.
   251. А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг) <10--13 ноября 1815 г. Петербург>
   252. П. А. Вяземскому. 23 ноября<1815 г. Петербург>*.
   253. М. А. Протасовой. 27--28 ноября<1815 г. Петербург>
   254. П. А. Вяземскому. <Около 25 ноября 1815 г. Петербург>*
   255. А. А. Прокоповичу-Антонскому. <Конец ноября 1815 г. Петербург>
   256. П. А. Вяземскому. <Ноябрь 1815 г. (?) Петербург>*
   257. А. П. Киреевской (Елагиной). <10--11 (?) декабря 1815 г. Петербург>
   258. Е. А. Протасовой. 11 декабря 1815 г. Петербург
   259. А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг) <17 декабря 1815 г. Петербург
   260. М. А. Протасовой. 25 декабря <1815 г. Петербург>
   261. А. П. Киреевской (Елагиной). <30 декабря 1815 г. Петербург>
   262. П. А. Вяземскому. <10 января 1816 г. Петербург>*.
   263. П. А. Вяземскому. <11 января 1816 г. Петербург>*
   264. Н. И. Гнедичу <11 января 1816 г. Петербург>
   265. А. А. Прокоповичу-Антонскому. <Начало января (до 12-го) 1816 г. Петербург>
   266. П. А. Вяземскому. 12 января<1816 г. Петербург>
   267. Е. А. и М. А. Протасовым, А. Ф. и А. А. Воейковым <Начало февраля 1816 г. Петербург>.
   268. И. И. Дмитриеву. 18 февраля 1816 г. <Петербург>
   269. А. П. Юшковой (Зонтаг) и Е. П. Азбукиной. <Первая половина февраля (до 19-го) 1816 г. Петербург>
   270. А. П. Киреевской (Елагиной). <Около 19 февраля 1816 г. Петербург>
   271. К. Н. Батюшкову. <Начало апреля 1816 г. Петербург>
   272. А. П. Киреевской (Елагиной). <12 апреля 1816 г. Дерпт>
   273. А. И.Тургеневу. 12 апреля <1816 г.> Дерпт
   274. Г. Р. Державину. 17 апреля <1816 г. Дерпт>
   275. П. А. Вяземскому. 26 апреля <1816 г.> Дерпт
   276. Ф. Гизе. 1 мая <1816 г.> Дерпт
   277. А. П. Киреевской (Елагиной). <Конец мая (до 23-го) 1816 г. Дерпт>
   278. С. П. Жихареву и А. И. Тургеневу. <Около 23--24 мая 1816 г. Дерпт>
   279. Н. М. Лонгинову. <24 мая 1816 г. Дерпт>*
   280. А. И. Тургеневу. <Начало июня 1816 г.>
   281. А. И. Тургеневу. <Середина июня 1816 г. Дерпт>
   282. А. И. Тургеневу. <Конец июня 1816 г. Дерпт>
   283. П. А. Вяземскому. 29 июня<1816г> Дерпт*
   284. Г. Р. Державину. <29 июня 1816 г. Дерпт>
   285. А. П. Киреевской (Елагиной). <4 июля 1816 г. Дерпт>
   286. А. И. Тургеневу. <4 июля 1816 г. Дерпт>
   287. А. А. Воейковой. 5 июля<1816 г.> Ревель
   288. А. И. Тургеневу. 17 августа <1816 г.> Дерпт
   289. А. И. Тургеневу. 24 августа <1816 г.> Дерпт
   290. А. И. Тургеневу. <Первая половина сентября (до 16-го) 1816 г. Дерпт>
   291. А. П. Киреевской (Елагиной). 15 сентября 1816 г. Дерпт
   292. А. И. Тургеневу. <Первая половина сентября 1816 г. Дерпт>
   293. Императору Александру I. <Первая половина сентября 1816 г. Дерпт>
   294. П. А. Вяземскому. <Сентябрь 1816 г. Дерпт>*
   295. А. И. Тургеневу. 2 октября 1816 г. Дерпт
   296. А. И. Тургеневу. 21 октября <1816 г. Дерпт>
   297. П. А. Вяземскому. 23 октября <1816 г. Дерпт>*
   298. А. П. Киреевской (Елагиной). 23 октября <1816 г. Дерпт>
   299. А. И. Тургеневу. 31 октября <1816 г. Дерпт>
   300. С. П. Жихареву. 31 октября<1816 г. Дерпт>
   301. А. И. Тургеневу. 6 ноября<1816 г. Дерпт>
   302. А. П. Киреевской (Елагиной). 7 ноября <1816 г. Дерпт>
   303. А. И. Тургеневу. <Первая половина (после 6-го) ноября 1816 г. Дерпт>
   304. А. П. Юшковой (Зонтаг). <Конец ноября (около или после 21-го) 1816 г. Дерпт>
   305. А. И. Тургеневу. <Конец ноября 1816 г. Дерпт>
   306. А. И. Тургеневу. <Первая половина декабря (до 12-го) 1816 г. Дерпт>
   307. М. Н. Свечиной. 12 декабря <1816 г.> Дерпт*
   308. М. Я. фон Фоку <1815--1816 г. Дерпт>*
   309. Н. И. Гнедичу. <Конец декабря 1816 -- начало января (до 12-го) 1817 г. Петербург
   310. А. П. Киреевской (Елагиной). 2 января <1817 г. Петербург>
   311. А. И. Тургеневу. <Середина января 1817 г. Дерпт>.
   312. Д. В. Дашкову. <Середина (до 19-го) января 1817 г. Дерпт>
   313. Д. Н. Блудову <Середина января 1817 г. Дерпт>*
   314. А. И. Тургеневу. <Середина января 1817 г. Дерпт>
   315. М. Н. Свечиной. 26 января <1817 г.> Дерпт*
   316. П. А. Вяземскому. 27 января<1817 г.> Дерпт*
   317. И. И. Мартынову. 27 января 1817 г. Дерпт
   318. А. П. Зонтаг. 4 февраля <1817 г. Дерпт>
   319. И. Ф. Николеву 18 февраля 1817 г. Дерпт
   320. Д. Н. Блудову. 18 февраля <1817 г. Дерпт>
   321. И. И. Мартынову. 18 февраля 1817 г. Дерпт
   322. А. И. Тургеневу. <Около 18 февраля 1817 г. Дерпт>
   323. А. А. Прокоповичу-Антонскому. 24 февраля 1817 г. Дерпт
   324. А. И. Тургеневу. 24 февраля<1817 г. Дерпт>
   325. А. И. Тургеневу. <Конец февраля -- начало марта 1817 г. Дерпт>
   326. А. И. Тургеневу. <Конец февраля -- начало марта 1817 г. Дерпт>
   327. И. И. Дмитриеву. 1 марта 1817 г. Дерпт
   328. А. И. Тургеневу. <Конец марта (до 25-го) 1817 г. Дерпт>
   329. А. И. Тургеневу. <Март 1817 г. Дерпт>
   330. А. И. Тургеневу. <Конец марта 1817 г. Дерпт>
   331. П. А. Вяземскому. <Март (?) 1817 г. Дерпт>*
   332. А. И. Тургеневу. 25 апреля<1817 г. Дерпт>
   333. А. И. Тургеневу. <Конец апреля (после 25-го) 1817 г. Дерпт>
   334. К. Моргенштерну <Апрель 1817 г. Дерпт>
   335. А. П. Киреевской (Елагиной). <1 мая 1817 г. Дерпт>
   336. А. Е. Измайлову. 22 июня 1817 г. Петербург
   337. М. А. Мойер. <Июнь -- июль 1817 г. Петербург
   338. А. П. Елагиной. <Середина июля 1817 г. Петербург>
   339. П. А. Вяземскому. 11 августа <1817 г. Петербург>
   340. А. И. и Н. И. Тургеневым. <18 сентября 1817 г. Петербург
   341. И. И. Дмитриеву. 20 сентября <1817 г.> Петербург
   342. П. А. Вяземскому. <Конец сентября 1817 г. Петербурга
   343. А. И. и Н. И. Тургеневым, Д. Н. Блудову, К. Н. Батюшкову. <Около 9 октября 1817 г. Москва>
   344. Н. М. Лонгинову <12 октября 1817 г. Москва>*
   345. А. А. Воейковой. 17 октября <1817 г.> Москва
   346. Н. М. Лонгинову <20 октября 1817 г. Москва>*
   347. Великому князю Николаю Павловичу. <Между 11 и 21 октября 1817 г. Москва>
   348. А. И. Тургеневу. <Около 22 октября 1817 г. Москва>
   349. А. И. Тургеневу. 26 октября<1817 г. Москва>
   350. Н. М. Карамзину. 8 ноября<1817 г.> Москва
   351. А. И. Тургеневу. 8 ноября<1817 г. Москва>
   352. А. И. Тургеневу. <9 ноября 1817 г. Москва>
   353. А. А. Воейковой. 27 ноября<1817 г. Москва>
   354. А. П. Елагиной. <Ноябрь -- декабрь 1817 г. Москва>
   355. Д. Н. Блудову <Декабрь 1817 г.>
   356. С. И. Тургеневу. <Конец 1817 г. Москва>
   357. А. И. Тургеневу. <Конец 1817 -- начало 1818 г. (?) Москва>
   Приложения
   Примечания
   Указатель адресатов писем В. А. Жуковского
   Указатель писем по адресатам
   Указатель произведений, замыслов и изданий В. А. Жуковского
   Указатель имен
   Условные сокращения
   

1795

1.
Е. Д. Турчаниновой

20 ноября 1795 г. Кексгольм

   Милостивая государыня матушка Елизавета Дементьевна!
   Я весьма рад, что узнал, что Вы, слава Богу, здоровы; что ж касается до меня, то и я также, по Его милости, здоров и весел. Здесь я со многими офицерами свел знакомство и много обязан их ласками1. Всякую субботу я смотрю развод, за которым следую в крепость. В прошедшую субботу, шедши таким образом за разводом, на подъемном мосту ветром сорвало с меня шляпу и снесло прямо в воду, потому что крепость окружена водою, однако по дружбе одного из офицеров ее достали.
   Еще скажу Вам, что я перевожу с немецкого2 и учусь ружьем. В прочем, прося Вашего родительского благословения и целуя Ваши ручки, остаюсь навсегда Ваш послушный сын Васинька.
   
   20 ноября
   1795-го года
   Кексгольм3
   

2.
Е. Д. Турчаниновой

20 декабря 1795 г. Кексгольм

   Милостивая государыня матушка Елизавета Дементьевна!
   Имею честь Вас поздравить с праздником и желаю, чтоб Вы оный провели весело и здорово. О себе честь имею донести, что я, слава Богу, здоров. Недавно у нас был граф Суворов1, которого встречали пушечною пальбою со всех бастионов крепости. Сегодня у нас маскарад, и я также пойду, ежели позволит Дмитрий Гаврилович2. В прочем, желая всякого благополучия, остаюсь Ваш послушный сын Васинька.
   
   1795-го года
   декабря 20 дня3
   Кексгольм
   

1796

3.
Е. Д. Турчаниновой

<Начало января (после 6-го) 1796 г. Кексгольм>

   Милостивая государыня матушка Елизавета Дементьевна!
   Имею честь Вас поздравить с наступившим новым годом1 и желаю, чтоб Вы оный и множество таковых провели благополучно и здорово.
   О себе честь имею донести, что я, слава Богу, здоров и весел. У нас здесь, правду сказать, очень весело; в Крещенье2 была у нас Иордан3, куда ходили с образами, и была пушечная пальба, и солдаты палили из ружей4. В прочем, желая Вам всякого благополучия, остаюсь навсегда Ваш послушный сын Васинька.
   

1799

4.
Г. Р. Державину

Январь 1799 г. Москва

   Милостивый государь!
   Творения Ваши, может быть, столько ж делают чести России, сколько победы Румянцевых1. Читая с восхищением "Фелицу", "Памятник герою", "Водопад" и проч., сколь часто обращаемся мы в мыслях к бессмертному творцу их и говорим: "Он россиянин, он наш соотечественник". Плененные редкими, неподражаемыми красотами оды Вашей "Бог", мы осмелились перевести ее на французский язык, и Вам на суд представляем перевод свой. Простите, милостивый государь, если грубая кисть копиистов обезобразила превосходную картину великого мастера. Чтобы удержать всю силу, всю возвышенность подлинника, надобно иметь великий дух Ваш, надобно иметь пламенное Ваше перо.
   Именем всех своих товарищей мы просим Вас, милостивый государь, снисходительно принять сей плод трудов наших, уверяя, что мы почтем себя весьма счастливыми, если он удостоится благосклонного Вашего внимания.
   С совершенным высокопочтением имеем честь быть Вашего превосходительства милостивого государя всепокорнейшие слуги

Василий Жуковский.
Семен Родзянка

   Генваря дня 1799 года, Москва
   

5.
И. П. Тургеневу

17 февраля 1799 г. <Москва>

Милостивый государь!

   Благосклонное участие, приемлемое Вами в образовании нашего ума и сердца, исполняет душу нашу живейшими чувствами признательности. Много, много видели мы опытов Вашей к себе любви; но вчерашнее милостивое посещение Ваше новозаведенного нашего общества пребудет для нас незабвенно. Мы и теперь еще видим ту нежность, ту заботливую о благе нашем почтительность, которую вчера читали на лице Вашем. Пролитые Вами слезы прямо, кажется, упали на наше сердце, размягчили его и приготовили к будущему произрастанию плодов мудрости и добродетели. Каждое слово Ваше отзывается еще в душе нашей и всегда будет для нас ненарушимым законом.
   С тою лестною, ободрительною надеждою, что Вы, милостивый государь, и впредь не престанете быть нежным нашим попечителем, нашим Наставником, нашим Отцом; и впредь не престанете принимать участия в дружеских упражнениях Собрания Благородных воспитанников1 и подкреплять их, с тою надеждою мы смело вступаем в открытый пред нами путь и надеемся с бодростью совершить его. Между тем примите, милостивый государь, в воздаяние за те нежные попечения, кои Вы о нас прилагаете, примите чувства искренней нашей благодарности, с которою именем всех членов Собрания честь имеем быть,
   Милостивый государь!
   Вашего превосходительства
   покорнейшие слуги

Василий Жуковский.
Семен Родзянка
2

   1799 года
   17 февраля
   

1800

6.
А. Ф. Мерзлякову

22 августа 1800 г. <Москва>

Главная Соляная Контора -- 1800, авгу<ста> 22

   Это письмо будет ответом на твое. Хороший же ты часовщик, когда не умеешь перестроить этих проклятых часов, которые бьют в твоем сердце и унылым своим стуком нагоняют на тебя тоску и горесть. Загляни в них хорошенько -- нет ли какой порчи, не истерлось ли какое колесо, не порвалась ли какая цепочка или что другое -- мало ли что случиться может? Поправь, перемени, и дело кончено. Ты скажешь: "Трудно, почти невозможно"; но я буду отвечать с Делилем:
   
   C'est de difficultés que naissent les miracles*1.
   * Из трудностей рождаются чудеса (франц.).
   
   Так, брат, один Бог знает, что такое человек, эта вечная загадка, которую Природа задала ему и которую он с минуты рождения по самую минуту смерти разгадывает и разгадать не может.
   Жизнь наша не иное что, как неразрывная тень желаний, смерть есть конец их и, может быть,-- исполнение. Ты жалуешься на непостоянство сердца человеческого и вместе на свое, но скажи мне, что бы была жизнь наша без сих желаний или -- что почти всё равно -- надежд2, которых господа Головоломы или философы называют суетами? Холодною, однообразною жизнью, лишенною всех прелестей и удовольствий, одним словом, степью, в которой глаза наши ничего не видят, ничего не встречают, кроме отдаленного безмолвного неба, которое сливается с горизонтом... Espérer c'est jouir {Надеяться -- значит наслаждаться (франц.).}3, говорит Delille, и я верю Делилю. Положим, что надежды часто нас обманывают, но другие надежды, может быть, также обманчивые, заступают их место и держат сердце наше, как говорят французы, en suspens4 et ce suspens-là est déjà jouissance {В неопределенности, и эта неопределенность есть уже наслаждение (франц.).}. К тому же, надобно тебе сказать, совершенное наслаждение, по натуре человеческого сердца, не может быть чистым; оно смешано с некоторою неприятностью, и, можно сказать, исполнение всех наших желаний есть начало скуки и хладнокровия. Мы можем уподобиться мореплавателям, которых кормчий -- надежда, которых попутный ветер -- желание; если мы обманываемся, почетши отдаленное облачко желанною пристанью, то мы едем далее и -- опять надеемся, что скоро увидим настоящую землю. Итак, мой милый, не бранись с собою за то, что ты беспрестанно желаешь нового и недоволен старым. Желание нового (а желать -- почти то же, что надеяться) есть Triebfeder {Движущая сила (нем.).} наших дел. Тот бедный человек, кто живет на свете без надежды; пускай будут они пустые; но они всё надежды, они всё любезны и нежны5.
   NB. Я пишу всё это в гнилой конторе, на куче больших бухгалтерских книг, вокруг меня раздаются голоса толстопузых, запачканных и разряженных крючкоподьячих; перья скрипят, дребезжат в руках этих соляных анчоусов и оставляют чернильные следы на бумаге; вокруг меня хаос приказных; я -- только одна планета, которая, плавая над безобразною структурою мундирной сволочи, мыслит au dessus du Vulgaire {Выше черни (франц.).} и -- пишет к тебе письмо.
   Итак, за старую песню.
   Одним только матросам нельзя учиться на берегу управлять судном для того, что они -- матросы. А нам, между нами будет сказано, философам, это не запрещается; кто из спокойной пристани увидит разбившуюся лодку о подводный камень, тот не направит туда своего судна; ветрами не совладеешь тогда, когда они бунтуют; поздно ставить громовой отвод тогда, когда гром ударил и зажег твою хижину. Учись в тишине души управлять душою и заранее пред-сматривай бури; опыты только поддерживают теорию; когда я с образованным сердцем войду в хаос света, то не нужен Эгид Минервин6 для прикрытия его от стрел Купидоновых. Должности диктует нам сердце, мир есть поприще, на котором мы их исправлять должны; как же ступить в это поприще, не имея посоха, которым бы подпереться было можно?-- вот мое возражение на то, что ты написал в письме своем; если оно несправедливо, то посылай антирецензию7.
   Картина твоей Природы прекрасна, стихотворна, только она слишком ветрена, твоя Природа8.
   Нет, нет, друг мой, если жизнь наша только роза, только блестящая роза, то за что мне благодарить Природу?
   А я благодарю ее, благодарю с трепещущим сердцем, с пылающею душою.
   Я вот как толкую, или только изображаю дары Природы.
   Я рождаюсь в свет, и в тихом веянии благодати низлетает ко мне добрая мать моя -- Природа;9 в руке ее семя моей жизни* (*Эта картина родилась от твоей, только справедливее), вот, говорит она юнорожденному своему сыну, вот семя твоей жизни; вместе с тобою будет оно развиваться, возрастет и некогда обратится в дуб кудрявый. Если ты сбережешь юную, только расцветшую былинку, то распустившееся дерево будет благотворною тенью осенять цветущий луг и украшать леса и рощи. Если же мороз успеет охладить жизнь в расцветающем растении, то оно поблекнет, и ты, сын мой, увянешь вместе с ним.
   Благодарю тебя, Природа, за материалы и дары твои, за эту любовь к добру, пылающую в моем сердце, которая есть твой голос и которая меня остерегает; если увянет оно, сие растение, порученное мне тобою, то не тебя обвинять буду, а лишь горестными слезами стану обливать поблекшую былинку, которую не умел сберечь и воспитать... Я, я один буду виновником; ты дала мне всё, и я из этого всего не умею извлечь своей пользы.
   Роза не может быть эмблемою моей жизни; она благоухает только тогда, когда цветет под ясным небом; листья ее разлетаются от малейшего ветра -- дуб же стоит и тогда, когда бунтуют бури и вихри; дуб стоит и тогда, когда зима и дряхлость иссосали жизнь из его сердца. Странник, смотря на обнаженные его ветви, говорит: я наслаждался его тенью; он велик и после смерти.
   Мысль твоя прекрасна -- быть друзьями, друзьями людей и муз, учиться для того, чтобы знать цену дружбы и добродетели, чтобы делать общими силами добро. Так, друг мой, это прямая дорога к счастью; быть счастливым или добрым, а добрым и счастливым нельзя быть без отношения себя к Богу и обществу -- вот моя религия, вот моя любовь к вечному отцу моему.
   Воображение мое никогда не было воином, а меньше того, Дон-Кишотом, который мельницы принимал за великанов, а стадо овец -- за войско неверных. Я там не вижу препятствий, где их ни видеть, ни превозмочь не намерен. Говоря языком православных русаков, скажу тебе: я люблю для того, что любить непременно должно, что это сродно моему сердцу; успехов в любви не надеюсь для того, что не могу, не ищу и не хочу получить их, и еще для того, что -- подивись человеческому сердцу,-- что они ослабили бы любовь мою. Вот ответ на мистический вопрос твой.
   

7.
Е. Д. Турчаниновой

<Вторая половина 1800 г. (не ранее июня). Москва>

Милостивая государыня матушка
Елизавета Дементьевна!

   Григорий приготовил деньги за себя, только дело остановилось за тем, что он не знает, куда он приписан по подушному окладу и каким образом нам укреплен; итак, извольте потрудиться об этом осведомиться и поскорее ко мне прислать1. Да не худо бы было, когда б Вы попросили Михаилу Ивановича2, чтоб он сделал одолжение написать черную отпускную, ибо я хотя и пустился в статские скрипонеры3, но ничего такого писать не умею, за что я ему отвешу земной поклон. Григорий не может теперь дать более 625 рублей, а других 25-ти просит подождать, ибо теперь их у него нет и -- так как и Бог кающихся прощает,-- я чистосердечно признаюсь, что из вышереченных 625 взял 25.-- На что?-- Вы спросите.-- На книги, отвечаю я, и уже вижу, что Вы сердитесь.-- Но Вы, конечно, меня в том простите; я уверен в этом совершенно, ибо учивши меня столько времени тому-сему, Вы не захотите, чтобы я это забыл, и все деньги, которые Вы за меня платили в пансион, были бы брошены понапрасну.
   Итак, как бы то ни было, Вы, конечно, простите меня за то, что из 625 рублей взял я 25 на нужные книги4.
   С этою сладостною надеждою остаюсь с истинным почтением и преданностью, милостивая государыня матушка, Ваш послушнейший сын... Хорош послушный! скажете Вы: 25 рублей взял! На это отвечаю еще громче -- препослушный сын В. Жуковский.
   

1801

8.
Д. Н. Блудову

<Середина ноября (после 12-го) 1801. Москва>*

   Мой добрый и любезный друг, извини меня, что я так мало к тебе пишу. Это физическая для меня невозможность написать два письма вдруг; а мне должно написать к тебе попространнее. Теперь я расположил свою корреспонденцию так, что ты, Анд<рей> Ив<анович>1 и Родзянка2 будете получать мои письма каждый через две почты; а теперь хотя бы пожелал написать к тебе, но я крайне не в духе, по крайней мере, что-то не пишется. Прости, друг любезный, будь уверен, что я тебя так же люблю и помню. Скажи от меня то же Родзянке, не забудь; получил ли он мое письмо, в котором я послал ему The traveller, Гольдсмитову поэму3.
   Попроси его мне отвечать на это письмо.
   Adieu, adieu.
   Отдай мое письмо Андрею Ивановичу! Ты знаешь ведь, где он остановился4.
   

1802

9.
А. М. Соковниной

<Первая половина 1802 г. Москва>

   Покорно благодарю Вас за коврижку.
   Она не только прекрасна, но бесподобна, несравненна, потому что от Вас!
   Я ел ее с такою приятностью, с таким восхищением, что не увидел, как съел; так всё скоро проходит в свете; одно только не пройдет вечно, и то не в свете, а во мне... Кат<ерина> Мих<айловна>1 в своем письме пишет ко мне, что хорошо радоваться любовью других, если своего предмета нет,-- а я хотя и имею предмет, милый, достойный любви, но не радоваться, а плакать должен. Пожалейте обо мне. Вы так жалостливы и -- безжалостны!
   Прочтите еще раз для памяти песню "Филлида, я любим тобою!", а после нее "Послание к жестокой"2. Эти две пьесы неразлучны! Но Вы, я думаю, о них и позабыли!-- Бог Вам судья!
   

1803

10.
Е. А. Протасовой

21 апреля <1803. Москва>

   Скажу о себе, что я, может быть, месяцем позже Вас увижу; я еду на месяц в Свирлово жить вместе с Николаем Михайловичем. Вообразите, какое блаженство, и порадуйтесь вместе со мною. Его знакомство для меня -- счастье, и, верно, мой добрый дух сказал Вам, чтобы Вы послали меня с письмом к нему: без того я бы к нему от своей глубокой застенчивости не поехал. Видите, что всё истинно для меня доброе получаю я от Вас. Простите, еще раз целую Ваши ручки. Матушка Вам свидетельствует свое почтение. Посылаю Вам книжку "Les prières d'Eckartshausen"1: это мой подарок, который, конечно, будет Вам приятен.
   

11.
И. П. Тургеневу

11 августа <1803 г. Белев>

11 августа

Милостивый государь Иван Петрович!

   Я имел счастье получить Ваше драгоценное, утешительное и вместе горестное письмо; Вы можете вообразить себе мою благодарность. Мне лестно и усладительно видеть, что Вы разделяете со мною чувства души своей и находите в этом некоторую отраду. Чувствую цену Вашей милости. Осмелюсь сказать, что воспоминание о незабвенном нашем А<ндрее> И<вановиче> и любовь к его милому праху должны соединить нас теснее, несмотря на расстояние, которое разлучает нас. Я, любя Вас лично, как добродетельного человека, которого пример почитаю благодеянием, буду еще больше любить в Вас отца моего истинного друга, которому я не имел времени и случая доказать, как он мне был дорог и любезен. Вот что еще более усиливает мою горесть. Я всё думал о будущем и надеялся опытов. Но как обманчива надежда! И со всем тем человек не перестает надеяться. Как я несчастлив, что не мог быть при нем в минуту смерти. Но он умер не один, он умер на руках П<аисия> С<ергеевича>1, которому завидую от всего сердца. По крайней мере, утешаюсь внутренним чувством своим, которое говорит мне, что я не оставил бы его в эту минуту, не побоялся ужасной прилипчивой болезни и пожертвовал бы жизнью для последнего долга дружбы, для утешения умирающего, единственного друга своего. Может быть, темное, отдаленное воспоминание о тех, которые оставались плакать по нем в этом мире, приходило оживлять его в некоторые минуты, свободные от физического страдания! Может быть, он желал нас видеть и воображал всех тех, которые будут несчастны, потеряв его! Но кого не утешит в самых страданиях вид И<вана> Вл<адимировича>!2 Он, конечно, облегчил тягость разлуки его с жизнью! Он усладил его надеждою на бессмертие, на скорое свидание с теми, которых он любил в этом мире! Как такие утешения должны быть действительны при конце жизни! Прошу Бога, чтобы не допустил мне умереть одному, посреди людей нечувствительных! Смерть сама по себе ничего, но обстоятельства смерти могут быть ужасны. Ах, почтенный человек, как понять, что такое смерть? Мертвые не говорят; а те, которые оплакивают их, видят одни развалины, ничтожество целого. Верю, что я, то есть состав мой, не исчезнет. Стихии разделятся, приобщатся к стихиям; но где тот образ, то явление, которые происходили от союза стихий? Части разрушенного инструмента целы; но где гармония, где прелестные звуки, которые восхищали меня? Но в природе нет ничтожества. Смерть есть изменение. Творение умирает, перестает действовать только тогда, когда сила, которая двигала его органами, перестает производить сие движение. Если мы составлены из стихий, то почему не назвать души стихиею же, несравненно тонкою, первородною, проистекающею от первоначальной стихии, которая оживляет всё творение, от Бога? Грубые стихии отделятся, возвратятся к своим источникам, душа к своему источнику. Фенелон называет Бога étendue sans bornes, dans laquelle toutes les étendues bornées existent et se concentrent {Безграничным пространством, в котором существуют и сосредоточиваются все ограниченные пространства (франц.).}3. Пространством бесконечный1. Но если душа, как духовный атом, отделенный от души всемирной, объемлющей всё своею беспредельностью, должна к ней приобщиться и в нее кануть, как в океан капля, то какая утешительная мысль о будущем свидании может оживлять человека, разлученного смертью со своими любезными? Мы можем желать и надеяться только таких радостей, которые воображать можем; только тот образ, под которым мы здесь были счастливы, может пленять нас в будущей жизни. Ожидая будущего свидания с друзьями, мы желали бы сохранить те чувства к ним, которые имела душа наша в сей жизни. Но душа наша, приобщившись к началу своему, должна необходимо измениться, получить новый образ чувств и мыслей. Где же будут сии наслаждения, которыми были бы мы счастливы в сей жизни? Составляя часть необъятного целого, мы будем чувствовать и наслаждаться только в отношении к этому целому, и я понимаю, что это наслаждение будет чище и выше. Но где же будут наслаждения частные, которые были принадлежностями нашего особенного бытия, о которых мы здесь имеем идею и которых одних желать и надеяться можем, потому что уже их испытали? Если душа моя не разрушится с бренным телом, то для чего не блаженствовать ей в кругу отделенном, не почитать сего верховного блаженства своею собственностью, деля его с теми, которые были ей здесь любезны, с которыми она соединилась навеки и никогда не разлучится? Может быть, я сам себе противоречу! Если наслаждения будут выше и благороднее, то должно ли сожалеть о тех, которые имели мы в сем мире? Как бы то ни было, доверенность к Провидению! как говорит Карамзин5 и как должен говорить всякий добрый человек. Если есть Бог, то есть и душа, вечная, бессмертная. А как не быть Богу! Мы ограничим Его свойства, если скажем, что Он создал нас для того, чтобы мы обратились в ничто: мы назовем Его тогда только творящим и всесильным Существом и отнимем от Него любовь и благость. Он тиран, если пустил нас в мир для страдания или несовершенных удовольствий, давши нам волю и понятия, которые влекут нас к совершенному, к высокому и благородному, и отнял у нас бессмертие, которое одно может удовлетворить нашим беспредельным желаниям и планам. Что еще больше заставляет думать, что души наши будут иметь особенные круги действия в том мире, есть то, что не все они оставляют здешний мир с одинаким совершенством. Души Равальяка и Генриха6 не могут составлять вместе одного целого. Они будут в течение всей вечности в одинаком расстоянии одна от другой, будут беспрестанно подходить к совершенству, но так, что дух Равальяка, очищенный и возвышенный, всегда будет столькими ж степенями ниже Генрихова, сколькими был он ниже здесь, в этом мире. И в сем отношении можно принять вечное наказание, впрочем, несообразное с понятием о Творце милосердом и всемогущем. Такое наказание есть в порядке вещей и должно быть твердейшим и неизменяемым законом в творении. Довольно! Пусть будет то, что должно быть! Наше дело: быть добрыми в сей жизни. Смерть решит все сомнения. Вообразите же, что для нашего А<ндрея> И<вановича> всё решилось! Для чего, скажу я вместе с Вами, запрещено мертвым сообщаться с живыми; для чего их могилы закрыты и безмолвны? Ах, они видят нас, окружают нас, трогаются нашим несчастьем, и эта одна мысль должна бы была удерживать нас и отвращать от зла... Но человек есть слабость, страдательное, бессильное творение!
   Как мне приятно и усладительно говорить и думать с Вами. Перечитываю письмо и нахожу, что оно беспорядочно. Вы меня простите. Я говорил, не при-готовясь, так, как лилось из души моей, не думая о слоге и порядке.
   Осмеливаюсь напомнить Вам, милостивый государь Иван Петрович, о моей просьбе переписать письма и другие интересные бумаги покойника. Этот подарок был бы для меня самым лучшим, какого только я желать могу. Позвольте Вам открыть план мой, которого исполнение зависит от воли Вашей. Позвольте мне сделать выбор из писем А<ндрея> И<вановича>, в которых так видна душа его, благородная и необыкновенная, и быть их издателем7. Это будет лучшим ему памятником. Письма эти суть всё, что нам осталось от человека единственного, который мог бы быть украшением своего отечества. Напечатав их, докажу ему, что память его мне драгоценна. Я пожертвую на это издание несколькими деньгами, приобретенными моими трудами; употреблю всё, что могу, чтобы сделать его достойным моего незабвенного друга. Ах, я не таким образом надеялся доказать ему свою дружбу! Что ж делать! Недавно, перечитывая стихи свои на "Марьину рощу"8, которые начал было я сочинять в Свирлове9, я прочел в них с некоторым трепетом след<ующие> два стиха:
   
   Что ждет меня в дали на жизненном пути?
   Что мне назначено таинственной судьбою?
   
   Ах, судьба очень скоро отвечала мне на этот вопрос! Смелые люди почитают отдаленным то, чего не видят; но как оно бывает от них близко! Сия скрытность есть одно из первейших благодеяний Провидения: если б несчастья приближались видимо, то сколько бы мы страдали, не будучи несчастными!
   Я ожидаю и надеюсь Вашего позволения. Уверен, что Вы не станете помогать мне деньгами, нужными для напечатания. Позвольте, чтобы этот памятник был точно мой. Мы можем поставить другой на милый гроб его, который должен быть отличен от других гробов. Пускай отец и друзья своими руками положат камень на могилу своего незабвенного. В день суда он не воспрепятствует восстать ему. Мы можем заметить день его смерти, посвятить его во всё течение жизни своей какому-нибудь обряду, который бы напоминал нам любезнейшего человека и вместе соединял нас всех чувствами и во время разлуки нашей. 8-е июля10 все мы, где бы мы ни были, будем думать об нем и делать одно. Это его мысль. Он в одном письме ко мне предлагал членам Собрания назначить день, который бы всем посвящать воспоминанию о Собрании.
   Итак, Вы позволите мне быть издателем его писем, которые посвящу Вам; Вы позволите приобщить мне к ним краткую историю жизни его: пускай все знают, кто он был и что он был для тех, которые были с ним связаны тесными узами. Вот памятник его достойный! А стихов моих11 не должно печатать: я горд именем его друга, но такими ли стихами я должен почтить кончину его? Они писаны для меня и для Вас. Публика смотрит на стихи, а не на чувства. Она не поймет меня. Простите, милостивый государь; смею надеяться, что Вы скоро исполните мою просьбу и не откажете мне в своем позволении. Почтенному Максиму Ивановичу12 мое истинное уверение в вечной дружбе.
   Остаюсь с сердечною преданностью Вашим покорнейшим слугою

Жуковский

   

12.
Д. Н. Блудову

7 ноября 1803 г. <Белев>*

Ноября 7го 1803

   Благодарен Блудову за его пантомиму1. Я получил Телемака2, Esprit de l'Histoire3 и Le poème de la pitié4, но не получил письма, которое, признаюсь, больше бы меня обрадовало. Vous avez des torts envers moi, mon cher Bloudov. Vous m'avez manqué dans une occasion essentielle. Vous avez connu mon amitié pour le défunt A.5, et pas un mot de consolation de votre part. Comme si vous étiez étranger à nous deux. Cette froideur est pénible. Je ne puis pas vous forcer à m'aimer, c'est votre affaire, ou pour mieux dire c'est l'affaire de votre cœur. Mais si je puis me fier à l'apparence, je vous crois mon ami, vous m'avez paru tel au moins. C'est votre devoir de me désabuser. Je veux tout ou rien. Point de milieu dans l'amitié. Ayez la bonté de m'écrire si vous n'avez point changé envers moi. Ce n'est pas votre silence qui m'a fait croire que vous n'êtes plus ce que vous étiez auparavent, mais c'est votre silence dans un temps où vos lettres m'étaient le plus nécessaires. Un homme qui était mon ami, qui, je puis le dire à vous, était trop nécessaire pour mon bonheur, vient de nous quitter, et des étrangers m'ont annoncé sa mort; vous qui l'avez vu dans ses derniers instants, vous gardez le silence comme un homme tout à fait indifférent: ce n'est pas agir en ami. Mais si vous avez manqué aux morts, soyez en bon accord avec les vivants, oublions tout. J'aime à croire que c'est votre légèreté ordinaire qui a fait tout cela, que vous n'avez point changé; soyons encore bons amis et pour longtemps, pour toujours. Répondez-moi au plus vite. J'adresse cette lettre à Boschniàk ne sachant pas où l'adresser directement. Adieu. Je suis toujours à Belief. Je bâtis une maison, je plante un jardin, et je ne fais rien.
   Une commission que vous devez absolument prendre sur vous, c'est de savoir où sont les papiers et les lettres d'André Tu.7; chez qui sont ils restés: faites-moi le plaisir de me donner une notice courte sur cet objet. Envoyez-moi votre adresse et celle de Pierre Kaysarow.
   P. S. Au nom de Dieu n'oubliez pas de me dire qu'est devenu Rodzianka8: je ne sais rien de son sort. Où est-il? Et comment est-il? Il est bien malheureux! Dieu donne que son état soit une maladie passagère. Il y a une sorte de fièvre brûlante dont la suite est que la tête se trouble pour quelque temps! Mais il me semble qu'il n'a pas eu de fièvre brûlante. Quel malheur pour lui! Ce n'était pas un homme ordinaire.
   Écrivez-moi une fois chaque mois, je ferai la même chose et nous ne nous accuserons pas mutuellement de paraisse.
   Ma lettre est un brouillon plupart. Mais j'espère que vous l'entendrez et me rassurerez pleinement sur votre compte.
   
   Перевод:

Ноября 7го 1803

   Благодарен Блудову за его пантомиму1. Я получил Телемака2, "Дух Истории"3 и "Поэму сострадания"4, но не получил письма, которое, признаюсь, больше бы меня обрадовало. Ты поступил плохо по отношению ко мне, мой дорогой Блудов. Ты проявил невнимательность при важнейшем обстоятельстве. Ты знал мою привязанность к покойному А<ндрею>5, и ни слова утешения с твоей стороны, как если бы ты был совсем чужим нам обоим. Эта холодность мучительна. Я не могу заставлять любить меня, это твое дело или, лучше сказать, дело твоего сердца. Но если я могу полагаться на свое впечатление, я верю, что ты мне друг, по крайней мере, ты мне казался другом. Теперь твое дело меня разубедить. Мне нужно всё или ничего. В дружбе не бывает середины. Будь добр написать, если ты не переменился в отношении ко мне. Дело не в твоем молчании, не оно заставило меня поверить, что ты не тот, что прежде, но дело в твоем молчании в то время, когда твои письма мне были более всего необходимы. Человек, который был мне другом, который, могу тебе сказать, был очень необходим для моего счастья, покинул нас, и я узнал о его смерти от чужих. Ты, кто видел его в последние минуты его жизни, ты молчишь, как человек, совершенно безразличный: это не по-дружески. Но если ты изменил долгу перед умершими, будь в гармонии хотя бы с живыми, забудем всё. Очень хочу верить, что всему причина -- твое обычное легкомыслие, что ты не изменился; будем же добрыми друзьями надолго, навсегда. Ответь мне поскорее. Посылаю это письмо Бошняку, не зная, куда его посылать непосредственно. Прощай. Я по-прежнему в Белеве6. Строю дом, засаживаю сад и ничего не делаю.
   Поручение, которое ты должен непременно взять на себя: нужно узнать, куда делись бумаги и письма Андрея Т<ургенева>7; у кого они остались; сделай одолжение, извести меня по этому поводу. Отправь мне свой адрес и адрес Петра Кайсарова.
   P. S. Ради Бога, не забудь мне сказать, что случилось с Родзянкой8: мне ничего не известно о его судьбе. Где он? Как его дела? Он очень несчастлив! Дай Бог, что его состояние всего лишь какая-то кратковременная болезнь. Есть что-то вроде сильной лихорадки, в результате которой в голове мутнеет на некоторое время. Но мне кажется, что у него не было жгучей лихорадки. Какое несчастье для него! Он всегда был незаурядным человеком.
   Пиши мне раз в месяц, и я буду делать то же самое, и мы не будем обвинять друг друга в лени.
   Мое письмо по большей части -- набросок. Но я надеюсь, что ты его услышишь и успокоишь меня на свой счет.
   

1804

13.
Д. Н. Блудову

21 января 1804 г. <Белев>*

21 Janvier 1804

   Bonjour, mon cher et très cher Bloudov; beaucoup de remerciement pour votre lettre, qui m'a totalement rassuré sur votre compte: soyons amis derechef ou pour mieux m'exprimer continuons d'être amis, comme nous avons toujours été, car une étourderie peut-elle ou doit-elle produire une méprise. Votre main, mon cher, et ne m'oubliez jamais, ни в грозу, ни в ясную погоду. Notre amitié doit être le symbole de l'existence, mon cher, et qui s'est trop rapidement enfuie de notre défunt ami1. Est-ce que vous allez souvent sur sa tombe? Non, pourquoi ces cérémonies; allez-y quand votre cœur en sentira le besoin! Il faut abhorrer la sentimentalité, mais il faut alimenter sa sensibilité, car sans elle le monde, la vie même ne sont qu'un néant.
   Mon cher ami, jettez sur sa tombe quelques fleurs de ma part2 -- je vous écris cela, étant sûr que vous ne vous méprenez point sur mes sentiments, ils ne peuvent être risibles que quand on en fait parade; jamais je ne parle de lui avec personne; cette matière est sacrée; elle n'est que pour ceux qui en sentent le prix.
   Que vous dirai-je de mon existence! Elle coule, il faut qu'elle s'abandonne à sa pente! Je suis toujours le même! toujours j'élève des édifices sur le sable! Rien de réel, tout est imaginaire! Mais cela doit être nouveau pour vous -- (déjà en six mois nous ne nous sommes écrit que deux fois, vive la paresse!).
   C'est que je bâtis, et même j'ai commencé à bâtir une maison à Belef, une maison propre, jolie, le site charmant -- une maison pour les muses, la philosophie, la solitude et la rêverie -- je n'ajoute pas pour la mine car cela s'entend. Cette maison sera située sur une hauteur; en bas coule l'Oka; son autre bord une immense plaine <нрзб.>, qui est rayée de chemins et au loin parsemée de vergers, de villages, de collines, le soleil levant me fera toujours sa première visite. Devant la maison, sur le penchant de la montagne, j'espère planter un jardin à l'anglaise petit mais délicieux, comme cela doit être. Dans cette retraite, mon cher ami, je dirai, invisible, mais peut-être content de mon sort j'espère que vous viendrez me visiter quelquefois, ou si la mort m'est aussi réservée avant le bonheur, vous jetterez quelques soupirs à ma mémoire. Toutes les idées mélancoliques me charment, l'homme qui a quelque chose de plus dans son âme que celui qui est perdu dans la <нрзб.> du vulgaire, aime à s'abandonner à la tristesse, l'âme met en mouvement son réalisme intellectuel: il me semble que le bonheur continuel, sans aucune diversion deviendrait à la fin insipide; la mélancolie est une ressource contre une insipidité.
   Pour mes créations littéraires, je vous dirai que j'ai commencé quelque chose, je ne sais si je finirai: c'est un conte, tiré de l'histoire Russe, ou pour m'exprimer avec plus de vérité de mon imagination, le titre: Вадим, pas moins. Son commencement est déjà imprimé; vous le lirez dans le dernier numéro du Courrier de l'Europe, qui va bientôt paraître3. De l'indulgence, mon cher! Je n'ai fait imprimer le commencement que pour fixer l'attention du public; le tout sera critiqué, jugé, rejugé par mes amis sans miséricorde, mais ce ne sera que le tout car je crains d'être découragé à l'entrée de la carrière.
   Pour à présent, adieu. Vous me devez une lettre bien longue et bien détaillée sur vos occupations; sur les théâtres et sur vos amours. Si vous voyez, mon cher, Боккаревич4, dites-lui de ma part que je l'aime, que je le révère et que jamais, jamais je n'oublierai ce que je lui dois. Dites cela, je crains qu'il ne me croie, ou ingrat, ou trop volage, mais je ne suis ni l'un ni l'autre, je ne suis que paresseux, défaut que vous pardonnerez, j'espère, sans aucune difficulté. Faisons un accord, touchant la paresse, écrivons-nous une fois chaque mois, cela ne nous incommodera point en aucune manière. Je prends pour moi le 30 de chaque mois et vous prenez le 15 et c'est fini. Adieu. Comment vont vos affaires avec Melpomène et Thalie.
   
   Перевод:

21 января 1804

   Здравствуй, мой дорогой и дражайший Блудов; благодарю за твое письмо, которое меня совершенно успокоило на твой счет: будем снова друзьями или, выражаясь точнее, продолжим быть друзьями, как мы и были ими всегда, потому что забывчивость может или должна привести к недоразумению. Твою руку, дорогой, и не забывай меня никогда -- ни в грозу, ни в ясную погоду. Наша дружба должна быть, милый мой, символом бытия, которое слишком быстро ушло от нашего покойного друга1. Часто ли ты ходишь на его могилу? Нет, к чему эти церемонии; иди туда тогда, когда твое сердце будет испытывать в том нужду! Нужно ненавидеть сентиментальность, но нужно питать свою чувствительность, потому что без нее мир, даже жизнь, есть лишь небытие.
   Дорогой мой, принеси на его могилу несколько цветов и от меня2 -- я тебе это пишу, будучи уверен, что ты правильно понимаешь мои чувства, они могут показаться смешными лишь тогда, когда их выставляют напоказ; никогда ни с кем не говорю я о нем; эта тема священна; она только для тех, кто чувствует ей цену.
   Что сказать тебе о моей жизни! Она течет, нужно, чтобы она предалась своему течению! Я всё тот же! Всё так же строю замки на песке! Ничего действительного, всё мнимое! Но это должно быть для тебя новостью (ведь в течение полугода мы лишь два раза писали друг другу; да здравствует леность!).
   Дело в том, что я строюсь, и даже начал строить дом в Белеве, дом опрятный, красивый; очаровательная местность -- дом для муз, философии, одиночества и мечтаний -- я не говорю для настроения, это само собой разумеется. Этот дом будет расположен на возвышенности; внизу течет Ока; ее другой берег является необъятной равниной, изрезанной дорогами и усеянной вдали садами, селами, холмами; восходящее солнце всегда будет наносить мне свой первый визит. Перед домом, на склоне горы, я надеюсь разбить сад на английский манер, маленький, но прелестный, как и должно быть. В этом уединении, дорогой друг, я надеюсь, меня, невидимого, но, может быть, довольного судьбой, ты будешь иногда навещать или, если смерть мне уготована ранее счастья, ты вздохнешь несколько раз в память обо мне. Грустные мысли меня очаровывают; человек, у которого есть нечто большее в душе, чем у того, который погряз в заурядности, любит предаваться унынию, которое приводит в движение его душу: мне кажется, что непрерывное счастье, безо всякого разнообразия, может стать в итоге скучным: грусть есть средство от скуки.
   Что до моих литературных творений, я тебе скажу, что я начал кое-что, но не знаю, закончу ли: это рассказ, взятый из русской истории, или, точнее выражаясь, из моего воображения, название "Вадим", не меньше. Его начало уже напечатано; ты прочтешь его в последнем номере "Вестника Европы", который скоро появится3. Снисхождения, милый мой! Я напечатал только лишь затем, чтобы привлечь внимание публики; целое будут немилосердно критиковать, судить и вновь судить мои друзья, но только когда это будет целое, потому что я боюсь потерять всякую надежду в начале карьеры.
   А теперь, прощай! Ты мне должен написать очень длинное и обстоятельное письмо о твоих занятиях; о театрах и своих любовных делах. Если ты увидишь Бак-каревича4, скажи ему от меня, что я его люблю и почитаю и что никогда, никогда я не забуду, чем ему обязан. Скажи это, ибо я боюсь, как бы он не посчитал меня неблагодарным или слишком ветреным, но я ни то ни другое; я всего лишь лентяй; недостаток, который ты, я надеюсь, с легкостью простишь. Уговоримся касательно лености; будем писать друг другу раз в месяц, это нас ни в коей мере не стеснит. На себя я беру 30 число каждого месяца, а ты бери 15, и дело с концом. Прощай. Как твои дела с Мельпоменой и Талией?
   

14.
Д. Н. Блудову

<Начало августа 1804 г. Белев>*

   Здравствуй, Блудов!
   "Энеида", переведенная господином Яковом Делилем1, объявила мне, что ты еще жив и обо мне помнишь. Известие очень приятное для твоего друга; жаль, что "Энеида" приехала ко мне без письма, которое, право, было бы для меня приятнее! Но я не имел права требовать от тебя писем! Другое дело дружба; тебе легче быть моим другом, нежели писать ко мне. Это натурально изведано мною по опыту. Но, жестокий человек, ты мог бы устыдить меня своим великодушием и писать ко мне чаще? Что я говорю чаще7. Просто писать, потому что ты ни часто, ни редко ко мне не пишешь. Итак, мне остается только благодарить тебя за одну "Энеиду", по несчастью, безмолвную и, как мне кажется, не совсем удачно переведенную. Делиль старится и только пишет стихи, а не творит их. Нет силы и величественности в стихах его "Энеиды": беспрестанно себя повторяет, и мало разнообразия, чувствительная монотония!
   Не сердись на меня за мое педантство: я прочел один раз и без отменного внимания "Энеиду"2, может быть, вторичное чтение откроет мне глаза, но теперь не нахожу того в стихах Делиля, что прежде находил в них. Скажи мне, ты не переменился ли так же, как и стихи Делилевы? Не сердись за этот вопрос, ты имеешь такое же право спрашивать у меня об этом, какое я имею; но, правду сказать, ты имеешь больше материи писать ко мне, нежели я к тебе, ты больше видишь -- я всегда окружен одними и теми же предметами и для тебя совсем неинтересными. Для тебя искусства открывают все свои сокровища; ты мог бы писать ко мне о театрах, о людях, которых видишь в обществах, разве ты не философ, не наблюдатель, не литератор? Я здесь один-одинехонек, затеял строить дом3, и надобно тебе сказать, что строить дом и жить в доме -- не одно и то же: первое крайне неприятно, следственно, мои занятия были по большей части неприятны; даже и в себе самом редко нахожу утешение, часто узнается пустота в душе моей, рад бы спрыгнуть с земного шара, как говорит не помню, кто? Чем же бы я мог наполнить свои письма? Описанием тяжкого положения моего сердца: не стоит труда и чернил? Уверениями в моей дружбе? Ты в ней уверен и должен быть уверен. Больше нечем. Я еще ничего не сделал, не дал стихов, не дал прозы, для того, что по сие время не имел спокойного места и почти жил на своем строении. Впрочем, я скажу тебе, что я расположился, quant au présent {Что касается настоящего (франц.).}, жить тихомолком, в своем белевском доме, en cultivant ma tête et mon jardin {Возделывая свою голову и свой сад (франц.).}, с музами, если они благоволят нанять у меня квартиру; одним словом, со книгой, с лирой, и наконец, с Темирой4. Так, приятель, кто не поставил себе целью ни чинов, ни богатства, ни громкой славы, тот должен искать счастья около себя, в своем доме, в своем семействе. Буду готовить себя для этого счастливого состояния; чтобы им наслаждаться, надобно быть его достойным; или это будет одна маска счастья, условие, которое мог всякий человек исполнить, берется и не исполняется; обыкновенные супружества не иное что, как тяжелые и неисполнимые условия. Одним словом, хочу жить скромным литератором и, если можно, сделаться хоть немного человеком.
   Я заметил, что во мне недостает многого множества, чтобы быть не последним во своей форме. Что делать, судьба и обстоятельства сделали таким, я оглянулся на себя только теперь и едва ли не поздно, всё уже основалось; я могу только снять с себя некоторые наросты; кое-что прибавить или поправить, но главное сделано, переменить не можно. Знаешь ли, что мне мешает почти больше всего делать -- по крайней мере, теперь -- хорошее и славное? Лень5. Друг любезный, как вижу, это несчастье дано тебе и мне в большом изобилии; природа -- или, за что винить ее, обстоятельства не поскупились! Если теперь себя не переменить, то едва ли что-нибудь из нас выйдет! И я признаю, не сделал ни одного шага к поправлению; но и то хорошо, что вижу беду и хочу помочь ей -- помню об этом! Скажу тебе, что есть творение прекрасное, милое и несчастное...6 довольно; изъясняй это как хочешь, больше ничего не узнаешь от меня. Если бы ты был со мною, то, может быть, сказал бы что-нибудь. А Панина, эта милая, милая, комическая Панина7? Что она делает и что ты сам делаешь? Подумай, однако ж, что следующей зимою едва ли меня не увидишь в Петербурге! Иван Петрович Тургенев приедет к сыну, думаю, в декабре, и я с ним, по крайней мере так полагаю!8 Cela vaut quelque chose {Это чего-нибудь да стоит (франц.).}; от тебя ожидаю инструкции об этом, что нужно видеть в Петербурге. А театры, а мадам Филлис!9 -- желал бы съездить на несколько времени в Гёттинген10; один, без методы ничему не научишься, даже не получишь такой выгоды от чтения! И читать надобно учиться.
   Прости, любезный, добрый друг, обрадуй меня ответом ради Бога, неужели ты ленив до такой степени? Прости, спешу приняться за перевод: я теперь за тремя переводами вдруг, скучно сидеть за одним: Руссо11, Дон-Кихот12, Essai sur les Éloges!13
   A "Вадима"14 я бросил; мне все говорят, что он есть подражание "Марфы Посадницы"!15 Не хочу выходить на сцену подражателем, даже толковым.
   

1805

15.
Е. Д. Турчаниновой

<Конец марта -- начало апреля (до 9-го) 1805 г. Петербург (?)>

Милостивая государыня матушка
Елизавета Дементьевна.

   Честь имею Вас поздравить с Светлым Христовым Воскресением1; желаю от всего сердца, чтобы Вы провели его весело, с приятностью и здорово. Скоро надеюсь я Вас увидеть2. Чувствительно благодарю Вас за Ваше милостивое письмо, которое меня обрадовало; только я желал бы, чтобы Вы для себя, а не для меня старались иметь что-нибудь и думали больше о своем спокойствии -- сделайте милость, матушка, поздравьте от меня Петра Николаевича3 и детей с праздником и Катерину Афанасьевну4 -- я спешу писать, чтобы поспеть на почту. Простите; с сердечным почтением и любовью,
   милостивой государыни матушки
   Ваш покорный сын

В. Ж.

   

16.
Д. Н. Блудову

<Май -- июнь 1805 г. Белев>

   Что, Блудов? Ты, мне кажется, всё так же ленив, как я! Что мне приятно! По крайней мере, могу всегда найти оправдание перед тобою! Скажи мне, однако же, о себе хотя полслова; мы только ленивы, а всё добрые друзья между собою. Хотя я и не совсем был доволен моею петербургскою жизнью, хотя и не то нашел в твоем обществе (а ты в моем), что бы найти было надобно и чего бы мог надеяться, но это сделалось; отчего, не знаю. Об этом поговорю после plus au long! {Более подробно (франц.).} Мы с тобою по сию пору всё играли дружбою, а не были прямо друзьями; нечего запираться! И это по большей части от тебя! Я всегда с теми людьми, с которыми обхожусь теснее, беру тот тон, который они берут со мною. Были минуты, которых я не помню, но которые были мною отменно приятно проведены с тобою, их немного, а я бы желал, чтобы их было побольше! Скажи мне, отчего это, и как можно сделать, чтобы это было не так! Вот вопрос, который ты должен решить в будущем твоем письме.
   Теперь скажу тебе несколько слов об "Эдипе" Озерова1, который, по определению судьбы, странствует где-то, но, конечно, будет возвращен своему господину. Вот как это случилось! Ты прислал его ко мне в Москву, когда я был в деревне. Тургенев, не Александр, но Николай, тотчас отправил его ко мне в Белев, но его не приняли на почте, а прислали ко мне только "Дунтерияду"2 и "Mémoires de Mme Mesnil"3, с которыми он путешествовал от Петербурга до Москвы. Николай Тургенев оставил его на почте у одного своего знакомого, который дал ему слово прислать его ко мне. Между тем я приезжаю; спрашиваю об "Эдипе", сказывают, что он на почте; посылаю за ним. Этого человека, у которого он остался, нет; я через два дня после моего приезда в Москву уезжаю в Петербург, давши комиссию Николаю Тургеневу взять "Эдипа" у своего знакомого и отдать его Волхонскому4: я не мог сам этого сделать, потому что не успел, и надеялся, что всё это без меня, верно, сделается, и дал к Волхонскому записку, в которой объяснил первое желание Озерова (я тогда не знал, что он хотел возвратить свою пиесу) в уверении, что пиеса, конечно, отдана Волхонскому, я сказал В<ладиславу> А<лександровичу>6, что ее отдал; но приезжаю в Москву и узнаю, что пиеса не взята, что этот человек, которому ее отдали, в Рязани, что он приедет скоро и что пиеса, конечно, не пропадет. Между тем Тургеневы уехали в Липецк5; следовательно, "Эдип" не прежде возвратится как по их возвращении5. Скажи это всё Вл<адиславу> Алекс<андровичу>и скажи ему, ради Бога, что я ни в чем не виноват, что всему причиною этот фатализм, который сопряжен с жизнью Эдипа. Между тем другой список, который у Волхонского и в котором всего на всё пять ошибок, мною выправлен и оставлен у Волхонского. Роли выучены, следственно мне не для чего было брать его и отсылать назад к автору. Представление, однако ж, отложено до зимы7. Если ж Владиславу Александровичу непременно нужна эта копия, то пускай он напишет к Волхонскому и ее вытребует назад. Мне очень жаль, что всё это сделалось таким странным образом! Прости, любезный друг! Обнимаю тебя искренно! Твой портрет у меня есть, а твоя сестрица Новосильцова8 дура и сумасбродная! Пожалуйста, возьми у нее Лагарпа!9 Почему она дура и сумасбродная, это объясню после!
   Я еду в будущем мае вояжировать10; год пробуду для ученья в Гёттингене; год, для ученья же, в Париже, и год или полтора буду ездить по Европе. Антонский дает мне три тысячи взаймы бессрочно и без процентов. Что если бы ты поехал вместе со мною! Подумай об этом. Неужели эта любовь, эта Фурия (!!!) тебя удержит. Мои товарищи Мерзляков и Бошняк11. Как бы хорошо было, если бы ты был тут же. Жду твоего ответа!
   

17.
А. И. Тургеневу

31 августа <1805 г. Белев>

31 августа

   Bonjour, ami! {Здравствуй, друг! (франц.).} Хочу написать к тебе несколько строк; сказать тебе, что ты очень дурно делаешь, не отвечая мне на мои письма; я не знаю, что ты, где ты, как всё делается вокруг тебя, то есть что твой батюшка и каковы твои обстоятельства. Сверх того, очень мне досадно то, что ты не подумаешь исполнить моей просьбы, то есть отыскать на почте трагедию "Эдипа", за которого, я думаю, что сочинитель бранит меня1, и он имеет причину, хотя я не виноват ни в чем, а одолжен одной твоей ветрености этою неприятностью. Тебе бы надлежало постараться всё загладить, но ты об этом не думаешь; не стыдно ли, брат, не сделать такой безделицы!
   Податель этого письма отдаст тебе и урну2. Она очень мала, но прекрасная и будет годиться, если поставить ее на столб, который надобно сделать гранитный, потому что такой крепче; при сем прилагаю и рисунок3. Сделай, брат, всё по моему плану: тебе предоставляю исполнение; этого для тебя должно быть довольно! Нас трое делает этот памятник. Знаешь, кто третий? Простая надпись "Здесь лежит... умерший... на году своей жизни" будет всего лучше. Если тебя это письмо не застанет в Москве, то оно будет доставлено Костогоровым4 вместе с урною. Отвечай мне, брат, пожалуйста. Я нынче больше чувствую цену твоей и некоторых других людей дружбы. Желал бы, чтобы мы с Андреем Сергеевичем5 были в теснейшей связи: он должен быть хороший человек; между нами не должно быть антипатии; я нашел у себя в письмах письмо его ко мне и Мерзля-кову, очень дружное, а с тех пор мы с ним не ссорились, и не за что. Скажи ему это. Со временем всё будет сделано, и, надеюсь, всё будет хорошо сделано.
   Я нынче, то есть в нынешнее лето, больше себя чувствовал и открыл в себе больше способности, или не знаю чего, быть человеком как надобно, то есть быть во всех отношениях тем, что должно; больше думал и чувствовал. Но для того, чтобы всё это во мне и, прибавлю, во всех нас созрело, надобно, чтобы мы были друзьями, чтобы всякий из нас, делая что-нибудь на сем свете, имел в виду тех людей, которые составляют для него мир, то есть тех, которых одобрения его оправдывают и ободряют; чтобы всякий из нас чувствовал, что он точно не один; иначе для чего быть и славным и добродетельным!-- нет, это я не так сказал!-- иначе скучно, трудно быть и славным и добродетельным! Как можно, должно стараться поддерживать в себе энтузиазм наш, которым мы в старину, в счастливое время нашего Собрания6, были оживлены гораздо более, по крайней мере вы прочие; я, напротив, чувствую, что теперь я как-то живее, больше думаю сам, больше вижу перед собою возможности сделать из себя что-нибудь хорошее. Это меня делает счастливым, по крайней мере часто счастливым; что ж если то, что думал, будет сделано! Для этого нужно иметь в дружбе подпору! Видишь ли, что я умом доказываю необходимость для нас дружбы, и признаюсь, больше умом, нежели чувством. Я сильнее это буду чувствовать только тогда, когда испытаю. Ты сам признаешься, что вся наша дружба, твоя, моя, Мерзлякова, Кайсарова, была основана на воображении; может быть, вояж больше дал тебе средств быть на опыте другом с А<ндреем> С<ергеевичем>, и ему тоже7. Тем лучше для вас. Ожидаю того же для себя и надеюсь. Будем друзьями, братцы; мы сделаем гораздо больше; но будем друзьями без ребячества, как должно. Я в себе чувствую больше силы быть мужем, потому что начинаю чаще размышлять. До сих пор я, кажется, томился в женственности, в бездействии. И теперь немного деятельности, но по крайней мере вижу необходимость быть выше, выше; для этого требую помощи от друзей моих. Братцы, вместе, вместе пойдем ко всему доброму! Это говорит вам не энтузиазм ребяческий и огненный, но холодное размышление. Еще, брат, хочу обратить внимание на религию. Она нужнее и действительнее простой, умственной философии; но только хочу; испытаю и увижу. Прости, брат! Отвечай мне, если не хочешь меня чувствительно оскорбить.
   Это письмо писано к тебе и к Мерзлякову, моему товарищу (как много заключается под этим словом). Я пишу его с особенным чувством! Он мой товарищ, мы будем с ним образовываться вместе, всем вместе; лучшее и самое критическое время жизни моей пройдет с ним; отдай ему это письмо. Я не пишу к нему особенно потому, что всё равно, к тебе ли, к нему ли надпись на конверте: содержание для вас обоих. Скажи ему еще раз, что я имею право требовать от него ответа на письмо: я хочу знать, каково его положение, каковы его планы, всё, всё, что принадлежит до нашего с ним путешествия. Если бы я был взыскателен, то бы сказал ему и даже тебе, что вы меня слишком забыли, имея столько важных вещей, об которых я непременно должен знать. С моей стороны вы должны ожидать одного описания моих мыслей и чувств, следовательно, должны знать, что материя не разнообразна и не изобильная, и даже неинтересная, потому что я решил описывать то, что во мне происходит, и не всегда расположение отвечает случаю, то есть не всегда в почтовый час бываешь весел и хорошо расположен, чтобы описывать чувства свои и мысли как надобно, так, как бы хотелось. Во всём, что со мною случается, нет ничего для вас интересного, потому что все мои отношения вам неизвестны. Итак, видите ли, что я совершенно прав. Но вы виноваты: я еще не знал по сие число, что Мерзл<яков> магистр8, что ему прибавлено жалование; о приезде твоем из Липецка узнал от Сохацкого9; больше ничего не знаю. Исправьтесь, милостивые государи, друзья мои. Ожидаю от вас удовлетворительного письма10.
   P. S. Между тем требую непременно, чтобы ты, Александр, исполнил мои комиссии. Они следующие: прислать все мои книги, которые у тебя, непременно; я терпеть не могу разрознивания в больших увражах. У тебя Histoire de l'Amérique 1 и 2 томы, Beispielsammlung 1-й том, Catalogue de Laharpe 1, Mémoires de Lekain11. Пришли непременно и как можно похлопочи об этом. Если нет тебя в Москве, то Мерзляков должен исполнить все сии комиссии. Заставь Николая12 съездить на почту, сам съезди и пр. и пр.
   À propos de Nicolas {Кстати о Николае (франц.).}. Я еще не благодарил твоего батюшку за его милость (доверенность с его стороны почитаю милостью). Скажи, что я буду самым верным и вернейшим товарищем Николаю, тем надежнее, что моим товарищем будет Мерзляков. В самом деле, это позволение ехать со мною Николаю и для меня собственно будет благодетельно; желая его пользы, буду себя, может быть, от многого удерживать и вообще буду осторожнее во всем. Не правда ли? Но я хотел написать несколько строк, а написал несколько страниц.
   Вот рисунок: столб и камень гранитные; желал бы, чтобы каждое дерево имело свое собственное имя, то есть имя тех людей, которые больше были к нему13 привязаны. Разумеется, что первые должны быть посвящены батюшке и Ив<ану> В<ладимировичу>14. Делай как хочешь, впрочем; всё это зависит от одного тебя.
   Мерзляков! Если Тургенев уехал в Петербург, отошли это письмо и урну к нему с Костогоровым. Будь хотя в этом случае, против своего обыкновения, деятельным, то есть не ленивым, для Жуковского.
   Извините, братцы, что в письме моем такой беспорядок: я писал так, как говорил, а вы знаете, как я говорю.
   

18.
А. И. Тургеневу

<Вторая половина августа 1805. Белев>

   Здравствуй, брат и друг; отчего не пишешь ко мне ни строки о возвращении вашем из Липецка, о здоровье батюшки1, о самом себе и прочее? Стыдно. Я от других узнаю, что вы приехали. Что ты делаешь и отчего такая лень? Я не требую большого письма, а нескольких строк. Твое письмо из Липецка получил я очень поздно2; не писал на него ответа для того, что уже не думал, чтобы он застал вас в Липецке, и дожидался известия о твоем приезде в Москву.
   О нашем путешествии3 вместе с Мерзляковым не говорю ничего: ты обо всем узнаешь от самого Мерзлякова; но очень радуюсь тому, что вместе с нами посылают Николая4. Мой план -- год пробыть в Гёттингене, учиться; еще год в Париже, также учиться; потом год ездить по Европе; если ж обстоятельства не позволят, то всё время посвятить учению. Путешествие будет для меня важным делом, особливо если удастся поездить вместе с Мерзляковым. Возвратясь, посвящу себя совершенно литературе. Надобно сделаться человеком, надобно прожить недаром, с пользою, как можно лучше. Эта мысль меня оживляет, брат! Я нынче гораздо сильнее чувствую, что я не должен пресмыкаться в этой жизни; что должен возвысить свою душу и сделать всё, что могу для других. Мы можем быть полезны пером своим, не для всех, но для некоторых, кто захочет нас понять, но и кто может быть для всех полезен! А для себя будем полезны своим благородством, образованием души своей. Наше счастье в нас самих! Ах, брат, не надобно терять друг друга из виду, не надобно оставлять друг друга! Будем взаимно подавать друг другу помощь! Надобно быть людьми непременно! Я это чувствую! Мы живем не для одной этой жизни, я это имел счастье несколько раз чувствовать! Удостоимся этого великого счастья, которое ожидает нас в будущем, которому нельзя не быть, потому что оно неразлучно с бытием Бога!
   Adieu! {Прощай! (франц.)} Я радуюсь заранее тому, что сделает для меня путешествие! Все эти животворные идеи во мне усилятся! Мы будем вместе с Мерзляковым странствовать, всем пленяться и всем возвышать свою душу. Покажи это письмо ему. Я хотел писать к нему, но не стану: он должен поверить, что он в моих мыслях! Попроси его написать ко мне.
   Что же моя трагедия "Эдип"?5 Если ты о ней не хлопотал и не хлопочешь, то, признаюсь, очень худо делаешь! Достань ее, ради Бога! Пришли, пожалуйста, мои книги: Histoire de l'Amérique, два тома6, Mémoires de Lekain7, Catalogue de Laharpe8, Beispielsammlung9.
   

19.
А. И. Тургеневу

11--16 сентября 1805 г. Белев

Сентября 11е. 1805го. Белев

   Благодарю тебя, мой любезный Александр, за твое письмо1. Оно меня тронуло до слез; нет ничего приятнее мысли: есть добрый, прекрасный человек, для которого я очень много значу и который будет моим помощником во всем добром, во всем прекрасном и который удержит меня, если буду следовать какому-нибудь заблуждению, или ободрит, если что-нибудь приведет меня в уныние. Вот вещи, которые мне всего нужнее и которых, по несчастью, не имею. Иногда чувствую в себе какую-то необыкновенную живость, которая делает для меня свет прекрасным, и я воображаю в дали какую-то счастливую участь, которой ожидание волнует мою кровь. Иногда всё это исчезает; те же самые чувства, которые меня радовали, приводят меня в уныние, самое тягостное, своею вялостью. Но теперь эти минуты вообще реже, гораздо реже. Мой ум получил какую-то особенную твердость: по крайней мере, во многие минуты был очень жен и деятелен. Тем тяжелее минуты бездействия. Хотел бы всё пробыть в одинаковом живом положении, и огорчаешься вдвое, когда оно прекращается. Вот для чего желал бы иметь вас, братцы, с собою. Как прекрасно быть хорошим человеком в глазах друзей! Это я теперь очень чувствую! Напротив, в глазах тех людей, которые нас не понимают или имеют совсем другой образ чувств и мыслей, делаешься мертвым, сомневаешься в самом себе, теряешь свою свободу чувствовать и мыслить, теряешь самое желание быть деятельным, теряешь надежду, первую, единственную причину всякой деятельности. Вот для чего восхищаюсь необыкновенно вояжем: деятельность, свобода, разнообразие предметов, и друзья-свидетели моих чувств и мои наставники, мои помощники. Какая прекрасная перспектива. Я буду очень несчастлив, если этот план не исполнится. L'âme est un feu, qui seteint, s'il ne s'augmente {Душа -- огонь, который угасает, если не разгорается (франц.).}, сказал Вольтер2. Моя душа не имела еще пищи, не пробуждалась, это верно; воспитание, или, лучше сказать, всё то, что было со мною со времени моего младенчества (потому что я не имел воспитания), вместо того, чтобы образовать ее и усилить, только что ее усыпило; я был один совершенно, то есть в кругу множества людей, которых имел с собою, был некоторым образом отделен от всех. Одним словом, прекрасно бы было всем нам жить вместе -- я называю жить, не дышать, не спать и есть, но действовать и наслаждаться своею деятельностью; следовательно, эта деятельность должна вести к чему-нибудь высокому, иначе можно ли будет ею наслаждаться? Но я буду отвечать на твое письмо; отвечая, много скажу о самом себе, о моей цели и о том, что мы можем и должны сделать друг для друга.
   

16 сентября

   Это письмо не было послано на почту: мне помешали писать, я должен был его оставить. Вообрази, какая досада! Иван Володимирович3 был в Белеве, и я его не видал; мне даже не сказали, что его ожидали, иначе я бы верно его увидел. Очень досадно! Скажи, как он приехал и каково батюшке от его приезда? Что у вас делается и прочее, об этом ты совсем ничего не пишешь и очень дурно делаешь! Буду отвечать на твое письмо и поговорю с тобою посерьезнее. Между тем пожури за меня Мерзлякова; мне кажется, он не только что ленив писать ко мне, но даже, как видно, ленив обо мне и подумать; а я ведь должен быть его спутником!
   Во-первых, я не думаю и не думал, чтобы мы холодели друг ко другу. Этого нет; а я сказал тебе в прошедшем моем письме, что мы вообще не были так тесно связаны, как бы мне этого хотелось. Это правда; может быть, этому причиною обстоятельства, которые нас так надолго разлучили; а разлука, согласишься сам, не усиливает дружбы, когда она не иное что, как простая связь, основанная на привычке быть вместе, сделанная обстоятельствами, приятная, но не такая необходимая, без которой бы нельзя было обойтись, которая бы составляла важную часть жизни (я разумею моральную жизнь)! Такой связи между нами не было, согласишься сам, даже и теперь нет, но будет, должна быть, в этом я уверен: надобно только увериться, что мы не простые друзья, не такие, которым только приятно встречаться, быть вместе, но такие, которым нужно быть друзьями, на которых дружба имеет то же влияние, которое должна иметь религия на всякую благородную душу, то есть самое благодетельное, святое, оживляющее, ободрительное. Нельзя сказать одним словом, мне тебе, тебе мне: я твой друг; мы должны вместе трудиться, действовать, чтобы после сделаться достойными дружбы и, следовательно, быть друзьями. Дружба есть добродетель4, есть всё, только не в одном человеке, а в двух (много в трех или четырех, но чем больше, тем лучше). Если скажут обо мне: он истинный друг, тогда скажут другими словами: он добродетельный, благородный человек, оживленный одним огнем вместе с другим, который ему равен, который его поддерживает собою, а сам поддерживается им. Вот что значит дружба в моем смысле. Я не спрашиваю, друзья ли мы? На этот вопрос ни ты, ни я, ни Мерзляков, никто из нас не может ответить: dal Но как прекрасно соединиться для того, чтобы после быть друзьями, действовать для самих себя, потом наслаждаться своим собственным делом: жить друг для друга, говорить себе во всяком случае: я делаю не для себя одного, есть свидетели моих дел, которых не боюсь, но которые составляют для меня самое верховное судилище!
   Видишь ли, что я говорю не так, как энтузиаст; что всё, мною сказанное, не мечта, но может и должно исполниться, потому что согласно с целью Провидения, которое всему велит совершенствоваться. Только те вещи могут не удаваться, которые зависят от случая или посторонних обстоятельств; но всё, что ни предлагаю, зависит от нас самих, неразлучно с нами -- как этому не исполниться!
   Я вам всем, тебе, Мерзлякову, Блудову, должен сказать откровенно, что не был никогда привязан к вам с отменного силою, так же как и вы все ко мне (лучше это видеть, нежели не видеть, потому что, увидевши, узнаешь причину и поправишь). Мы все сходились вместе случайно, с удовольствием; но, я не знаю, во мне не было этого внутреннего, влекущего чувства, которое бы я желал иметь, будучи вместе с моими друзьями, одним словом, чего-то не было такого, что всего вернее в дружбе -- как это назвать, не знаю. Никого из вас, это разумеется, я не любил с такою привязанностью, как брата5, то есть, не будучи с ним вместе, я его воображал с сладким чувством, был к нему ближе; ему подавал руку с особенным, приятным чувством: я не знаю, как-то отменно весело было чувствовать его руку в моей руке; между нами было более сродства, по крайней мере с моей стороны. Но что делать! Даже при жизни его мы не были то, что бы могли быть; в то время, когда он был со мною, в нас было больше (то есть во мне) ребяческого энтузиазма; потом мы расстались, потом всё кончилось; одним словом, моя с ним дружба была только зародыш, но я потерял в ней то, чего не заменю или чего не возвращу никогда: он был бы моим руководцем, которому бы я готов был даже покориться; он бы оживлял меня своим энтузиазмом.
   Но, братцы, мы можем быть друг для друга многим, очень многим, всем, со временем, разумеется, не вдруг! Для чего же и жить, как не для усовершенствования своего духа всем тем, что есть высокого и великого? Одному этого сделать почти не можно! Будем же друзьями, то есть верными товарищами на пути к добру! Дружба есть добродетель, еще раз повторяю!
   Я забыл сказать о причине той малой привязанности (или, справедливее, не довольно сильной, малою нельзя ее назвать, потому что это будет неправда), которая была между нами. Я думаю, та причина, что вся наша дружба была не иное что, как ребячество, как простая связь, не на твердом основании, без всякой цели, а сделанная случаем, так же как и все светские дружбы и связи. Положим себе цель (какую знаешь), пойдем по ней вместе, не попереча друг другу, но помогая, но воспламеняя друг друга при всяком случайном ослаблении! Тогда не одна склонность соединит нас, но благодарность, почтение взаимное и даже чувство необходимости в такой связи, которая должна привести нас наверно к счастью. Всё, что я к тебе теперь написал, всё сказано без особенного натянутого чувства, а просто, с некоторым твердым и очень приятным уверением. Чувства очень меняются, потому что всё на них имеет влияние: я говорю, такие чувства, которые ни на чем не основаны, а вдруг, на время, тебя воспламеняют; но чувства спокойные, утвержденные умом, тверды и навсегда остаются, потому что, имевши их в спокойную, обыкновенную минуту, всегда можешь возобновить, не выходя из своего обыкновенного положения. Это я знаю по частому опыту. Очень нередко бывал я в отчаянии, не находя в себе того сильного чувства, которое в другое время имел; это только оттого, что это сильное чувство, неестественное, или, лучше сказать, необыкновенное, есть феномен, который не всегда возобновлять можешь свободно. Теперь дурное расположение, которое так часто прежде меня мучило, не имеет на меня влияния, я дерусь с ним умом и часто -- vive la raison! {Да здравствует разум! (франц.).} -- побеждаю его!
   Но я исписал почти четыре страницы, а еще очень мало сказал о том, что думал прежде. Я заболтался, но, право, говорил то, что ты должен принять, и, кажется, всё, сказанное мною, навсегда во мне останется, тем больше, что я всё думал, всё говорил без моего прежнего энтузиазма, который так ветрен и переменчив. Из этого, однако ж, ты не должен заключать, что будто я хочу отказаться совсем от энтузиазма; напротив, я хочу его усилить, укоренить, только ошибить ему несколько крылья, сделать его спокойнее, постояннее: хочу, чтобы он меня освещал, а не ослеплял. И это даже должна сделать дружба: один будешь не так смел, а то, что воспламенит и будет воспламенять многих в одно время, то покажется не пустою мечтою, а чем-то рассудительным, основательным. Видишь ли, что я хочу быть энтузиастом по рассудку.-- C'est une rareté! {Это редкость! (франц.).}
   Оставляю до другой почты, что я хотел сказать о самом себе, то есть о своем характере, о моей цели в жизни, вообще о моей частной жизни отдельно от нашей общей, которую должна нам дать дружба! Надобно об этом подумать еще, сверх того, я что-то устал; ведь не вдруг привыкнешь к продолжительному размышлению. Эта наука труднее всякой, особливо когда человек прожил 23 года на сем свете, не подозревая, чтобы можно было находить приятность в размышлении. Это отчасти мой жребий, но я знаю этому причину, следовательно, переменю это с вашею помощью, милостивые государи, друзья мои! Это будет отныне моим обыкновенным припевом.
   Хотел еще написать к тебе, но не буду! Некогда, опоздаю.
   

20.
Ф. Г. Вендриху

19 декабря <1805 г. Белев>

   Благодарю Вас, любезный и почтенный Федор Григорьевич, за Ваше приятное письмо, которое меня очень обрадовало; позвольте уверить Вас, что я много ценю Вашу дружбу и желаю искренно, чтобы она укоренилась. Отвечаю Вам несколько поздно потому, что почта отсюда отходит, как мне сказывали, по одним только средам, а Ваше письмо получено мною в прошедший четверг, но прошу Вас верить, что для меня истинно приятно иметь с Вами хотя письменное сношение и что в продолжении нашей переписки я предвижу для себя великую выгоду: сообщение с таким человеком, как Вы, должно не только развивать понятия, но даже сообщать много новых: итак, мне позволено быть в этом случае эгоистом. Не знаю, разберете ли Вы мою руку; я, по несчастью, не имею жены, которая бы могла писать четко и прекрасно, и, сверх того, не надеюсь, чтобы мой русский слог Вам так понравился, как мне Ваш немецкий. Но дело идет не о слоге, пиши как разумеешь, материя, конечно, найдется; французская пословица: à bon entendeur demi-mot {Умный понимает с полуслова (франц).}, очень справедлива.
   Начну ответом на Ваше письмо. Описание вояжа из Долбина в Орел очень меня повеселило. Я теперь твердо уверен, что мораль иногда бывает питательна не для одной души, а вместе и для желудка. Если бы Вы не сделали маленького морального наставления нашему приятелю Киреевскому1 о средствах хорошо кормить своих гостей, то бы желудок Ваш не очень был доволен долбинским обедом. Vive la philosophie morale! Vive son influence même sur la cuisine la plus délabrée. Je voudrais pourtant que la philosophie de notre ami Kireefsky fut un peu plus matérielle pour qu'il put boucher un peu les trous par lesquels le vent entre dans sa maison de Dolbino et fait que les honnêtes gents y ont les doigts gelés. Ce cynisme-là est un peu fort! {Да здравствует моральная философия! Да здравствует ее влияние даже на самую запущенную кухню! Я хотел бы, однако, чтобы философия нашего друга Киреевского была бы немножко более материальной, дабы он мог заделать отверстия в своем долбинском доме, в котором гуляет ветер, замораживающий пальцы у порядочных людей. Это уж, пожалуй, слишком цинично! (франц.).} Как бы то ни было, поздравляю Вас с счастливым возвращением в свое семейство, которое для меня весьма интересно. Я воображаю Ваш уголок спокойным и веселым пристанищем добрых людей, которым знакомы музы, которые тем больше умеют наслаждаться удовольствиями жизни, чем лучше и справедливее умеют их ценить, я бы очень желал видеть Вас в середине Вашего семейства, которому прошу меня непременно рекомендовать, и, конечно, исполню это желание, если мне представится благоприятный случай. Между тем скажу Вам, что здесь все об Вас помнят. Madame Protasoff просит Вас верить, что она также не забудет никогда тех приятных минут, которые ей доставило короткое знакомство с Вами. Мария Андреевна благодарит Вас за песню и ноты, которые вытвердила и часто играет2.
   В благодарность за Ваше подробное описание путешествия в Орел скажу Вам слово о своих собственных занятиях. Я переселился в Белев, в свой дом; вся наша фамилия теперь живет у меня. Следовательно, я не могу пожаловаться, чтобы вокруг меня было пусто; скучать могу еще меньше, потому что принялся читать Виланда, Вашего приятеля3. Читаю "Агатона"4; удивительная книга! Я думаю, это лучшее его сочинение. Какой слог! Какое знание света и человеческого сердца! Как всё прекрасно описано: и афинские собрания! и уборная Данаи! и двор Дионисия! И какая философия! Я зачинал читать эту книгу прежде, давно, в французском переводе; признаюсь, тогда она мне наскучила: первое, потому что перевод был дурен и что почти невозможно хорошо перевести книгу, написанную таким единственно-прекрасным слогом, как "Агатон"; второе, потому что эта книга меньше роман, нежели философическое изображение человека; а тогда я не мог так любить философическое, как люблю теперь, и меньше мог понимать философию "Агатона". Трудно найти книгу столько полезную, как эта, для молодого человека с некоторою живостью в воображении. Я прочел только два первые тома, теперь начинаю третий, но по оглавлению, кажется, понимаю план и цель Виланда. Он представляет молодого энтузиаста добродетели во всех положениях жизни, он сличает его вдохновенную философию с убийственною философиею светских развратников, эгоистов по правилам, одним словом, Гиппиасов. Это сличение имеет великую пользу. В свете обыкновенно смеются мечтам и чувствам пылких молодых людей; называют их понятия о божестве и добродетели химерами; и в самом деле, они химеры в большом свете, для которого они существуют и который всё привык обращать в смешное; но они не химеры для того человека, который заключает свое счастье меньше в грубой чувственности, нежели в наслаждениях духовных. Виланд хотел согласить сии две противоположности: мечтательность, которая разлучает человека с людьми и переселяет его в жилище духов, и грубую телесность, чувственность, которая слишком унижает человека и лишает его морального и первейшего достоинства, единственно отличающего его от скотов. Жить одними идеалами не годится, но не иметь совсем идеалов также не годится: середина есть то, что всякий человек с некоторым особенным образом чувства избирать должен. Я еще не дочитал "Агатона", но мне кажется, что Виланд при конце в виде Архитаса представил настоящего мудреца, истинного морального человека. Я бы желал, чтобы всякий молодой человек с пылкою, платоническою душою пред своим вступлением в свет брал в руки "Агатона", прочитывал его несколько раз и приготовлял себя сим чтением к тем многочисленным, иногда трудным опытам, которые для всех нас, бедных грешников, приготовлены. Он бы научился не вверяться своей мечтательности (Schwärmerei), которая сама по себе вредна и опасна, но, будучи обуздана здравою опытною философиею, может быть источником совершеннейшего земного счастья; в то же время он бы вооружился против обольстительной философии светских эгоистов, которых вся доктрина методически представлена Гиппиасом и самым лучшим образом опровергнута в продолжение всей истории Агатона; я думаю, что Архитас должен быть противоположностью Гиппиаса, и тем лучше, что его философия оставлена для конца: последнее впечатление всегда самое сильнейшее. Одним словом, "Агатон" -- прекраснейшая книга в своем роде, я теперь начинаю почитать и прозу Виланда, несмотря на то, что он часто отдаляется от материи. Главное достоинство его состоит в том, что он не дает уму заснуть и всегда возбуждает много мыслей... Но я, верно, Вам наскучил, говоря о таком предмете, который Вы, конечно, знаете лучше меня. Что нужды! Любовникам приятно говорить о своих любовницах, а охотникам до чтения -- о тех книгах, которые они читают. Вы мне сами должны сообщить свое мнение о "Агатоне". Я бы желал, если бы не боялся Вас отяготить, чтобы Вы назначили мне все лучшие немецкие книги во всех родах литературы; немецкая литература мне мало знакома; но я, конечно, не имею нужды искать лучше Вас советника в выборе книг немецких. Между тем простите. Мое почтение всему Вашему любезному семейству. Присылайте свой перевод и не забывайте

Жуковского

   19 декабря
   

1806

21.
А. И. Тургеневу

8 января <1806 г. Белев>

Генваря 8е

   Сейчас получил твое письмо1 и сейчас на него отвечаю. Благодарю тебя, брат, любезный друг; ты меня душевно тронул; тронул тем, что мне захотел поверить свои чувства: это доказывает, что я тебе нужен и что ты точно хочешь любить меня. Признаюсь, я несколько боялся; думал почти, что я не совершенно важный человек для тебя, что тебе можно обойтись без меня. Тон твоего письма доказывает мне противное; он трогает меня душевно. Одним словом, нам надобно быть друзьями, товарищами в этой бедной жизни, в которой ничто не радует, по крайней мере не радует продолжительно; одна мысль всегда будет меня восхищать -- мысль о таком человеке, как ты, которого дружба должна быть для меня светильником. Я чувствую, брат, что я стал несколько способнее против прежнего быть человеком, то есть не двуножным животным без перьев, но человеком в твоем смысле, несколько способнее для дружбы. Но что делать! Здесь я один; почти всё, что вокруг себя вижу, мне не отвечает, а мне нужна подпора. О! моя жизнь прошла не так, как бы должно было. Ты имел перед собою брата, батюшку -- какие люди! но я вечно прозябал, почти один, хуже, нежели один, потому что не был оставлен, не был брошен, следовательно, не имел нужды действовать, мог спать умом и телом, и спал, и проснулся очень недавно, и по сию пору не умею владеть собою. Эта неподвижность, этот душевный паралич, который часто чувствую, приводит меня в отчаяние. Всякий раз, когда вспомню о брате2, то живее чувствую цену его и потерю. Что бы он был для меня теперь! Кажется, мне теперь жаль его больше, нежели тогда, когда мы его лишились! Я теперь больше чувствую самого себя, больше знаю цену настоящую жизни и больше понимаю, для чего я живу. Дружба его, как она ни была коротка и как я ни был ничтожен в то время, когда его знал, оставила что-то неизгладимое в душе моей: весь энтузиазм к доброму, всё благородное, что имею, всё, всё лучшее во мне должно принадлежать ему. Мне кажется, всякий раз, когда об нем вспомню, стал бы на колена, для чего -- не знаю; но какое-то особливое чувство меня к этому побуждает. Ах, брат, нам надобно жить на свете не так, как живут обыкновенно, жить возвышенным образом; но я один ничего не сделаю; мне необходима подпора. Я найду ее в дружбе, и в твоей дружбе. Дай руку, но только дай ее от всего сердца и не ожидай найти ничего слишком отменного; я должен еще быть образован для дружбы; но, кажется мне, если не ошибаюсь, теперь стал я зрелее, несколько лучше. Нам надобно помогать друг другу, оживлять друг друга делами и мыслями. Бывают такие минуты, в которые жизнь кажется чем-то пустым, в которые самое добро кажется ничтожным, ничего не хочешь, ничего не почитаешь нужным и важным; такие состояния души часто очень долго продолжаются; надобно, чтобы какая-нибудь неожиданность их уничтожила, и в такие-то минуты всего нужнее дружеская подпора. По твоему письму заключаю, что ты во всё это время не был счастлив, страдал душевно; вообрази ж, что я почти завидую этому состоянию; душа твоя была по крайней мере не в бездействии. Я бы даже иногда желал, чтобы какое-нибудь потрясение меня разбудило, чтобы я мог с чем-нибудь бороться и, следовательно, напрягать все свои силы: либо пан, либо пропал! Всякое состояние имеет свою горечь. Излишнее спокойствие усыпляет, если оно не приобретено трудом, не есть отдых, а всегдашнее, постоянное состояние. Излишнее волнение изнуряет, следовательно, может быть также убийственно для души, которая, видя свою неспособность действовать, отказывается от деятельности и теряет бодрость. Мне кажется, ты был в последнем положении, а я часто бываю в первом. Иногда не вижу перед собою ничего, всё задернуто каким-то густым туманом, сидел бы поджавши руки и закрыв глаза, больше ничего! Но это состояние оттого так тягостно, что не можешь его не чувствовать, что видишь, как оно низко, и не находишь в себе довольно сил, чтобы из него вырваться; оно хуже самого ничтожества, которое по крайней мере не чувствительно.
   Надобно, брат, и мне и тебе назначить себе постоянную цель; видя ее вдали, по крайней мере не будешь в нерешимости, будешь знать, чего хочешь, и следовательно будешь стараться получить. Если минуты расслабления и случатся, то, конечно, не будут так продолжительны: взгляд на будущее, на тот предмет, которой сам себе избрал, будет оживлять душу и возвращать ей прежнюю ее силу и бодрость.
   Так, брат, я понимаю и иногда чувствую, что ничто так не возвышенно, как иметь твердую, постоянную уверенность в бессмертии: это единственная цель наша. Как должна быть велика, чиста, непобедима та душа, в которой чувство бессмертия всегда живо и всегда присутственно! Вот всё основание морали, и тот человек должен благословлять судьбу, кто смолоду напитан возвышенными понятиями о бессмертии: он не может не быть добродетельным, по крайней мере никогда не будет дурным. С этой стороны ты счастливец. А я?-- Брат! Брат!-- скажу тебе, как Карл Моор, который смотрит на ясное заходящее солнце и вспоминает о том, что он был прежде!3 Я не вспоминаю о прошедшем, потому что оно мало оставило на душе моей: но воображаю, кто бы я был, когда бы прошедшее было не таково, каково оно было! В прошедшем не вижу ничего, кроме нескольких часов, проведенных вместе с братом; и те прошли почти неприметно: я был не в состоянии ничем пользоваться и в самом деле ничем не воспользовался! Наша дружба была зародыш, который совершенно увянул при своем начале; теперь ничего не воротишь! Воспользуемся тем, что можем иметь. Мы, кажется, двое много можем! По крайней мере, я вместе с тобою! Ты должен быть согревателем моей души, должен поддерживать во мне чувство бессмертия. Если оно укоренится в душе нашей, то жизнь наша пройдет не даром. Главное, единственное, что мы друг для друга делать можем, есть взаимное старание возвышать нашу душу; всё прочее само собою сделается. Кто дал себе высокие чувства, тот дал себе всё. В свете должен казаться странным тот человек, который имеет своею целью бессмертие, совершенство; но нашей цели не должен никто ни знать, ни видеть: она должна быть сокрытою; взгляд света может ее обезобразить в собственнных наших глазах. По крайней мере, я за себя не совсем ручаюсь, и для того-то требую подпору, защиты против самого себя: я не приучен ни к какой деятельности -- ни к душевной, ни к телесной, следовательно не уверен, могу ли с чем-нибудь бороться и что-нибудь победить. Я живо себе представляю, какое блаженство должна давать прямая религия; она возносит человека выше всего, выше самой его личности; но я только представляю это: я в себе не нахожу того сильного, внутреннего, неизгладимого чувства, которое должно быть твердейшим основанием религии. Всё, что я видел вокруг себя по сию пору, должно было если не отвращать, то по крайней мере поселять во мне совершенное равнодушие к религии: я видел христиан на словах, которые не имеют понятия о возвышенности чувств христианских, о бессмертии и пр.; несогласие чувств и дел с правилами и словами, всегда замечаемое мною с колыбели, должно было произвести во мне это неуважение и равнодушие. Я должен теперь, если можно, победить привычку, уничтожить старое, чтобы поселить в себе что-нибудь хорошее; сверх того, необходимо нужно что-нибудь такое, что бы сильно меня к этому подвинуло, а этой-то побудительной причины недостает. Дай мне понятие о религии твоего батюшки. Она не должна быть обыкновенного, и если ты в ней уверен, то почему я не могу быть уверен? Эти вещи самые важнейшие, потому что на них должно основываться всё наше бытие, должны быть между нами общими, по крайней мере столько общими, сколько это возможно. Весело и прекрасно иметь побудительную причину во всех случаях жизни; по крайней мере одна только побудительная причина у всех и быть может: искание совершенства. И что же дружба, когда она не будет пособием в этом искании? Друг, жена -- это помощники в достижении к счастью, а счастье есть внутренняя, душевная возвышенность.
   
   Wem der große Wurf gelungen
   Eines Freundes Freund zu sein,
   Wer ein holdes Weib errungen... *4
   * Кому удалось великое благо быть другом друга, кто нашел себе милую жену (нем.).
   
   Эти стихи я нынче очень чувствую! И как много такого, что прежде пропускал мимо ушей, теперь сделалось важным и значащим.
   Но я всё говорю о себе, а еще не сказал ни слова о тебе. Ты описываешь мне свое душевное уныние, а не говоришь ни слова о том, что произвело его. Что такое? Или не лишние ли мои вопросы? Но с тобою должно было что-нибудь новое случиться! Если тебе тяжело рассказывать, то не рассказывай; я бы хотел быть с тобою! Это бы, может быть, полезно было для тебя, или хотя несколько облегчительно, и для меня также полезно; но две причины меня здесь удерживают. Первая та, что мне совершенно не с кем приехать; вторая та, что я должен и хочу заплатить самый важный долг5 до своего отъезда в чужие края, следовательно принужден работать. Я и здесь лениво работаю, потому что иногда, право, ничто нейдет в голову, а в Москве и поготово {Поготово (простонар.) -- еще больше.} буду лениться и не иметь времени. Итак, видишь, что мне необходимо нужно здесь остаться, хотя и желал бы в Москву. Сверх того, построен дом6; я уезжаю надолго, надобно всё оставить без себя в порядке, чтобы матушка не имела хлопот, и эти совсем не поэтические занятия часто меня бесят. Одним словом, я должен пробыть здесь всю весну и лето; в конце лета располагаюсь ехать. Думаю вместо вояжа и переезда из места в место остаться в каком-нибудь университете, и именно в Ене7, где, говорят, очень дешево жить и который малым чем уступит Гёттингену. Мне описывал это место один немец8, который учился в Ене у Нимейера9 и который хочет мне дать рекомендательные письма. Путешествовать в теперешних обстоятельствах не совсем будет способно. Лучше учиться. С тремя тысячами, которые дает мне Антонский10, могу прожить без нужды довольно времени в Ене. Ученье теперь мне всего нужнее, потому что я совсем ничего не знаю, а кажется, время что-нибудь знать. Что ж Николай?11 Поедет ли он, если я поеду? Или не раздумала ли матушка?12 Признаюсь, эта мысль меня радует -- быть ему товарищем: мы бы вместе стали трудиться! Он, мне кажется, человек будет не пустой. Что такое он написал для акта?13 Нельзя ли прислать? Уверь его, пожалуйста, что он во мне найдет самого верного товарища. Я для себя и для него ожидаю величайшей пользы от путешествия. Опытность, познания, деятельность -- всё можем получить в это время. Путешествие должно положить основание всей моей будущей жизни; теперь еще не знаю, что я, следовательно не знаю, на что гожусь; но тогда, конечно, узнаю. К тому же мне необходимо надобно учиться, самому никак нельзя во всём успеть, особливо одному; мне хочется непременно сделать из себя всё то, что теперь осталось мне возможным, всё лучшее, полезное: кто это имеет целью, тот, по крайней мере, не сделает ничего дурного. Еще раз повторяю: будем помогать друг другу, будем оживлять друг друга словами, делами, всем. Напиши ко мне больше о себе; о своем плане жизни; обо мне; о том, что нам делать обоим; как мы можем быть полезны друг для друга! Мне бы хотелось знать твои мысли о счастье, какое тебе возможно и какого нам обоим можно искать. Что ты думаешь о моем вояже и что мне советуешь делать, если не поеду? В будущем письме буду писать о том, какое счастье я себе воображаю и какое мне возможно. Но всё это похоже на воздушные замки, и тебе должны казаться смешными мои вопросы. Однако же ты должен на них отвечать! Не правда ли, однако ж, что я о твоем и своем счастье хочу рассуждать, как будто о какой-нибудь философической задаче? И в самом деле, неужели об этой материи надобно рассуждать в горячке и быть всегда мечтателем? Надобно сделать для себя какой-нибудь основательный план, не химерический, но утвержденный на возможности; нам надобно друг другу сообщать свои намерения и чувства, друг другу помогая сделать что-нибудь хорошее, утвердиться на чем-нибудь постоянно -- итак, напиши мне о себе всё, не поленись, будь моим путеводителем или по крайней мере советником.
   Что делает Мерзляков? Он забыл меня совершенно: я не получил от него ни строчки; не знаю, что он делает и что наше с ним путешествие! Я сам к нему почти ничего не писал, но всё писал -- и в твоем письме, и один раз особенно. Напомни ему обо мне! За что нам друг от друга отдаляться? Признаюсь, мне обидно слышать, что ты с ним редко видишься: кому ж бы друг друга поддерживать и искать, как не вам двум! Что ж значит это отдаление? Не знаю, как это назвать; но мне кажется, что Мерзляков (хотя с ним мне всегда было весело быть вместе, потому что он человек необыкновенный) не был со мною таков, каким бы я желал его видеть; например, между нами не было искренности; если мы и говорили друг с другом, то вообще всегда говорили о посторонних материях; одним словом, мне всегда казалось, что я мало для него значу, и от этого он мало на меня имел влияния. Может быть, этому причиною и то, что он не хотел иметь влияния: по крайней мере, я по сию пору еще его не знаю; он никогда мне не открывался, даже в самых безделицах, в своих сочинениях, не только в мыслях и чувствах. Между нами не было ничего общего; я не могу от него ничего требовать; нет ничего тяжелее и скучнее, как насилие и принужденность. Но он не имел причины мне показывать обманчивой наружности; следовательно я имею всё право верить тому, что он мне показывал, и теперь верю; только мне кажется, что всё было не таково, каким бы должно было быть между нами. Отчего такая слабая связь, такое равнодушие между нами? Нас должно оживлять одно, поддерживать одно! Одним словом, наша жизнь должна быть cause commune! {Общим делом (франц.).} А мне кажется, что он меня забыл и всегда искал меня меньше, нежели я его. Или не вздор ли я написал и не похоже ли это на прицепки? Скажи ему обо мне полслова и напиши об нем что-нибудь. Нам надобно жить связно и жить друг для друга. Я признаюсь перед вами, любезные друзья, что я сам был что-то не то, но нам надобно быть образователями друг друга. Не забывайте меня; я здесь имею в вас нужду, может быть, больше, нежели вы во мне.
   Но прости, брат, на будущей почте буду писать еще; то есть получив от тебя ответ. Теперь некогда, мне мешают.
   Пришли мне свое Путешествие14. Я теперь занимаюсь собранием русских поэтов15; скажи Мерзлякову, чтоб он прислал мне лучшие свои стихи: не будет ли чего для помещения в это собрание?
   Пришли Путешествие. Неужели искреннее суждение дружбы не будет для тебя приятно? Все мои сочинения увидят не прежде свет, как с пропуском и благословением моих друзей.
   À propos {Кстати (франц.).}. Пожалуйста, прочти Виландова "Агатона"16. Святая книга! Я начинаю больше уважать немецких авторов! Ради Бога, пришли мне что-нибудь хорошее в немецкой философии! Она возвышает душу, делая ее деятельнее; она больше возбуждает энтузиазм. Этому причина, конечно, то, что большая часть немецких философов живут в совершенном уединении, следовательно больше угадывают людей, видят их издали и больше применяют к себе. Французские все играют роль в большом свете, все подчинены хорошему тону, менее глубокомысленны и меньше имеют живости в чувствах, которые обыкновенно притупляются светскою жизнью. Один Руссо17 может быть исключением, но Руссо жил всегда в уединении. Итак, пришли мне какого-нибудь немца-энтузиаста. Мне теперь нужен такой помощник, нужна философия, которая бы оживила, пробудила мою душу. Если есть Schillers kleine prosaische Schriften18, присылай. Не забудь поздравить от меня батюшку с Новым годом; напиши об нем, об Иване Володимировиче19. О последнем буду говорить с тобою много, но не теперь! Спешу, мешают, торопят писать! Прости, брат! Что Андрей Сергеевич?20 Знаешь ли, что мне приходит в голову с ним поближе сойтись. Нам надобно составить отдельное общество! Но после, после!
   

22.
А. И. Тургеневу

<Ноябрь 1806 г. Москва>

   Mon cher ami {Мой дорогой друг (франц.).}, будучи ленив неподражаемым образом, ты еще меня хочешь наказывать за леность: побойся сатаны! Я отвечал на твое письмо, хотя несколько поздно, но ты сам отчасти причиною такого замедления: ты не доставил мне своего адреса, и я принужден адресовать письма на имя Костогорова1 и посылать через Соковниных2.
   Деньги твои сию минуту получил и сию минуту везу к братьям3; я очень редко вижу матушку4, потому что теперь совершенно никого не вижу, сижу и должен сидеть дома. Не пеняй на меня, любезный друг, и более всего не сердись на меня за мою лень. Говорят, что отдаление, долговременная разлука, светская рассеянность, особливо рассеянность такого рода, как твоя, уменьшают дружбу! Я уверен, что ты это опровергнешь своею ко мне привязанностью. Обстоятельства мои теперь идут так, мой любезный, добрый и неизменный Александр, что, может быть, я должен буду ограничить себя одною дружбою.
   Эта счастливая идея блеснула сию минуту в моем сердце.
   Так, любезный друг, быть может, для счастья жизни буду искать прибежища в тебе; ты, может быть, должен будешь заменить для меня многое: что с одной стороны потеряю, то буду стараться заменить тобою! Идея радостная, идея, которая должна быть для меня теперь усладительна! Мы будем действовать вместе, друг для друга, действовать достойным друг друга образом! По крайней мере, эту жизнь можно будет назвать жизнью благородною и почти счастливою! Забудем ли когда-нибудь нашего брата?5 Забудем ли когда-нибудь друг друга? Брат, ради Бога, возобновим свою дружбу и будем жить, имея всегда перед глазами один другого; тогда, по крайней мере, душа не увянет. Благодарю счастливого гения, который дал мне перо в руку и побудил к тебе написать. Будущее для меня озарилось! Прости, любезный друг; теперь буду видеть в будущем тебя, et vous devrez être mon refuge {И ты должен быть моим прибежищем (франц.).}. Для того, чтобы я был добр, ценил жизнь и не потерял живости и чистоты душевной, не закрывай для меня сердца! Oui, il faut tenir à quelque chose; vivre sans liens, après avoir rompu tous ceux qui ont été si chers, c'est exister dans un tombeau! {Да, нужно держаться чего-либо; жить без привязанностей, порвав все те, которые были так дороги,-- это то же, что жить в могиле (франц.).} Прости, мой друг; я еще буду говорить с тобою, и много, но не теперь.
   

23.
А. И. Тургеневу и Д. Н. Блудову

<Первая половина декабря 1806 г. Москва>

   Здравствуйте, любезные друзья Тургенев и Блудов! В доказательство того, что я вас помню и люблю, может быть, больше прежнего, посылаю вам целую кипу стихов1, из которых одни точно на ваше имя написаны и в такую минуту, в которую я с большим чувством думал об вас и о прошедшем времени2. Которые это стихи, вы сами узнать можете. Сделай дружбу, брат Тургенев, вели напечатать "Барда"3 особенно, если можно, с виньетом, на котором бы представить ту минуту, в которую Бард взбежал на холм и видит летящие тени. Извини, что занимаю тебя стихами тогда, когда мы все должны думать об отечестве4; но эти стихи суть новый дар отечеству; я желал бы, чтобы ты сделал их известными. Если напечатаешь, то пришли и мне сколько-нибудь экземпляров. Покритикуйте их вместе с Блудовым и, если вздумаете что поправить, поправьте. Только поспеши. Здесь они будут напечатаны в "Вестнике"5. О других же моих пиесах не заботься; они будут напечатаны в "Вестнике" же, и я смешон бы был, когда бы хлопотал об них или занимался сочинением басен6 в такое время, каково настоящее. Все эти стихи написаны в октябре, в спокойнейшие минуты, а теперь ни на чем постороннем нельзя остановить внимания. Я приехал было в Москву с тем, чтобы целый год посвятить порядочному учению, пройти историю и философию, и потом уже, имея основательные знания, приняться за что-нибудь важное и полезное; но теперешние обстоятельства, кажется, не позволят заняться науками. Я не знаю, на что решиться, и желал бы знать ваше мнение об этом, братцы. Теперь всякий обязан идти в службу, и я чувствую свою обязанность; но служить надобно для того, чтобы принести пользу. Вы знаете мои способности; скажите, что мне делать? А я не желал бы остаться в бездействии тогда, когда всякий должен действовать, но желал бы действовать так, чтобы принести пользу. Ожидаю вашего ответа, по крайней мере твоего, Тургенев: ты не так ленив, как Блудов, в котором одна страсть поглотила все другие способности, склонности и пр. и пр.7 Ты должен непременно отвечать мне, и в скорейшей скорости.
   Если не ошибаюсь, то в сочинении манифеста8 участвовал и ты: кажется, есть в нем сходство с твоим слогом9. Вообще написан хорошо; но вы забыли, государи мои, что вы говорите с русским народом, следовательно не должны употреблять языка ораторскаго, а говорить простым, сильным и для всех равно понятным. Нынче и тот, кто привык читать и знает риторику, пленяется меньше украшениями, нежели простотою. Вообрази, что этот манифест должны читать все генерально. Кто знает Цицерона, для того он будет убедительнее, хотя и на него ораторские обороты будут вполовину только действовать: язык оратора подозрителен, ибо знаешь, что красноречие всё увеличивает. Для простого народа и для большей части высокого дворянского сословия важнейшие места из манифеста будут почти непонятны, следовательно потеряют большую часть своего действия. Мало и не положительно сказано о награждениях. Вы думаете всё основать на чувстве патриотизма, которое в большей части очень слабо, в одних потому, что они беспрестанно рассеяны светским вздором, следовательно не могут иметь ничего солидного в голове; в других потому, что они слишком грубы и необразованны, следовательно не могут иметь понятия о должностях морального человека и об отношениях гражданина к отечеству; а в простом народе оно едва ли может существовать: причина очевидна. Итак, надлежало бы говорить даже о личных выгодах и о личной опасности и о любви к государю. Для большей части народа русского государь знакомее отечества; и самый низкий народ всегда бывал привязан к государю, это докажет история: для грубых людей натуральнее любить лицо государя, которое они могут знать и видеть, нежели отвлеченное лицо отечества, которое существует в одном воображении. Тот, кто уже говорит об отечестве и понимает то, что говорит, может назваться довольно просвещенным; этого просвещения еще нет в нашем народе.
   Что ж касается до личных выгод и личной опасности, то надлежало бы и их представить явственнее; надлежало бы сказать, какая именно опасность нам угрожает, и сказать самым простым, понятным языком: тут бы можно было распространиться о вере. Вот случай, в котором самая фанатическая вера может быть полезною: фанатизмом можно управлять, а теперь только того и желать должно, чтобы всё покорялось без прекословия. Для чего не сказано ничего об опасности, угрожающей нашей вере? Вера есть имение каждого; всякий, разумеется, верующий, а как скоро верующий, то и большой энтузиазм получить могущий, вступился бы за свою собственность. Этот предлог еще необходимее для наших крестьян, которые не имеют собственности. Представить бы опасность не риторски, а просто, сильно и языком для всех понятным. О награждениях сказано вообще! А это-то и требовало распространения. В первую минуту энтузиазм мог воспламенить ревность, но должно бы было дать подпору энтузиазму; надежда на будущие выгоды могла бы быть ему подпорою. Определить бы награду для дворян, что меньше, однако, нужно, ибо дворяне могут больше быть убеждены в необходимости вооружения; определить бы награду и для самих мужиков, и вот, мне кажется, благоприятный случай для дарования многих прав крестьянству, которые бы приблизили его несколько к свободному состоянию, которого наш государь так сильно, кажется мне, желает: первый шаг труден, и для сделания сего шага нужен нам непременнно повод, а теперешний случай может почесться весьма сильным поводом. Мало также и не весьма ясно говорено о распущении войск: многие вообразят, что должны будут служить как обыкновенные солдаты.
   Теперь много, весьма много зависит от помещиков и от исправников: им бы должно было, одним своих крестьян, другим казенных, собрать и толковать им волю государеву, прочесть перед ними манифест и объяснить им их собственную должность; вселить бы в них уважение к тому званию, в которое они посвящаются; дать им почувствовать, что они идут не насильно, а по призыванию своего государя; представить бы им надежду на награждения и отличия; одним словом, уничтожить совершенно то уныние, которое я заметил уже во многих, чему причиною сам манифест, в котором о необходимости вооружения и должности гражданской говорено языком ораторским, следовательно не совсем понятным для всех. У большей части по прочтении манифеста остается одна только мысль о новом и ужасном наборе, и никакая другая о выгоде сего набора и об обязанностях каждого не может поколебать впечатления, им произведенного, потому что это впечатление самое главное и сильное. Надлежало непременно уничтожить его другими сильнейшими. Наши дворяне могли бы легко его уничтожить и даже заменить энтузиазмом или по крайней мере готовностью на всё; но сколько на это способных из живущих по деревням? Еще ж, едва ли не больше, могли бы сделать священники. Я бы написал проповедь простую, но сильную, которую бы разослал по всем приходам и велел бы читать перед народом; умный священник к написанному мог бы прибавить свое словесное толкование, а глупый ничего не прибавил, а прочел бы всё так, как написано. Это произвело бы великое действие. В проповеди основал бы всё на вере; говорил бы о любви к государю, к женам и детям, о потере возможной имущества и о наградах в здешнем и будущем мире: одним словом, освятил бы вооружение. Между тем и для каждого офицера приготовил бы такую же инструкцию, по которой он бы непременно часто, если не ежедневно, внушал каждому солдату его должность; но чтобы и тени не было витийства; оно хорошо на кафедре, перед народом афинским, но не в России, где народ не одарен живым воображением: больше ж всего говорить бы о вере, государе, личных выгодах и наградах, которые непременно бы должно было выполнить... Вот тебе, мой любезный друг, мои мысли, которые осмеливаюсь вверить почте, потому что они основаны на желании блага моему отечеству. Теперь узнаем, каков патриотизм русских. По крайней мере, история сохранила не много таких примеров любви к государю, которые заставляют ожидать от истинно русских необыкновенных пожертвований. Желал бы узнать, куда назначаются все эти семь войск10, кто будут начальники? Напиши об этом, если только об этом писать позволено... Между тем прости, любезный друг. Я писал к тебе о манифесте для того, что почитаю тебя его автором. Отвечай мне скорее: что я должен делать и что могу сделать? Об этом ты можешь сказать что-нибудь решительное. Если надобно будет идти, то нельзя ли будет получить такое место, где бы я мог употребить в большую пользу свои способности, а именно, нельзя ли будет найти случая втереться в штат которого-нибудь из главнокомандующих областных для письменных дел и не можешь ли ты для меня этого сделать? Я стал бы работать и душой, и телом. Впрочем, и во фрунт идти не откажусь, если нужно будет идти, хотя за способности свои в этом случае не отвечаю11. Подумай за меня хорошенько, любезный друг; сообщи мне свои мысли немедленно. Я между тем буду с другими советоваться, но ни на что решительное без твоего мнения не отважусь. Теперь всякий желающий может быть хотя несколько полезен, но чем больше, тем лучше; итак, надобно искать места по способностям. Похлопочи обо мне: в этом случае полагаюсь на тебя совершенно. Прости.
   
   Кто жизнию дерзнет купить порабощенье!
   Отчизны ль нашей быть добычей их когтей!
   Иль диво нам карать надменных!12
   
   Поспеши напечатать эти стихи: это лепта вдовицы.
   У батюшки твоего бываю. Он слаб: говорит лучше прежнего и больше, но слабее. Одна только мысль и занимает его: поездка в Петербург13. Я непременно всякую субботу у него ночую и обедаю по воскресеньям; в другие дни расположился заняться своими лекциями14; но теперь не знаю, что будет. Отвечай, отвечай мне немедленно: твой ответ будет для меня доказательством твоей дружбы. Обнимаю вас, любезные друзья...
   
   Нет, нет! Пусть всяк идет во след судьбы своей!
   Но в сердце любит незабвенных!15
   
   Блудов, от тебя жду критики на мои стихи: твоя критика для меня закон.
   

24.
А. И. Тургеневу

24 декабря <1806 г. Москва>

24 декабря

   Le mal est fait, mon cher ami! {Беда уже случилась, мой дорогой друг! (франц.).} Стихи напечатаны в "Вестнике"1 прежде, нежели я получил твое воспламеняющее письмо2, которое оживило мой гений. Для стихотворца, который себя чувствует, довольно двух судей, одаренных сродным с ним чувством: твоя похвала и Блудова стоят для меня похвалы всех наших почтенных сограждан и современников. Слыша чью-нибудь глупую критику, буду думать: мои друзья не так судят, и всякая такая критика будет для меня только смешна. Одним словом, скажу тебе, что я читал твое письмо с восхищением, и эта минута была моею наградою за труды мои, если только стихи, произведенные в минуту вдохновения, можно назвать трудом. Критики Блудова ожидаю и уверен, что она еще больше воспламенит меня: умная критика всегда открывает дорогу к новым подвигам. Поспеши, любезный, добрый друг, напечатать "Барда" и делай с ним, что внушит тебе твоя ко мне дружба, только пришли мне сколько-нибудь экземпляров, и поскорее. Я спешу сообщить тебе мой план. Кашин3 почти положил эту пиесу на музыку. Она должна быть представлена мелодрамою на театре, и думаю, что произведет великое действие, и конечно, больше, нежели при чтении. К будущему понедельнику, то есть через восемь дней, она совсем поспеет и тотчас будет по почте доставлена к тебе; нельзя ли будет похлопотать, чтобы ее дали на театре и чтобы Нарышкин4 дал приказание и на здешней <сцене> ее сыграть (об этом уже постарайся ты)? Впрочем, вы с Блудовым рассудите, прилично ли это будет или нет? Мне кажется, что можно бы.
   "Вечер"5 отдаю на твое расположение и чрезвычайно рад, что ты находишь в нем то же, что я нахожу. Что же касается до моего приезда в Петербург, то я, признаться, пленяюсь твоим приглашением; я чувствую, что я был бы совсем не тот, когда бы жил вместе с вами, братцы! Если письма ваши (которых, однако, почти не пишете) меня так оживляют, что ж ваша дружба, которая мне так нужна и так нам необходима для нашего общего образования! Но я, братец, здесь занят без помешательства лекциями: мои знания очень несовершенны, надобно хотя несколько усовершенствовать их! Если б можно было найти в Петербурге такую службу, которая бы не мешала мне заниматься и в то же время (что всего важнее!) могла доставлять мне средства к моему содержанию (ведь не всё же мне ходить в Блудова сюртуке6 и жилете и есть слоеные пироги), то я бы с радостью, с большою радостью к вам приехал. Подумай, любезный друг, какого рода службу можешь найти мне; только, пожалуйста, подумай об этом хорошенько, чтобы мне не потерять! Простите, друзья, милые друзья, не могу больше писать! Блудов, обнимаю тебя от всего сердца, хотя имею право на тебя сердиться. Ты обманул меня! Хотел ко мне приехать и не приехал, а я так радовался этою мыслью. Простите, братья. Вот хор, который я прибавил к "Барду", для музыки:
   
   Росс! И щит, и меч во длань!
   Враг за гибелью притек!
   Смерть ему от Росса дань!
   Жертвой рок его нарек!
   
   Прочь покоем наслажденье!
   Там отчизна! Там наш царь!
   Братья, руки на алтарь!
   Клятва: смерть или спасенье!
   Мы ль на жертву предадим Вас,
   Славян отцы священны?
   Мы ль врага не истребим
   От отчизны ополченны?
   
   Росс! И щит, и меч во длань, и пр.7
   
   Пришли мне братнины стихи печатные8. Я их отдам Кашину, чтобы сделал на них польский.
   

1807

25.
А. И. Тургеневу

<Первая половина января 1807 г. Москва>

   Я получил твое последнее письмо1, любезный друг Александр, и мне очень жаль, что Блудов болен, тем больше, что его по выздоровлении ожидает самая горестная весть о смерти его матери, которая скончалась от водяной2. Я уверен, брат, что и ты, и Озеров3 всё сделаете, чтобы не нанести этою вестью слишком сильного удара, который еще сильнее будет после болезни. Я воображаю, какого рода эта болезнь: расслабление нервов. Скажи Блудову, что я искренно желал бы разделить с ним его горесть, и надеюсь, что мог бы пособить ему ее перенести; но должно быть покуда с вами розно. Не хочу и не почитаю нужным утешать его на письме; горесть успокаивается временем и дружбою: ты можешь быть в этом случае для него очень полезен. Боюсь, не присоединяется ли к его болезни какая-нибудь другая горесть4, или и болезнь произошла от этой горести? Если так, то его теперешнее положение будет очень тяжело, и я очень, очень сожалею об нем и очень бы желал быть теперь вместе с вами, братцы. Ты правду говоришь, что мы нужны друг другу; но это надобно бы было доказать на самом деле, а мы рассеялись по разным сторонам, и наша дружба мало имеет влияния на нашу душу, тогда когда она бы должна была иметь великое влияние. Не ты один жалуешься на холодность, и я иногда чувствую эту болезнь; твоя происходит от чрезмерной рассеянности, а моя -- от частого одиночества. Нам можно бы было оживлять друг друга. Может быть, и приведет судьба жить вместе и вместе действовать. Между тем старайся найти мне такое место, которое не разлучило бы меня с музами и не требовало бы от меня большой гибкости и расторопности: я чувствую, что я, как говорит Державин о себе,-- расстегай5. Но ты меня знаешь и должен знать, какое место мне прилично; впрочем, служба не очень меня прельщает. Что, если должно будет отказаться от всего, чем привык заниматься, и посвятить себя такому делу, которым я ничего не выиграю, потому что не умею ничем воспользоваться? Думай за меня, только не будь опрометчив. Пожалуйста, напиши мне хоть несколько строк о Блудове на будущей почте: я нетерпеливо хочу знать о его положении; попроси его самого написать, как скоро сможет. Прости. Я тебе, однако, очень неблагодарен за то, что ты взялся напечатать стихи и не печатаешь. Случай пройдет, и они никуда не будут годиться. Оставь на минуту свою рассеянность, особливо ж это так легко; а хора печатать не надобно6. Он только для музыки. Пришли адрес твой и Блудова квартиры.
   

26.
А. И. Тургеневу

17 января <1807 г. Москва>

17 генваря

   Не стыдно ли, брат Тургенев, быть так ветреным? Ты написал ко мне о болезни Блудова, думаешь, что он почти опасен, и в последнем письме1 своем не говоришь ни слова о его болезни; пожалуйста, поспеши мне дать знать, что с ним делается, и сказали ли вы ему о смерти матери: ее в понедельник погребли2, и я был на погребении. Если вы еще не сказали, братцы, то надобно это сделать осторожнее. Пожалуйста, поспеши написать обо всем об этом. Что же касается до последнего твоего письма и до службы, то я, право, не знаю, на что решиться. Как мне приехать в Петербург, не знавши, зачем я приеду? Для чего ты не написал, какого рода служба меня ожидает? Нужны выгоды. Я не очень буду доволен, если меня определят куда-нибудь, в первую открывшуюся должность! Сверх того, чем меньше зависимости, тем было бы лучше: нет ли у вас, например, какого-нибудь библиотекарского места с хорошим жалованьем, и вообще я бы желал места по части просвещения. Ты, однако, не очень должен спешить: я теперь занят своими лекциями, следовательно, ничего не потеряю, если и через год войду в службу. Прости, любезный друг, буду ожидать твоего письма с нетерпением. Блудова болезнь меня беспокоит: он не очень крепок, а болезнь опасная и тяжелая, как я слышал от Сокорева3; пожалуйста, поспеши дать знать об нем. А я пишу мало оттого, что голова очень тяжела; перо из рук валится.

Твой Жуковский

   Мне пришла идея! Что, если бы меня сделать каким-нибудь директором училища, и именно в Москве? Я может бы мог быть и полезен! Но об этом еще надобно подумать и узнать, что за должность. По-настоящему, если бы нашлась хорошая должность в Москве с хорошим жалованьем, то мне бы выгоднее остаться в Москве; мои родные все здесь, и сверх того, моя матушка могла бы жить со мною.
   P. S. Что ж, брат, стихи? Видно забыл? А Кашин сделал музыку4, но теперь она ни на что не годится. Что ты ничего не напишешь о наших военных обстоятельствах?5 Пришли мне свой адрес.
   

27.
А. И. Тургеневу

28 января <1807 г. Москва>

   Мой милый, любезный друг, спешу сказать тебе несколько слов; батюшка твой поехал отсюда в прошедшую пятницу, т. е. 25го я его проводил. Дай Бог, чтобы он обрадовал тебя своим благополучным приездом. Я с своей стороны очень, душевно обрадовался выздоровлением Блудова; поздравь его от меня; писал бы к нему особенно, но, право, спешу. Еще больше буду обрадован, когда от него самого получу несколько строк. Нынче мое рождение1. Выпейте, братцы, за мое здоровье так, как я буду пить за ваше вместе с Мерзляковым. Тургенев, если хочешь меня видеть у себя, то напиши мне, какого рода службу могу надеяться найти и должен ли я сейчас приехать, или не могу ли остаться до окончания первого курса моих лекций. Напиши пообстоятельнее; возьми на себя этот труд и, пожалуйста, не будь так рассеян. Если моя ода2 отпечатана, то поспеши мне доставить несколько экземпляров; жаль, что не будет виньетов.
   Прости. Матушка твоя велела тебе сказать, чтобы ты приготовил Франка3 к приезду батюшки, то есть предупредил бы его в том, чтобы он взялся лечить батюшку. Прости, брат. Напиши же поскорее, не забудь сказать о новостях. Если нужно будет приехать, приеду, и поживем вместе.

Жуковский

   28 генваря
   

28.
А. И. Тургеневу

<Начало февраля 1807 г. Москва>

   Спешу послать тебе летописцы; последние экземпляры. Новогородский Летописец1 обещали мне доставить. В четверг буду у Карамзина и спрошу у него, что за птица Большой Чертеж2. И Новогородский Летописец, и Чертежа объяснения пошлю в будущий понедельник. Теперь прости. Не стыдно ли написать ко мне целое письмо вздору и не сказать ни слова о том, что для меня важно, о моей службе? Решись на минуту отложить рассеяние. Спроси у Блудова, можно ли ждать его скоро в Москву; мне сказывали, что он должен скоро приехать: это очень бы меня обрадовало. Что нового в армии? Не слыхал ли? Напиши. Теперь батюшка, верно, уже в Петербурге: каков он?
   При Московских древностях посылаю и Московские новости: стихи, которых автор твой и мой знакомец3. Бутервекова Эстетика у меня есть4; ты можешь свой экземпляр у себя оставить, но хорошо сделаешь, если купишь мне Платнеровы Афоризмы5, которых здесь нет и по которым я имею честь учиться премудрости. Поищи, пожалуйста, если можно, последнее издание: ошарь все ученые немецкие закоулки в Петербурге: очень буду тебе благодарен. А Новогородский Летописец пришлю на следующей почте; по крайней мере на мою медлительность не будешь иметь причины жаловаться так, как я на твою рассеянность.
   

29.
А. И. Тургеневу

<Вторая половина февраля 1807 г. Москва>

   Посылаю тебе, любезный друг, Новогородский Летописец и первый номер Ученых Ведомостей1. О Чертеже спрашивал у Карамзина; это книжка в двенадцатую долю листа, толстая, в которой содержится не самый чертеж, но описание какого-то старого чертежа; ее титул "Книга большему чертежу, или Древная карта Российскаго государства. В С.-Петербурге. В типографии Горного училища. 1792-го года". Получил ли ты прежде посланные книги, и те ли я послал, которые тебе нужны? Благодарствую за присылку моих стихов2. Я виноват, прежде пенял на тебя за медленность, но, получив твое письмо, в котором ты говоришь о состоянии батюшки3, подосадовал сам на себя: тебе теперь не до стихов, и я очень воображаю, как должно быть для тебя тяжело твое состояние. Что Блудов не едет? Я жду его нетерпеливо; ему надобно быть скоро, дороги портятся, времени терять не можно, если хочет здесь быть. Нельзя ли прислать с ним Платнера4 и Traité de l'économie politique par Say5 или Canard?6 Здесь не нашел, а очень нужны. Посылаю тебе письмо от Томашевского7. Этот бедняк жалок: попался в комнату каких-то шалунов, которые не дают ему покою, дразнят его и даже бьют. Инспектором Аршеневский8, которому, видно, не хочется вступиться в это дело. Этот бедняк Томашевский очень странен; он не может говорить по-русски и приписывает ненависти к иностранцам те насмешки, которыми потчуют его за странность. Несмотря на то, он жалок; ты сам знаешь, каковы пансионеры и ученики университетские, а Томашевский, кажется мне, второй том Родзянки9. Я рекомендовал его Шлёцеру10; может быть, он сделает, что его переставят в другую горницу. Письмо же его посылаю к тебе для того, что он просил меня его к тебе доставить; впрочем, кажется, по нем ты не можешь ничего сделать. Как просить Муравьева11 о том, чтобы велено переставить в другую комнату? Нельзя ли об нем только напомнить? Нельзя ли, чтобы Муравьев дал знать профессорам, что интересуется этим человеком? В этих господах очень мало человеколюбия: им легко бы сделать всякую помощь этому бедняку, особливо видя, что он здесь чужестранец, но им лень и подумать об этом; впрочем, против странности не скоро найдешь лекарство. Я между тем поговорю с Шлёцером, не захочет ли он что-нибудь для него сделать? Прости, поклонись братьям. Пожалуйста, напиши мне что-нибудь о батюшке, которому скажи мое искреннее почтение. Что слышно о войне?12 Сделай милость, скажи что-нибудь: здесь ничего не говорят, а это молчание ужасно.
   

30.
Д. Н. Блудову

<Конец июня 1807 г. Москва>

   Пишу к тебе, любезный странник1, накануне своего отъезда в деревню. Завтра рано поутру еду: проживу два месяца в деревне и, может быть, напишу кое-что. На будущий год непременно беру "Вестника"2; товарищей у меня не будет: Мерзлякову нельзя, других не возьму, потому что это товарищество может легко обратиться в несогласие. Молись Аполлону, чтобы он меня помиловал; но уже мы не поедем вместе в Петербург: я должен остаться и готовиться к изданию, в котором и ты (надеюсь на дружбу твою!) будешь иногда участвовать. Пора приняться за деятельность; теперь я буду принужден не лениться, и тем лучше!
   Реляция о твоем путешествии не очень забавна: ты тонешь и скучаешь3; сверх того, беспокоишься, о чем неизвестно, и по сию пору без причины. Дай Бог, чтобы ты никогда не имел причины, и я как-то уверен, что ты никогда не будешь иметь ее. Оставь ребячество и надейся лучшего; освяти свою церковь и поспеши в Петербург; только, ради Бога, не утони опять и сохрани себя для любви и дружбы4. Твое поручение беру на себя с радостью -- готов быть твоим поверенным по части благих дел, и письмо твое, в котором говоришь об этой материи, читал с искренним удовольствием. Назначь сумму и пришли ее ко мне: я буду искать и действовать, а вам отдавать во всём подробнейший отчет. Немцу нашел квартиру, и он уже ее занимает, а я ему присоветовал выменять образ святой Анны, какой -- не знаю.
   Заключу это письмо новостями: Данциг освобожден от французов5, и англичане высадили свою армию на берег; при отражении французов от Данцига убито их 600 и в плен взято 1 800; Щербатов6 сделал вылазку, а Каменский7 ударил в тыл. Бонапарте предлагал государю перемирие, обещаясь отступить за Вислу; государь отвечал только: за Рейн. Вот всё. Посылаю тебе письмо от Александра Тург<енева> из Бартенштейна8. Ты должен быть мне благодарен за это письмо; пишу его тогда, когда принужден хлопотать и убираться: вот прямой героизм дружбы. Прости. Пиши ко мне в Белев.
   

31.
А. И. Тургеневу

<Начало июля 1807 г. Белев>

   Я получил оба твои письма, любезный друг Александр, одно из Бартен-штейна, надписанное на мое имя, другое из Тильзита1, писанное к Костогорову2 и присланное мне Соковниными. Очень благодарю тебя за твою дружбу и желал бы, чтобы ты чаще давал об ней знать своими письмами, которых, однако, не имею права требовать, потому что моя лень обратилась в совершенную болезнь, и писать письма к кому бы то ни было теперь есть для меня несчастье. Несмотря на лень, берусь за перо и пишу к тебе. Я в Белеве, с новым планом по своему обыкновению и с совершенною неизвестностью, исполнится ли этот план когда-нибудь. Хочу выдавать на будущий год "Вестника Европы". Каченовскиий3 отказывается, и мои прелиминарные условия с нашим любезным благоприятелем Максимусом Ивановичем4 сделаны. Теперь начинаю готовить пиесы; но так как я довольно мало на себя надеюсь и даже боюсь своей лени, то, любезный друг, не худо будет, если ты постараешься помочь мне. Ты теперь имеешь довольно пособий и источников; тебе известна хорошо немецкая литература, след<овательно> ты можешь назначить мне: что и где находится годного и нового, или старого, но еще неизвестного, в немецких книгах. Ты теперь в таком месте, которое очень интересно по настоящим обстоятельствам. Записывай, что видишь и слышишь; такого рода записки могут занять хорошее место в моем будущем журнале. Еще: твое путешествие по Европе не напечатано5 и, может быть, не приведено в порядок. Если есть в тебе довольно духу и твердости, то постарайся его обработать и приготовь к будущему году. Ты в связи со многими людьми, которые могут иметь в своих портфелях какие-нибудь важные рукописи, которые очень бы мне пригодились: например, я желал бы иметь Записки Кантемира о его посольстве6, которых нет печатных. Нет ли еще каких-нибудь подобных записок? Одним словом, ты имеешь много случаев доставать и слышать любопытные вещи, и если по дружбе своей ко мне возьмешься снабжать мой журнал ими и станешь ревностно доставлять мне всё важное и достойное замечания и напечатания, то я буду тебе благодарен от всего сердца. По части политики снабжай меня, если будешь иметь время, сочинениями или переводами, или по крайней мере назначай мне достойные помещения пиесы, то есть сказывай, в каком сочинении их отыскивать. В последнем случае не нужно будет тебе и письма писать, только напиши в двух строках: такая-то пиеса в такой-то книге хороша. Это будет для меня весьма выгодно: спасет у меня много времени. Нет ли чего в бумагах братниных?7 Я думаю, некоторые статьи из его журнала, писанные в чужих краях, могли бы годиться. Одним словом, будь моим ревностным помощником и побуждай лентяя Блудова, когда опять с ним сойдешься, помогать мне. Если же паче чаяния не войду в издание журнала, то приезжаю в Петербург и вхожу в службу.
   Теперь еще одна просьба, любезный друг, на которую, конечно, не получу отказа. Постарайся справиться хорошенько об одном бывшем пансионере, которого и ты, я думаю, знаешь, Проташинском8. Он служит в гвардии, в Измайловском (кажется) полку, унтер-офицером. Думаю, что он уже был в сражении. Что с ним сделалось, жив ли он и в каких он обстоятельствах? Если ему нужна помощь и протекция и если ты можешь и то и другое доставить, то я уверен, что без моей просьбы всё полезное для него сделаешь. Если найдешь его, то заставь его, пожалуйста, написать о себе к своим родным. И я, и многие будем тебе за это благодарны. Прости, любезный друг, не забывай посреди шуму и хлопот своих друзей, которые проводят свои дни смиренно и не шумно. Желаю искренно, чтобы все твои планы и желания исполнялись лучше моих. Не забудь написать о своем приезде в Петербург9. Я еще не видал твоей матушки, потому что уехал из Москвы за полторы недели до ее приезда. Наш добрый Леман умер10; я видел его перед своим отъездом: он страдал и желал смерти, которой и я пожелал ему, видя его страшное мучение, хотя горестно видеть смерть такого человека, который мог бы прожить еще долго и по своему прекрасному характеру достоин был долговременнейшей и лучшей жизни. Adieu {Прощай (франц.).}.

Твой навсегда Ж.

   Поклонись от меня Гагарину11. А тебе кланяется Лодер12, который лечил мою руку. Я поехал было с Блудовым в Оренбург, хотел видеть некоторую часть православной Руси, но в двадцати верстах от Москвы наша коляска была опрокинута; я ушиб руку; Блудов здоров и теперь странствует один.
   

32.
А. М. Соковниной

<Июль -- август 1807 г. Белев>

   Je vous envoyé le reste de ma dette et je n'ai pas d'instant libre pour vous dire encore quelque chose de plus. Je ne puis que vous remercier bien sincèrement pour votre dernière lettre et vous dire que vous pourrez metre d'un grand secours, si vous êtes toujours la même, c'est à dire telle que vous avez été jadis, dans le temps où on chantait: "Puisque l'orgueil pour jamais te sépare"1. Nous pourrons encore être heureux, non pas moi, mais nous, et cela dépend de nous, et nous devons absolument faire en sorte que cela soit. Adieu. Bientôt nous nous reverrons. Je me presse seulement d'expédier l'argent pour ne pas faire languir notre malheureux traducteur. Ne m'oubliez pas cependant, et Dieu vous bénisse; pour moi je passe ma vie en voyages, bien solitaires et ennuyeux par eux-mêmes, mais qui ont pour moi un côté charmant. Adieu {Посылаю Вам остаток моего долга, и у меня нет свободной минуты, чтобы сказать Вам еще что-либо. Я могу только искренне поблагодарить Вас за последнее письмо и сказать, что Вы сможете оказать мне большую помощь, если Вы всё та же, то есть такая же, какою были прежде, в те времена, когда пели: "Ибо гордость навеки тебя отлучает". Мы могли бы еще быть счастливы, не я, но мы, и это зависит от нас, и мы непременно должны сделать, чтобы так было. Прощайте. Мы скоро увидимся. Я только тороплюсь отправить деньги, чтобы не заставлять томиться нашего несчастного переводчика. Тем не менее не забывайте меня, и благословит Вас Господь; что до меня, я провожу время в разъездах, которые сами по себе одиноки и скучны, но они имеют для меня некую восхитительную сторону. Прощайте (франц.).}. Напишите к Тургеневу и напишите на следующей же почте; Вы знаете его адрес, попросите его от меня.
   Самому мне писать теперь некогда: еду и спешу.
   Попросите, чтобы он отвечал мне на мое последнее письмо2, дал бы знать, что он и где существует. Он меня забыл. Это и натурально; он бежит за честью и чинами, или нет: он только рассеян, и в те часы, когда остается свободен от своих честолюбивых хлопот, верно, с удовольствием думает обо мне и старом времени. Но главное и самое важное есть то, чтобы узнать от него, проведал ли он о Проташинском3, который служит в гвардии, в Измайловском полку. Что с ним сделалось, где он и нет ли ему в чем нужды? Пожалуйста, поспешите об этом написать к нему, и так как Ваши слова для него важнее моих, то заставьте, попросите, убедите и прочее его постараться о Проташинском и написать ко мне пообстоятельнее об нем. Поспешите исполнить эту комиссию, чем одолжите меня совершенно. Adieu, adieu {Прощайте, прощайте (франц.).}. Если М<ихаил> Дмитриевич здесь, то поклонитесь ему от меня по-дружески; надеюсь, что он не оставил литературы и будет мне иногда помогать своими переводами4. Когда будете писать к моему любезному А<лександру> Федоровичу5, то скажите ему, что я мысленно его обнимаю.
   

33.
А. И. Тургеневу и Д. Н. Блудову

<Конец ноября 1807 г. Москва>

   Здравствуйте, любезные друзья, отвечаю к вам поздно и мало, потому что некогда и лень. Я издаю на будущий год "Вестника", это должно быть вам известно; надеюсь на вашу помощь, и это также, думаю, вы знаете. Получу ли от вас какую-нибудь помощь, это едва ли и самому Богу известно. Хотя Блудов и обещал для меня трудиться, доставлять мне свои критики, свои рассуждения, не говорю уже о стихах, но может ли быть, чтобы он когда-нибудь изменил своему характеру, то есть сделался аккуратен и помнил свои обещания!1 Он влюблен!2 Извиняю его, бедного человека! Но ты, бесстрастный стоик Тургенев, которого Путешествие, не рожденное и не сотворенное, занимает целую стопу бумаги, ужели не вздумаешь расстаться с этою ненужною для тебя кипою и дать ее своему приятелю, который, приведши этот хаос в порядок, украсил бы им свой журнал?3 Друзья мои, друзья, вы совсем от меня отступились! Вы могли бы мне помогать и ободрением, и материалами, но вы слишком рассеяны, чтобы обо мне позаботиться! Никак не могу подумать, чтобы были в состоянии исполнить собственное свое желание -- в котором я уверен -- и подать руку помощи своему товарищу?-- Но чего требует этот товарищ? спросите вы.-- Сочинений, новостей, книг. Блудов, в Петербурге много и больше, нежели в Москве, литературных новостей! Найди новейшие, разумеется, приличнейшие для моего журнала, дай мне знать и, если можно, некоторые доставь: я заплачу тебе деньги аккуратно, потому что буду платить не свои, а университетские. Например, я желал бы иметь The lives of most eminent englisch poets by Johnson4, Der philosophische Bauer von Hirzel5, но более всего новостей. Ты, Блудов, мог бы доставлять мне рисунки и планы лучших петербургских зданий, разумеется, с описанием: это было бы полезно для моего журнала, который хочу украшать не только пером, но и резцом, хотя в объявлении об нем от типографии не достало немного смысла6.
   Тургенев, еще повторяю, пришли мне свое Путешествие и позволь мне привести его в порядок и выдать. И один раз навсегда, любезные друзья, помогайте мне чем можете и как можно бескорыстнее, то есть не ожидая от меня писем: право, некогда. Блудов, критикуй Петербургский театр и актеров, представляющих и смотрящих; присылай ко мне Замечания Петербургского зрителя7, пиши что придет в ум, и даже, если хочешь, не заботься о слоге; мне нужно твое остроумие и твои замечания, и чтобы избавить тебя от труда, следовательно от всякой отговорки, позволяю тебе даже писать дурно и нескладно: берусь всё вычищать, только пиши, не ленись! И что тебе делать? Авторские твои проказы украсили бы мой журнал! Друзья, не забудьте что лень разрушает все добродетели; исправьтесь и пишите для "Вестника"! Какою бы прекрасною галереею портретов обогатили вы мой журнал, вы, которые живете в свете, видите такое множество разных рож и имеете способность их видеть! Блудов, будь хоть невзначай аккуратен и возврати мне, ради Бога, мои книги: Parny8, Contes de M-e Genlis9 и 1-й том Лагарпа10, которого купи непременно; где мне, пасынку Плутуса11, взять денег и тратить за твои глупости? Еще не забудь прислать мне записку о том, сколько и в которое число и сколько лет уплачивать мне тебе свой долг. Ты забыл это сделать, а мне нужно непременно знать заранее, чтобы приготовить нужное число денег вовремя и быть исправным.
   Не забудь же прислать книги и, если можно, похлопочи о каких-нибудь французских и для журнала моего хороших новостях. Тургенев, тебе поручаю искать мне немецких книг всякого рода.
   Пишите, братцы!
   Дмитриев12 кланяется Блудову и просит его купить у Роспини13 следующие книги; вот записка его руки! или нет, лучше напишу сам. Тургенев, верно, потеряет записку:
   1. Les études du magistrat par Francois de Neufchateau14.
   2. Oeuvres choisies de Cochin; avocat au parlament. 2 v.15
   3. De la bienfaisance dans l'ordre judiciaire16.
   Перечитывая письмо свое, нахожу, что в нем нет ни складу ни ладу. Важное открытие!
   

34.
А. И. Тургеневу

9 декабря <1807 г. Москва>

9е декабря

   Для меня совсем не утешительно слышать, любезный друг Александр, что ты и Блудов сбираетесь ко мне писать и не сберетесь хотя это очень натурально: когда вам обо мне подумать? И можете ли уделить мне хотя минуту! Надобно ехать на бал к Демидову1, на именины, во дворец и прочее. Ты приготовил некоторые переводы2, которые могли бы быть очень интересны в первых книжках, потому что новые, но я не надеюсь их получить! Кто видал, чтобы люди, занятые со светом и которых головы наполнены разными высокими идеями, брали на себя какой-нибудь труд, когда надобно сделать удовольствие приятелю отдаленному, одинокому и имеющему в них нужду! Легкое ли дело? Сложить пакет, запечатать, написать адрес и послать на почту! Путешествия твоего иметь не надеюсь; за книги, за журналы, для меня купленные и выписанные, благодарю, хотя уверен, что их иметь не буду. Одним словом, любезные друзья, вы забыли меня совершенно, и для меня очень оскорбительно, что в таких случаях, когда вы можете мне помочь и когда нетрудно помочь -- нужно иметь немножечко внимания, в котором, конечно, нельзя отказать и чужому,-- вы не только обо мне не думаете, но даже и не позволяете себе думать. В этом случае я не похож на вас, всякую нужду своего приятеля исполню, и тотчас (разумеется, когда могу); лениться писать другое дело: это не есть необходимость и никогда не может оскорбить, разве только в таких случаях, когда письмо нужно. Например, я уверен, что ты, Александр, не отдал Блудову записки о тех книгах, которых требует Дмитриев; между тем мне пеняют, а тебе и дела нет! Просит приятель: на что же исполнить! Обязанности существуют только с одними незнакомыми, перед которыми надобно казаться1. Приятели меня знают; на что же поддерживать то, что твердо? Самое логическое рассуждение!
   Еще благодарю тебя и за то, что ты постарался потерять письмо к Про-ташинскому3: доказательство твоего внимания, и больше ничего: ты же, как я вижу, <ищешь?> случаев быть полезным только в важных вещах, а малыми пренебрегаешь. Поверь, любезный друг, что важные немногочисленны и редки, а забывая часто о безделицах, которые требуют от тебя друзья и которые так легко бы было исполнить, ты наконец уверишь их, что совершенно выгнал их из памяти и из сердца! Я в этом, конечно, не уверен, и очень далек от таких мыслей, но, признаюсь, для меня досадно было, и очень досадно, читать в письме к Соковниным: "Скажите Жуковскому, что письмо к Проташинскому потеряно". Ты об этом так пишешь, как будто это очень натурально и иначе быть не могло! Мы еще не собирались к нему писать (несмотря на то, что ему теперь в нас нужда). Что против этого сказать? Вы правы, милостивые государи! Больше ничего. И как роптать на людей, которые для пользы приятелей должны опоздать десятью минутами в ресторацию или на бал к Демидову? И можно ли требовать таких великих жертв?
   Не сердитесь на меня, братцы, за то, что я на вас сержусь; дружба позволяет иметь требования, а вы забываете меня, слишком забываете: вам нетрудно жертвовать мною рассеянию, а для меня это, признаюсь, оскорбительно. Лениться писать для того только, чтобы сказать несколько слов, которых можно бы было и не сказать, и лениться думать о своем приятеле тогда, когда он этого требует, когда это нужно,-- великая разница.
   Вот комиссии, которые прошу исполнить.
   Первая: книги Дмитриеву следующие у Роспини:
   
   Les études du magistrat par F. M. Neufchâteau,
   Oeuvres choises de Cochin. 2 v.
   De la bienfaisance dans l'ordre judiciaire4.
   
   Вторая: найти Проташинского непременно, если он не уехал, сказать ему о потерянном письме и еще чтобы он, если должен будет ехать через Москву, увиделся со мной. Дать ему адрес.
   Dites-moi encore, Alexandre, que veulent dire ces mots {И скажи мне, Александр, что означают эти слова (франц.).}:
   
   Одна живет в году весна,
   Одна и милая на свете!5
   
   N'est-ce pas inconséquent de montrer; qu'on a des sentiments; sans avoir le dessein de les nourrir et sans en avoir la possibilité? Pourqoui parler d'une chose, qu'on n'a pas ni le désir; ni le pouvoir de recommencer; et pourquoi risquer de réveiller des sentiments, qui ont été bien vifs, qui sont déjà éteints et qui ne peuvent être que douloureux? Je ne sais pas, quelle idée vous aviez eu en écrivant ces vers. Dans ces choses, conaissant bien les personnes, avec lesquelles vous avez relation, vous ne devez pas agir sans but. Et ces expressions parasites, jadis agréables, à présent inutiles, ne vous conviennent plus. Silence sur tout ce qui est passé! En parler seulement pour ne pas se taire sent trop le grand monde, qui n'attache pas beaucoup de valeur à tout ce qu'il dit. Adieu, cher ami, expliquez vous sur cet article. Ma lettre vous paraitra-t-elle ridicule? Je ne l'espère pas {Не правда ли, неразумно показывать свои чувства, не имея намерения их питать и не имея возможности это делать? Зачем говорить о чем-то, к чему нет ни желания, ни сил возвращаться; и зачем подвергать себя опасности будить чувства, которые были живы, но теперь угасли и могут лишь причинить боль? Я не знаю, что было у тебя на уме, когда ты писал эти стихи. В данных обстоятельствах, хорошо зная людей, с которыми ты общаешься, ты не должен действовать, не имея цели. И эти чужеядные выражения, некогда приятные, теперь бесполезные, тебе более не подходят. Молчание обо всем, что прошло! Говорить об этом только, чтобы не молчать, слишком присуще высшему свету, который не придает большого значения тому, о чем говорит. Прощай, дорогой друг, и объяснись по этому пункту. Покажется ли мое письмо тебе смешным? Не думаю (франц.).}. Если ты слышал от Блудова о некоторых моих связях, о которых я ему сказал слова два очень давно, и если он не забыл этих двух слов, то попроси его от меня, чтобы он об них забыл и для себя, и для других; что я этого требую как искренний друг и что его скромность в этом случае должна быть самым верным доказательством его дружбы. Я говорю не шутя, и прошу его как друга не шутить (по обыкновению своему) такою вещью, которую почитаю слишком важною. Не надобно говорить и тебе; сомкни свои уста, хотя ты ничего не знаешь. Признаюсь, боюсь нескромности, или, лучше сказать, обыкновенной невнимательности Блудова, а она в этом случае, по некоторым обстоятельствам, может быть для меня несчастьем4.
   

35.
А. И. Тургеневу

<Начало декабря (до 10-го) 1807 г. Москва>

   Здравствуй, любезный друг Александр; пишу к тебе несколько строк, не имея времени написать больше. Первое, прошу тебя забыть мщение и прислать мне те пиесы, которые ты приготовил для "Вестника"1: то, что интересно и ново, надобно поместить в первых книжках; также доставь мне и свое Путешествие2. Надеюсь, что ты и Блудов будете снабжать меня хорошим, в материалах и в готовых пиесах. Боюсь одной вашей беспечности или рассеянности, которые, может быть, не позволят вам обратить внимания на вашего издающего друга. Второе, и самое важное: мне сказывала Анна Михайловна, что она слышала от верных людей, будто ее письма и всё, что у тебя есть от нее, в таком у тебя неприборе, что всякий profane {Непосвященный (франц.).} может их видеть3. Если это правда, то ты, любезный друг, виноват и должен исправить беду: прошедшее заслуживает большее от нас уважение, потому особенно, что настоящего никак нельзя ему предпочесть. Она говорила мне об этом с чувством упрека, и она права! Как можешь так не дорожить ее именем, или, лучше сказать, как можешь быть так рассеянным? Ожидаю от тебя на это обстоятельство объяснения. Мой адрес тебе известен: у Антонского. Прости. Обнимаю тебя.

Жуковский

   

36.
А. И. Тургеневу

<Конец декабря 1807 -- начало января 1808 г. Москва>

   Пишу к тебе два слова, любезный друг, не имея совершенно времени писать более. Твое письмо получил и показывал; оно рассеяло все сомнения, для тебя неприятные. Костогоров просил тебя о журнале брата, писанном в Вене1, для А<нны> М<ихайловны>, а не для К<атерины> М<ихайловны>2. Доставь ко мне, если хочешь, а к ним об этом напиши. К<атерине> М<ихайловне> не всё можно показывать, ты знаешь сам. За французские бумаги благодарю, но в них совершенно нет ничего интересного. Я думал, что ты пришлешь мне свой перевод из английских памфлетов о Тильзитском мире3, и Блудова перевод Руссовой пиесы4, и свое Путешествие. Но дождешься ли от тебя и от Блудова аккуратности, хотя мне это и очень досадно: как можно так быть незаботливым о друзьях! Скажи Блудову, чтоб он доставил мне поскорее Johnsons Lives5, за которые много его благодарю. Не пишу к нему оттого, что пишу к тебе, следовательно для двух одно письмо! Ты спрашиваешь в своих письмах, нужно ли мне то и то. Напрасно! Присылай всё, что тебе покажется хорошо: если мне не будет нужно, возвращу тотчас и аккуратно. Напомни Блудову, чтоб он прислал Laharpe, Parny и Genlis6. За что он разрушил мою библиотеку? О друзья мои, какие вы бессовестные! Вы любите меня, это знаю; но лень и рассеянность! Что ж книги Дмитриеву?7 Если нет на немецком "Der philosophische Bauer"8, то поищи на французском "Le Socrate rustique"9. Еще Hirzel an Gleim über Sulzer den Weltweisen10. Александр, пришли с Андреем Федоровичем11 всё, что в библиотеке твоей найдется годного для журнала; я возвращаю всё в целости и сохране! Поверь Богу! Поищите с Блудовым каких-нибудь политических отрывков. Но этому не бывать; где вам для меня победить свою лень! Я прихожу в отчаяние. О друзья мои, о друзья мои!
   À propos {Кстати (франц.).} скажу приятную новость: Родзянка приходит в себя! Есть надежды, что выздоровеет. Простите. Блудов, побойся сатаны, пришли книги, мои и свои, и перевод, и всё! Несколько сочинений твоих! Пиши, пожалуйста, какие-нибудь замечания на то, что видишь. Кому ж и писать их, если не тебе? Хотя из жалости к твоему другу будь остроумным.
   Томашевский едет в Петербург. Я ему отдал все деньги.
   

1808

37.
П. А. Вяземскому

<25--27 июня 1808 г. Москва>

   Любезнейшего из всех именинников1 благодарю искренно за его приглашение и за то, что он меня вспомнил, еще раз повторяю ему, что желаю от всего сердца иметь его дружбу; кстати ли это сказано или некстати, не знаю, по крайней мере, для меня всегда кстати.
   
   Но быть к тебе на именины,
   О друг бессмертной Мнемозины,
   Сказать по правде, не могу!
   Прими стихами поздравленье!
   Желаю -- и, поверь, не лгу,--
   Чтоб ты, ударясь в одопенье,
   Гремел и смертных оглушал!
   Чтоб мир, тобою удивленный,
   Тебе венок в награду дал
   Не из репейника сплетенный,
   Но из душистых пышных роз
   И свежих лавров Геликона!
   Не бойся кроновых угроз!
   К тебе не жопа Аполлона,
   Но лик бессмертный обращен!
   Ликуй во славе на Парнасе
   И, восседая на Пегасе,
   Не бойся, чтобы он лягнул!
   Прошу тебе стихов от неба,
   Молю превыспренного Феба,
   Чтоб дух твой пылкий не заснул!
   А я к тебе, мой друг, приеду
   Не к именинному обеду;
   Когда у вас гостей содом,
   Когда ваш пышный, светлый дом
   Украшен яркими огнями,
   Когда шумящими толпами
   При звуке бубнов и гитар
   Кружится десять, двадцать пар,
   Земли не слыша под ногами!
   Хочу быть у тебя -- с тобой;
   Хочу, в покое наслажденья,
   В твоем селе, без развлеченья,
   С твоей беседовать душой.
   Не с шумным, мне безвестным светом,
   Который лишь с дали видал,
   Который никогда предметом
   Моих желаний не бывал!
   В спокойный час уединенья,
   Когда не будешь окружен
   Толпой, живущей для мгновенья,
   Когда с тобою Аполлон
   Под тень дубравы уклонится
   И лирою тебя пленит,
   Тогда твой друг к тебе явится,
   Тобою сердце оживит!
   Тогда еще тебе он скажет,
   Что он в душе тебя хранит,
   И если жребий повелит,
   Он то на опыте докажет!2
   
   Прошу не сердиться за стихи, приложенные к этой записке. Письмо на имя Николая Михайловича прошу ему доставить, а ответ поспешите прислать ко мне3. Я перешлю, если надобно. Не нужен ли кому-нибудь учитель?4 Я знаю очень хорошего и способного человека; дайте мне знать, если Вы имеете на примете какое-нибудь место. Вы очень бы меня одолжили.

Вам преданный Жуковский

   За что моя письменная книга с Вами уехала? и почему не было угодно Вашему сиятельству ее возвратить. По крайней мере, чтобы загладить вину свою, прошу меня любить и помнить. Adieu, cher et bien cher ami {Прощайте, дорогой и очень дорогой друг (франц.).}. Обнимаю Вас от всего сердца.
   

38.
И. П. Черкасову

29--30 июня <1808 г. Москва>

   Благодарю Вас искренно, любезный и почтенный философ володьковской пустыни1, за поручение мне Ваших комиссий, которые уже исполнены (сколько их? одна!). Отвечаю к Вам несколько поздно -- извините! я уверен, что Вы не отнесете моего молчания к нежеланию с Вами беседовать (что было одною из многих моральных невозможностей, в которых убеждает нас и рассудок, и сердце), а только к моим обстоятельствам, которые мешали мне в то время быть свободным, в которое надобно было взять перо в руки и писать к Вам эпистолу. Благодарю Вас за восемь полновесных страниц, наполненных выражениями дружбы, для меня драгоценной; они напомнили мне некоторые приятные вечера, проведенные перед володьковским камином, и минуту семейственного полдника:
   
   Где мы пред ярким огоньком,
   С спокойством дружества приятным,
   За прародительским столом,
   За чаем хинским, ароматным,
   Ценили жизнь, людей и свет!
   Ценили счастье и несчастье!
   Мечтали: "Вечного блаженства в жизни нет!
   Но горесть -- быстрое ненастье!
   Промчится! снова ясный луч --
   Как солнца поздний свет за мраком бурных туч --
   Утешит сердце утоленно:
   За гробом лишь найдем мы счастье неизменно!"
   Нередко солнечный закат
   Мы в поле взором провожали,
   Прохладой вечера дышали,
   Смотря на бег шумящих стад,
   И тихия зари пленялися блистаньем,
   Когда на пруд склоненный лес,
   Зефира зыблемый дыханьем,
   Покрытый заревом небес,
   Блистал с полугоры водами отраженный,
   И светлым вечера туманом покровенный
   За рощей вдалеке мелькал тот милый град,
   Где всё любезное душе моей хранится,
   Где я так счастлив был -- ах! придут ли назад,
   Те дни, к которым днесь душа моя стремится?
   Или веселие навеки отцвело
   И счастие мое с протекшим протекло!
   Как часто о часах минувших я мечтаю!
   Как часто с сладостью конец воображаю!
   Конец всему -- души покой --
   Конец веселиям, едва, едва приметным,
   Конец борению и с горем, и с собой!
   Не знаю... но, мой друг, кончины сладкий час
   Любимою моей мечтою становится!
   Унылость томная в душе моей таится!
   Во всем мне слышится знакомый смерти глас!
   Смотрю ли, как заря с закатом потухает,
   Так, мыслю, юноша цветущий исчезает!
   Внимаю ли рогам пастушьим за горой,
   Иль тихого ручья в кустарнике журчанью,
   Или мгновенному дубравы трепетанью,
   Смотрю ль в туманну даль вечернею порой,
   К клавиру ль преклонясь, гармонии внимаю,
   Во всем последнюю минуту вспоминаю!
   Иль предвещание в унынии моем?
   Иль скоро суждено в весенни жизни годы,
   Мне, скрывшись в мраке гробовом,
   Покинуть и поля, и отческие воды,
   И свет, где жизнь моя бесплодно расцвела!
   Скажу ль?-- мне ужасов могила не являет!
   И сердце с сладостью прискорбной ожидает,
   Чтоб Промысла рука обратно то взяла,
   Чем я безрадостно в сем мире бременился,
   Ту жизнь, которой я так мало насладился,
   Которую лучи надежды не златят!..2
   
   Но полно мне стихотворствовать! Уже одиннадцать часов; не знаю, поспеет ли это письмо на почту! Обнимаю Вас от всего сердца; милым детям кланяюсь. Я видел Марью Алексеевну3 и ей отдал Ваши книги. С Дмитрием Александровичем4 еще не видался. Но имел удовольствие с ним встретиться, и он меня звал к себе. Сначала воспрепятствовал мне флюс, который изуродовал мою щеку, исполнить свое желание, после удержала меня моя обыкновенная глупая застенчивость: как ехать к человеку незнакомому, сбиравшись так долго и не собравшись, однако я вооружусь мужеством Геркулесовым и смелостью семи мудрецов греческ<их> и отправлюсь к нему с этим запасом; я очень уверен, что потеряю много, не воспользовавшись случаем с ним познакомиться!
   Таково-то писать на почту стихами! Пропустил время, и письмо не принято! Обвиняйте не меня, а Феба. Но я рад этой отсрочке; имел случай исправить ошибку Марьи Николаевны5, которая вместо моих книг -- которые были прежде отданы -- отдала она Марье Алексеевне журналы немецкие, приготовленные для Карла Яковлевича6. Прошу Вас взять на себя труд и их ему доставить.

Истинно преданный Вам Жуковский

   P. S. Надеюсь получить от Вас ответ, но вместе надеюсь и на Вашу ко мне снисходительность; Вы, конечно, позволите мне быть несколько неаккуратным и отвечать Вам не всегда на следующей почте. Случается, право, так, что нет времени подумать о постороннем или что-нибудь отвлечет, но поверьте, что я за совершенное удовольствие почитаю делиться с Вами и чувствами, и мыслями; простите, еще раз Вас обнимаю.
   

39.
П. А. Вяземскому

<30 июля 1808 г. Москва>*

   Хорошее начало нашей дружбы, любезный князь! С первого шагу не понимаем друг друга! Я замечаю, что Вы по письму моему приписываете мне какую-то смешную гордость и вообразили, что моя старость хочет непременно учить Вашу молодость. По крайней мере, я этого совсем не думал. Я, право, уверяю Вас, что я теперь искренно Вас люблю, что я Ваш приятель, что желаю и с этой минуты буду стараться быть Вашим другом: мне кажется, большего нельзя ни Вам ожидать от меня, ни мне ожидать от Вас на эту минуту. Но я же писал к Вам в том же письме, что мы можем сделать из своей будущей дружбы что-нибудь важное для всей своей жизни -- разумеется, это случится только тогда, когда с обеих сторон будет одинакое желание, одинакое усилие -- с моей стороны оно будет, непременно; желаю, чтоб было и с Вашей. Я надеялся, что Вы напишете мне в ответ: хорошо! согласен на твое мнение, и мы будем друзьями. Вы, напротив, присылаете мне стихи1, писанные pour donc consoler (comme vous le dites) de la non réussite de deux demarches {Только чтобы утешиться (как Вы говорите) после неуспеха двух попыток (франц.).} и требуете от меня письма о дружбе, которого, однако, не напишу и которое постараюсь заменить опытом. Еще Вам повторяю, что дружба может быть произведением не двух слов, крупно написанных и подчеркнутых, а связи, основанной на взаимной уверенности, что мы нужны друг для друга: итак, любезный князь, сделаемся нужными друг для друга, и мы будем друзьями2. Не привязываясь к словам, скажите, согласны ли Вы со мною? Et travaillons ensemble à devenir bons amis, mais amis de cette amitié qui peut avoir une influence bienfaisante sur toute la vie. Je vous prie donc répondre un petit mot. Tout à vous {И давайте будем вместе стараться стать добрыми друзьями, но <будем> дружны такой дружбой, которая могла бы иметь благодетельное влияние на всю жизнь. Прошу Вас, ответьте в немногих словах. Преданный Вам Жуковский (франц.).}.

Joukovsky

   
   1808. 30 Juillet
   
   Peut-être je vous paraîtrai drôle avec mes idées, romanesques, mais vous me donnez là-dessus votre opinion franchement.
   J'ai déjà cacheté ma lettre, mais après avoir relu encore une fois la vôtre, je la décachette de pour ajouter quelques mots. Comment avez vous prié mecrire après avoir reèu ma réponse que votre demande ne vous a pas réussi. Cela est inconcevable. Vous avez dans votre caractère beaucoup trop d'impatience; la moindre chose vous regrette. Voulez vous être dans l'amitié, ce que vous êtes, au jeu du billard? au moins un coup manqué est toujours une sorte de défaite. Mais ici est ce que vous avez manqué vôtre; et n'avez vous pas tort de vous plaindre d'une non réussite qui n'existe que dans votre imagination un peu trop ? Je ne vous ai rien écrit dans ma dernière lettre que je ne voudrais pas maintenant avoir reèu de votre part. Une promesse franche de travailler à devenir votre ami vous l'appeliez un refus, ce qui est vraiment injuste {Возможно, я покажусь Вам смешным с моими романтическими идеями, скажите мне об этом прямо. Я уже запечатал свое письмо, но перечитав еще раз Ваше, я снова распечатываю его для того, чтобы добавить несколько слов. Как же Вы попросили меня писать Вам, получив мой ответ, показавшийся Вам неуспехом Вашей просьбы? Это непостижимо. В Вашем характере слишком много нетерпения -- малейший пустяк Вас огорчает. Вы хотите в дружбе вести себя так, как в игре в бильярд? во всяком случае, промах -- это всегда род поражения. Но здесь промахнулись Вы; вправе ли Вы сожалеть о неуспехе, который существует только в Вашем безрассудном воображении? В моем последнем письме я не написал Вам ничего такого, чего не желал бы получить в ответ от Вас. Вы называете отказом мое искреннее обещание постараться сделаться Вашим другом? и это поистине несправедливо (франц.).}.
   Наше знакомство с Вами по сию пору не иное что еще, как встреча -- можете ли Вы сказать мне с первого раза я тебе друг и поверите ли Вы мне, если я скажу Вам то же7. Такого рода поспешность может ли возбудить доверенность? При первой встрече можно только пожелать, чтобы она произвела дружбу, можно только обещать друг другу, что будешь об этом стараться! Если я Вам даю это обещание, то Вы должны быть уверены, что я искренно желаю его исполнить, что меня побуждает к тому искренняя к Вам привязанность: зависит от Вас и от меня усилить эту привязанность и обратить ее в дружбу. Если такой ответ можете назвать отказом, то, признаюсь, Ваше толкование русских слов есть самое неверное, и я советую Вам сделать в своем лексиконе порядочные поправки. То, что Вы называете моею старостью, есть не иное что, как двадцать четыре года жизни, проведенной без всяких опытов: я совершенный еще ребенок; в этом уверен твердо и часто бываю сам смешон в собственных глазах своих: следовательно, не могу упрекать Вас ребячеством; но желаю, чтобы наша дружба -- une fois conduite {Однажды наметившаяся (франц.).} -- была не ребяческая, а настоящая, по крайней мере, сделалась бы со временем настоящею, и я не знаю, можете ли Вы чего-нибудь желать более, если только Вы в самом деле желаете чего-нибудь, в чем я не сомневаюсь, судя по себе! Adieu {Прощайте (франц.).}. Отвечайте мне. Я пробуду здесь до 8-го числа, следовательно, Вы будете еще иметь время.
   

40.
П. А. Вяземскому

5 августа <1808 г. Москва>*

   Ваше, или, лучше сказать, твое письмо, милый князь, то есть милый приятель и будущий друг, для меня очень, очень приятно, и я прочел его с особенным удовольствием, тем более что я начинал уже отчаиваться в получении твоего ответа, вообразив, что ты с досады на мнимый промах бросил кий1 и оставил меня играть с другими (что, мимоходом сказать, было сделано нехорошо).
   Вдруг подают мне пакет, и в этом пакете прелюбезное письмо, за которое, к сожалению, не могу обнять тебя лично, хотя бы желал этого от всего сердца. Не войду ни в какие подробности и не хочу делать комментария ни на мое прошедшее письмо, ни на твой теперешний на него ответ: самым лучшим комментарием должен быть опыт. Я много бы мог сказать в возражение на твою мысль, что не должно travailler a devenir amis {Работать над тем, чтобы стать друзьями (франц.).}; но все это оставляю до нашего свидания, от которого обещаю себе много и премного удовольствия2. Теперь скажу только то, что тебе, как умному и доброму человеку, нельзя будет со мною не согласиться. Из деревни буду писать более; но должно, чтобы ты написал ко мне первый: это условие необходимо для моей лени. Еду дня через четыре: по крайней мере, так бы мне хотелось; не знаю, точно ли исполню это хотение, ибо завишу теперь не от себя. Прости, любезный друг. Мы будем друзьями! Это верно, как и то, что ты со временем будешь предпочитать Кребильону Расина.

Жуковский

   5-е августа
   

41.
Е. Д.Турчаниновой

<Сентябрь (не позднее 10-го) 1808 г. Москва>

   Целую Ваши ручки, милый друг матушка, имею честь Вам доложить, что я, слава Богу, здоров и что надеюсь через две недели Вас увидеть. Бумаги, касательно до дому, послал по Вашему приказанию на прошедшей еще почте к Катерине Афанасьевне; очень рад, что дом продается. С тех пор, как у меня завелось очень много денег (в воображении), чувствую, что богатеть очень весело; мне хочется привыкнуть иметь деньги, эта болезнь имеет свои приятности, хотя лекарств от нее очень много и хотя я сам не из последних лекарей. Думаю, однако, что мои ближние не заплакали бы, когда бы я занемог богатством и занемог неизлечимо. Пошли мне Господи эту черную немочь: покуда, скажу Вам еще раз, что я здоров и здоров во всех отношениях. Целую Ваши ручки. Дай Бог, чтоб я нашел Вас спокойными, веселыми, здоровыми и пр. и пр.
   Ваш
   покорный и послушный сын

В. Жуковский

   

1809

42.
А. И. Тургеневу

<10 февраля 1809 г. Москва>

   Через две недели, любезный друг, а много через три, надеюсь тебя увидеть. Приготовь мне, если можно, угол в своей горнице1.
   Однако прежде напиши, будет ли у тебя место. Ведь ты живешь теперь с Блудовым. О причине моего прибытия в Петербург узнаешь тогда, когда увидимся: что бы ни вышло, мы проживем вместе месяц или два. Напомни обо мне Константину Булгакову2, с которым, как кажется, не нужно будет снова знакомиться. А Александру Яковлевичу3 рекомендуй меня заранее, так чтобы я приехал совершенно в знакомый дом. Прощай, любезный друг. Au revoir {До свидания (франц.).}.
   

43.
А. И. Тургеневу

<Конец марта 1809 г. Москва>

   Брат, прошу тебя отдать эту шубу Блудову, которому скажи от меня, что я люблю его по-прежнему. Благодарю его за доставленные мне книги. Скажи ему также, что я исправно плачу Томашевскому определенные им сто рублей. О себе нечего сказать хорошего -- час от часу более ссорюсь с жизнью. Сообщаю тебе известие, которое для тебя так же горестно будет, как и для меня: Катерины Михайловны нет на свете. Веселись, брат; наш круг час от часу уменьшается. Многих уже нет -- а те, которые остались, живут розно и не радуются жизнью. По крайней мере, я давно разучился ею радоваться. Что из этого выйдет, не знаю; но смерть всего лучше.
   

44.
П. И. Голубкову

25 мая 1809 г. Белев

   Надеюсь, любезнейший Петр Иванович, что ты не откажешься исполнить усердную просьбу старого твоего приятеля и сослуживца в полку знаменитого Роде1. Ты, может быть, удивишься, когда скажу тебе, что и я имею дело с юстициею, с этим слепым божеством, у которого глаза в руках. Кажется, зачем бы журналисту2 заглядывать в курьезное жилище госпожи Фемиды, но так оно случилось; самый глупый процесс обрушился на меня, как бомба со всеми своими принадлежностями. Вот в чем состоит мое дело. Бог наградил меня четвернею верных служителей; один из них, и тебе знакомый, откупился и теперь купечествует в Москве; трое остальных, все мастеровые, ходили по воле и во всё это время были уверены, что платят мне оброк, которого я и в глаза не видывал. Вдруг пришло им в голову, или, лучше сказать, сам черт, под видом одного крючкотворца из уездного суда, посадил им в мысль, что они свободные, что отец их, польский выходец, не был крепостным человеком Афанасья Ивановича3 (от которого он отдан мне и с детьми), а только жил у него по условию -- и давай писать просьбу, и ну бить челом в уездном суде, чтобы возвратить им свободу, неправо у них похищенную; но уездный суд вместо свободы возвратил им одну их просьбу, с маленьким нравственным наставлением, в котором сказано, что эта просьба не дельная, то есть, говоря языком правосудия, с надписью. Мои претенденты свободы не удовольствовались; тот же самый служитель Асмодея, который написал им просьбу в Белевский суд, состряпал в минуту для них новую просьбу в Тулу, которая и послана (по уверению этих господ, уже 3 недели), но еще решения на нее не последовало. Если бы я знал об этом прежде, то, увидевшись с тобою в Туле, не преминул бы попросить тебя о своем деле лично; но я узнал уже обо всем не прежде, как по приезде своем в Белев,-- и вот в чем состоит моя покорная просьба. Просьба моих людей совершенно не дельная: отец их точно польский выходец, но он добровольно пошел в крепость к покойному Афанасью Ивановичу, на что есть у меня и бумага, которую я представлю, если то будет нужно,-- следственно, дети его не могут иметь никакого права на свободу и точно принадлежат мне по купчей, данной мне от Афанасья Ивановича. Они не представили в Белевский суд никаких положительных доказательств своей свободы, и потому просьба возвращена и с надписью, без всякого дальнейшего исследования. Они послали бумагу в Тулу -- если эта бумага будет уважена и если Белевскому суду велят исследовать дело, то оно может превратиться в продолжительную тяжбу, которая, конечно, должна быть решена в мою пользу, но может наделать мне самых скучных хлопот. Итак, прошу тебя, любезнейший друг, несколько позаботиться о прежнем своем сотоварище. Первое: узнать, точно ли подана просьба от моих людей: Сергея, Василия и Ефима Казимировых4, которые называют себя польскими выходцами. Второе: куда она подана? К губернатору ли, в губернское ли правление? Третье: похлопотать, если можно, чтобы она не пошла в дело, а возвращена была просителям с такою же надписью, как из уездного суда, или чтобы уездному суду приказано было не производить по ней следствия, а только объяснить губернскому правлению, почему он возвратил эту просьбу. Надеюсь, любезнейший друг, что ты не откажешь пожертвовать несколькими минутами тому человеку, который желал бы возобновить старинную связь с тобою не просьбами своими, а услугами. Не забудь, что ты обещал побывать в наших краях. Прости. Когда будешь писать к батюшке и матушке, скажи им мое почтение. Прошу тебя уведомить меня о получении этого письма.

Преданный тебе В. Жуковский

   25 мая 1809. Белев
   

45.
А. П. Юшковой (Зонтаг)1

<Июнь 1809 г. Муратово>

   Любезная из любезнейших Анн Петровен, прошу Вас покорно доставить приложенный пакет в пять этажей в почтамт города Белева, дабы этот почтамт переслал оный пакет в город Москву, в котором городе Москве отнесут его туда, куда надлежит. Если мужик наш приедет и в семь, и в восемь часов вечера, то Вы всё пошлите2, хотя на лошади; Федор Александрович3 милостив, а пакет довольно грузен, следовательно и весьма важен. Не забудьте приложить к оному и тетрадку для записания денег.
   Я теперь один-одинехонек! Все мои сожители гостят у Плещеевых; я остался дописывать "Вестник"; дописал и посылаю. Простите troupe charmante {Прелестная компания (франц.).}; хотя Вы и одни налицо, милостивая государыня Анна Петровна, но за долг почитаю объявить Вам, что в Вас пребывает целая труппа, именно: три грации из мифологии; два ангела из Старого Завета, да один еще из Магометова Алькорана; начел бы и еще несколько всякой всячины из истории,-- но лошадь готова; время летит, надобно еще попросить Вас, чтобы Вы поцеловали за меня раз пяток ручку у бабушки4, которой благословением я со всеми вами радуюсь, ибо от него и столбы наши поднялись, да и не косятся!5 Также прошу Вас доложить матушке, что я, нижеименованный, в рассуждении того, например, так сказать, оно конечно,-- однако, если бы принять в разбирательство, то вышло бы и кстати6. Однако думаешь, думаешь и случится что выйдет -- а если нет? Впрочем, и то не беда! лихо начать! чихнешь, вспрянешь, аукнешься, съешь репы, наденешь колпак, слава Богу! Всё это значит, что я по приказанию ее разведал о деревне7. Прошу ее благословения и целую ее ручки.
   Если есть ко мне письма и журналы, доставьте.
   

46.
И. В. Лопухину

24 августа 1809 г. Белев

Милостивый государь
Иван Володимирович!

   Хотя я уверен, что напоминать Вам о том, что Вами уже обещано, есть дело совсем излишнее, но, получив от Вас Записки Вашей жизни1 и притом с таким приятнейшим для меня письмом2, позволяю себе смело быть с Вами неотступным и даже, если угодно, скучным. К чему такое предисловие, спросите Вы? Всё к тому же! Именно к делу Марьи Ивановны Протасовой3, о котором я уже неоднократно Вас просил и которое, между прочим, послужило еще новым доказательством Вашего особенного ко мне расположения. Оно вступило уже в общее собрание Московского сената, где должно быть рассмотрено в свое время,-- а просьба моя состоит в том, чтобы Вы обратили на него такое же благодетельное внимание, как и прежде. Повторяю эту просьбу. Уверен истинно, что она бесполезна.
   Позвольте при этом случае затруднить Вас вопросом: какого Вы мнения о самой тяжбе Марьи Ивановны Протасовой? Может ли она по законам решена быть в ее пользу, и права ее не усилены ли недавно решившимся процессом Голицыных о имении, которое покойным Александром Михайловичем Голицыным оставлено было больнице4, процессом, по которому точно объясняется, что имение, купленное в роде, выходит из него и становится благоприобретенным? Можно ли надеяться, что Вы удостоите на всё это меня ответом? Еще раз повторяю, простите мне мою неотступность. Я желал бы, чтобы всякая добрая вера могла быть так сильна, как моя вера в Вашу снисходительность к тем людям, которые нападают на Вас с просьбами.
   В заключение доложу Вам, что, первое, я исполнил Вашу комиссию в рассуждении барона5 -- пенял ему, он кается, но любит Вас по-старому и что, второе, Вы, позволив мне дать копию с Ваших Записок, сделали еще одного человека Вам благодарным. Экземпляр для Тургенева6 переписывается, но медленно, здесь нет таких скорописцев, как в Москве. Доложу Вам еще за новость, что мой "Вестник" принадлежит теперь к числу тех оракулов, которых по уничтожении идолопоклонства называли просто болванами,-- ему запрещено уже бредить политикою7.
   Еще увереваю Вас в истинной моей к Вам привязанности, честь имею быть Вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою

В. Жуковский

   1809го года
   августа 24го дня
   Белев
   

47.
А. И. Тургеневу

<Конец августа 1809 г. Белев>

   Я получил твое письмо, любезнейший друг. Благодарю тебя за препоручение твое написать ответ на письмо к Саратовскому жителю1. Постараюсь выполнить его как можно лучше, теперь могу сказать тебе только одно: пришли мне тотчас печатный экземпляр, как скоро выйдет на свет. Я думаю, что к 1-му или 15 ноября не будет поздно отвечать. Прежде не успею. И нет, кажется, нужды спешить. Вслед за этим письмом получишь непременно другое. Но я не знаю, верно ли ты получаешь мои письма, ибо я не имею от тебя ответа на такое письмо, на которое должен бы был непременно получить ответ. В следующем письме буду отвечать насчет курса словесности2; я имею об этом довольно сказать тебе. Теперь прости, мой любезный, добрый и всегдашний друг. Радуюсь, что ты, живучи с людьми, более и более думаешь, что наша дружба для нас обоих необходима. Я, будучи гораздо тебя уединеннее, час от часу это чувствую. Дай Бог, чтобы то время скорее пришло, в которое мы бы могли сказать решительно и с большим основанием: мы живем друг для друга. Теперь мы живем только в одном мире и знаем, что наша дружба может быть нашим счастьем. Когда эта возможность исполнится и не будет в одном воображении. Нам надобно не только быть друзьями, но должно, чтобы дружба наша была для нас благодетельна и чтобы мы это чувствовали, следственно, были этим счастливы. Прости. Ив<ан> Володимирович, думаю, уже писал к тебе; по крайней мере, он обещал мне к тебе написать. Он подарил мне экземпляр своих Записок3; я велел уже для тебя, с его позволения, списывать; когда допишут, получишь. Прости, обнимаю тебя.
   

48.
А. И. Тургеневу

15 сентября 1809 г. Белев

Белев 15го сентября 1809

   Сначала буду отвечать тебе на последнее твое письмо от 31 августа1, любезнейший друг. Ты спрашиваешь, какое содержание того письма, которое было от меня тебе послано и тобою не получено2 и что нужно по нем исполнить? Содержание его для меня важно, но исполнение по нем можешь сделать во всякое время. Я писал в такую минуту, когда для меня необходимо было к тебе писать, и просил тебя, чтобы ты меня уверил, что твои слова: ты забыл меня совершенно, написанные тобою в заключении одного из стародавних и NB последних твоих писем3, были не иное что, как только слова, без всяких мыслей написанные, что ты уверен в моей истинной к тебе дружбе, которая ни на минуту не ослабевала, а, право, со времени минутного нашего свидания с тобою в Москве удвоилась. Получить от тебя такое драгоценное для меня уверение было мне нужно, и я очень сожалею, что письмо мое потеряно: уверен, что его не донесли на почту, ибо я писал из чужой деревни, в которой останавливался, проезжая в Орел. Так тому и быть! Но что отсрочено, то не потеряно! Ты и теперь можешь сделать мне ответ на мою задачу. Я писал к тебе еще (что повторяю и теперь и что надеюсь повторять по самую смерть), что я желаю, чтобы наша дружба с тобою была не одною только мыслью, но делом, и главным делом жизни, что нам надобно воспользоваться жизнью вместе, и не только знать, но и вместе чувствовать на опыте, что мы друзья, следовательно иметь всегда в виду, что мы со временем будем вместе и будем стараться друг другу доставить то счастье, которого напрасно искали в других местах (по крайней мере, это могу сказать о себе: я еще не знаю, что такое счастье, выключая разве только те минуты, когда пишешь; но это минуты). На всё это ожидать ответа надобно с нетерпением; потому-то я и написал, что ты должен был отвечать на письмо мое; но это-то письмо именно и пропало. Досадно, а нечего делать.
   Я уже отпел панихиду политике4 и нимало не опечален ее кончиною. Правда, она отымет у моего журнала несколько подписчиков,-- но так тому и быть. Это ничуть не умалило моего рвения; напротив, чувствую желание сделать журнал мой из дурного, или много-много посредственного, хорошим. Издавать его буду не один, но вместе с Каченовским. План наш распространится, о чем узнаешь из объявления5. Если бы ты не был и ленив, и беспечен, то мог бы быть весьма полезен моему изданию. Первое, доставляя разные известия о ученых обществах петербургских, о литературе, театре и разных разностях, являющихся на горизонте петербургского мира; или по крайней мере ты мог бы надоумить двух-трех и до полдюжины хлопотливых и умных человек (напр<имер>, Костогорова), которые присылали бы мне разные известия, с полною доверенностью делать из них что мне рассудится. Также не худо бы было, если бы ты снабжал меня и книгами, годными для журнала, за которые получал бы от меня деньги аккуратно, ибо типография ассигновала на сии издержки 200 рублей и более; но ты ленив, и ленив, и ленив. Надеюсь, одним словом, что "Вестник" на следующий год будет занимательнее, любопытнее, разнообразнее и вдвое менее принесет доходу. Но черт побери те доходы, которые к нам не доходят!
   Письмо от Саратовского жителя6 будет написано непременно, к тебе прислано на цензуру, но не прежде, как в декабре; теперь я занят другим -- пишу стихи7, и после опять примусь за стихи -- следовательно проза к черту! Но на будущий год и прозы будет в моем журнале довольно! Боюсь только залениться. А планов и предметов в голове пропасть, и пишется как-то скорее и удачнее прежнего. Honni soit qui mal y pense {Да будет стыдно тому, кто об этом дурно подумает (франц.).}8.
   Не стыдно ли Блудову не написать ко мне ни строчки и лениться так же, как я? Не вздумал ли он, что я его забыл? Нет, братцы, прошу вас никогда не воображать обо мне такого сраму. Я ваш вечно, душою и мыслями: но что прикажешь делать, если нет другого средства говорить с вами, как через письма! Мы будем вместе, будем и тогда...
   Теперь слово о моем Собрании9. Я издаю не примеры, но полное собрание лучших стихотворений российских -- книгу, которая могла бы заместить для людей со вкусом и для не весьма богатых людей собрание всех сочинений русских поэтов каждого порознь. Беру из каждого лучшее и, всё это смешав вместе, предлагаю нашей публики душистое pot-pourri {Букв.: "рагу из разных сортов мяса"; кроме того, имеет значения "смесь, всякая всячина" и "смесь из цветов и благовонных трав для создания аромата в доме" (франц.).}, в котором между лилеями, розами и жасминами не забыты и ландыши и другие полевые цветы, то есть, говоря без глупых фигур, в котором между лучшими произведениями лучших стихотворцев должны быть помещены и лучшие произведения посредственных, следовательно, в сравнении с первыми посредственные, однако не дурные: под вывескою посредственного выступят все те стихотворения, которые выберу я из полных сочинений наших второстепенных авторов и из журналов10. И кому удалось во всю жизнь свою написать один только порядочный quatrain {Четверостишие (франц.).}, за что ж этому бедному сироте погибать в глуши какого-нибудь журнала? И я, по милости своей, даю ему пристанище в моем Собрании стихотворцев, которое по многим отношениям будет сходствовать с домом странноприимным11, удивляющим за Сухаревою башнею путешественника. Вот расположение моего собрания; оно должно состоять из пяти, если не из шести, полновесных томов:12 в первых двух или трех лирическая поэзия; в следующих по порядку: басни, сказки, элегии, и прочее и прочее до дистиха13. Порядок смешан будет с разнообразием; роды поэзии отделены один от другого, зато авторы перемешаны и отличаются один от другого только именем и -- слогом. Всё уже списано и приведено в порядок; остается дополнить некоторыми оставшимися дрожжами из журналов (и то из некоторых, ибо все почти перечитаны). Посылаю тебе на апробацию роспись всем назначенным пиесам; просмотри ее вместе с Блудовым и назначьте то, что забыто и что выкинуть. Прошу, однако, помнить, что между превосходным я поместил и посредственное; если пиеса написана чистым слогом, вообще недурна и имеет хорошее, то я принимаю ее без зазрения совести, ибо хочу, чтобы в собрании моем были chef-d'oeuvres {Лучшие произведения (франц.).} вcex наших стихотворцев без исключения. Если есть у тебя или у твоих знакомых хорошие рукописные пиесы, еще неизвестные или известные, но мною забытые, доставь их мне непременно, а я буду благодарить тебя от всего сердца. При каждом томе будет портрет и виньетка14. Если это издание будет принято хорошо, то при втором15 приложу и собственное рассуждение о разных родах поэзии и прочее -- но этому быть еще не скоро. Прозы не будет.
   Таков мой план -- я уже уговорился о печатании. До сих пор останавливало меня одно: я опасался, не будут ли сердиться на меня некоторые матадоры нашей поэзии, то есть всего на всё Державин и после него в большом отдалении Крылов и Востоков с компаниею, за то, что я обокрал их стихи. Кажется, не намерен их обидеть, но чем черт не шутит. Ты бы много одолжил меня, когда бы у первого униженно истребовал мне позволения повытаскать кое-что из его сочинений и приложить к сему выбору его портрет16; а портреты будут Державина, Ломоносова, Карамзина, Дмитриева, Хераскова и еще которого-нибудь из матадоров; думаю, Богдановича или Фон-Визина, хотя последнего стихов мало17.
   По твоему письму кажется мне, однако, что ты сам занимаешься подобным собранием18; не помешаю ли я тебе? Если надобно, я всё оставлю и даже могу тебе помочь своим. Расположи это как хочешь; я на всё буду согласен. Или не возьмешь ли на себя одну прозу -- и выдадим вместе. Ты трудишься по препоручению какой-то высокой особы; не можно ли, чтобы и я в этом участвовал? Впрочем, воля твоя да будет -- ты господин полновластный моего собрания, и я без твоего ответа не приступлю к изданию; следовательно изволь отвечать немедленно. NB. По письму твоему вижу, что ты не очень жалуешь Востокова19. Грешишь, любезный друг; этот человек с истинным стихотворческим талантом. Я предсказываю, что он будет одним из хороших наших стихотворцев. Надобно ему только очистить слог. В его стихах виден человек с мыслями, с чувством, с воображением и наполненный духом древних. Желаю от всего сердца ему образования и успеха. Я буду говорить об нем в своем журнале, ибо Каченовский говорил о его таланте в своей критике на Лирические его опыты20.
   Записки И<вана> Вол<одимировича> списываются для тебя, но очень медленно; ибо здесь, в православном Белеве, нет переписчиков; но я доставлю их тебе непременно, в этом будь уверен. Что ни говори, но Иван Володимирович (если забыть только его несчастные и, можно сказать, неизвинительные беспорядки в отношении к долгам) есть человек необыкновенный, и, прочитав его Записки, пожелаешь, чтобы таких людей было поболее, а для себя сочтешь счастьем пользоваться их дружбою. Не читав их, я был как будто в нерешимости, любить ли его или нет, но, прочитав, решился к нему привязаться более и более: рассчитавши всё, доброе и необыкновенно доброе превосходит в нем дурное, а последнее имеет источником также доброе. Впрочем, не всё в его Записках мне нравится, и они были бы плодовитою материею для наших с тобою разговоров. Ах! если бы ты мог приехать в январе в Москву -- какое было бы для меня счастье! Подумай об этом. Но возвратимся к Ивану Володимировичу. Не послать ли мне ему твоего письма, в котором ты говоришь о расстройстве, причиняемом тебе его неплатежом вашего долга? Это могло бы послужить вместо твоего с ним объяснения21.
   Я надеюсь, что ты непременно доставишь мне бюст И<вана> Петровича22. Этот подарок будет для меня очень важен. Также хотелось бы мне очень, чтобы ты прислал мне журнал брата Андрея23: это единственный памятник, который напоминает, или, лучше, изображает его (ибо нужно ли напоминать об нем?) весьма живо. Ты много, много бы одолжил меня этим. Разумеется, я прошу только списка.
   Вышла ли "Поликсена"?24 Доставь ее мне поскорее! По дурной критике, напечатанной в "Цветнике"25, заключаю, что план этой трагедии очень прост и отзывается древностью. Между приведенными стихами в примере есть прекрасные, но мало. Озеров с великим талантом и чувством26. Я беспрестанно ссорюсь за него с Карамзиным, который называет "Фингала" дрянью. А "Фингал" делает честь нашей поэзии: три прекрасных характера, Моины, Фингала и особливо Старна, который весь принадлежит Озерову, ибо в хороших французских трагедиях я не знаю ни одного мстительного отца27.
   Ты хочешь, чтобы я прислал тебе полную роспись моих произведений (!!) в стихах и прозе и переводов для помещения обо мне известия в вашем обозрении. Hélas! Pauvre Jacques! Je sens trop fort ma misère {Увы, бедный Жак! Я слишком сильно чувствую свою бедность! (франц.).}28. Пусть скажут: он перевел "Дон-Кишота"29, но как перевел, ни слова, ибо.........30, и что сего творения
   будет скоро напечатано второе издание31, кое-как поправленное; все же прочие поделки мои заключены в "Вестнике", начиная от Карамзина до Жуковского. Вот и всё. К Мерзлякову пиши сам об этом, потому что мне весьма лень.
   Прошу прислать мне примеры стихотв<орений> Буниной32, "Письмо к Нижегородскому помещику"33 и "Les treize journées de Gagarine"34.
   О возвращении своем еще не знаю, в октябре или в декабре35. Тогда напишу, если не поленюсь, или заставлю написать твоего Сергея36, с которым надобно познакомиться покороче. À propos {Кстати (франц.).}: пишет ли Николай?37 Нет ли чего в его письмах годного для "Вестника"? И что Андрей Сергеевич?38 Я видел последнего в проезде его через Москву: добрый малый, всё тот же; надобно, чтоб он навсегда остался нашим. Скажи ему это, когда будешь писать. Я обнимаю его от всего сердца, и тебя, и Блудова, которому должно без всяких околичностей верить моей истинной дружбе. Прошу вас, братцы, любите вашего Жуковского -- вашего всегда, всегда и от всего сердца.
   Я получил от Петра Петровича Тургенева39 письмо. В конце его стоит следующее: Что говорю и пишу, от того не отрекусь: Александр мой влаяйся волнам житейским!. Что это значит?40
   

49.
А. И. Тургеневу

<2 декабря 1809 г. Москва>

   Здравствуй, любезнейший друг, обнимаю тебя от всего сердца; на следующей почте буду к тебе писать более1 и просить письма к Гагарину2. Теперь некогда. Нельзя ли поискать мне в Петербурге книги: "Handbuch der Erziehung" von Niemeyer, последнее издание, в 3-х томах3. Обними за меня Блудова.
   

1810

50.
А. А. Перовскому

<20--25 января 1810 г. Москва>*

   Посылаю к Вам, любезнейший Алексей Алексеевич, мое письмо, которое прошу Вас доставить князю1. Я привез бы его непременно к Вам лично, когда бы не боялся, что не застану Вас дома. Пользуюсь этим случаем, чтобы просить Вас о сохранении мне Вашего знакомства: в противном случае Вы меня сделаете суевером; я могу счесть Вас за привидение, которое, показавшись глазам моим на одну минуту, пропало; а я не охотник до привидений, потому что их боюсь... Но что же значат все эти чудесные мистические фразы? Они значат, что Вам надобно будет непременно дать мне знать о своем возвращении в Москву, как скоро Вы приедете из Новгорода; тогда постараюсь Вам объяснить как-нибудь потолковитее, что мне непременно надобно быть хорошо с Вами знакомым, потому что сие приятное почитаю нужным и даже здоровым. Bon voyage {Счастливого пути (франц.).} и будьте здоровы.

Ваш покорный слуга Жуковский

   

51.
П. А. Вяземскому

<20--25 января 1810 г. Москва>*

   Я хотел писать к тебе по почте и просил вашего человека, чтобы дал мне знать, когда Катерина Андреевна1 будет посылать свое письмо, чтобы приложить к ее письму и свое, потому что я не знал, куда к тебе адресовать. Теперь имею случай доставить к тебе мое письмо через Перовского, пишу с ним2. Mon cher et pauvre ami {Мой дорогой и несчастный друг (франц.).}, тебя не нужно уверять, как я разделяю твою потерю3; она и моя собственная; я плакал очень много, смотря, как опускали тело сестры в могилу и смотря на бедного мужа, которому я за несколько месяцев завидовал. Я ждал тебя во всё это время с нетерпением, будучи уверен, что ты приедешь: я думал, что тебе не скажут о твоем несчастье до твоего возвращения. Ты зовешь меня к себе -- это приглашение почитаю истинным знаком твоей ко мне дружбы и благодарю тебя за него от всего сердца; для меня, право, неизъяснимо больно, что я не могу тебя возблагодарить за него исполнением твоего желания, которое в то же время и мое; именно в эту минуту нельзя мне отсюда уехать4, не остановив журнала, который при всей своей бедности должен быть выдаваем безостановочно; ни строки не заготовлено вперед; Каченовский не может заняться изданием один, у него есть университетские и канцелярские дела, которых теперь гораздо более, потому что граф Разумовский сбирается в Петербург5; словом, мне невозможно, и я бешусь на эту невозможность. Зато вот тебе мое слово: я поеду с вами в деревню и проживу у вас месяц непременно. Теперь прошу тебя об одном, любезный и добрый друг -- не останавливайся ни на каких черных мыслях; рассеивать твоей унылости я и не желаю: как лишить тебя той горести, которая не может не быть дорога, потому что она единственно привязывает тебя теперь к твоей милой сестре; другие связи с нею все кончились; я сам, мой милый друг, вспоминал о твоей печати, она была отдана при мне, я и теперь помню, как она поспешно вышла из горницы, чтобы скрыть свои слезы. Oui, mon ami, de votre soeur elle est devenus votre ange tutélaire. Cette idée n'a rien de chimérique étant vrai. Elle est en même temps consolante -- et elle ne peut pas ne pas être vraie, puisque Dieu existe. Cette vérité a pour moi une évidence invincible -- les liens de sentiment ne peuvent pas être anéantis par la mort et il y a une vie éternelle! Que serait Dieu s'il pouvait créer des êtres aussi charmants, qu'elle l'a été, seulement pour quelques instants d'une existence fugitive, seulement pour goûter la mort, sans pouvoir goûter la vie! Divinité, peut elle agir sans but! {Да, мой друг, из твоей сестры она сделалась твоим ангелом-хранителем. Эта мысль нисколько не химерическая -- это истина. И в то же время это утешение -- она не может не быть истиной, поскольку Бог существует. Эта истина для меня -- неотразимая очевидность, душевные связи не могут быть отменены смертью, и вечная жизнь существует! Чем был бы Бог, если бы Он создавал существа столь прелестные, как она, только для нескольких мгновений быстротечной жизни, только для того, чтобы они вкусили смерь, не вкусив жизни! Может ли Божество действовать без цели! (франц.).} Это я думал еще за несколько дней до нашей общей потери, неся гроб молодой женщины, над которою за десять месяцев перед тем держал венец и которая умерла под ножом оператора, будучи не в состоянии родить! И через несколько дней потом я увидел могилу твоей сестры. Ты пишешь: inspirée dans ce moment elle ignorait elle-même que sa devise devenait mystique -- je vis dans l'espérance d'une réunion et en même temps je me trouve dans ce monde privé de tout. J'ajouterai: conservez cette espérance; Dieu vous garde de la perdre; mais ne dites pas que vous êtes privé de tout. Vous avez des amis {Воодушевленная, в этот момент она сама не ведала, что сказанные ею слова прозвучали мистически -- я живу надеждой на воссоединение, и в то же время я нахожусь в мире, лишенный всего. Я добавил бы к этому: сохрани эту надежду, Бог да убережет тебя от ее потери, но не говори, что ты всего лишен -- у тебя есть друзья (франц.).}.
   Вчера я был у Карамзина; он поднялся, но он был на шаг от смерти. Sa femme a vraiment une âme grande, son état a été un des plus affreux, qu'on puisse s'imaginer, mais elle a tout supporté, et avec quelle fermeté à Dieu. Au revoir, mon cher amil Pensez toujours, que ces mots vous lient aux vivants, aussi bien qu'a celle qui n'existe pour vous qu'au de la de cette vie! Pensez que dans ce nombre de ces vivants existe un qui vous aimera toujours, c'est moi {Его жена истинно великодушна, ее состояние было так ужасно, как только можно вообразить, но она перенесла всё, твердо уповая на Бога. Прощай, мой милый друг! Думай всегда, что эти слова связывают тебя с живыми так же прочно, как и с той, кто существует для тебя только по ту сторону этой жизни. Думай, что среди живых есть один, кто всегда будет тебя любить,-- это я (франц.).}.
   
   Едва с младенчеством рассталась!
   Едва для жизни расцвела!
   Как непорочно улыбалась!
   И ангел красотой была!
   В душе ее, как утро ясной,
   Уже рождался чувства жар...
   Но жребий сей цветок прекрасной
   Могиле приготовил в дар!
   И дни Творцу она вручила!
   И взоры тихие закрыла,
   Не сетуя на смертный час!
   Так след улыбки исчезает!
   Так за долиной умолкает
   Минутный Филомелы глас!6
   

52.
П. А. Вяземскому

1 февраля <1810 г. Москва>*

1 февраля

   Comment cela va-t-il, cher ami? {Как дела, дорогой друг? (франц.).} Где ты теперь? Я жду от тебя с нетерпением ответа, желая узнать, каков ты и что у тебя на душе! Ты очень бы меня обрадовал, когда бы написал ко мне, что скоро будешь в Москву1: я этого желал бы и для тебя, и для себя. Для тебя потому, что здесь, я уверен, было бы тебе несколько веселее, тебе нужны теперь люди, более к тебе близкие, а меня и всех тех, которые к тебе привязаны, избавил бы ты от тягостных мыслей, что ты, может быть, излишне предаешься своей печали. Сверх того, очень вероятно, что я решусь уехать в Петербург; если решусь, то уеду очень скоро, и мне весьма будет жаль, если отъезд мой случится прежде твоего возвращения в Москву: я сердечно желаю тебя увидать. Напиши же ко мне скорее, хотя несколько строк.
   У твоих бываю часто. Ник<олай> Мих<айлович> оправляется2, и они дней через пять переедут в дом Кушникова3. О себе самом нечего тебе сказать доброго: скучный "Вестник", и скучный "Вестник", и еще скучный "Вестник" -- более ничего. Что бы ни было, а нынешний год есть последний моего ежемесячного бреда4: надобно делать что-нибудь лучшее, чтобы не стоить твоих эпиграмм, которыми, если верить внутреннему убеждению, ты, без сомнения, награждал меня и заочно, и в присутствии своей незнакомой Пермянки5. Хотел было написать к тебе много, но в голове у меня такая вьюга, какая и на дворе. Это случается, думаю, и с тобою: по крайней мере, сужу так по прежним твоим письмам -- говорю прежним, потому что теперешних нет, великодушие твое несколько захворало -- одни были такие длинные и веселые, а другие короткие и только злые.
   Вчера узнал я, что Перовский здесь, остался за болезнью матери5; об этом очень сожалею: ты теперь без доброго товарища; он показался мне любезным и умным и добрым, сколько могу судить по первому орлиному взгляду. Удивительное дело! Нынче поутру сбирался к тебе писать, и в голове было много кой-чего; но вот подымись вьюга, испортись желудок, найди на мя гонение Божие, именуемое запором, и мысли все сгустишася аки содержащееся в моих кишках, тяну их за волосы, и всё упираются. Словом, надобно бросить перо. По крайней мере, скажу тебе то, что и в запор, и в понос, и в ясный, и в пасмурный всегда одинаково, именно, что я люблю тебя всем сердцем.
   Au revoir, mon cher ami {До свидания, мой дорогой друг (франц.).}.
   

53.
И. И. Дмитриеву

10 марта 1810 г. Москва

М<илостивый> г<осударь> И <ван> И<ванович>!

   Я теперь вдвое благодарю Вас за то, что Вы поручили мне быть корректором Ваших сочинений1: эта приятная обязанность доставила мне выгоду получить от Вашего превосходительства письмо, которое было чрезвычайно для меня лестно и которое подтвердило мое уверение, что Вы расположены ко мне и в Петербурге так же благоприятно, как и прежде в Москве. Проведя целый год в важнейших государственных заботах2, Вы засыпаете каждый вечер с приятною мыслью о своем уединенном московском домике3, о своем саде, о своей люльке доброго эгоиста4, о своих московских знакомых -- это я слышал от нашего почтенного, возвратившегося из царства мертвых, историографа5. И я желал бы, чтобы эта черта была известна Вашему будущему биографу, хотя (со многими вместе) желаю, чтобы дело дошло до Вашей биографии как можно позже.
   О себе имею честь доложить Вам, что я, Ваш молодой счастливец во всех отношениях, и по сию пору еще перехожу мыслью от одного понятия о счастье к другому и не знаю еще, на котором остановиться; самыми счастливейшими минутами были для меня по сие время минуты стихотворных родов. Иногда, вообразив, что счастье в Петербурге, готов уже взять подорожную; то вздумается, что оно на каких-нибудь швейцарских горах, и я мечтаю о путешествии в Швейцарию, о двух-трех годах, проведенных у Песталоция6, для того чтобы завести что-нибудь подобное его институту в России и быть через то истинно полезным. Часто останавливаюсь мыслью в том идеальном доме, в котором живет моя жена, и в эти минуты обыкновенно досадно, что Вы не исполнили своего намерения женить меня на миловидной немке из немецкой слободы. Одним словом, дай Бог здоровья моему воображению: оно любит разгуливать по-прежнему.
   Но позвольте возвратиться к существенному. Первый том стихотворений Ваших совсем отпечатан7. Я снова взял его перечитывать и заметил уже ошибок с пять; заставляю читать и своего сожителя Соковнина8; Плат<он> Петр<ович> Бекетов9 также читает и обещал со мною снестись. Одним словом, мы ведем с большою деятельностью наступательную и оборонительную войну с наборщиками и опечатками. Желал бы я, чтобы и Дмитр<ий> Петр<ович>10 прислал мне записку о том, что он заметит. По всему этому сделаны будут поправки; для важных ошибок вставятся новые перепечатанные страницы, и менее важные внесены будут в конце в эррату11.
   В письменном оригинале (перев<од> Горац<иевой> оды к Гросфу)12 находятся следующие стихи:
   
   Мать-родину свою покинешь,
   Ничем ее не заслужишь.
   Но от себя не убежишь;
   Сердечной власти не отринешь.
   
   Заслужишь есть ошибка г-на секретаря Северина; должно, если не обманываюсь, заглушишь. Но отринуть и заглушить власть едва ли это ясно. Не рассудите ли это поправить? Я, между прочим, придумал следующее:
   
   Сердечных жалоб не отринешь,
   И укоризн не заглушишь.
   
   Или:
   
   Мать-родину свою оставишь,
   Но от себя не убежишь,
   Умолкнуть сердце не заставишь
   И мук его не утолишь (усмиришь, заглушишь).
   
   Смею надеяться, что Вы простите мне мою дерзость. И прочие части буду просматривать с возможным старанием.
   
   И<мею> ч<есть> б<ыть> с совер<шенною> пред<анностью>
   В<ашего> П<ревосходительства>,
   М<илостивого> Г<осударя>
   П<окорнейший> С<луга>

В. Жуковский

   1810.
   Марта 10. Москва
   

54.
А. И. Тургеневу

<Начало апреля 1810 г. Москва>

   Благодарю тебя за письмо твое, любезный и истинно любимый друг. Спешу исполнить твое поручение о Копецком1, которого, надобно тебе знать, совсем не знаю. Я видел его всего на всё один раз у Карамзина, и еще когда-то, за несколько веков перед сим, у Баккаревича2. Всё это еще не дает мне права рекомендовать его Дмитриеву3. Впрочем, и нельзя мне присылать никого к Дмитриеву с моими рекомендательными письмами: ты знаешь его щекотливость. Но я говорил о Копецком Карамзину, который и хочет написать об нем И<вану> И<вановичу>4. Он не берется утверждать, что К<опецк>ий человек по всем отношениям хороший, ибо он его знает еще меньше меня; но он будет просить Дмитриева, чтобы он его принял и постарался сделать ему возможное добро. Я же с моей стороны прилагаю здесь письмо к Северину5, с которым пускай пойдет сам Копецкий. Северин поможет ему дойти до Дмитриева, а тот уже верно сделает ему добро. Ты жалуешься на мое молчание, а я жалуюсь на твое -- мы квиты! Но ни я, ни ты не будем никогда, верно, жаловаться на обоюдную нашу холодность друг к другу, ибо этого с нами никогда случиться не может. Я не менее тебя, милый друг, жалею о наших потерянных Афинских вечерах6; но как быть! Подождем до будущего года -- мы будем вместе
   
   И дружбой, и любовью жить,
   Из чаши Вакховой забвенье жизни пить,
   Искать добро, как мы его искали прежде,
   И горем не скучать, бессмертия в надежде7.
   
   Прощай.

Жуковский

   Ты и забыл написать ко мне, как зовут Копецкого,-- то-то аккуратный человек. Я рад заочному знакомству с Уваровым и прошу тебя рекомендовать ему меня от моего имени. Батюшков тебе кланяется.
   

55.
К. Н. Батюшкову

<7> мая 1810 г. <Москва>

   Приезжай ко мне часу во втором, я достал пилигримов1 -- выберем, что нужно. Потом, если хочешь, поедем обедать к Карамзину, а от него вместе в собрание2. Пожалуйста, приезжай. Ж.
   
   Майя 1810
   

56.
П. А. Вяземскому

<Около 1 июля 1810 г. Москва>*

   Здравствуй, любезный друг. Спасибо за угощение. Я добрался вчера очень порядочно до Москвы. Выехал из Остафьева1 в половине девятого, а в десять был уже у Московской заставы. Но сердце ведун -- я точно угадал, что Соковнин переехал на другую квартиру2. Приезжаю к воротам прежнего дома своего --
   
   Прибиты ставни к окнам,
   На воротах запор,
   И только что на кровле
   Мяучит тощий кот3.
   
   И я принужден был отправиться в странствие, искать своей Дульцинеи.
   Нашел ее, она изволила уже почивать, в силу чего и я сам лег спать. Тем и кончилось мое пребывание в Остафьеве. И письмо это тем же надобно кончить, хотя оно и невелико и вздорное,-- но на дворе несносно жарко и здешний жар совсем не остафьевский. Мой усердный поклон Катерине Андреевне и Николаю Михайловичу -- желаю, чтобы они были здоровы и меня иногда помнили. Детям посылаю игрушек: солдат и лошадь Андрюше, мельницу Соничке, а кукушку Катеньке4. Adieu, mon cher {До свидания, мой дорогой (франц.).}, если умру, чур поскорее забыть. Если ты получишь на мое имя пакет, возврати его поскорее. Я еду в понедельник в ночь5.
   

57.
П. А. Вяземскому

3 <июля> 1810 г. <Москва>*

   Сейчас получил письмо твое и сейчас отвечаю -- какова честность? Зато и не требуй длинного письма. Я сбираюсь в дорогу. Езжу туда и сюда, как угорелый; читаю корректуру; поправляю стихи и прозу; почти не ем; укладываюсь; словом -- весь погружен в суету. Следовательно, не могу и отвечать тебе на твой душистый катрень и дистихом. Прощай. Будь здоров. Обнимаю тебя дружески, а чтобы повеселить твою душу, посылаю тебе No "Друга юношества", в котором ругают тебя нещадно и меня тут же за эпиграммы на Боброва1. Скажи мой усердный поклон твоим; желаю, чтобы они были здоровы и счастливы. Прости, любезный друг.

Твой Жуковский

   1810 г. Июня 3-е
   

58.
А. И. Тургеневу

11 июля 1810 г. Белев

Белев. 1810го июля 11

   Пишу к тебе это письмо, любезный и первый друг мой, только для того, чтобы обременить тебя некоторыми комиссиями, которых всего на всё две. Первая: прислать мне, если можно, Шлёцерова "Нестора", Гебгартово1, Машево2 и Тунмановы3 сочинения о правах древних славян (титула сих книг не знаю, но слышал об них от Карамзина, и теперь имею в них нужду). Очень много одолжишь, а возвращу эти книги тебе непременно самолично, ибо имею намерение быть в Петербурге. Но только поспеши исполнить эту комиссию поскорее, за что весьма буду тебе благодарен. Вторая комиссия состоит в том, чтобы ты попросил от себя и от меня М<ихаила> Дмитриевича Костогорова4 о докторе Мухине5, который был чем-то в Медико-хирургической академии и теперь желает после разрушения этой Академии6 получить какую-нибудь награду, а Мих<аил> Дмитриевич может попросить за него доктора В....7 у которого он служит и от которого эта награда зависит. Вот и всё. О себе скажу тебе, моему истинному другу, что я, при всём неописанном молчании моем, привязан к тебе по-прежнему всею душою, как к моему брату и верному товарищу в жизни. Надеюсь, что мы не всё будем жить в отдалении один от другого. Я привез сюда в Белев письма твои и брата Андрея8, перечитываю их иногда и, кажется, с большим чувством, нежели даже в то время, когда их получил: теперь к прежнему сладкому чувству присоединяется и горестное чувство вечной потери. Скажу, однако, что я никого никогда не любил так, как твоего, или, лучше, нашего незабвеннаго друга и брата -- ты по нем первый. Сказать ли, кого еще я полюбил гораздо живее прежнего, но полюбил, расставшись с ним?-- Твоего брата Сергея! Прекрасное сердце! Я был у твоей матушки, надеясь еще застать его (в это время я жил у Карамзина в деревне и заезжал в Москву на час), но он уже уехал9, и матушка твоя очень меня тронула, рассказывая о его с нею прощании. Вообще в последнее время были мы с ним несколько чаще. Подождем будущего! Авось... Так, авось дело прекрасное! Что же касается до настоящего, то отвечай мне скорее, скорее. Не знаешь ли чего-нибудь о Блудове?
   

59.
А. И. Тургеневу

<Август 1810 г. Белев>

   Спешу написать тебе несколько слов, любезнейший друг, чтобы успокоить тебя насчет присланных тобою мне книг. Я получил их и благодарю тебя от всей души за твое поспешное исполнение моей просьбы1. Шлёцер в прибавлении четвертой части "Нестора" говорит о своем сочинении "Geschichte der Deutschen in Siebenbürgen"2, в котором есть история печенегов. Нет ли у тебя этой книги? Весьма много одолжишь, если мне ее доставишь. Также позаботься и о тех книгах, которых я у тебя просил3. Ты сам лучше меня теперь знаешь, что мне нужно для того плана, который у меня в голове4. Я не хочу быть историком, но хочу иметь основательное понятие о древности Славянской и Русской. Не получив его, и за дело приниматься не должно. Отвечай на это и на первое мое письмо поскорее. Также дай знать и о том, как ты располагаешь с приездом в Москву? Постарайся так приехать, как я писал в прошедшем моем письме, но дай мне об этом знать заранее. Прости, любезнейший друг! Будь здоров, не забудь осведомиться и постараться о Гриневе5.

Твой Жуковский

   Напиши от меня дружеский поклон к братьям Сергею и Николаю. Нельзя ли доставить мне некоторые Николаевы письма?6 Матушка твоя сказывала, что иные из них годились бы и в "Вестник". Для чего же ты не хочешь которого-нибудь из них напечатать? Еще раз повторяю просьбу мою о доставлении мне сочинения Уварова7.
   NB. Schlözer's Nordische Geschichte8 у меня есть.
   Что, если мы сделаем будущею весною путешествие в Киев? Пришли, между прочим, и Гельмольда9 и Гебарда10. О целости книг твоих не сомневайся. Назначь, прошу тебя, мне все те русские книги, которые годились бы мне для моего плана.
   

60.
А. И. Тургеневу

12 сентября 1810 г. <Муратово>

   Благодарю тебя, любезный мой Миллер1, за длинное твое письмо и за всё то, что в нем заключается. Несмотря на твою деятельность (которой письмо твое, написанное на добрых осьми страницах, могло бы быть неоспоримым доказательством), я начинаю думать, что ты неизлечимый ленивец, и сверх того еще уверяюсь, что ты никогда не заглядываешь в моего "Вестника" -- (признаюсь сам, что он весьма худой журнал, и ты бы рассердил меня, если бы вздумал в угождение моему самолюбию и вопреки искренней дружбе его хвалить),-- но оглавление каждой книжки прочитать было бы нетрудно, а взявши этот труд на себя, ты и увидел бы, что письма Миллеровы, и именно те, которые посвящены тебе в моих мыслях, переведены мною. Чтобы избавить тебя от скучной работы перебирать все книжки "Вестника", скажу, что эти письма найдешь ты в No 16 на странице 2632. Они переведены хорошо, ибо я переводил их с истинным удовольствием; хотя ты и можешь заметить в слоге некоторые бездельные неисправности, напр<имер>, в ином месте частые повторения одних и тех же слов, но эти ошибки остались оттого, что я не перечитывал сам, по причине моего отсутствия из Москвы, корректуры: а в манускрипте никогда не заметишь тех погрешностей, которые увидеть можешь в печатном листе. Итак, первая задача решена: ты не читаешь "Вестника". Но это преступление и не важное, ибо в нем ты не найдешь и не можешь искать меня. По какой причине? Об этом говорить теперь не стану. Вторая задача: ты ленивей). Как, ленивец? Написавши восемь страниц? Первое доказательство: при этих же осьми страницах ты мог бы прислать мне Миллеровы письма; но тебе лень было их завернуть в бумагу и сказать человеку своему: отнеси эту посылку на почту, написав на ней адрес. Второе доказательство: ты думаешь о выборе мне книг из своей библиотеки, угадывая мое намерение. Через две недели по получении моего письма ты начал только думать, тогда как стоило бы только обойти кругом все свои шкапы и вынуть из них без всякого предварительного обдумывания все книги, касающиеся до Российской истории, и потом из этих же книг отложить те, которые мне нужны (и это было бы гораздо легче сделать, имея их все перед глазами, нежели просто об них думая, следовательно подвергая себя опасности иную и забыть); а, отложивши, отправить их по почте, таким же точно образом, как и Миллеровы письма. А угадать мое намерение было тебе не совсем трудно, ибо я описал его тебе весьма подробно. Что же касается до моего ппанаъ, то он только что посеян в моем воображении, а созреет тогда только, когда семена будут напитаны теми материалами, которых я от тебя теперь требую.
   Вторая задача решена: ты ленивец! Вот и некоторые дополнительные доказательства. Я просил тебя о доставлении мне Шлёцеровой книги "Die Deutschen in Siebenbürgen"4, где есть что-то о печенегах; но ты не подумал об этой комиссии, или, может быть, только думаешь.
   Но полно браниться! Какой-то тихий голос сказал мне в эту минуту на ухо твоими словами: this man is my bosom-friend! {Этот человек -- мой близкий друг (англ.).} -- и я обнимаю тебя заочно со всею искренностью верной дружбы. Еще раз благодарю, любезный друг, за "Нестора" Шлёцерова. Я прочитал с жадностью первую часть, служащую введением, и ожидаю с нетерпением октября, в котором начнется мой курс отечественной истории; прежде я не могу этого сделать, ибо я теперь не в Белеве, а в другой деревне, находящейся под Орлом5, где нет со мною ни карт, ни других книг, без которых не хочу начинать этого чтения. Читая русскую историю, буду иметь в виду не одну мою поэму, но и самую русскую историю; но в истории особенно буду следовать за образованием русского характера, буду искать в ней объяснения настоящего морального образования русских. Это мне кажется прекрасною точкою зрения, и со временем может выйти из моих замечаний что-нибудь весьма полезное (пишу это про тебя). Политические происшествия можно назвать воспитанием того отвлеченного существа, которое называют нациею. Читая историю в этом отношении, то есть наблюдая, каким образом воспитатель могущий народов (Судьба, Провидение, Творец) образовал их характер, увидишь и средства, каким образом можно исправить то, что испорчено воспитанием, дополнить недоконченное, воспользоваться выгодным, уничтожить вредное. Эта мысль (которая может служить точкою соединения всех наблюдений), признаюсь, восхищает меня. Я теперь нахожу в себе гораздо более расположения к деятельности; может быть, такая перемена произошла во мне оттого, что я деятельность писателя теперь поставляю единственным своим благом, зависящим от меня, и хочу к этому благу стремиться, отказавшись от всех других, от меня не зависящих и неверных, предоставляя себе, однако, воспользоваться ими, если они на дороге мне представятся. Но я удалился от Шлёцера.
   Этот человек имеет дар оживотворять самую сухую науку исторических древностей (а северные древности не римские и не греческие). Его можно назвать Лессингом, Лагарпом истории; он привлекательно говорит и о скучных ошибках переписчиков "Нестора". Слог его приятен не искусством писателя, но тою твердою логикою и тою экономическою краткостью, благодаря которым мысли его представляются вдруг, ярко и в связи рассудку читателя. Таких критиков весьма немного. Но он иногда бывает излишне недоверчив; особливо странно то, что он сомневается в существовании Песни Игоревым воинам6, тогда как она давно напечатана7 и имеет, кажется мне, наружность неотрицаемой истины (autenticité). Сердит меня немного и то, что он, писавши книгу свою и для русских (которых неученость ему известна), испестрил ее огромными греческими и латинскими тирадами. Немцы красно говорить не хотят или и не умеют, имея слишком дельные головы; не отнимая у них ничего из этой полезной дельности, желал бы, чтобы они заняли несколько ветреной привлекательности у французов (англичане, кажется мне, занимают истинную средину между ними и французами). Я желал бы иметь все или по крайней мере избраннейшие сочинения Шлёцера; например, я с большим удовольствием прочел бы его "Selbstbiographie"8. Есть ли у тебя его "Probe Russischer Annalen"?9 Он часто ссылается на эту книгу в своем "Несторе". Но для избежания многословия прошу тебя исполнить следующее, без всякого предварительного обдумывания (à l'allemande {На немецкий манер (франц.).}): 1е -- пришли мне Миллера (я буду переводить из него отрывки, а со временем, может быть (разумеется, исподволь), переведу и все письма; они будут точно посвящены тебе, хотя бы я выдавал их и на 60 году жизни). 2е -- напиши (NB: без обдумывания) полную роспись всех книг русских, немецких, latinskych и других, принадлежащих к русской и славянской истории, латинские титулы прилагай в оригинале и переводе. 3е -- доставь мне те книги, которые мне теперь могут быть нужны, руководствуясь в этом первым моим письмом. 4е -- дай мне каталог Шлёцеровых сочинений. Из русских старинных летописей имею: "Нестора" по Радзивиловскому списку (это, думаю, тот, которого бранит Шлёцер); Никонову летопись; Софийский список Нестора; величественный Синопсис, старый и новый; есть у меня и "Русская Правда", и Духовная Владимира Мономаха, и Болтин, и Щербатов, и Хилков, и Штриттер, и песнь Игорю10. Но более всего радуюсь твоим Шлёцером. Теперь смотрю на него с таким же удовольствием, с каким во время оно смотрел на него с отвращением, и это не в отношении к одному "Владимиру", а точно из некоторой особенной привязанности к тому занятию, которое представляет мне история. Герберштейн есть и на немецком!11 Нельзя ли им меня снабдить? Но в нем теперь нет крайней нужды (боюсь тебя ограбить; но ведь ты и не будешь лишать себя нужного; этого ни по чему ты не должен делать). NB. Разговоры о Новогороде12 у меня есть. Нет ли чего-нибудь подобного о Киеве, и где я о нем найду какие-нибудь подробности?
   На твое мнение предпочесть Владимиру Святослава13 теперь не отвечаю ничего, ибо мой план, как я уже сказал выше, есть только одно семя; но Владимир есть наш Карл Великий, а богатыри его -- те рыцари, которые были при дворе Карла; сказки и предания приучили нас окружать Владимира каким-то баснословным блеском, который, может быть, заменит самое историческое вероятие; читатель легче верит вымыслам о Владимире, нежели вымыслам о Святославе, хотя последний по героическому характеру своему и более принадлежит поэзии, нежели первый. Благодаря древним романам14 ни Ариосту15, ни Виланду16 никто не поставил в вину, что они окружили Карла Великого рыцарями, хотя в его время рыцарства еще не существовало. Что же касаетя до святости Владимира, то можно говорить об нем и заставить его действовать приличным образом его историческому характеру; к тому же главным действующим лицом будет не он, а я его сделаю точкою соединения всех посторонних действий, для сохранения единства. Поэма же будет не героическая, а то, что называют немцы romantisches Heldengedicht {Романтическая героическая поэма (нем.).}; следовательно, я позволю себе смесь всякого рода вымыслов, но наряду с баснею постараюсь ввести истину историческую, а с вымыслами постараюсь соединить и верное изображение нравов, характера времени, мнений, позволяя, однако, себе нравы и мнения времен до Владимира перенести в его время, ибо это принадлежит к вольности стихотворного дворянства, данного нашей братье императором Фебом. Вот! не хотел ничего говорить о Святославе и Владимире, а наговорил с три кузова! О, перо неугомонное и непостижимое! Или оно ленится, или пишет без памяти.
   Стихи мои переписываются для тебя; но ты получишь их не так-то скоро, ибо я не имею здесь переписчика; зато переписывает их прелестнейшая рука, рука милой Грации, в самом деле Грации17. Но ты станешь смеяться моим планам и скажешь мне: собирай лучше материалы для "Владимира".
   Итак, возвращаюсь к своим сочинениям. На твое намерение печатать их, чтобы дополнить мое издание Русских стихотворцев18, никак не соглашаюсь; береги их про себя; но выдам их я сам, когда их наберется поболее. На что отнимать у них цену новости? Прошу также никому (разумеется, кроме Блудова, которого суд, и критика, и одобрение весьма для меня важны) не давать копий.
   Что же принадлежит до моего издания стихотворцев русских, то оно уже в действии: первый том отпечатан, а выдан будет с вторым19. Всех томов будет числом пять. Я старался собрать всё то, что можно читать с удовольствием; следовательно не ограничивал себя одним совершенным. Благодарю за доставление стихов Уварова20. Со мнением твоем о его таланте совершенно согласен, также и с тем, что Василий Львович21 не имеет души, при всей опрятности слога своего. Слог его можно сравнить с прекрасною восковою куклою, в которой находим мы всё, составляющее человека, кроме самого человека. А стихов его22 я не поместил для того, что они слабы, заключают в себе одну только брань, которая есть бесполезная вещь в литературе; впрочем, поместить их более не хотел Каченовский, не желая заводить ссоры, с чем и я согласен. Шишкова почитаю суеверным, но умным раскольником23 в литературе; мнения его о языке то же, что религия раскольников, которые почитают священные книги более за то, что они старые, а старые ошибки предпочитают новым истинам, и тех, которые молятся не по старым книгам, называют богоотступниками. Таких раскольников надобно побеждать не оружием В<асилия> Львовича, слишком слабым и нечувствительным.
   Гомера читаю на английском, имея перед собою и Фоссов перевод24. Не соглашаюсь, однако, чтобы Фоссов перевод был лучше Попова25; может быть, в первом найдешь более истинного гомерова духу и греческой простоты, но он сух, и чувствительно, что немец Фосс из всей силы хотел быть греком. Поп растянут и иногда очень удаляется от гомерова духа, особливо когда дело дойдет до богов, говоря о которых он вмешивает такие выражения, которые более приличны новейшим метафизикам; зато язык его стихотворнее. Эти два перевода по-настоящему надобно читать вместе: один увеличит цену другого; Попова щеголеватость сделает приятнее Фоссову простоту, а Фоссова сухость сделает еще приятнее Попову блистательную поэзию. Чуть ли и я со временем не примусь за греческую грамматику, а латинская уже и очень вертится в голове моей. В Белеве есть один латинус, которого я хочу прибрать в руки; тогда берегись Гельмольд26, а особенно Виргилий и Гораций; доведи, Господи, и до Тацита! Доставь мне пиесу Уварова "Sur l'avantage de mourir "27; я очень любопытен читать ее, особенно по тому, что ты об ней пишешь. NB. Первая присланная тобою пиеса его нравится мне более, нежели последняя. В ней, кажется, язык и правильнее, и стихотворнее.
   Напрасно бранишь ты послание Воейкова к Мерзлякову28; в нем много хорошего; и ход мыслей, и слог вообще хороши.
   
   Их корни внутри земли,
   Вершины за облаком;
   Их свойство -- величие
   Удел -- независимость!
   . . . . . . . . . . . .
   О, верь мне, что в городе
   И слава вседневная
   Есть гроб славы истинной.
   Писатель, желая льстить
   И нравиться публике,
   Блистая мгновение,
   Теряет бессмертие.
   
   Всё это хорошо, а окончание прекрасное29. И вообще в этой пиесе много легкости; можно бы было кое-что и поправить (что сущая безделица в стихах без рифм), но всё это послание остается очень приятным.
   Каким образом Блудов в Петербурге, а не в Молдавии?30 Вот новое дополнение к доказательствам о твоей лени! Как не сказать об нем ни слова? Уверь его, если можно, что ему надобно бы было ко мне написать. Как же он обленился между мусульманами! Au moins a-t-il conservé son prépuce? {Как бы то ни было, сохранил ли он свою крайнюю плоть? (франц.).}
   На забудь о Гриневе31. Кланяйся братьям, когда к ним писать будешь, и перестань думать о исполнении просьбы моей, а просто исполни ее. Прости, любезный Миллер.

Твой Бонстеттен32.

   1810го, сентября 12
   
   NB. Замаранные мною строки33 написаны были перед обедом; после обеда, во время варения желудка, догадался я, что их непременно надобно вымарать -- и вымарал, и это сделано по той же причине, по которой ты не хотел поставить всего имени одного человека в своем письме и отложил говорить об нем до личного свидания нашего, а только не потому, чтобы я хотел от тебя скрываться. Итак, vale! {Прощай! (лат.).}
   

61.
А. И. Тургеневу

19 сентября <1810 г. Муратово>

19 сентября

   Constantiam et gravitatem werden Sie nicht eher erlangen, bis alle Ihre Stunden wie im Kloster regelmäßig ausgetheilt sind {Постоянство и твердость могут быть вами достигнуты лишь тогда, когда всё ваше время будет распределено столь же регулярно, как в монастыре (лат. и нем.).}1. Вот золотое правило, которого держаться надлежит непременно, чтобы достигнуть до чего-нибудь прямо высокого. А Миллеровы письма должны быть катехизисом того человека, который хочет посвятить себя наукам. Я почти дочитал их, но уверен, что буду еще перечитывать и что никогда перечитывать не устану. По этому началу, мой любезный друг, ты, может быть, вообразишь, что я в своем письме буду рассуждать с тобою о Миллере, о деятельности ученого человека, о нашей дружбе,-- я не имею времени этим теперь насладиться. Мое письмо содержит в себе комиссию, которую исполнить в скорости и с величайшею точностью прошу тебя именем Миллера, Бонстеттена и им подобных. Вот записка о деле, о котором ты должен начать хлопотать тотчас по получении моего письма, ибо здесь всего нужнее поспешность, и твое старание будет истинным доказательством твоей ко мне дружбы. Екатерина Афанасьевна Протасова имеет в 25-летней Экспедиции2 свидетельство на 231 душу; но из этих 231 души заложено только 37 душ; остальные свободны. 25-летняя Экспедиция не дает более денег; Ек<атерина> Аф<анасьевна> хочет занять деньги в Опекунском Совете; но двух свидетельств на одно и то же имение получить невозможно, и она просит, вследствие этой невозможности, чтобы 25-л<етняя> Экспедиция передала свое свидетельство Опекунскому Совету или снеслась бы с ним о том, что Ек<атерину> Аф<анасьевну> можно удовлетворить деньгами на залог остальных от 231 души крестьян свободных, чему доказательством служит самое свидетельство. И просьба моя к тебе состоит в том, чтобы без всякого замедления выхлопотал (или сам, или через знакомых) это отношение от 25-летней Экспедиции в Опекунский Совет, и как скоро оно будет послано, уведомил бы меня через почту. Надеюсь, любезный друг, что, доставляя тебе случай оказать мне истинное одолжение, я делаю тебе удовольствие; уверен, что ты возьмешься за это дело со всевозможною ревностью, и обнимаю тебя со всею искренностью дружбы. Отвечай на это письмо поскорее; дело, право, весьма для меня важное. Между тем скажу тебе, в заключение моего письма, что я учу латинские вокабулы, читаю латинскую грамматику и думаю с восхищением о греческом языке, который NB почитаю необходимым для усовершенствования русского, ибо наш русский язык воспитан греческим, с которого переведены первые наши книги. Но об этом после. Я начинаю предвидеть, что моя лень скоро исчезнет и что мы будем переписываться с тобою весьма порядочно, следовательно будет время еще поговорить и о Миллере, о языке латинском, о "Несторе", о русской истории. Но я советую тебе, любезный мой Миллер, позаботиться о доставлении мне хорошей латинской грамматики. Не худо было бы, если бы ты заранее запас меня и греческою, также хорошею; хотя о греческом языке теперь еще и слуху нет, но я бы изредка заглядывал в грамматику, приучал бы глаза свои к каракулькам греческим; это питало бы мою жадность -- аппетит голодного увеличивается, когда он смотрит на пищу, в ожидании того часа, как скажут ему: Пиль! {Междометие (от франц. piler в повелительном наклонении со значением "вперед", "взять"): команда охотничьей собаке броситься на дичь.} Прости.

Твой Ж.

   

62.
M. T. Каченовскому

27 сентября <1810 г. Муратово>

   Поздравляю Вас с именем издателя "Вестника Европы", с благополучным избавлением от тяжкой всемирной трубы1, которою Вы хотели было против меня вооружиться. "Вестник", доведенный Вами до цветущего положения, не поблекший и при мне, сохранивший древнее великолепие свое и при нас, принадлежит Вам теперь безраздельно. В добрый час! Желаю Вам всевозможного успеха. Мне между тем позвольте сказать несколько слов в ответ на Ваше дружеское письмецо.
   Вначале объявляю Вам, что я согласен с большим удовольствием быть только посторонним сотрудником в издании Вашего журнала, не заботясь о его распоряжении, которое теперь единственно зависит от Вас. Но дело пока не о том. Хочу сделать небольшое замечание на две или три строки Вашего письма, которые для меня по всему неожиданная резкость. Вы пишете: позвольте сказать, что Вы несколько хитры; но Бог с Вами, любезный кум. Я всё-таки желаю Вам добра и никак не хочу потерять Вашу дружбу, хоть мне и кажется, будто бы Вы хотели оттереть меня2. Другими словами: любезный кум, Вы вздумали хитрить, ибо нельзя не хитрить, когда идет дело об деньгах. Вы хотели меня оттереть, то есть обмануть, следовательно Вы плут; я прощаю Вас и всё еще Вам желаю добра, хотя, между нами сказать, Вы этого и не стоите. Но я это делаю из милости. Таков и смысл, и тон Вашего письма.
   Позвольте ж спросить, Михайло Трофимович, у кого заимствовали Вы такой язык и по какому праву говорите им со мною? Если Вы не шутите (впрочем, и шутить таким образом, кажется, никогда не прилично), то уверяю Вас, что такой образ мыслей насчет людей, которых Вы ни по чему не можете оскорблять подозрением низким, унизителен только для Вас самих. Так говорить со мною могли бы Вы только тогда, когда бы имели в руках доказательства ясные, но по одним подозрениям неосновательным, без всякой причины делать оскорбление человеку, которого честность и совершенное бескорыстие на опыте Вам известны, стыдно и неблагородно. И почему ж Вы не в состоянии предполагать в самых приятелях Ваших прямодушия; разве деньги кажутся Вам столь всемогущими, что все люди без исключения должны жертвовать им своею совестью. Напрасно приводите Вы в пример самого себя. "Вестник", доведенный Вами до цветущего состояния, был оставлен в исходе 1807 года3, и я, вступив в издание, не имел нужды делать с Вами условие; теперь напротив, отказываясь от имени издателя, я желал и сам иметь некоторое участие в издании, о чем предварительно и было говорено между Вами и мною. Большая разница! Вспомните и то, что при заключении в 1809 году контракта с типографиею я во всём вверился Вам, не опасаясь, чтобы Вы вздумали оттереть меня.
   Находясь в деревне4, я никаких не имею способов, если бы и хотел, оттереть Вас от издания. Впрочем, этого и хотеть мне невозможно, ибо я располагаюсь большую часть года жить в деревне, как же бы мне издавать одному.
   Конечно, для этого благородного подвига я мог бы сделать наступательный и оборонительный союз с Сущёвым5, если бы только он на это согласился6. Но и этот союз был бы весьма безуспешен. Я живу в деревне, а Вы -- профессор университета, могущий иметь влияние на дела его, состоите налицо, и типография от Вас в двух шагах; я был бы сумасшедший, когда бы вздумал приняться за обман, не предвидя от того никакой себе выгоды и единственно для одного бесславия -- не говоря уже о собственном к самому себе уважении, это мое дело... но виноват; между нами идет дело не о честности, не о доверенности взаимной, не о дружбе и благородстве, а просто о деньгах, и я, оставляя Вам думать обо мне что хотите и как хотите, повторяю, что я совершенно согласен на Ваше условие, Вы будете от меня получать аккуратно для каждого No два листа оригиналу, а я буду от Вас получать деньги; в год доставляя Вам не менее и не более 48 листов7. Хотя по словесному предварительному уговору и было назначено между нами, чтобы Вам платить мне свою цену; но я соглашаюсь получить пятью рублями менее того, что Вы получать будете по Вашему условию с типографиею: это составит Вам выигрыша на 240 рублей -- впрочем, здесь расположение зависит единственно от Вас, ибо контракт уже сделан. Обязуюсь клятвенно доставлять Вам не более двух листов для каждого No.
   Прошу Вас: 1-е -- помещать каждую мою пиесу без отговорки (об этом также было говорено между нами), ибо я, живучи своими трудами, не могу терять их понапрасну, и 2-е -- позволить мне присылать их по-прежнему непере-писанными, а я обязываюсь писать разборчивее. Прошу Вас не замедлить на сии последние пункты ответом. Верьте, Михаила Трофимович, что я из усердия к Вам и совсем бы желал отказаться от всякого участия в "Вестнике", но теперь по моим обстоятельствам этого мне сделать невозможно, и это для меня огорчительно.
   Ваш
   покорный слуга

В. Жуковский

   Сентября 27
   

63.
M. T. Каченовскому

ранее 30 сентября и не позднее 3 октября 1810 г. Муратово>

Милостивый государь мой Михаил Трофимович!

   Еще одно письмо, с которым позволю себе войти в некоторые объяснения,-- и потом всему конец. Итак, Вы шутили, сказав приятелю своему, который искренно дорожил Вашею дружбою, который от всего сердца вверил Вам всё свое имение (ибо он имел полную ко всему доверен<ность>), что он: хотел оттереть Вас от издания "Вестника". Я написал целое письмо, наполненное грубыми укоризнами, это правда, а Вы поместили в Вашем одно только грубое слово -- совсем не грубое, и то одно, но Ваше одно слово обиднее всех моих укоризн, ибо оно заключает в себе Ваше дурное мнение насчет человека, который старался всегда быть Вашим приятелем; а все мои укоризны, напротив, означают только то, что мне было чрезвычайно больно найти Вас на счет мой так жестоко несправедливым. Вы виноваты передо мною делом, а я виноват перед Вами словами. Но после нескольких лет короткого дружеского знакомства мог ли вообразить, чтобы Вы когда-нибудь сказали мне: Ты хотел оттереть меня от издания "Вестника", давши слово уступить его мне добровольно.
   Право, я всегда старался быть добрым Вам товарищем, и Ваше выражение не могло не быть для меня чрезвычайно чувствительным именно потому, что я уверен был, что Вы меня знаете более многих и более многих характер мой ценить можете. Не зная, что бы Вы отвечали мне, если бы в моем письме к Вам не написано было: Вы хитры, Вы хотели меня оттереть, и сочли бы Вы такое выражение шуточным (впрочем, и шутка обнаруживает мнение -- а в Вашей шутке какое же обнаруживаете Вы насчет приятеля своего мнение?)
   Написанное в письме моем, в чем искренно каюсь, признаю очень резким, но говорю и теперь, что Вы виноваты передо мною гораздо более, нежели я перед Вами, ибо Вы точно показали на счет мой подозрительность, которой я никак от Вас не заслуживал и не ожидал. Пускай Ваше выражение шуточное -- но что же значит Ваша шутка? Неужели в ней нет никакого смысла? а если есть он -- то какой же? И скажите, ради Бога, не виноватее ли тот человек, который с холодным духом шутя и в выражениях не грубых говорит своему приятелю: я сомневаюсь в твоей честности,-- нежели тот, который, получив от своего приятеля такой неожиданный комплимент, отвечает ему в первую минуту колкостями и с досадою. Признаюсь, если бы я имел несчастье оскорбить приятеля обидным на счет его подозрением, то для меня такая бы ошибка была бы больнее всех его грубостей, она лежала бы у меня на душе, и я, сказавши ему: твои выражения не годятся никуда, поспешил бы, однако, сложить с своей совести преступление против дружбы, то есть или бы с ним объяснился, или сказал бы ему: виноват, подозрение мое было неосновательно, но мы поквитались, ибо за мою ошибку в логике заплатил мне порядочною ошибкою против учтивости.
   Искренно буду сожалеть, если наше знакомство таким образом прекратится, по крайней мере я не очернил себя перед Вами никаким противным короткому знакомству поступком. Я только написал к Вам грубое письмо. Это преступление против учтивости, благопристойности и тому подобного; а Вы, Вы думали о приятеле своем дурно тогда, когда обязаны были уважать его -- истинное преступление против совести, и я не знаю, простит ли она его Вам.
   Теперь слово <2 нрзб.> с Вами о журнале.
   Прошу Вас покорно, дабы прекратить всякий излишний разговор, всё расположить, как будет Вам выгодно. Платить мне можете Вы то, что Вам покажется должным, я соглашаюсь на всё без всякого затруднения. Прошу Вас только назначить цену -- отказаться мне от этого участия, право, невозможно; но я надеюсь, что пиесы мои не будут портить вашего "Вестника".
   По большей части буду переводить для статьи "Науки и искусства", для которой имею хороший запас материалов1. Прошу Вас отвечать мне без замедления и в ответе своем определить цену. На принятие цены вперед соглашаюсь.
   Статья для критики будет приготовлена, если не к XXI, то к XXII книжке2.
   Будучи уверен, что Вы в этом случае поступите как <...>3.
   

64.
И. И. Дмитриеву

<Между 30 сентября и 3 октября 1810 г. Муратово>

Милостивый государь Иван Иванович!

   Приношу Вашему превосходительству чувствительную благодарность за драгоценный подарок, мною от Вас полученный1. Читая и перечитывая Ваши сочинения, буду питать, усовершенствовать и оживлять в себе чувство всего прекрасного, а вообразив, что автор их расположен ко мне дружески, буду и в самых печальных обстоятельствах жизни почитать себя счастливым! Уверяю Ваше превосходительство в неизменнейшем почтении и преданности.
   Вашего превосходительства <покорнейший слуга

В. Жуковский>2

   

65.
А. И. Тургеневу

<Конец сентября -- начало октября 1810 г. Муратово>

   Книги твои получил, любезнейшый друг, и дочитываю Миллера1. Прекрасная, единственная в своем роде книга! Но теперь об ней ни слова; голова болит, дождик хочет идти, холод несносный -- всё это препятствует мне писать; даже и думать не хочется. Я взял перо для того, чтобы пожаловаться тебе на Каменского Латинскую грамматику2, которая несносно сбивчива и беспорядочна, особливо для того, кто хочет один учиться по латыни (или с малым весьма пособием). Половина писана по-латыни без перевода, другая с переводом; порядку нет никакого. Меня снабдил ею Каченовский. Нет ли у тебя своей хорошей? А если нет, то поищи в книжных лавках; только в этом случае прошу тебя быть аккуратнее и поспешнее, то есть купить не первую попавшуюся в руки грамматику, а с рассмотрением; очень одолжишь, если не замедлишь доставить мне эту книгу. Нет ли у тебя Винкельмана на немецком?3 Миллер вселил в меня нетерпение прочитать его. Сколько издано в свете "Истории" Миллера?4 У меня только четыре части. Какую книгу написал Бонстеттен и что он писал?5 Уведомь. Любезный друг, еще раз повторяю тебе, снабжай меня только теми книгами, которые можешь присылать без пожертвования. Где Олеарий?6 У тебя? Или у Сергея в Москве?7 Я желал бы иметь его. Я его читал, но хочу несколько раз почитать то, что он пишет об русских. Хотя, признаться, он и не очень приветлив, но я не думаю, чтобы он выдумывал, и, вопреки Глинке8, начинаю быть уверенным, что нынешнее время лучше старины, даже и со стороны нравственности. Грубость не есть чистота нравов, а что сказать о грубости, соединенной с развратом? Но я совсем не расположен писать; следовательно прости, любезный друг. В первом моем письме буду говорить с тобою о Миллере.

Твой Жуковский

   NB. Я читал уже Гереново сочинение о Миллере9; меня ссужал этою книжкою твой брат Сергей. Но после писем еще раз ее перечитаю. Просто, но дельно пишет. Прошу тебя не замедлить присылкою грамматики. Время летит, и я еще ни слова не знаю по-латински. Молись Богу, чтобы даровал мне прилежание.
   

66.
А. И. Тургеневу

11 октября <1810 г. Белев>

11 октября

   Любезнейший друг, благодаря тебя усердно за присылку росписи1, спешу тебя попросить сделать мне еще одно крайнее одолжение: именно прислать как можно поскорее Геренову "Handbuch der neuesten Geschichte"(#)2; для чего она мне так нужна, об этом напишу в следующем моем письме, в котором буду писать о весьма многом. Теперь очень мало времени осталось до почты, а я желал бы поговорить с тобою о некоторых важных для меня вещах, следовательно без всякого спеха, не торопясь. Герена, ради Бога, Герена! Очень он мне надобен. Книжку его о Миллере3 возвращаю. Прекрасно. Прочти 45 страницу. Ты увидишь, что я и без сердечной необходимости имею важную причину писать к тебе много и часто; но к этой важной причине присоединяется еще и то, что мне час от часу становится необходимее быть вместе с тобою, если не в самом деле, то по крайней мере мысленно. Но об этом после; скоро получишь от меня длинное письмо. Отныне переписка наша должна быть для нас важным и необходимым занятием. Итак, прости, любезный друг, до первого моего разговора с тобою. Теперь прошу только прислать мне скорее Герена. И брат твой Сергей обещал мне его дать прочитать, но он уехал, не исполнив этого обещания; сними же вину с его совести. Прошу тебя не забыть о моей другой просьбе, то есть похлопотать в Банке. Обнимаю тебя.

Жуковский

   (#) Я ошибся; у тебя в письме стоит "Geschichte der Europäischen Staatensystem" (sic!). Шлёцеровых сочинений роспись возвращаю; я заметил в них всё то, что тебе надобно будет мне прислать. Милый друг, я надеюсь, что ты позволишь мне располагать твоею библиотекою, как собственною моею4. Ни одна книга твоя не пропадает: в этом ты можешь быть твердо уверен; могут они сгореть вместе со мною, но тогда будешь ты обо мне сожалеть более, нежели об своих книгах. Ты очень, очень бы одолжил меня, когда бы назначенные мною Шлёцеровы сочинения прислал вместе с Гереном, и на следующей же почте. Что же грамматика латинская и греческая? Ленивец!
   
   P. S. Не откладывай, прошу тебя, присылки книг. Время летит, и я всё еще грубая невежда во всем. Нет ли у тебя хороших книг, трактуюущих о вспомогательных науках истории: о госуд<арственном> хозяйстве, о правилах политики, статистики и пр. (ты должен это знать лучше меня)? Снабди меня всем этим; живучи в деревне, ни от кого, кроме тебя, не могу иметь пособия. Но главное и важнейшее условие: не медлить! Сделай всё, что можешь сделать и тотчас.
   Give me all thou canst and let me dream the rest! {Дай мне всё, что можешь, и позволь мечтать об остальном! (англ.).}5 Я теперь сделался очень прилежен. Всякая минута у меня занята. Но когда подумаю, сколько погибло драгоценного времени по пустякам, сердце обливается кровью. Брат, надобно возвратить сколько-нибудь потерянное. Но как-то тяжело время деятельности употреблять на одно приготовление! Прости; об этом в другой раз буду писать и много. Теперь совершенно некогда.
   

67.
А. И. Тургеневу

18 октября <1810 г. Белев>

Октября 18

   Друг сердечный, милый Миллер,-- два слова! Благодарю тебя за хлопоты о деле Екатерины Афанасьевны1. Не поленись, похлопочи об нем еще раз. Из записки Хитрова2, тобою мне доставленной, вижу, что Е<катерине> Аф<анасьевне> надобно послать в Опек<унский> Совет просьбу, и что по этой просьбе Совет сделает сношение с Экспедициею, и что Экспедиция тогда уже разрешит его на выдачу денег. Почему же Экспедиция не может прямо по просьбе Ек<атерины> Аф<анасьевны> послать этого разрешения в Опек<унский> Совет? И когда уже эта просьба подана, то для чего по ней не исполнить и, оставляя прямую дорогу, переходить на кривую, более продолжительную? Нельзя ли поторопиться, чтобы Экспедиция, не дожидаясь от Оп<екунского> Сов<ета> отношения, тотчас дала ему знать о том, что души, предл<агаемые> в залог, точно свободны. Право, я думаю, что это без всякого затруднения сделать можно, и ты искренно одолжишь меня, если опять несколько потормошишь Хитрова и убедишь его не губить понапрасну драгоценного для просительницы времени.
   А грамматики латинской всё еще нет! Брат, и ты пожалей моего времени и не откладывай. Также прошу тебя и о скорейшем доставлении тех книг, которые назначил я в последнем письме моем. О плане своего чтения истории буду говорить с тобою в будущем моем письме. Пишу к тебе мало не от лени, а точно от невозможности. Право, я совсем почти перестал лениться, и только тогда бываю не очень деятелен, когда у меня на жопе геморроидальная шишка3, а в голове тяжесть. Это отчасти есть и теперь. Письмо пишется худо, потому что мысли связаны; а выдумывать, чем бы наполнить к тебе письмо, совсем не моя метода. Прости, мой милый Миллер.

Твой Бонстеттен

   Вот тебе на этот раз несколько золотых строк из нашего Миллера: Das höchste Glück ist die Unabhängigkeit: und die besteht nicht in dem, dass jemand aus seinen Renten lebt, sondern in dem, dass jeder von den Irrthümern der Menschen unabhängig sei und auch sich, wenn es nöthig ist, besiegen könne {Высшее счастье есть независимость, и она состоит не в том, чтобы жить своими доходами, но в том, чтобы быть вполне независимым от людских заблуждений, а также, в случае надобности, побеждать самого себя (нем.).}4.
   

68.
П. А. Вяземскому

4 ноября <1810 г. Белев>*

4 ноября

   Не сердись на меня, милый мой друг, за то, что я ни одного письма не написал к тебе в четыре месяца,-- я не забыл тебя, и это пусть будет моим извинением. Ты беспрестанно бранишься на меня в своих письмах1; а я отмалчиваюсь; но не писать тебе ко мне за то, что я молчу, и грешно, и стыдно; ты знаешь, что я не люблю писать и что ты, напротив, очень любишь -- следовательно пиши, и пиши больше, а мне дай полную свободу молчать и любить тебя в молчании. Ты называешь меня ленивцем -- а я скажу, что я никогда не бывал так деятелен, как теперь, и что у меня нет ни одной праздной минуты. Не пишу, то есть не сочиняю ничего единственно оттого, что намерен или писать хорошо, или ничего не писать. Но писать так, как пишу теперь, почти всё то же, что не писать ничего; а чтоб писать хорошо, надобно поболее скопить основательных сведений, и в этом-то скоплении состоит теперешняя моя деятельность -- верь или не верь, воля твоя, ибо слово деятельность дико для ушей твоих -- но я на первый случай скажу, что учусь по-латыни и что скоро примусь за греческий язык. Терпения и трудолюбия достанет, в этом я уверен. Что выйдет из этого скопа матерьялов, не знаю, по крайней мере, тогда уже будет не моя вина. Единственная моя теперешняя мечта состоит в том, чтоб быть хорошим писателем, следовательно, не воображая, что я уже писатель, образовать себя сколько возможно, и сколько возможно заменить прилежанием невозвратную потерю драгоценного времени3. Я не выхожу из своей комнаты; часы мои все заняты; и я счастлив занятием -- (выключая одни те часы, в которые надобно переводить для "Вестника", ибо эта работа нужна для кармана4),-- но меня оживляет будущее; прошу только от того Бога, к которому ты так немилостиво расположен, здоровья -- всё остальное надеюсь (по крайней мере, сколько возможно буду стараться) доставить себе сам. И всё это должно уверить тебя, что я еще не скоро явлюсь в Москву или что я приеду в нее только на самое короткое время: рассеяние меня ужасает.
   Критику твою я получил, но она пожаловала ко мне уже поздно, ибо я сам уже написал на тот же несчастный перевод "Зенобии" критику и отправил ее к Каченовскому4; выгода от этого та, что ты хотя один номер "Вестника" просмотришь с большим против обыкновенного вниманием и между тем будешь иметь удовольствие, comme de raison {Как и следует ожидать (франц.).}, найти, что твоя критика лучше моей. На твое прекрасное рассуждение о любви к России5 не скажу ни слова, эта любовь у тебя на одном счету с любовью к Богу, которому очень от тебя достается, как скоро пойдет дождь и некоторой Елене не позволит прийти к некоторому Парису; но замечу, что мне весьма бы невесело было мечтать о славе, когда бы эта слава состояла в том, чтобы стоять наряду с Глинкою и Шихматовым6,-- к счастью, письмо твое не есть еще скрижаль бессмертия (говоря языком Шихма-това), почему я и не отчаиваюсь. Впрочем, я и не забочусь о том, чтобы ты меня хвалил. Помни меня, люби меня, пиши ко мне, верь моей дружбе -- и позволь мне писать к тебе письма тогда, когда вздумается, не считая моего молчания недостатком дружбы,-- этого довольно. Прости. Это письмо покажи Батюшкову7 и скажи ему, что я никак не могу забыть, что он поэт с истинным дарованием и что по тех пор буду любить его, пока он не перестанет быть поэтом -- следовательно всегда. И это всегда очень может быть согласно с ленью. Поклонись Блудову, если он еще в Москве8.
   Пиши же ко мне, любезнейший друг.
   NB. Ты очень одолжишь меня, если доставишь мне книгу, которая у тебя, кажется, есть: "Cours de Latinité" par Lunau de Boisermain9.
   Получил ли Николай Михайлович чин? Тургенев писал ко мне, что он пожалован коллежским советником10.
   Хочешь ли меня очень много одолжить? Выпроси у Николая Михайловича табаку и пришли мне его по первой почте. Здесь совсем негде взять этой драгоценности, а для меня она необходима. Выпроси поболее, только прошу тебя, не поленись послать и сам не выкури.
   Скажи от меня усердный поклон Катерине Андреевне и Николаю Михайловичу.
   

69.
А. И. Тургеневу

4 ноября <1810 г. Белев>

4 ноября

   Скажи мне, любезный друг, поступал ли Миллер с своим Бонстеттеном так безбожно, как ты со мною поступаешь? В письме твоем от 4го октября сказано1, что Шлёцеровы книги "Die Deutschen in Siebenbürgen", "Probe russischer Annalen" и "Selbstbiographie"2 отложены и готовы к отсылке ко мне. Ты должен давно уже получить и мое письмо, в котором я со всею убедительностью крайней нужды прошу тебя о других Шлёцеровых книгах и о Гереновой новой истории. Грамматика латинская должна уже или по крайней мере уже могла быть давно отыскана -- и вот 4 ноября, а я еще ни одной из этих книг не имею! Признаюсь, такая неаккуратность меня сердит. Неужели твои важные дела не дают тебе ни одной свободной минуты, чтобы сделать прямую (хотя для тебя и самую легкую) услугу твоему другу? И скажи мне, не крайне ли неприятно думать каждый раз, когда тебя просишь о чем-нибудь: он этого не исполнит до тех пор, пока не надоешь ему частым напоминанием. Не забудь, что я в деревне, что письма в Петербург ходят отсюда ровно десять дней и что с оборотом должно это составить двадцать дней.
   За что же терять мне по целому месяцу от того только, что тебе лень о просьбе моей подумать? Еще раз прошу тебя: перечитай все мои письма и исполни по ним всё без всякого отлагательства. По крайней мере то исполни, что можешь, а в остальном не мешкай. Единственное одолжение, какое в твоей возможности теперь мне оказать, состоит в доставлении мне тех книг, которые имеешь ты в своей библиотеке и которые сохранятся у меня во всей неприкосновенности, и чистоте, и целости, и прочее и прочее. Возвращу их тебе, когда потребуешь. Сделай же милость, будь несколько снисходительнее к моим просьбам и не серди меня досадным твоим пренебрежением.
   Я кое-как перебиваюсь теперь с латинскою грамматикою Лебедева3; но желал бы иметь такую, в которой правила были бы истолкованы пояснее. Также я просил тебя и о хорошей немецкой грамматике. Любезный друг, пожалей о моем времени; боюсь, что я за ним не поспею, что оно улетит и что мне не удастся быть тем, чем бы хотелось.
   Теперь мои занятия идут порядочно. Вдали передо мною "Владимир". Поближе "Владимира" русская история. Но передо мною латинский и греческий язык и история всеобщая. Прежде, нежели примусь за русскую, хочу составить себе хорошее понятие об истории всеобщей, и для того-то имею крайнюю нужду и в Шлёцере, и в Герене. Теперь читаю Гаттерера4; в нем удивительно хорошо предложена вся система всеобщей истории, но он дошел только до открытия Америки; Герен изобразил времена новейшие. Промежуток между Гаттерером и Гереном займет Ремер5 ("Handbuch der neueren Geschichte"), которого выписываю из Москвы. Составив себе это общее понятие об истории, буду иметь уже в голове нить происшествий, с которою невредимо пройду через лабиринт историй частных, и тогда уже наряду с русскою историею, которою буду заниматься, входя во все подробности, начну читать и классиков. Не подумай, чтобы эта метода была противна методе Миллера, который от частного возвысился до всеобщего. Для меня всеобщее будет одним планом здания, следовательно не самим зданием; темная идея о всеобщем объяснится частным и сделает идею ясною.
   Но мне надобно будет отказаться от всех идей, и ясных, и темных, если ты не рассудишь отказаться от своей немилосердой лени и беспечности, которые делают тебя совершенно невнимательным к моим просьбам. Оканчиваю это письмо еще просьбою, которую также, без сомнения, ты не рассудишь исполнить. Однако на всякий случай попытаюсь, и вот моя просьба: спросить у Северина, за что не отвечает он на мое письмо, в котором я покорнейше просил его помочь одному бедному человеку?6 И можно ли ему помочь? Попроси его, чтобы он написал ко мне или по крайней мере хотя через тебя сказал: да или нет. Более ничего не требую. Прости, любезный, неаккуратный и добрый друг мой.

Жуковский

   

70.
А. И. Тургеневу

7 ноября <1810 г. Белев>

7 ноября

   Письмо твое от 31 октября получил, мой милый Миллер1; благодарю тебя за присылку книг, которых еще у меня нет, и еще раз повторяю просьбу мою доставить мне все остальные, а чтобы узнать, какие они, перечитай все прежние письма мои и отложи свою обыкновенную, досадную беспечность, которая одна мешает мне в полноте восхищаться тобою.
   Ты спрашиваешь, на что мне нужен Герен и в каком отношении? Я уже написал к тебе об этом в моем последнем, несколько сердитом письме, но написал коротко. Теперь напишу попространнее. Но в предисловии объясню, для чего не писал к тебе так долго и отчего могут и вперед случаться некоторые промежутки в нашей переписке. Причиною этому Миллер, или, лучше сказать, одно из его прекраснейших правил: Constantiam i gravitatem werden Sie nicht eher erlangen, bis alle Ihre Stunden wie im Kloster regelmässig ausgetheilt sind {Постоянство и твердость могут быть вами достигнуты лишь тогда, когда всё ваше время будет распределено столь же регулярно, как в монастыре (лат. и нем).}. Этому правилу стараюсь последовать со всею точностью трудолюбивого немца. Часы мои разделены. Для каждого есть особенное непременное занятие. Следовательно есть часы и для писем. Обыкновенно ввечеру, накануне почты, пишу письма, и таких эпох у меня две в неделе. Но я должен часто писать в типографию; два раза в неделю непременно должен отправить корректуру моего Собрания стихотворцев, которого еще ни один том не отпечатан; первый готов, но еще нет предисловия (след<овательно> ты и не мог получить его); наконец, случаются и другие письма. Все эти дела положено исправлять у меня в понедельник и пятницу, по вечерам, отчего и случается иногда совершенная невозможность к тебе писать; а в этом порядке непременно хочу быть педантом; в противном случае что ни делай, всё будет не основательно. Прибавь еще к тому и то, что иногда в час, определенный для переписки, в голове моей сидит геморрой, от которого душа как мертвая, а я хочу угощать тебя живою душою; хочу, чтобы рука писала от сердца. Но как писать, когда голова в споре с сердцем?
   Итак, поговорим о Герене и братии. Entre nous soit dit {Между нами говоря (франц.).}, я совершенный невежда в истории. Не правда ли, что в этом отношении наша переписка несколько далека от Миллеровой с Бонстеттеном? Он в двадцать лет предвидел политические перемены мира. Но я хочу получить об истории хорошее понятие; не быть в ней ученым, ибо я не располагаюсь писать историю, но приобресть философический взгляд на происшествия в связи. История из всех наук самая важнейшая; важнее философии, ибо в ней заключена лучшая философия, то есть практическая, следовательно полезная. Для литератора и поэта история необходимее всякой другой науки: она возвышает душу, расширяет понятия и предохраняет от излишней мечтательности, обращая ум на существенное. Я хочу прочитать всех классиков-историков; но для того, чтобы извлечь из них всю возможную пользу и чтобы идея об истории была не смутная, а ясная, хочу предварительно составить себе общий план всех происшествий в связи. Для этого и начинаю Гаттерером и Гереном. Вот моя метода, несколько трудная и продолжительная, но для упрямой памяти моей необходимая. Прочитав статью в Гаттерере, имея перед глазами Габлеровы таблицы2, откладывая и потом составляя несколько карт (à la Schlötzer fils {В духе Шлёцера-сына (франц.).})3 того времени, о котором читал, на картах, в хронологическом и вместе синхронистическом порядке, изображаю главнейшие происшествия -- это оставляет в голове чрезвычайно ясную идею о переменах и их последствии. Кончив этот труд, пишу из головы общее обозрение происшествий прочитанного периода. Так составится у меня целый курс всеобщей истории. Подробностей знать не буду; но теперь они мне еще и не нужны. Я хочу иметь один план, с которым можно было бы не заблудиться посреди бесчисленных подробностей. Составив этот план, мне уже будет весьма легко после заниматься отдельно чтением классиков, из которых ни один не написал обо всем, а избрал для себя какую-нибудь важнейшую часть. Эти важнейшие части будут мне известны подробно; а связь между ними сохранит мое предварительное чтение Гаттерера и Герена. Русская история, однако, будет другого рода занятием. Тут уже нечего думать о классиках, а надобно добираться самому до источников. Но и для Русской истории прежде, нежели погружусь в океан летописей, намерен я составить такой же точно план, для которого мне нужна будет какая-нибудь краткая, но хотя несколько сносная Русская историйка. Не знаешь ли чего-нибудь в этом роде? "Владимир" будет моим фаросом; но чтобы плыть прямо и безопасно при свете этого фароса, надобно научиться искусству мореплавания. Вот что я теперь и делаю. Ах, брат и друг, сколько погибло времени! Вся моя прошедшая жизнь покрыта каким-то туманом недеятельности душевной, который ничего не дает мне различить в ней. Причина этой недеятельности тебе известна. А теперь, друг мой, эта самая деятельность служит мне лекарством от того, что было прежде ей помехою. Если романическая любовь может спасать душу от порчи, зато она уничтожает в ней и действительность, привлекая ее к одному предмету, который удаляет ее от всех других. Этот один убийственный предмет как царь сидел в душе моей по сие время. Но теперешняя моя деятельность, наполнив душу мою (или, лучше сказать, начиная наполнять), избавляет ее от вредного постояльца. Если бы он ушел сам, не уступивши места своего другому, то душа могла бы угаснуть; но теперь она только переменила свое направление и, признаться, к совершенной своей выгоде. Эту выгоду я очень чувствую, и ты скоро, может быть, получишь от меня "Послание о деятельности"4, о благодетельности этого святого гения, которому посвящаю жизнь мою, которым будет храниться всё мое счастье. Не забудь, однако, что этот гений всегда рука в руку с гением дружбы. Пускай же они будут моими ангелами-хранителями. В эту минуту желал бы иметь тебя перед собою, чтобы подать руку, прижать тебя к сердцу, не сказать, может быть, ни слова, но зато всё выразить своим молчанием. Не подумай, однако, чтобы сия мысль о действии любви была общею мыслью, а не моею; нет, она справедлива и неоспорима, но только тогда, когда будешь предполагать некоторые особые обстоятельства; она справедлива в отношении ко мне. Надобно сообразить мои обстоятельства: воспитание, семейственные связи и двух тех, которые так много и так мало на меня действовали5. Об этом хорошо говорить на словах, и я надеюсь говорить об этом с тобою в каком-нибудь московском уголку, в котором мы будем двое вспоминать о прошедшем и располагать будущее, возобновляя душевный обет навсегда, навсегда быть добрыми спутниками в счастье и несчастье! Видя, как всё рушится, иногда приходит мне в голову мысль, что, может быть, впереди готовит для нас судьба что-нибудь ужасное6. Я часто хотел писать к тебе об этом. Милый друг! Никогда не теряй из головы мысль, что нам надобно помогать, помогать друг другу переносить бурю; что несчастье должно соединить нас, что нам непременно должно быть вместе, когда начнется это испытание. Какое оно -- не знаю. Но подумай о том, что были многие эмигранты, рассыпанные по всему свету революциею; взгляни на то, что происходит около нас, и вообрази возможности. И эти-то возможные времена должны соединить нас, если они настанут. Для двух несчастье не ужасно; двое могут иметь одну общую непоколебимую твердость, которой каждый из них один, может быть, и иметь не способен; в глазах и в руке друга -- надежда и сила7. Признаюсь тебе, иногда мысль о будущем приводит меня в уныние. Что, если предпринятая мною деятельность будет бесплодна? Но в этом случае надобно забывать будущее не верное, а только возможное; и я всегда говорю себе: настоящая минута труда уже сама по себе есть плод прекрасный. Так, милый друг, деятельность и предмет ее, польза -- вот что меня теперь одушевляет. Первая же моя недеятельность происходила, может быть, и от мысли, что я не могу быть деятельным. Теперь начинаю верить противному, ибо я нахожу удовольствие даже и в том, чтобы учить наизусть примеры из латинского синтаксиса, воображая, что со временем буду читать Виргилия и Тацита. Теперь главные занятия мои составляют: история всеобщая, как приготовление к русской и к классикам, и языки, пока латинский, а через несколько времени и греческий. В "Вестник" буду посылать переводы, ибо это необходимо для кармана. Между тем, чтобы не раззнакомиться с Музами, буду делать минутные набеги на Парнасскую область, с тем, однако, чтобы со временем занять в ней выгодное место, поближе к Храму Славы. Три года будут посвящены труду приготовительному, необходимому, тяжелому, но услаждаемому высокою мыслью быть прямо тем, что должно. Авторство почитаю службою отечеству, в которой надобно быть отличным или презренным: промежутка нет. Но с теми сведениями, которые имею теперь, нельзя надеяться достигнуть до первого. Итак, лучше поздно, нежели никогда. Тебе, как доброму другу моему, надобно желать одного: чтобы обстоятельства, по крайней мере в эти приготовительные годы, были благоприятны мне и не столкнули меня с дороги. А труд, который был для меня прежде тяжел, становится для меня любезен, и час от часу более. Я уверен теперь, что один тот только почитает труд тяжким, кто не знает его; но тот именно его и любит, кто наиболее обременен им. Вот мысль Горация, которая привела меня в восхищение, ибо теперь с отменного живостью чувствую истину, в ней заключенную:
   
                                 Et ni
   Posées ante diem librum cum lumine, si non
   Intendas animum studiis et rebus honestis;
   Invidia vel amore vigil torquebere*8.
   * До света требуй книгу и лампу; если ты не обратишь свой ум к достойным занятиям и делам, будешь без сна мучиться любовью или завистью (лат.).
   
   He подумай, однако, чтобы я хотел хвастать знанием своим латинского языка. Я прочитал это в переводе, а для тебя, как для латинуса, выписываю в оригинале.
   Переписанных моих сочинений нельзя тебе скоро иметь: милая переписчица9 улетела в Москву пленять всё, что ей ни встретится, следовательно и переписывать ей некогда. А переписчика здесь нет. Терпение, милый друг. Что-нибудь подоспеет новое, тогда вдруг всё получишь. Между тем мое Послание очень вертится у меня в голове, и я бы давно написал его, если бы не был рабом моего немецкого порядка,-- восхищению стихотворному назначен у меня час особый, свой. Но это восхищение как-то упрямо, и не всегда в положенное время изволит ко мне жаловать. Между прочим, скажу тебе, чтобы поджечь твое любопытство, что у меня почти готова еще баллада, которой главное действующее лицо диавол10, которая вдвое длиннее "Людмилы", и гораздо ее лучше. И этот диавол посвящен будет милой переписчице, которая сама некоторым образом по свой обольстительности -- диавол.
   Но пора кончить. Надобно еще написать письмо к Блудову, который зовет, и напрасно, к сожалению моему, зовет меня в Москву. Я буду в Москве не прежде, как в конце декабря, и то на короткое время, и ты непременно в ней быть должен. В противном случае, милый мой Миллер, мы можем опять не увидеться, а это будет для меня очень грустно. Постарайся расположить дела свои так, чтобы тебе непременно приехать в Москву около нового года.
   В заключение письма две просьбы: первая, непременно увидеться с Севериным и попросить его для меня самым усердным образом об ответе на мое письмо. Он жалуется на мое молчание, а сам пренебрегает отвечать мне тогда, когда бы надобно было тотчас, без всякого замедления, отвечать; ибо я, по прежней моей с ним приятельской связи, просил его об услуге, в точном уверении, что ему приятно будет для меня ее сделать. Его молчание для меня непостижимо и, признаюсь, несколько обидно. Можно ли таким образом переменяться? Покажи ему эти строки и попроси его, чтобы он объяснил мне, что я должен подумать о его молчании?
   Антонский советует мне ехать в Петербург и пользоваться случаем нашего министра юстиции!11 Нет, я не поеду; не сделаю той глупости, которую вздумал было в начале последнего года сделать!12 Всё уверяет меня, что наш министр и для своих приятелей министр! Он не имеет того расположения в душе, чтобы воспользоваться силою для добра тех, которых он ласкал и называл своими во время оно, и сделать это, избавив их от жестокого труда, или, лучше сказать, от мучения выкланивать себе выгоду, и предупредив их своим добрым желанием, и приноровив свое об их попечение к их собственным желаниям и способностям. Он не Муравьев13, который два раза, не знавши меня совсем в лицо, присылал у меня спрашивать, не может ли он быть полезен, и которого я не могу вспомнить без благодарного чувства... Но basta! {Довольно (итал.).}
   Зная теперь, как мне время дорого, ты должен без всякого отлагательства прислать мне лат<инскую> грамматику и греческую. И ты много, много одолжил бы меня, если бы снабдил меня и Эйхгорном14, и "Histoire de la diplomatie"15. На книги твои позволяю себе иметь полное право, и ты должен снабжать меня всеми, какие имеешь. Покупать их не могу, ибо я бедняк, а тебе должно быть приятно помогать мне в нужде. Это же так легко. Только не медли!
   

71.
А. И. Тургеневу

<Вторая половина ноября 1810 г. Муратово>

   Вот тебе еще хлопоты, любезнейший друг. Прилагаю при сем записку о том, что надобно сделать для Екатерины Афанасьевны Протасовой1 и что ты сделай без всякого отлагательства. Не знаю, однако, можно ли будет сделать? Если не ошибаюсь, надобно бы для получения из банка копии с свидетельства подать ему об этом просьбу -- однако попытайся. Я с своей стороны напишу к Екатерине Афанасьевне, которая находится теперь в Москве, чтобы она послала просьбу, адресовав ее или прямо в банк, или на твое имя. Твое дело хлопотать и теперь, чтобы выдали и послали копию куда следует, без просьбы, и тогда, когда пришлется просьба, если теперешний опыт окажется неудачен, и в том и в другом случае обязанность твоя есть быть деятельным. А моя обязанность во всех случаях есть любить тебя от всей души и беситься на твою необстоятельность -- ибо книг и теперь еще нет2. Правда, что почта еще не пришла, но я почти уверен, что ты поленился послать.
   Герен3, Шлёцер: Weltgeschichte, Selbstbiogra, P. R. Annalen, Deutschen in Siebenbürgen, и пр.4 Эйхгорн5. Греческая грамматика. Латинская грамматика6 и прочее. Когда это всё ко мне будет?
   Брат! я в деревне. Денег у меня нет. Книги твои останутся целы. Ты можешь меня одолжить -- и медлишь. О, людоед!
   Тотчас уведомь меня о том, что сделано будет по этому письму.
   Обнимаю тебя.
   Das beste Mittel wider die bevorstehenden Unannehmlichkeiten ist meinen Geist mit einem desto festern Entschluss zu grossen Dingen und Gesinnungen zu erfüllen, denn ich kenne mich genug um zu wissen, dass der Vorsatz oder die Zuversicht in meinem Leben das gemeine Wohl zu befördern mich mehr als alles andere standhaft und ruhig macht; dadurch werden in meinem eigenen Augen meine Wissenschaften so edel und wichtig, dass Pflicht und Ruhmbegierde mich gegen alles unüberwindlich machen {Лучшее средство противостоять надвигающимся неприятностям -- это направить ум с еще более твердою решимостью к совершению великих дел и предначертаний, ибо я достаточно себя знаю, чтобы понимать, что лишь твердое намерение и упование собственною жизнью содействовать общему благу более всего может меня подкрепить и успокоить; поэтому в моих собственных глазах знания мои становятся столь благородными и важными, что долг и жажда славы делают меня совершенно непреоборимым (нем.).}.
   Из Миллеровых писем буду переводить лучшие для Вестника7. Из остальных выберу лучшие мысли. Всё это соберу и напечатаю особенно, с посвящением8.
   Тогда только ты можешь поздравить меня истинным автором, когда я буду восхищаться Демосфеном, Тацитом, Гомером и Горацием в оригинале.
   Перечитав письмо Екат<ерины> Афан<асьевны> ко мне, начинаю думать, что просьба в банк послана и что в ней только неясно сказано то, о чем она просит в приложенной записке -- справься. А я между тем всё напишу к ней.
   Книги сию минуту получил -- обнимаю тебя. О Греческой грамматике не заботься -- прислали.
   P. R. Annalen9 самое старинное издание, я видел у Каченовского совсем другое -- большой октаво.
   Ты очень одолжишь меня Эйхгорном; прошу тебя не называть меня неотступным и слишком жадным. Еще раз повторяю, что книги твои все до одной будут целы; только доставь все те, которые я требовал, и не сердись на меня, что так на тебя нападаю.
   Латинскую грамматику!!!
   

72.
П. А. Вяземскому

<Начало декабря 1810 г. Белев>*

   Отвечаю тебе на два последние письма твои, милостивый государь и любезный друг. На последнее нечего отвечать, ибо в нем, кроме приятных стихов Давыдова, которые будут и поправлены, и напечатаны в "Вестнике"1, нет ничего. Даже и ужасное твое молчание насчет моей критики2 есть то же, что ничего. Критический гром твой имеет не<ко>торое сходство с громом театральным -- громко, но не убийственно и даже не страшно. На первое твое письмецо надобно, однако, сказать несколько слов. Начинаю тем известием, что к новому году буду иметь удовольствие представить тебе самолично и физику свою, и мораль. Скажу, что ты очень напрасно сделал, не позволив себе попотчевать меня перцем насчет моего безумного плана учиться и делать дело не шутя -- la matière était belle {Предмет был прекрасный (франц.).} и тебе представляется прекрасный случай сказать несколько злых эпиграмм. Но ты заменишь потерянное в одной из тех дружеских бесед, которые будем иметь по приезде моем в столицу. Заранее вооружусь терпением. Кстати о беседах. Уговор лучше денег: видаться часто, но вовремя; я еду в Москву не для праздности и более оттого, что в деревне остаться мне невозможно, ибо мои все уезжают. Прошу тебя как друга; если ты хочешь, чтобы наши частые свидания были истинным для меня наслаждением, сообразуйся с моим временем и щади те часы, которые посвящены будут мною делу. Почитаю за нужное писать об этом к тебе заранее (и, может быть, заставить тебя посмеяться на мой счет) для того, что ты всегда бывал несколько самоволен. Между нами будь сказано, ты эгоист в своих дружеских связях и никогда не воображаешь, чтобы нужно было сообразоваться в чем-нибудь с своими приятелями; а напротив, думаешь, что им непременно должно с тобою сообразоваться. Знай, однако, любезнейший друг, что ты лишишь наши будущие свидания главной их прелести, если не согласишься исполнить моего условия, для меня чрезвычайно важного,-- но этой важности объяснять не стану; она не слишком будет для тебя понятна, ибо ты никогда не вообразишь, чтобы я в состоянии был трудиться порядочно и постоянно. И вот мое требование, которое решись исполнить с совершенною точностью: до шести часов после обеда почитать горницу мою для тебя затворенною. После шести часов будет для меня время отдыха, следовательно и время дружбы3. Такая пышная прокламация может показаться тебе очень забавною -- и для меня она забавна, но с тобою, еще раз повторяю, такого рода условие необходимо; и я, несмотря на ужасную тучу готовых обрушиться на меня эпиграмм и сарказмов, отваживаюсь его сделать.
   Последнего письма твоего ожидал я с любопытством, надеясь найти в нем подробное описание вашей тверской жизни4; но ты удостоил меня двумя или тремя приемами перца на счет моей критики -- суди тебя Бог! Говорить вздор тогда, когда бы ты мог говорить дело,-- где же совесть? Пламенное желание твое написать комическую оперу5 и приготовительное старание приобресть некоторую ученость в водевилях французских почитаю весьма полезным для тебя делом, особливо весьма хорошим лекарством против жестокой болезни твоей: незнания, куда бы девать проклятое время; но я уже уверен, что этот рецепт теперь не годится; Тверь победила водевили, и место оперы, вероятно, занимают теперь или прекрасные глаза какой-нибудь Сильфиды, или стремление за новыми лаврами и успехами в курьозных обителях Галиматьи.
   Жалею очень, что я не мог застать в Москве Блудова6; это для меня важная потеря, но как же быть -- пусть будут моим утешением те восхитительные строки, которыми угостил меня в твоем письмеце любезнейший Сибирский остроумец: они довольно меня позабавили; и я советую тебе дать этому забавнику пристойное местечко в своих водевилях.
   Плана твоего собрать свои критики7 совсем не одобряю, ибо твои критики, любезный друг (это сказано не в отмщение), не годятся никуда: ты не разбираешь, не судишь и не доказываешь, а только замечаешь некоторые забавные стихи и прибавляешь к ним несколько едких сарказмов, не имеющих никакого достоинства, и особенно в критике не могущих составлять единственное достоинство. Ты критикуешь поэтов точно так, как судишь людей: в человеке не замечаешь ты характера, а только его выражения и одни только странные выражения; по ним уже судишь и об уме, и о свойствах моральных; и в критике ты смотришь не на слог, не на общее, а только схватываешь мимолетом (мимоходом слишком для тебя степенно) некоторые отдельные выражения и по ним заключаешь о целом. И при таких неосновательных правах на суждение ты позволяешь себе судить очень решительно и даже воображать, что мнение твое не может бы<ть> ложное.
   В заключение скажу тебе, что (предполагая мое условие исполненным) я радуюсь мысленно теми минутами, которые проведем мы вместе. В ожидании этого удовольствия обнимаю тебя сердечно. Скажи мой усердный поклон Н<иколаю> Мих<айловичу> и К<атерине> А<ндреевне>. Поздравляю Н<ико-лая> М<ихайловича> с чином8, и поздравляю как человек, которому всё, касающееся до него, так же почти важно, как собственное.
   

73.
А. И. Тургеневу

4--5 декабря <1810 г. Белев>

   Последнее твое письмо от 17го ноября1. Оно служит ответом на мое сердитое. С тех пор ты уже успел получить два письма от меня: одно большое, другое с запискою о деле Ек<атерины> Афан<асьевны>. Прошло уже три почты с того времени, как я получил это последнее письмо твое, и от тебя нет ответа. Что причиною такой лени, любезный друг? Книгу Уварова2 я получил, но при ней нет от тебя ни строчки. Кто же ленивее, ты или я? И от Блудова нет ответа, а я ожидаю его с большим нетерпением. Что же это значит? По-настоящему, мне надлежало бы наказать тебя молчанием, но мне самому теперь молчать не хочется и писать к тебе совсем не тяжело для моей лени. Первое, скажу тебе, что я не совсем доволен последним твоим письмом. Что значит выражение: тебе не нужно заставлять меня перечитывать письма твои, я и без того читаю их сколько для удовольствия, столько для пользы. Неужели ты хотел мне сказать комплимент? Не знаю отчего, но это выражение мне очень не понравилось. И тем более что на следующей же странице доказал ты мне очень ясно его несправедливость. Если бы ты перечитывал письма мои для пользы, то непременно воспользовался бы дружеским моим наставлением и прислал бы мне Schlözer's Weltgeschichte3, о которой я особенно писал к тебе в двух письмах, а не написал бы ко мне, что мне не худо бы было иметь между прочим и эту книгу. Ты критикуешь мой план исторического курса; по длинному письму моему ты уже должен иметь об нем яснейшее понятие и, может быть, уже теперь со мною согласен. Прибавлю одно то, что ты напрасно мне представляешь примером Миллера. Он читал классиков и всему предпочитал источники, потому что уже имел в голове основу, которой я не имею и без которой самые классики вдвое менее будут полезны. К их чтению Миллер приготовлен был Гёттингеном, а для меня не было Гёттингена, и я должен был непременно быть несколько времени собственным своим учеником. Чтоб быть со временем чем-нибудь, мне надобно непременно начать с начала -- трудно, скучно, продолжительно, однако необходимо. Я уже не могу надеяться достигнуть до учености обширной, но я могу приобресть хорошее образование, то именно, которое мне нужно по моей части, то есть по части искусств изящных. Надлежит только сделать хороший и экономный план учения, такой, чтобы не было употреблено пустого труда и время не пропадало даром. Об этом мы будем беседовать с тобою тогда, когда увидимся в Москве. Я буду в ней непременно в конце декабря; старайся и ты к тому же времени туда приехать; эта перспектива радует меня чрезвычайно. Заранее, однако, прошу тебя привезть мне из библиотеки своей все те книги, которые сочтешь для меня нужными; например, те, в которых могу я получить порядочное понятие о вспомогательных науках истории: статистику, политическую экономию, Staatsrecht {Государственное право (нем.).}, географию и другие, не забывши и тех, о которых я просил тебя в моих последних письмах; ты сделаешь мне этим истинное благодеяние, а бедный карман мой избавишь от горестного убытка.
   Прожект Уварова я прочитал и прошу тебя сказать ему от меня усердную благодарность за доставление этой книги. Мне приятно было узнать его со стороны его сведений, и он должен принадлежать, если не ошибаюсь, к числу необыкновенных людей из русских. Жалею только об одном: он разделяет, как видно, со многими несчастье предубеждения против всего русского и лучше соглашается не быть оригинальным на французском языке, нежели унизить талант свой до русского и быть отличным писателем русским (если только NB он хочеть быть писателем, на что, кажется, дают ему право его хорошие сведения, между русскими необыкновенные). Я очень далек от грубого восхищения à la Glinka4; но что же будет с нашим бедным отечеством, если мы все без изъятия будем пренебрегать его и восхищаться всем, что только не наше. Кому же и сделать любезным русское, как не людям с талантом, и особенно людям светским, соединяющим с остроумием и приятностью, приобретенными в большом свете, и талант, полученный от натуры, и сведения, приобретенные в кабинете. Что же касается до самого прожекта, то он делает честь изобретателю, но едва ли может быть очень полезен в России. Тогда мы, кажется, могли бы заниматься и с жарким рвением, и с верною пользою рассматриванием литературы азиатской (привлекательной только для любопытства людей ученых), когда бы уже стояли на высокой степени образования; но где же у нас образование и где ученость? Выпишу одну статью из прожекта; она послужит неоспоримым его опровержением: Et s'il est vrai, que nous sommes arrivés à l'une de ces époques; qui ne sont pas inconnues dans l'histoire de la civilisation; ou l'esprit humain, parvenu au dernier terme de son abondance productive et ne pouvant plus suffire à la fermentation des idées, se replie sur lui-même pour recueillir de nouvelles forces par l'analyse de ses propres richesses, jamais la renaissance des études orientales ne pouvait rencontrer des circonstances plus favorables. Ce vif élan... {И если справедливо, что мы наконец достигли до той эпохи (уже известной в истории просвещения), эпохи, в которую человеческий ум, ступивший на крайнюю степень изобилия творческого и не могущий удовлетворить собственному своему стремлению, обращается на самого себя, дабы приобресть новые силы, исчислив свои сокровища: то неоспоримо, что возрождению наук восточных встретились самые счастливые обстоятельства. Это живое стремление... (франц.).}5 и прочее (прочти весь девятый параграф первой части). Si nous sommes arrivés -- но мы еще очень далеко от этой эпохи. У нас еще никто не воображает, чтобы латинский и греческий язык были нужны для воспитания: мы еще не имеем порядочной русской грамматики. Это правда, что мы в сношении с такими народами, которые дошли уже до степени пресыщения в образовании умственном и которые необходимо должны требовать нового для того, чтобы оживлять умственную свою деятельность; но нам это сношение не дает еще права на равенство, и то, что может быть весьма полезно для наших соседей, то очень еще бесполезно для нас. В Германии, например, заведение Академии азиатской привело бы все головы в движение; у нас займет оно несколько образованных голов, и то, вероятно, голов, покрытых немецкими париками, а всем вообще русским покажется странностью; и Академия азиатская внутри России будет не иное что для русских, как храм, в котором совершаются таинства непостижимые и совершенно неприступные для профанов. И я опять уверен, что эта Академия, если она только будет основана, будет одно пышное имя, и что литература азиатская не может еще быть привлекательна для такого народа, который не имеет литературы собственной, очень поверхностно знаком с литературой французской и никакой идеи не имеет о древней, об английской и немецкой. У нас заведено и Общество историческое6; но что же оно делало, это Общество? А предмет его русская история! Мы сидим еще за русскою азбукою, а хотим уже разбирать китайскую и проницать в глубину древнейшей истории тогда, когда у нас только одна Миллотова всеобщая7, а оригинальная русская единственно та, которая издана для народных училищ8. Можно ли при таком богатстве словесности воображать пресыщение и приметное желание приобретать новое7. Ce vif élan, cette force de produire и пр<очее> ne caractérisent pas le siècle où nous vivons {Это живое стремление, эта творческая сила... не могут быть признаны отличительным качеством нашего времени (франц.).}9. Это правда; но одно действие от разных причин. Соседи наши оттого не имеют деятельности живой, что они уже истощили свою деятельность, а мы оттого, что еще не начинали действовать; следовательно, нам не может быть прилично то, что будет прилично им. Им нужно новое, а нам еще нужно перейти тот путь, который они уже сделали; если же, напротив, будем стараться идти с ними наряду и действовать одинаково с не-одинакими способами и силами, то будем в опасности ничего не сделать или всё сделать очень худо. Хвататься за трудное, не приготовив себя к успешному его исполнению работою продолжительною, есть свойство русских, за которое должны они благодарить Петру Великому. В пример целой России могу поставить самого себя. Не знавши азбуки, я принялся за авторство; но авторство мое уверило меня, что надобно приняться за азбуку. И я решился, наконец, последовать этому доброму совету, может быть, несколько поздно; но лучше поздно, нежели никогда. Мы хотим заводить Академию азиатскую, а наша русская академия еще в колыбели! Не значит ли это, что мы уверены в своей зрелости; а эта уверенность не есть ли гибельное препятствие и самой возможности некогда сделаться зрелыми? Вот тебе мое мнение. Само по себе разумеется, что оно должно остаться между нами. Прожект будет переведен для "Вестника"10, ибо он может составить в нем очень любопытную статью; но замечаний на него делать не стану и не могу, ибо эта часть -- как и весьма, весьма многие -- неизвестна мне совершенно. В письме к тебе позволяю себе умствовать и криво, и косо; но говорить пустяки перед публикою тяжко для совести.
   Остальные страницы надобно наполнить кое-чем о себе. Время мое и мои занятия идут порядочно; вообще чувствую себя счастливым; недостает одного -- и этот недостаток очень бывает чувствителен -- возможности сообщать мысли свои о том единственном предмете, которым занята моя душа беспрестанно, и чрез это сообщение оживлять в себе деятельность. Я окружен милыми людьми, ко всем им очень много привязан; но с этой именно стороны одинок, с которой особенно было бы нужно мне общество, и очень часто думаю, какое было бы для меня наслаждение, когда бы я мог жить или с тобою, или с Блудовым и когда бы мы общими силами трудились над усовершенствованием своего образования. Чтоб дать тебе некоторое понятие о своем теперешнем положении, выпишу одну статью из моей записной книги, статью, написанную с тем, чтобы сообщить ее тебе. Не думай, однако, чтобы я вел порядочный журнал: до этого совершенства в занятии я еще не достигнул, и не всё то еще исполняется, что я хотел бы исполнить.
   

Ноября 2211

   Прежде в голове моей была одна только мысль: надобно писать! И я писал очень мало, потому что мой талант естественный всегда был в противоположности с моими способами -- я невежда, во всей обширности этого слова. Теперь главная мысль моя: надобно учиться и потом писать, и я час от часу становлюсь деятельнее, по крайней мере час от часу сильнее желаю быть деятельным. Я имею теперь довольно твердости, чтоб отступить назад и начать с начала (Bélier, mon ami, commencez par le commencement!) {Белье, друг мой, начните с начала! (франц.).}12, дабы дойти до счастливого конца. Мысль, что я уже автор, меня портила и удерживала на степени невежества. Между тем я внутренно был неспокоен и не мог быть счастлив своим положением; ибо то, что я делал, необходимо должно было казаться мне пустым, и неуверенность в собственных силах лишала меня утешительной надежды на успех. Решившись приобрести сведения основательнее, я сделался и спокойнее, и счастливее. Приобретение сведений есть само по себе уже наслаждение. А имея в виду прекрасную цель, это наслаждение удвоиваешь: настоящее украшается будущим. Вот два месяца, как работы мои идут порядочно, как я доволен собою, спокоен, внутренно весел. Думаю, что эта привычка к порядку, любовь к деятельности и постоянство в преследовании одного предмета более и более будут во мне укореняться. Эти два месяца более познакомили меня и с самим собою. Теперь я сделался доверчивее к своему постоянству. Прежде казалось мне, что я совсем не имею памяти и что учение для меня труд напрасный; но теперь начинаю думать, что моя беспамятливость по большей части была следствием душевной недеятельности или слишком беспорядочной в деятельности: каждую минуту рождалось новое занятие, не связанное с предыдущим и часто ему противное; одно истребляемо было другим. Могло ли что-нибудь после этого в голове остаться? Теперь в работах моих постоянство; нет беспутного разнообразия, и память во мне рождается. Надобно осудить себя на несколько пет: ученической деятельности, или приготовительной, дабы набрать сведения; надобно не скучать трудностями, более всего дорожить временем и твердо держаться порядка. Теперь утешает меня особенно то, что работать или мыслить о работе есть обыкновенное, всегдашнее мое положение. Работа -- средство к счастью, она же и счастье. Я открыл в себе и способность дорожить временем (способность, которую, однако, надобно поболее усовершенствовать), а прежде время летело между пальцев. Между тем работа, приносящая пользу и соединенная с некоторым успехом, удивительное имеет влияние и на самое моральное состояние души. Никогда я не был так расположен ко всему доброму и во всех других отношениях так хорош, как теперь: главное дело мое идет как должно, следовательно и всё постороннее, но с главным более или менее имеющее связь, должно быть необходимо в таком же порядке. Все другие должности сделались для меня любезнее; и не должно ли из этой привычки к труду выйти, наконец, и большее совершенство моральное: следовательно, трудясь, не достигну ли верховной цели человека? О! Как благодарю ту минуту, в которую сделался счастливый перелом моих мыслей, в которую я сказал самому себе: ты отчаиваешься, что потерял много времени, и теряешь надежду; но кто же мешает исправить потерянное? Сделай, что можешь сделать; только трудись и трудись постоянно!-- мое настоящее положение весьма может быть названо счастливым. Посредственность состояния не ужасает меня, богатство не кажется мне прелестным, связи мои с матушкою становятся для меня драгоценны; имею добрых друзей, которые меня любят; остается быть достойным и их, и себя -- а средство: деятельность в том малом круге, который я для себя назначил. Прежняя моя лень весьма много происходила и от любви, которая составляла царствующую в голове моей идею и всему прочему была тираном. Теперь и любовь уступила трудолюбию. Одного бы желал, одного бы просил от Бога: не слишком быть озабоченным своим состоянием, иметь необходимое, но иметь верное. Надобно себя приучить к расчетливости, если можно, и к скупости, ибо скупость в моем состоянии есть добродетель. Одну половину из составляющего прямое богатство я имею: нежелание многого; надобно присоединить к ней и другую: умение дорожить малым и с ним согласовать образ жизни. Надобно укоренить в душе утешительную мысль: тихая, скромная жизнь, употребляемая на исполнение должностей и на труд полезный, есть самая счастливая, и Бог благословляет ее всегда, и успех с нею неразлучен. У меня теперь две должности: работать для того, чтобы быть автором (с этим неразлучно и собственное образование); действовать для счастья матушки, иметь его в виду беспрестанно; но и эта последняя тесно соединена с первою, ибо все мои средства соединяются в авторстве. Авторство мне надобно почитать и должностью гражданскою, которую совесть велит исполнять со всевозможным совершенством. Теперь не могу исполнять ее как бы надлежало, ибо я невежда; но я могу исполнить ее со временем, следовательно и самый приготовительный труд есть некоторым образом уже исполнение. Итак -- деятельность! А предмет ее -- польза! А награда за нее -- слава, счастье! Это повторять себе каждую минуту и приучить себя не уважать временными неудачами или худым расположением к работе, которые почитать только временными остановками, долженствующими случаться реже по мере прилежания к работе, что я испытал уже и над собою.
   
   Длинная моя рапсодия не должна тебе скучать: я записал всё это в свой журнал с тем, чтобы к тебе доставить, и переписывать было для меня чрезвычайно приятно. Вообще, этот журнал, в котором написано у меня еще очень, очень немного, заступает для меня место откровенного друга, с которым я разговариваю в минуту необходимости сообщения мыслей, следовательно и всё, записанное в нем, принадлежит тебе по праву. Прибавлю еще одно, то, о чем я уже несколько раз думал к тебе написать и что всегда уходило у меня из памяти.
   Состояние мое не совсем может назваться хорошим; небольшая сумма денег, из которых некоторая часть отдана в неверные руки, не может меня совершенно обеспечить; боюсь, чтобы тягостные заботы о состоянии не принудили меня сойти с дороги, мною выбранной, и не бросили меня на такую, на которой я не надеюсь быть счастливым. Делаю тебя с этой стороны своим Промыслом. Прошу тебя, мой милый друг, думай иногда и о том, чтобы доставить мне такое место, в котором я мог бы, имея жалование, заниматься собственным. Я не имею нужды в чинах и других выгодах, лишь бы иметь несколько таких денег, которые не должно было бы вырабатывать; всё это не так необходимо теперь как через год или через два; но знать это не худо заранее, дабы не упустить благоприятного случая. Обязанность об этом думать и хлопотать поручаю тебе и Блудову. Не будет ли для вас большим наслаждением, если вы доставите Жуковскому несколько способов к его счастью? Например, место при какой-нибудь библиотеке было бы всего для меня выгоднее. Еще раз повторяю: место мне нужно только для того, чтобы работать с большею беззаботностью; ибо служба для меня не цель, а только средство. Теперь пока я обеспечен "Вестником", ибо я в нем участвую, хотя уже не буду иметь имени издателя (что для меня весьма выгодно); но со временем могу и этого средства лишиться; следовательно, нужно иметь что-нибудь вернейшее. Советую вам, добрые мои друзья, Миллер-Тургенев и Лагарп-Блудов, составить между собою академию дружбы, которой цель должна быть: изыскание статистическое, филологическое и микроскопическое способов доставить вашему Жуковскому верное состояние; определите для съездов ваших один день в неделю, например несколько утренних часов в воскресенье (помни день субботний, святите его), и в эти часы говорите, думайте и рассуждайте, и действуйте для моей пользы. Такая Академия едва ли не будет полезнее Азиатской; и в самом деле: вы сделаете пользу мне, а я -- я буду полезен целой России. Говорю это не шутя, ибо я могу быть и буду хорошим писателем.
   От Северина всё еще я не получил ответа; попеняй ему хорошенько. Признаюсь тебе, это молчание меня жестоко сердит. Канцелярия министров портит людей, и Северин уже почитает себя человеком весьма важным13: ему некогда отвечать приятелю своему на такое письмо, в котором он отважился обременить его просьбою. И мне молчание Северина тем досаднее, что я чрезвычайно хотел бы услужить тому человеку, о котором я к нему писал. Похлопочи, любезный друг, о милостивом ответе.
   О деле Екатерины Афанасьевны также от тебя не знаю; а пора бы чему-нибудь решительному уже сделаться. Ты спрашиваешь у меня, кто по этому делу хлопочет. Ты один, любезнейший друг. Вместе с тою запискою, которую я тебе доставил, послана и просьба в банк, на которую надобно выходить благоприятное разрешение; а выходить некому, кроме тебя. Следовательно, решись еще раз вооружиться деятельностью и напади на того чудака, который уже выдержал первое твое нападение с некоторым уроном для стороны правой. По крайней мере, отвечай мне по этому делу удовлетворительным образом. Наше свидание в Москве веселит меня заранее, и вот мой план. Я буду жить у Соковнина14; работы мои будут идти тем же порядком, каким идут теперь; с пяти часов утра до шести после обеда буду сидеть за делом, но каждый день в шесть часов после обеда ты должен будешь ко мне приезжать (не ранее и не позже), и мы будем сидеть очень весело дома, или будем вместе ездить к Карамзину, или куда случится. Только непременно надобно нам видаться всякий день и ездить ко мне тебе, а не мне к тебе, ибо (важное NB) я не намерен нанимать лошадей. (Не правда ли, однако, что я становлюсь расчетливым немцем и в деньгах, и в расположении времени, хотя, увы! эта расчетливость еще по большей части только на словах, а не на деле.) Одним словом, любезнейший мой Миллер, ожидаю приезда твоего в Москву с нетерпением, и наши дружеские, искренние разговоры восхищают меня заранее. Как бы хорошо было, если бы с тобою прилетела и милая рожица Блудов! Но и для него важный закон шести часов непреложен. Заключу письмо свое обыкновенным рефренем. Перечитай все мои письма не для своей, а для моей пользы; выпиши из них на особую бумагу все те книги, о которых я тебя просил, не забыв и росписи Шлёцеровых сочинений, в которой я некоторые книги отметил карандашом; отбери назначенные книги; что понужнее, пришли, а что не так нужно, привези с собою, не забыв, однако, приложить к этой сумме и тех книг, которых я не назначил, но которые ты сам сочтешь для меня нужными. Если всё это исполнишь, то я поверю, что ты перечитываешь письма мои для своей пользы. Пользы! Какой чудак! Но разве я пишу к тебе эпистолы à la Sénèque? {В роде Сенеки (франц.).}15 A далее какое пышное приветствие: досуги твои для меня священны! Я не простил бы себе, если бы был причиною потери твоего времени. Оно так дорого для любящих русскую словесность. Не стыдно ли тебе говорить со мной таким языком? Прошу тебя, мой милый Миллер, иметь обо мне понятие настоящее, следовательно не слишком высокое; ибо для меня будет больно, если ты будешь на мой счет обманываться, хотя бы то было в хорошую сторону. Я желаю, чтобы твое понятие обо мне было для меня самым верным зеркалом и чтобы оно не украшало меня в собственных моих глазах. Мне всегда было неприятно, когда и посторонний ценил меня выше того, что я стою; а от доброго друга это еще неприятнее.
   Между тем латинской грамматики всё еще нет. Досуги мои не очень же для тебя священны. Я, кажется, в первый раз писал к тебе о грамматиике в августе, вот 4е декабря. Если бы я, понадеявшись на аккуратность твою, вздумал отложить попечение о латинском языке до радостного прибытия Бредерова16, то слишком бы мало воспользовался священными досугами.
   Нет ли у тебя "Geist der Hebräischen Poesie" von Herder?17 И "Саконталу"18 желал бы прочитать. Projet Уварова напечатан будет в 1 No Генваря месяца. Прежде невозможно. Обнимаю тебя от всего сердца. Еще раз прошу тебя -- кажется, что я уже об этом просил,-- выручи у Андрея Сергеевича19 Шлёцеров манускрипт: "Записки о жизни его отца"20. Он взялся было перевести его в "Вестник" с дополнением; но и меня лишил этого перевода, и сам ничего не сделал. А Шлёцер, который написал этот отрывок по моей просьбе, досадует на меня и требует, чтобы я возвратил ему манускрипт. А мне досадно на Андрея Сергеевича: взяться за такое дело, которого исполнение могло бы быть для него очень приятно, не исполнить его и меня ввести в нарекание -- это не совсем в порядке вещей. Прости еще раз. Это длинное письмо и предыдущее, которое было не короче, обязывают тебя написать ко мне поболее, и жду твоего ответа с нетерпением. Но это письмо также и для Блудова, которому также советую не мучить меня своим молчанием. В теперешних обстоятельствах ему стыдно не написать ко мне ни слова.
   

5-го ноября21

   Написав к тебе, мой милый друг, я всегда чувствую себя веселее обыкновенного, как будто после самого приятного разговора, в котором душа оживилась новыми чувствами, а голова новыми мыслями. Друзья, Тургенев и Блудов, любите меня более и более. Пока мы будем иметь в жизни один общий предмет: сохранение и усовершенствование дружбы нашей, по тех пор и самая жизнь будет в глазах наших иметь высокую цену. Знайте, что вы первые для меня люди в свете. Но, любезные друзья, перестаньте же лениться; вот и еще пришла почта, а от вас ни строки! На что же это похоже? Я начинаю думать, что ни ты, Тургенев, ни ты, Блудов, не получили моих писем, и для избежания такой неприятности ставлю на конверте великое слово: подателю 25 копеек. Нет, мало! 501 Для уплаты можете сложиться.
   

74.
А. И. Тургеневу

<Декабрь 1810 г. Белев>

   На будущей неделе еду в Москву1, следовательно не пиши ко мне в Белев, а в Москву. Письма адресуй в контору Университеской типографии. Мало пишу для того, что не хочу писать; на два больших письма моих нет от тебя никакого ответа; ни слова о банковом деле. До тех пор ни ты, ни Блудов не получите от меня ни строки, пока не увижу от вас порядочных писем. Стихи мои, тебе обещанные, все списаны2; но ты их не скоро получишь, в наказание за твою лень. Сверх того, намерен наказать тебя и денежною пенею; знай наперед, что всякий раз, когда ты заленишься и не станешь отвечать на мои письма, беру бумагу, пишу на ней не более двух строк, и за эти две строки заплатишь ты, смотря по великости твоего преступления, полтину, рубль или пять рублей. Если нельзя выпросить писем от твоей дружбы, то по крайней мере можно у твоего кошелька. Не правда ли, что выдумка премудрая? Зубы болят, холодно страшно, а я пишу стихи!3
   

75.
П. А. Вяземскому

<Вторая половина 1810 г. Белев (?)>*

   Любезный друг, скажу тебе два слова, очень для меня нужные. Я купил, или покупаю, в здешней стороне маленькую деревнишку1. Мне нужно непременно 5 000 рублей. Твой Ванюша2 обнадеживал меня, что в случае нужды найдет для меня до 6 000 рублей: сделай одолжение, спроси у него, может ли он мне теперь помочь, и уведомь без всякого замедления о его ответе. Я дам знать, нужны ли будут мне деньги; теперь есть надежда найти их и в другом месте; однако всё будет не худо, если и ты с своей стороны обо мне постараешься. Прости, любезный друг, ожидаю твоего ответа и прошу тебя не замедлить. В августе месяце непременно должна быть совершена купчая. В противном случае я теряю две тысячи.
   Пришли же мне обстоятельный план вашего журнала3 и что должно быть в первых книжках. На сих днях были у нас Плещеевы4. Я еду к ним дней через пять. По поводу галиматьи и остроумия вспоминаю и о тебе.
   

76.
А. И. Тургеневу

<Конец декабря 1810 -- начало января 1811 г. Москва>

   На письмо твое отвечать в подробности не имею времени, а спешу повторить тебе просьбу мою только об одном, именно о деле Екатерины Афанасьевны, о котором, как мне кажется, ты уже отложил попечение, ибо от тебя никакого слуху; а между тем здесь думают, что ты хлопочешь, и в этом уверении не принимают никаких других мер. Я получил от тебя записку Хитрова1; но после этой записки я писал к тебе другое письмо, в котором уведомлял тебя, что просьба в банк о выдаче свидетельства послана (и она послана в ноябре месяце); сверх того, просил тебя, чтобы ты постарался, через Хитрова или кого-нибудь другого, чтобы по этой просьбе было исполнено; а ты мне в ответ пишешь, после весьма продолжительного молчания, что ты доставил уже мне записку Хитрова и что надобно прислать просьбу в банк. Одно из двух: или ты не читаешь моих писем, или совсем они к тебе не доходят. И то и другое досадно; но первое досаднее. Сделай милость, возьмись за это дело и исправь его, если можешь, как обещался. Просьба состоит в том, чтобы узнать, доставлена ли просьба в банк; если доставлена, то можно ли по ней выполнить, если можно, то выполнить поскорее; а если нельзя, то по крайней мере дать знать, что в этом случае делать.
   Благодарю тебя за Шлёцера и за Якобса2. Всё горе: я ехал сюда с веселою надеждою тебя увидеть; но вот приезжает М. Кайсаров3 и сказывает, что тебя и ожидать не должно. И ты еще хочешь, чтобы я сделался таким же невольником, как ты! Но об этой материи после. Прощай, мое Провидение, и надобно прибавить, весьма беспечное Провидение.
   

1811

77.
А. И. Тургеневу

15 февраля 1811 г. <Москва>

   Просьба в банк послана, любезный друг, в первой половине ноября месяца. Когда будешь просить о исполнении по ней, то скажи просто, что к тебе пишут о ней, не означив числа, ибо я и сам числа не знаю. Содержание ее: дать копию с свидетельства, имеющегося в 25-летней Экспедиции на сельцо Муратово с Козловкою, Орловской губернии, Волховского уезда, с 1802-го года, по которому принято в залог только 37 душ, а прочие свободны, о чем в свидетельстве просят и поместить. И доставить бы это свидетельство в город Белев Тульской губернии на имя Екатерины Афанасьевны Протасовой. Вот и всё. Постарайся, любезный друг, обо всем из дружбы ко мне. На письмо твое, полученное мною через Уварова1, у которого я еще не был, буду отвечать, но не теперь, ибо ей-ей нет времени.

Твой Жуковский

   1811го февраля 15
   

78.
А. И. Тургеневу

27 марта 1811 г. <Москва>

27 марта 1811

   Пламенный Державин под старость лет сделался только вспыльчивым; в поступках его тот же самый сумбур и беспорядок, который в его одах. Письмо его1, тобою мне доставленное, сначала и огорчило меня, и испугало. Огорчило потому, что всякая грубость2, сколь бы она ни была глупа и достойна презрения, на первую минуту не может не быть огорчительна; а испугало совсем по другим причинам. Я вообразил, что человеку, украшенному титулом высокопревосходительного, весьма нетрудно превзойти всякую справедливость и безрассудные угрозы свои привести в исполнение3; а в этом случае исполнение таких угроз повредило бы мне чрезвычайно, не тем, что я потерял бы собственные деньги (ты можешь быть уверен, что я не пожалел бы об них ни минуты), но тем, что за все издержки, употребленные на печатание моей книги тем человеком, который ее у меня купил, надлежало бы заплатить мне (по нашему условию), что сделало бы мне крайнее разорение. Теперь, однако, смотрю на эту глупость совсем иначе, и грубое письмо нашего Пиндара с некоторых сторон для меня еще и выгодно.
   Я не понимаю, однако, по какой причине ты ему не отвечал4 и для чего считаешь нужным ожидать моего разрешения. Ведь письмо писано к тебе; тебе известно, что я поместил в своем собрании пиесы Державина с его позволения, ибо нашим посредником был ты5; что же помешало тебе ему отвечать? Я же лично не намерен делать ему никакого ответа -- всех грубостей сказать ему невозможно, а не сказать их было бы низко; тебе же это легче: ты будешь говорить не за себя, а за меня, и как посторонний. Желание же его исполню6, и тем с большею охотою, что оно и без его требования было бы исполнено, ибо все лучшие пиесы его помещены уже в первых частях, а те, которые выброшу из последних, совсем не такого рода, чтобы можно было об них пожалеть. Я почти догадываюсь, что его так против меня взбесило. Он выгнал Гнедича из дому к<нязя> Б<ориса> Г<олицына>7, а в первом томе моего собрания его "Вельможа"8 стоит подле пиесы Гнедича "Скоротечность юности"9. Как же быть оде Державина в одном томе с одою Гнедича, когда сам Державин не хотел быть в одном доме с Гнедичем: том и дом почти одно и то же. А если выбирать, то я предпочту оду Державина всегда самому Державину. Следовательно, по его пиндарической логике, я сделал ему жестокую обиду. Но кто же знал обстоятельства? Итак, любезный друг, отвечай ему что хочешь и как хочешь; дай ему только знать в своем ответе, что ты доставил мне копию с его эпистолы: из моего молчания он должен уже будет понять, что я не нашел ее достойною ответа. Твое дело также стараться, чтобы печатание книги моей не было остановлено; в этом случае полагаюсь на твою попечительность. В IV томе Собрания напечатано будет Послание Пушкина ко мне о Славянофилах10. Это может вооружить против меня всю вашу ватагу скрибентов; смотри же, стой твердо и будь гранитным оплотом моей книги. Причиною этой державинской бури почитаю отчасти и московских бездельников-переплетчиков. Тотчас по отпечатании первых двух частей хотел я послать и к Держав<ину>, и к Ив<ану> Иван<овичу>11 экземпляры, и к тебе: отдал их переплетать; и переплетали их недели три -- обыкновенная метода славянорусских художников тянуть дело и портить; наконец переплели; приносят ко мне; что же? Предисловие прилепили к второй части, а портреты стоят после титулов. Как послать, особливо к И<вану> И<вановичу>, который так строг в рассуждении точности? Взбесился и велел переплести новые экземпляры12, которых по сию пору не могу добиться. Это мне досадно крайне, ибо я теперь должен казаться странным и И<вану> И<вановичу>; он мне прислал свои сочинения, а я не доставил ему еще своей книги. К Державину же не пошлю экземпляра, и с этой стороны грубое письмецо его почитаю для себя выгодным; оно избавляет меня от необходимости и труда писать к нему письмо в таком тоне, который для меня очень неприятен. Смотри же, не забудь сказать в своем ответе, что копия с письма ко мне доставлена13.
   Прости, любезнейший друг. Я ныне собирался писать к тебе совсем о другой материи, то есть отвечать на прежние твои письма, на которые ты еще не имеешь ответа, и сообщить тебе некоторые свои намерения, но это оставляю до следующего понедельника; теперь надобно написать другое письмо: это заставило бы меня спешить, а мне хочется поговорить с тобою на просторе. Московская моя жизнь привела в некоторый беспорядок и мою с тобою переписку, так как и прочие мои занятия; возвратясь в деревню, возвращусь и к тебе, и к прежнему счастливому порядку моему. Я всегда более неразлучен с тобою в такие минуты, в которые более доволен самим собою; здесь тьма мелких обстоятельств нарушает обыкновенный ход моих упражнений; от этого беспорядка поселяется и какое-то беспокойство в душе, которое портит и все другие приятные чувства ее. Поклонись от меня С. С. Уварову. И об нем еще не говорил с тобою; но всё это откладываю до след<ующего> понедельника. Теперь скажу тебе только, что я несколько раз внутренно благодарю тебя за это знакомство, доставленное мне тобою.
   Любезный друг, еще одно требование: сыскать в своей библиотеке следующие книги: "Ethik von Aristoteles" übersetzt von Garve14, "Principles of Moral and Political Sciences" by Adam Ferguson (если найдешь перевод этой книги Гарвев)15, "System of Moral Philosophy" by Hutcheson16, Feders "Untersuchungen über den menschlichen Willen"17, Булеву "Историю древней философии" и его же "Историю новой философии"18. Которые из этих книг в твоей библиотеке, те доставь мне тотчас по почте, если в них не найдешь нужды сам; а об остальных потрудись справиться в книжных лавках; что стоят, дай мне знать, деньги пришлю. Если не найдешь оригиналов, хотя переводы. Две науки: моральная философия и история будут идти у меня рядом, но последняя только для первой. При них изящная словесность. Письмо мое не забудь показать Дмитриеву: хочу, чтобы он знал, почему я не доставил ему экземпляра. Готчесон есть переведенный Лес-сингом19, Булева ист<ория> фил<ософии>, кажется, есть у тебя в библиотеке. Прошу тебя, не замедли и не досадуй на меня за мои разорения.
   Доставь мне копию с твоего ответа Державину20.
   

79.
С. С. Уварову

4 мая 1811 г. Москва

Москва. Мая 4.1811

   Я имел удовольствие получить Ваше письмо1 и спешу на него отвечать. На предлагаемое Вами перепечатание моего перевода2 соглашаюсь с большим удовольствием: желал бы только, чтобы Вы или Тургенев взяли на себя труд его пересмотреть и в некоторых местах исправить: я переводил поспешно, ибо должен был кончить в срок, для напечатания в первых NoNo "Вестника"; я уверен, что в нем довольно найдется ошибок или худых оборотов. Я сам охотно взял бы на себя эту поправку, но не знаю, к которому времени нужно ее кончить; если время терпит, то прошу Вас покорно меня уведомить: я поспешу доставить Вам экземпляр, сколько можно исправленный, и этот труд возьму на себя с большим удовольствием, ибо он дает мне случай сделать что-нибудь Вам приятное; назначьте только срок, к которому всё надобно изготовить.
   На сих днях я был у Николая Михайловича и исполнил Ваше препоручение, то есть сказал ему о новой Шлегелевой книге, которую Вы намерены со временем ему прислать3.
   Он скоро едет в деревню. Я также собираюсь проститься с Москвою4 и желал бы надолго, дабы без всякого помешательства заняться делом и наконец что-нибудь сделать.
   Здесь позвольте мне упомянуть, что Вы предлагали мне в Москве5. Предложение это почитаю отменно для себя выгодным, но также почитаю необходимым объясниться с Вами искренно; может быть, искренность моя покажется Вам странной -- так и быть. Я совершенно не готов к тому званию, на которое Вы меня определяете; мои сведения все вообще весьма еще несовершенны и не приведены в порядок. Для того чтобы их несколько усовершенствовать, нужна свобода; занявшись должностью, для меня важною и по моей неготовности весьма для меня трудною, я не буду иметь возможности исполнить это намерение: одно исключительное занятие отвлечет меня от других необходимых занятий, которых я ни за что не хотел бы оставить...
   Хотите ли мне сделать истинное добро? Дайте мне время, нужное для приготовительного, ученического труда и между тем позвольте мне иметь надежду, что я, по совершении своего курса, на который по крайней мере употребить надобно года два, найду в Вас верное прибежище и что Вы тогда не откажетесь доставить мне средство употребить способности мои на общую пользу. Эта надежда меня совершенно успокоит: без всякой заботы о будущем посвящу себя упражнению и стану заранее наслаждаться мыслью, что выгодами жизни обязан буду тем людям, к которым прилеплен чувствами дружбы. Такая мысль и самый труд сделает для меня сладким. Напротив, если теперь возьму на себя такую должность, к которой я совсем не готов, то она будет для меня только источником самых неприятных ощущений: беспрестанно буду воображать себя не на своем месте и с выгодами состояния не получу того, что делает всякое состояние приятным, то есть спокойствия внутреннего и довольства самим собою. Одним словом, прошу от Вас только одной надежды, то есть позвольте мне быть уверенным, что я в свое время найду в Вас нужную мне помощь. Более ничего теперь не требую и не имею права требовать.
   Желал бы, если бы это было возможно, быть теперь просто привязанным к С<анкт>-Петербургскому университету, не получая никакого жалованья, а только при нем считаться. Также весьма бы желал знать заранее, к какой особенной должности надлежит мне особенно себя приготовить. Я говорил с Вами искренно, ибо говорил не с таким человеком, от которого ожидаю одних только выгод, но с человеком, к которому хочу быть привязан чувством дружбы без всяких посторонних видов. Хотя несколько приятных часов, проведенных мною с Вами в Москве, и не дают мне на это полного права, но Ваше давнишнее знакомство с Тургеневым и меня сделало Вашим давнишним знакомцем.
   Возвращаю с благодарностью Вашего Гёте. Позвольте Вам напомнить, что Вы обещали мне прислать французские Ваши стихи: "Sur l'avantage de mourir jeune"6. Эта идея меня пленяет; мне самому хотелось бы ее обработать на нашем гиперборейском языке, укравши у Вас несколько мыслей. Вы обещали мне и другие Ваши стихи и еще Гердерову книгу "Geist der Hebräischen Poesie"7.
   Простите, почтенный Сергей Семенович. Прошу Вас не забывать искренно преданного Вам

Жуковского

   

80.
А. И. Тургеневу

<Начало мая (около 6-го) 1811 г. Москва>

   Рекомендую тебе, любезнейший друг, своего доброго приятеля и очень доброго человека Владимира Сергеевича Филимонова1; он должен быть и тебе самому известен, ибо служил, кажется, вместе с тобою в Архиве2. Он никак не хотел быть в Петербурге, не узнавши тебя, и непременно требовал, чтобы я тебя с ним познакомил. Это письмо пишу только для того, чтобы оно служило ему проводником к тебе; а более писать некогда; давно начато у меня к тебе послание3, но всё еще его не кончу: Москва для меня источник лени. Прости, любезнейший друг; обнимаю тебя от всей души.

Твой Жуковский

   P. S. Если случится Филимонову какая-нибудь такая нужда, в которой ты можешь быть ему помощником, то я надеюсь, что из дружбы ко мне употребишь всё старание помочь ему. Также еще, любезный друг, узнай от Северина, что дело Ершова4.
   

81.
Н. И. Гнедичу

<6 мая 1811 г. Москва>

   Жуковский сердечно обнимает любезного Николая Ивановича и желает ему здоровья, удовольствий и более досуга, чтобы почаще быть наедине с Гомеровым гением1.
   

82.
А. И. Тургеневу

<Середина мая (около 13-го) 1811 г. Москва>

   Любезный и добрый друг, на письмо твое1 не могу теперь отвечать обстоятельно; несчастный случай велит мне немедленно ехать в деревню, в Белев и потом в Орел, и на несколько месяцев2. Из Орла сделаю тебе ответ настоящий; но он будет содержать в себе то же, что и мой последний ответ самому Сергею Семеновичу3, которого от всей души благодарю за его доброе ко мне расположение; если он сохранит его, то я надеюсь со временем им воспользоваться. Ты слишком нетерпелив в делании мне добра, любезнейший мой друг; не упускай из виду того, что ты со временем можешь мне быть полезен, но жди того времени, в которое скажу тебе сам: брат, теперь мне нужна твоя помощь. Из деревни опишу обстоятельно все причины, принуждающие меня отказаться от выгодной должности, мне предлагаемой. Теперь мне совсем не до того. Прости, мой милый друг; из деревни буду писать и к Сергею Семеновичу. Отказываясь поневоле теперь от выгоды, я остаюсь с успокаивающим меня уверением, что в вас двух имею таких людей, которые со временем захотят подать мне помощь4. Прости. Что же ни слова об Ершове?5 Пиши ко мне в Белев; оттуда уже будут присылать ко мне письма очень верно. Я позабыл поблагодарить тебя за твой прекрасный ответ Державину6; он тронул меня. Я даже радовался тому случаю, который доставил тебе способ за меня так прекрасно вступиться и доказать мне перед всеми искреннюю твою дружбу.

Твой Жуковский

   

83.
А. И. Тургеневу

<Середина июня 1811 г. Муратово>*

   Мой милый и всегдашний друг, скажу о себе два слова. В месяце мае много сделалось перемены в моей участи. Тот несчастный случай, о котором я писал тебе в последнем моем письме, была кончина моей благодетельницы и друга, Марьи Григорьевны Буниной, у которой в доме я вырос и воспитан. Писав к тебе, я сбирался ехать в Белевскую деревню, где надобно было похоронить ее тело. Я пробыл в Белеве три дня, всё исполнил и поехал в Орловскую деревню к Е<катерине> Аф<анасьевне> Протасовой, чтобы сказать ей о кончине ее матери. В это время занемогла моя мать, оставшаяся в Москве; за мною прислали; я поехал в Москву, совсем не зная, зачем еду, ибо меня вызвали под другим предлогом: в восьми верстах от Москвы узнаю, что у меня нет матери; приезжая, нахожу одну ее могилу. Избавляю тебя, мой милый друг, от всех комментарий. Пожалей обо мне и останься для меня навсегда тем же, чем ты был доселе. Вот главное. О службе теперь не хочу думать; она не доставит уже никаких мне выгод, ибо все эти выгоды были только в отношении к моей матери. А для меня самого нужно очень мало: я имею угол, в котором соединены для меня драгоценные мне люди1, они избавят меня от ужасной муки одиночества; имею маленький кусок, которого может быть для меня довольно и который есть благодеяние моей матери2, буду работать и этим одним ограничу свою жизнь. Бог лишил меня счастья успокоить старость моей матери; Он сам на себя взял эту заботу, а мне оставил одну только обязанность жить так, как будто бы она была еще со мною: мой милый друг, я исполню эту обязанность. Между тем я еще имею утешительную отраду в твоей дружбе и в дружбе еще некоторых немногих для меня людей. Напиши ко мне; я буду отвечать тебе подробнее. А теперь еще голова моя не пришла в порядок. Твой навеки

Жуковский

   Благодарю Сергея Семеновича за доставление стихов3; скажи ему, что я звание друга его ценю несравненно выше профессорского звания: весьма вероятно, что я останусь теперь при одном только первом. Обними за меня Блудова и попеняй ему. Не знать об нем в настоящих моих и его обстоятельствах очень для меня тяжело; а он уже доказал мне, что может ко мне писать много, как скоро захочет.
   

84.
П. А. Вяземскому

<Середина июня 1811 г. Муратово>*

   Благодарю тебя, мой милый друг, за твое письмо и за твою дружбу. Прости меня, что я уехал из Москвы, не видавшись с тобою; признаюсь, что в эти первые минуты мне никого не хотелось видеть, и я только думал о том, как бы поскорее оставить Москву1. Помнишь ли наше с тобою расставание. Мне было в эту минуту более обыкновенного грустно: как будто мне говорило предчувствие, что ты уже не увидишь меня в счастливых обстоятельствах. Я пользуюсь, однако, твоим наставлением и сижу за работою2. Не авторствую, но учусь. Вот и все мои планы.
   Меня зовут в Петербург для профессорства; но я не поеду3.
   План, тобою мне присланный, я читал, и надобно сказать с Мерзляковым: план написан, а плана нет; сперва скажи мне, что вы хотите делать, потом я скажу тебе, что я буду вместе с вами делать: вот тебе весь ответ мой на твою 8-ю статью; не замедли уведомить меня о вашем расположении4.
   Между тем исполни мою просьбу (и я уверен, что ты исполнишь ее с возможною точностью). Съезди к Екатерине Федоровне Муравьевой и узнай, когда она расположена отдать в печать стихотворения М<ихаила> Н<икитича>?5 В следующем месяце доставлю ей остальные, мною исправленные; между тем пускай печатается начало. Печатать отдать в Университетскую типографию, Андрею Дмитриевичу Сущёву, который будет уже пересылать ко мне корректурные листы: я с ним об этом говорил, и он знает мой адрес. Биографическое известие о жизни М<ихаила> Никитича не замедлю написать; а ты попроси Ек<атерину> Фед<оровну>, чтобы поспешила доставить мне какие-нибудь известия о его службе, о некоторых главных происшествиях его жизни: например, обстоятельства его воспитания, того времени, в которое он был при великих князьях и тому подобное, этого ничего нет в тех бумагах, которые я имею и которыми могу очень хорошо воспользоваться только для изображения его образа мыслей и характера. Обо всем этом ты сам будешь уметь переговорить с нею лучше меня; только сделай дружбу, поспеши. Извини меня перед Екатер<иной> Фед<оровной>, что я уехал, не кончив начатого и не простясь с нею; оправдай меня в этом случае моими обстоятельствами. Надеюсь, мой милый друг, что ты докажешь мне свою дружбу скорым исполнением этого поручения, право, для меня очень важного. На точность твою крепко надеюсь. Также доставь мне поскорее и подробное расположение вашего издания, в котором я, однако, участвовать буду не иначе как посторонний, ибо я теперь надолго закопался в деревне и буду появляться в Москве на короткое только время. Поклонись для меня Батюшкову. Он меня совсем забыл. По крайней мере, напомни ему о Самариной6 и о моем манускрипте, которому пора ко мне возвратиться. Всем нашим от меня кланяйся. Пиши ко мне, если можно, почаще хотя коротенькие письма. Право, люблю тебя от всего сердца. И заочно -- как-то больше, не оттого ли, что здесь не надоедаешь ты мне своими эпиграммами и не рвешь у меня зубов.

Твой Жуковский

   Отдали ли тебе портрет? Напиши.
   

85.
П. А. Вяземскому

8 <сентября 1811 г. Муратово>*

   Милый друг, ты сердишься на меня, молчишь и воображаешь, что я тебя забыл. Ради Бога, не будь несправедлив и не меняй ко мне своей дружбы. Во всё это время, которое ты не получал от меня писем, я был болен, не физически, а еще хуже, морально1: болен и теперь; но в душе своей не переменился к тебе нисколько. Это письмо пишу только для того, чтобы тебя ко мне написать заставить, потому что письма твои большим для меня утешением служат. Итак, обрадуй меня. Напиши ко мне более и скажи, что ты всё ко мне тот же -- друг на всю жизнь. О себе буду писать много -- дай только немного успокоиться. Обнимаю тебя от всего сердца. Прости, брат, друг, товарищ.

Твой Жуковский

   8 августа
   

86.
П. А. Вяземскому

22 сентября <1811 г. Муратово>

Сентября 22-го

   Я получил здесь очень неприятное о тебе известие, которому, однако, не верю, ибо оно дошло сюда от человека совсем недостоверного. Пишут об тебе из Москвы, что ты был очень болен1, что болезнь твоя миновалась, но что ее следствия могут быть весьма для тебя опасны; словом, дают тебе чахотку. Прошу тебя, поспеши меня о себе уведомить; что с тобою делается и что справедливого в этих слухах. Я видел здесь нашего общего знакомца Апухтина2, который сказывал мне о некоторых обстоятельствах твоей помолвки; но всё я ничего не знаю подробно. Если ты здоров или если найдешь свободную для меня минуту, то вооружись пером и напиши несколько строк. О себе не скажу ни хорошего, ни дурного; всё для меня более дурно, нежели хорошо, и я частенько говорю с нетерпением: когда же кончится эта глупая трагикомедия? Желаю сердечно, чтобы ты не был знаком с этой мрачностью души, которая, однако, если не ошибаюсь, и тебе небезызвестна. Обстоятельства твоей помолвки3 показались мне несколько странными, если верить описанию; прошу тебя описать мне всё, как было. Я здесь ни об ком из своих приятелей ничего не ведаю. Стыдно вам так забывать меня. Прости, любезный друг. Обнимаю тебя от всего сердца.

Твой Жуковский

   Получил ли ты первое мое письмо в ответ на твое?
   

87.
П. А. Вяземскому

<Середина сентября 1811 г. Муратово>*

   Поздравляю и себя, и тебя с твоим счастьем!1 Ты удивил меня чрезвычайно. Радуюсь, любезный друг, и от всего сердца желаю, чтобы все твои настоящие радости и восхищения навсегда при тебе остались. Желал бы разделить их с тобою лично, но должен отказать себе в этом удовольствии: обстоятельства приковывают меня к одному месту, и я совсем не надеюсь даже и нынешнею зимою быть в Москве. Следовательно, весьма вероятно, что увижу тебя не прежде, как уже отцом (ибо твоя деятельность в этом случае мне известна); сидя подле люльки, будешь ты с жаром проповедовать мне философию, совсем противную той, которую проповедовал во время оно; я буду слушать и не верить ушам своим; наконец поверю и начну тебе завидовать, и, вероятно, буду завидовать целую жизнь, ибо так делается на сем свете: враги женитьбы женятся и вопреки самим себе бывают счастливы; а тот, кто выше всего ставит семейственную жизнь, принужден навсегда от нее отказаться и грызть в одиночестве ногти. Я имел бы право попенять тебе, любезный друг, за твой лаконизм, но слишком счастливым людям всё прощается. Ты пишешь ко мне просто: я женюсь, я в восхищении! а не описываешь, как это случилось; следующее письмо твое, если только найдешь свободную минуту от любви, должно быть подробнее. Впрочем, твоя метода почти мне известна --
   
   Люби! еще не досказала,
   А я уже пылал тобой!2
   
   Так, без сомнения, случилось и здесь. Но на скольких же развалинах эта новая неразрушимая любовь поселилась и скольких врагов ты себе нажил!3 Тем лучше! Веди ее к алтарю в триумфе; а меня между тем не забудь уведомить о всех подробностях приступа, ибо хотя я и не имею надежды когда-нибудь подойти под венец, но всё думаю, что уроки твои на что-нибудь мне пригодятся. Я же несколько за тебя робею, ибо ты некогда проговорился мне что-то о неспособности, о неумении -- ради Бога, не будь Батюшков!4
   Я здесь живу весьма уединенно; круг мой самый тесный, но самый для меня милый; занятия мои идут довольно порядочно; Плещеевы -- которые NB будут нынешнею зимою в Москве -- от нас близко, и я видаюсь с ними довольно часто. Деревнишку маленькую купил, но еще и азбуки хозяйства не знаю; между тем, несмотря на некоторые веселые развлечения, чувствую, что у меня в душе всё мрачно и час от часу становится мрачнее; будущее для меня в каком-то печальном тумане и в жизни не представляется для меня совсем никакого счастья; день за днем проходит без всякой радости, и самая жизнь теряет в глазах моих цену. Такой печальный отголосок на твои веселые восторги совсем здесь не у места, и я, откладывая свои Иеремияты5, заключаю письмо свое тем же, чем его начал, то есть сердечным желанием тебе счастья; я желаю его тебе как друг, следовательно почитаю его собственным и для меня драгоценным. Обнимаю тебя искренно.

Твой Жуковский

   

88.
П. А. Вяземскому

<Первая половина октября 1811 г. Муратово>*

   Благодарю тебя, любезнейший друг, за твое письмо, которое успокоило меня насчет твоего здоровья. Слухи о тебе были самые печальные; в одно время с твоим письмом получил я письмо от Северина1, которое могло бы меня напугать, если бы твое не послужило на него возражением; он почти называет тебя покойником. Хотя я не из тех людей, которые называют смерть большим несчастьем2, но желаю, чтобы ты познакомился с нею как можно позже; особливо умирать в женихах смешно и глупо. И я дивлюсь твоему стоицизму: ты шутишь, говоря о смерти. Если когда-нибудь можно на нее смотреть с ужасом, так, конечно, в теперешнем твоем состоянии. Будущее должно тебе представляться прелестным, следовательно и разрушитель этого будущего отвратительным. Из двух твоих реляций физическою я довольнее, нежели моральною; ты ничего не описываешь мне обстоятельно; многое узнаю со стороны; из твоего письма только угадываю, что ты всё состряпал без ведома некоторых особ и теперь с ними дурно3: худой приступ к семейственному счастью! Нарушение прав и обязанностей семейственных! Это несколько похоже на нравоучение; я называю это искренностью; хотя еще не знаю, о чем с тобою говорить искренно, ибо твои обстоятельства мне совсем неизвестны. Если бы ты вздумал отбросить на несколько минут твою лень и посвятить несколько часов дружескому излиянию мыслей, то избавил бы меня от тяжелого бремени принужденности -- ты говоришь, что в некоторые минуты чувствуешь во мне нужду; но разве нельзя удовлетворить этой нужды будучи розно! Пиши всё, что у тебя на сердце, не бойся бумаги, я буду отвечать тебе так, как буду чувствовать и думать.
   Ты хочешь знать о моих занятиях. Они в большом расстройстве. Я более рассеян, нежели занят; но эти рассеяния, однако, были для меня полезны -- теперь опять начинаю чувствовать нужду в занятии порядочном и постоянном. Принимаюсь за стихотворство. Хочется поболее написать в продолжении следующих двух лет, ибо -- сказать ли тебе мою странную мысль?-- мне кажется, и кажется наверное, что я проживу не более двух лет!!! Что-то мне говорит: спеши! оставь после себя что-нибудь такое, что бы всегда напоминало о тебе с удовольствием! И эта мысль о воспоминании имеет для меня особенную прелесть! Я не желал бы жить долго, ибо уверен, что буду несчастлив! Но желал бы непременно прожить два или три года, чтобы в это время написать что-нибудь достойное служить мне памятником. Как бы я желал, чтобы какой-нибудь посол судьбы слетел ко мне с неба и сказал мне наверное: два года, не более! Эта уверенность была бы для меня драгоценный подарок; она бы распространила очарование на этот короткий срок жизни! В два года прожил бы я более, нежели в двадцать! Но ты смеешься; поговорим о другом -- о моих рассеяниях. Я очень часто видаюсь с Плещеевыми, с которыми час от часу мне становится приятнее; я у них как дома; вместе с А<лександром> А<лексеевичем> пишем комедии4, играем их, разумеется, между собою; поем, слушаем музыку.
   Я никогда не думал, чтоб можно было мне познакомиться с Плещеев<ыми> коротко и дружески -- теперь этому верю, и радуюсь, что моя дикость не помешала мне познакомиться с ними так, как со многими другими. Жена премилая женщина, я люблю ее искренно -- здесь не худо тебе напомнить о прошедшем!5 Ради Бога, будь скромен! Если ты еще кому-нибудь, кроме меня сделал доверенность, то поступил мерзко; если ж нет, то молчи, а все письма в огонь! Минутная ошибка, произведенная обстоятельствами и горячею кровью, не должна разрушать семейственного счастья. (Об этом ты должен особенной статьей уведомить меня в первом твоем письме: сожжены ли письма и знает ли кто-нибудь другой, кроме меня, эту тайну!)
   Завтра Плещеевы будут у нас. Мы уговорились, чтобы я каждый месяц приезжал к ним на неделю в деревню: эта неделя будет посвящена поэзии и музыке; я буду писать стихи, он -- ноты; уж некоторые мои стихи обречены на бессмертие его музыкою6, а для будущего множество идей превосходных и новых. Мы выдумали новый род соединения музыки с поэзиею; но это еще тайна, которая скоро обнаружится. Терпение! À propos {Кстати (франц.).}, Плещеев имеет особенный талант чрезвычайно приятный7. Я еще никогда не слыхал читающего с таким искусством, особливо театральные пиесы; ты можешь сказать от меня В. Пушкину, что он, несмотря на то что знаменитый Тальма его учитель, не должен и во сне сравнивать себя в этом отношении с Плещеевым8. Недавно он читал нам Шиллерова "Дон Карлоса"; у меня голова разболелась от того впечатления, которое сделала надо мною эта пиеса, хотя я ее и знал прежде9. NB. Ты много одолжишь меня, мой милый друг, если достанешь мне и на первой же почте пришлешь эту пиесу: не худо, если бы ты взял у Горна10 на мой счет и весь Шиллеров театр, по крайней мере все те пиесы, которые у него найдутся; не забудь об этой просьбе. Исполнив ее, точно докажешь, что меня помнишь. Прости, любезный друг. Что нового в литературе? Читал ли в последнем "Вестнике" стихи Милонова и особенно перевод Горация?11 Браво! Браво! Прекрасно! Истинная поэзия.

Твой Жуковский

   Пришли мне свой адрес. Я принужден писать к тебе через других.
   

89.
П. А. Вяземскому

<Конец (после 18-го) октября 1811 г. Муратово>

   Мой милой друг!
   Знать, недосуг
   Писать к друзьям?
   Пристал к мужьям!
   И свысока,
   Как с чердака,
   На бедняков
   Холостяков,
   Смеясь глядишь!
   И говоришь:
   "Вы дураки!
   Как челноки,
   Игрою волн!
   Мой мирный челн
   Нашел приют!
   Старинный плут,
   Эрот слепой
   Был кормщик мой!..
   Ревел Борей
   И, как злодей,
   Сожрать грозил!
   Но верой был
   От бурь, друзья,
   Избавлен я!
   Теперь мне смех:
   Гляжу на всех
   Из уголка!
   Мне жизнь легка,
   Вам -- тяжкий груз;
   Без милых уз
   Что жизнь для нас!"
   Ну, в добрый час!
   Рад от души!
   Да напиши,
   Что, мужем став,
   Ты старый нрав
   Сберег друзьям!
   Ведь по годам,
   Не по часам,
   Друзья растут!
   Пусть Леля-плут
   Или Эрот
   Свое возьмет!
   Но часть и -- нам,
   Твоим друзьям!..
   Апухтин прав!
   Ведь бес лукав:
   Он всем вертит --
   И твой пиит
   Лекенем стал!
   В Орле играл
   В Филине он
   И был смешон!
   Под париком,
   Как под шатром,
   На двух ногах,
   Как на клюках,
   Он в первый раз
   Для трехсот глаз
   (Хоть и не рад)
   Был адвокат.
   Зато уж он
   Не Селадон!
   Роль волокит
   Ему не льстит!
   Апухтин врал,
   Когда сказал,
   Что милый взор,
   Как хитрый вор,
   Исподтишка
   У чудака
   Полсердца сжег!
   Свидетель Бог,
   Что это ложь!
   Не делай рож!
   Я не в Орле,
   Живу в селе,
   Земном раю;
   И жизнь свою
   В труде, во сне
   И в тишине,
   Таясь, веду;
   И только жду,
   Что стукнет в дверь
   Плешивый зверь
   С большой косой
   И скажет: "Стой!
   Окончен путь;
   Пора заснуть,
   И -- добра ночь!"
   Вот я -- точь-в-точь!
   Ты хочешь знать,
   Позволю ль ждать
   Меня зимой
   Или весной
   В Москву?-- Ответ
   Короткий: нет!
   

90.
П. А. Вяземскому

6 ноября 1811 г. <Белев>*

Ноября 6-е 1811

   Отвечаю на два письма твои, любезнейший друг, и начну поздравлением. В час добрый! ты в пристани!
   
   Ты кинул якорь свой у пристани забвенья!1
   
   То есть забвенья всего скучного, печального, неверного, ветреного и так далее. Милая жена есть образ возможного счастья. Этот язык, над которым ты прежде забавлялся, должен быть для тебя теперь понятен и, верно, понятнее, нежели для меня, ибо я расстался с мечтою о семейственном счастье и с горем пополам уступаю ее тебе; но для тебя она уже перестает быть мечтою. Из глубины сердца желаю тебе этим счастьем наслаждаться до конца жизни. Твои приглашения дают мне большую охоту побывать в Москве; но я почти уверен, что не буду к вам нынешнею зимою. Терпение.
   Последним твоим письмом я весьма доволен, потому что оно успокоило меня насчет твоего разрыва с Карамзиными2; хотя это примирение не совсем оправдывает твою совесть, но оно было тебе необходимо для того, чтобы твое теперешнее счастье было полно. Я могу себе вообразить тебя веселым, счастливым; но еще никак не могу представить тебя мужем -- переход был слишком быстрый и неожиданный. Что ты делаешь? Как располагаешь свою жизнь? Обо всем этом желал бы получить от тебя полную реляцию.
   В прошедшем письме я говорил о смерти, теперь занят бессмертием -- читаю "Федона"3. Читал ли ты его? Если не читал, то не имеешь понятия о красноречии. Но теперь надеюсь, что ты его прочтешь. Разве ты не женился! Кто бы этого от тебя мог ожидать! Почему же теперь не вообразить, что ты прочитаешь и трактат о бессмертии души. Теперь же тебе не худо несколько более прежнего подружиться с душою и позволить ей существовать! Для нас, бедных одиноких людей, нет нужды в душе! А для тебя, женатого, то ли дело! Без всех шуток, купи Мендельсонова "Федона" и выучи его наизусть; или лучше погоди, я переведу его для "Вестника" и из дружбы к тебе не испорчу в переводе.
   Не понимаю, почему короткость моя с Плещеевым тебя удивляет! И какие догадки можешь ты делать насчет этого знакомства! И отчего теряешься в недоумениях. Плещеев добрый малый, умный, приятный, и мне нравится; жена его милая женщина, которая всегда выиграет в коротком знакомстве. Узнав ее короче, я натурально не мог не надивиться тому, что случилось4, и не найти его совершенно несходным с тем, что вижу,-- надобно было всё оправдать минутным заблуждением ума, помраченного слишком горячим темпераментом. Человек, не со всех сторон правый, может еще со многих сторон заслуживать и любовь, и уважение. Не имел ли я, однако, причины бояться, что минутная ошибка может сделать большой вред этой бедной женщине? Теперь ее тайна в общем владении Северина, Вяземского и Пушкина! Вероятно, что она ими совсем забыта; но можно ли поручиться за их языки! По крайней мере, письма да обратятся в пепел, который советую на всякий случай сберечь и принимать вместо порошка всякий раз, как скоро тебе вздумается опять состряпать какую-нибудь глупую нескромность.
   За обещание прислать Шиллера благодарю; толь<ко> не откладывай в длинный ящик; и непременно вместе с прочими трагедиями доставь "Дон Карлоса". Едва ли не примусь переводить его!5 Прелестная трагедия, но пропасть надобно переделывать.
   Я воображаю, что ты теперь или совершенно бросишься в свет, или посвятишь себя одной литературе! Скажи, прошу тебя, как ты располагаешься жить? Что делаешь? и что твоя служба?
   Мы с Плещеевым пишем комедии, каких никто никогда не писывал,-- половина по-русски, половина по-французски -- и все в стихах. Но этого вздору я не намерен к тебе посылать. Дивись только тому, что я играю на театре, пою и танцую в балете в костюме Жука).6
   Прости, любезный друг, пиши больше и чаще.
   

91.
В. Ф. Вяземской

7 ноября 1811 г. Белев*

Милостивая государыня
Вера Федоровна!

   Ваше письмо есть самое неоспоримое доказательство, что мой любезный Вяземский точно мне друг: он поспешил дать обо мне самое выгодное мнение тому человеку, который теперь для него драгоценнее всего на свете. Благодарю его за этот новый знак дружбы, а Вас за то, что Вы ему поверили. Поздравляя его с его счастьем, я в то же время поздравляю и самого себя, ибо этим счастьем и я буду пользоваться. Мы часто бывали с ним не согласны в некоторых мнениях; теперь смело могу сказать перед целым светом, что Вера его есть моя вера! И обещаюсь быть привязанным к ней от всего сердца. Откладывая все комплименты, прошу Вас просто принять участие в той дружбе, которую имеет ко мне Ваш, или, лучше сказать, наш Вяземский; а я ему оставляю быть порукой в той привязанности, в которой надеюсь и желал бы скорее удостоверить Вас лично. Имею честь быть, милостивая государыня, Вашим покорнейшим слугою

В. Жуковский

   1811 г. Ноября 7
   Белев
   

92.
Д. Н. Блудову

<5--11 декабря 1811 г. Белев>

   Всё имеет свою хорошую сторону, любезнейший мой друг, даже и наша с тобою лень писать друг к другу (которая, сказать правду, лишает нас больших удовольствий); если бы ты писал ко мне чаще, то слог твоих писем был бы умереннее, и я более радовался бы твоею дружбою, нежели ее выражением; но в последнем письме твоем и дружба и ее выражения одинаково меня обрадовали, и за это благодарю твою лень, которая некоторым образом заставляет тебя в продолжение полугода скопить маленький капитал дружеских чувств, которые ты по совершении срока и перешлешь мне все разом, в одном письмеце. Шутки в сторону; жаль очень, что мы так ленивы; как бы весело было для меня всякие две недели один раз так радоваться твоим письмам, как я последнему обрадовался. Ты не должен никогда воображать -- но ведь ты никогда и не воображаешь этого,-- чтобы я по числу писем и по тем случаям, в которых писаны эти письма, рассчитывал твою дружбу; с другими этот расчет мог бы служить масштабом дружеской привязанности, но не с тобою, не со мною и не с Тургеневым, хотя, еще повторю, для общего нашего удовольствия (скажу, даже счастья), желал бы, чтобы какой-нибудь волшебник прикосновением магического жезла выгнал вдруг из души нашей убийственную лень; точно почитаю необходимостью постоянную переписку между нами; я уверен, что она меня животворила бы; признаюсь: часто в душе бывает какая-то мрачность и умерщвляющая все ее силы холодность -- и любовь к добру, и доверенность к самому себе, и деятельность ослабевают, когда не делишься ими с теми, в ком находишь одинакие с собою чувства.
   Конец прошедшего года был для меня пресчастливый1; я занят был беспрестанно; занятия мои имели успех. Я был доволен собою, следственно до некоторой степени и обстоятельствами. Приехал в Москву2 -- порядок мой расстроился; а то, что меня выгнало из Москвы, надолго меня самого расстроило; теперь опять всё приходит понемногу в порядок; опять принялся за дело; но всё еще недостает живости; мало-помалу и она возвратится -- моя судьба кажется совсем решена: жить в своей горнице, работать, ограничить себя сколько можно малым: литература, дружба, посредственность -- вот и всё тут! Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь? Мое время разделено на две половины; одна посвящена ученью! другая авторству (в том числе и переводы). Ученье: философия и история и языки. Что это значит? Читаю те немногие философические и исторические книги, которые у меня есть, но читаю с порядком. Сочинение и переводы: начал перевод из "Оберона" (недавно, однако, и дабы успокоить твою ревность насчет моих сочинений, посылаемых на будущей почте к Тургеневу, "Оберон" будет посвящен тебе); сочиняю разные мелкие; делаю планы для будущих сочинений, в которых нет недостатка; имею в голове русскую поэму3, которую начну после "Оберона" (!!!) и прочее и прочее. Есть у меня здесь добрый и любезный приятель Плещеев4, с которым часто вместе соединяем поэтические силы; он воспламеняет меня своею музыкою, а я стихотворствую для его музыки; "Оберон" занимает меня поутру; а ввечеру перевожу, и теперь занят мендельсоновым "Федоном"5, которого уже около половины переведено. Это добыча "Вестника Европы"; но добыча прекрасная, ибо "Федон" в своем роде единственная книга; я прочитал его с жадностью два раза сряду, перевожу его с особенным удовольствием и, вероятно, более ему обязан тем, что моя деятельность несколько порасполыхалась. Живу я очень уединенно и с своими, хотя уже настоящей моей нет в здешнем свете. Жизнь моя, настоящая и будущая, посвящена будет уединенной работе, но, чтобы работа и жизнь имела для меня прелесть, надобно необходимо, чтобы вы, первые и лучшие друзья мои, Блудов и Тургенев, час от часу теснее, или, лучше сказать, по-прежнему, соединены были со мною. Надобно, чтобы никогда не отдалялась от меня мысль о вашей утешительной для меня дружбе -- следственно надобно нам друг к другу чаще писать; переписка если не усиливает, то наверное оживотворяет дружбу, а очень, очень часто служит она большим подкрепителем!6 Пришли мне свой адрес; я его забыл.
   

93.
П. А. Вяземскому

<Начало декабря 1811 г. Муратово>*

   Шиллер приехал, и я тебя обнимаю, любезнейший друг, за твой подарок; но это издание не полное, или, лучше сказать, депарельированное1 (это слово для Шишкова); недостает третьего тома. Не взбесился ли Горн?2 Полечи его, любезнейший друг; если ж он неизлечим, то есть, когда в его лавке нет сего третьего тома, то вытребуй от него хотя порознь те трагедии, которые должны быть в недостающем томе, именно: "Wallenstein" и "Die Braut von Messina"3, которых я не читал и желаю нетерпеливо прочитать, ибо душа моя опять воспылала чрево-бесным окаянством Шиллерова Гениального Совершенства; даже я соглашаюсь и на то, чтобы ты мне и эти две трагедии воздал яко долг природы из преизбыточной атмосферы твоего ко мне дружества. Но в отношении к будущим могущим произойти от меня комиссиям советую тебе воздержаться от такой изящной фантасмагории, ибо это может и меня воздерживать от всякого приступа к приобретению посредством тебя недостающих мне разнообразностей. Надеясь на этот предварительный договор -- прошу тебя взять у Горна же на мой счет Шиллеровы сочинения, то есть "Geschichte des Dreißigjährigen Kriegs", "Geschichte des Abfalls der Niederlanden von Spanien", и нет ли еще его Oeuvres posthumes4; одним словом, всё, что есть Шиллерово, присылай, а Горна проси от меня потерпеть денег faute de mieux {За неимением лучшего (франц.).}. Все сии и будущие комиссии даются тебе, любезнейший мой друг, для того, что ты, сверх всякого моего чаяния, оказался весьма точным в исполнении всякого поручения. Советую и тебе запастись господином Фридрихом Шиллером: он именно такой автор, которого ты, яко любитель всего пламенного и преступающего за границы общих правил, должен обожать с энтузиазмом (и это для Шишкопиита ). "Wilhelm Teil" трагедия не трагедия, но нельзя ее читать не пылая душою! "Федон"5 переводится и переведен уже почти до половины, но ты ведь не будешь его читать, а если и будешь, то à la manière d'Aretine {На манер Аретино (франц.).}6. При "Федоне" переводится и "Оберон"7, и с довольною живостью; каждый день непременно посвящаю ему часа три и буду стараться не отойти ни на пядь от оригинала.
   Между тем для отдыха иногда пишу кое-что и мелкое; следственно, в Москву по тех пор не буду, пока не будет готово большей половины "Оберона", пока не напишется жизнь Муравьева (à propos {Кстати (франц.).}, что ты сделал с стихами Муравьева, которые мною тебе отданы при моем отъезде, и что сказала Екатерина Федоровна?) -- пока не будет довольно мелких разностей, дабы всем этим тебя и прочих вознаградить за долгое мое отсутствие. Но, любезнейший друг, ведь быть с тобою розно не значит менее тебя любить; напротив, еще ты как-то более мне мил, когда я тебя воображаю, нежели когда вижу -- как это истолковать, не знаю, но оно так! Уж не причиною ли тому твое беспрестанное Аретинство всегда и во всем!
   Подумай! И прощай! Присылай Шиллера и как можно скорее что найдешь. Между тем не забывай знакомить меня и с новостями литературы; например, я желал бы прочитать 2, 3 и 4 книжки "Беседы"8; пришли, возвращу в целости. Нет ли и еще чего-нибудь интересного. Дашкова критика очень хороша9; слог ясный, умный, благородный. Нет ли "Досугов" Грамматика?10 И стоят ли они того, чтобы прочтению их жертвовать досугом! Прости, обнимаю тебя; где Батюшков и что он пишет?11
   

94.
П. А. Вяземскому

<Конец 1811 г. Муратово>

   Князь Петр, жилец Московский!
   Рука твоя легка!
   Пожалуй сертука!
   Твой сельский друг Жуковский
   Обнову хочет сшить.
   Но ах! не можно быть
   (Ведь тело тяжко бремя)
   В одно, мой милый, время
   В столице и в Орле.
   Он за сто верст в селе.
   Есть муза -- нет портнова!
   А надобна обнова.
   Итак, пусть твой сертук,
   Сиятельный мой друг,
   Для Проля или Грея
   Послужит образцом.
   Портной столичный -- фея!
   Владеет утюгом,
   И ножниц острых силой,
   И ниток колдовством --
   И будет с сертуком
   Твой стиходел унылой,
   А старый мой сертук
   Уж выбился из рук;
   И много превращенья,
   Несчастный претерпел;
   Под щеткою кряхтел;
   А сколько же мученья
   От злого голика!
   Пытали, как злодея!
   Ну право, нет жальчее
   На свете сертука!
   Итак, ничуть не диво:
   Отставки просит он;
   Служил он не лениво,
   И честно награжден
   Заплатами за службу!
   А ты -- не в службу, в дружбу -
   Для образца, мой друг,
   Пожалуй без расписки
   Подателю записки
   Твой княжеский сертук!
   

1812

95.
П. А. Вяземскому

<Начало февраля 1812 г.>*

   Любезнейший настоящий друг мой и будущий отец1 (но не мой) князь Петр Андреевич, приложенное письмо доставь Тургеневу2; на твою эпистолу буду отвечать на следующей почте. Теперь некогда. Скажи мой поклон Вере Федор<овне>, Николаю Мих<айловичу> и Екатерине Андреев<не>3. Давно ли ты сделался панегиристом службы?4

Твой Жуковский

   

96.
П. А. Вяземскому

<Первая половина марта 1812 г. Мишенское>*

   У тебя есть в твоей библиотеке книга: "Paris, Versailles et ses provinces a la très du XVIII siècle" (собрание анекдотов)1. Пришли, сделай одолжение; если и еще что-нибудь есть хорошее в этом роде, также доставь. Да прошу тебя, осведомись у Алара2, не получил ли он II и III томов "Précis de la Géographie universelle" par Malte-Brun3; если получил, возьми и доставь также поскорее, назначив цену, а Алару заплати сам. Я просил об этом же написать к Алару некоего Моро4; не знаю, написал ли он; ты и об этом спроси у Алара -- чтобы мне не получить двойного экземпляра. Первый том я давно уже купил у Алара. Где Тургенев? Да напиши, что у вас слышно о войне с французами?5 Здесь страхи рассказывают.
   

97.
П. А. Вяземскому

<Конец апреля 1812 г. Муратовой

   Любезнейший мой друг, не сердись на меня за мое молчание! Виноват! ленился как дура! Но ведь ты великодушен, и я полагаюсь на твою ко мне дружбу в молчании. Посылаю тебе вместо красного яичка начало нашей переписки с Плещеевым1. Мы побожились друг с другом не переписываться иначе, как в стихах! Это послание не первое; я уже много намарал к нему вздору -- но это, кажется, вышло не вздорное. Критиковать его тебе позволяется, и я за слог не стою, ибо оно написано в два утра с половиною и писано как письмо на почту. По этой скорости оно изрядное. Плещеев пишет ко мне на него ответ, на который, натурально, и с моей стороны должен последовать ответ же: из этого выйдет со временем переписка двух соседей на двух языках. Но посылая эту пиесу к тебе, имею в виду кое-что и другое: ты должен непременно помочь одной бедной, погорелой и прочее и прочее, то есть ты должен прислать мне по крайней мере сотню рублей, которые и будут отданы кому следует. Хорошо, если бы ты сделал сбор и помог этим беднякам2. Кто они, до этого дела нет; пришли ко мне, и концы в воду.
   О себе скажу, что я служу верно и усерднее прежнего Музам. Пишу и пишу, как сказано в послании для Лексикона3. Еще поспела страшная баллада4; переведена Драйденова ода "Сила Гармонии"5; начата поэма, которой уже есть стихов 3006, и много кое-чего -- теперь всё отставляю, чтобы писать к Батюшкову ответ на его стихи к Пенатам7. Он скоро поспеет. И план, и мысли -- всё уже есть!
   Батюшкова пиеса прекрасная! Легкость и свежесть в слоге! Стихотворное воображение! Есть места прелестные! Кое-что надобно поправить! Этот лентяй так ленив, что самую безделицу поправить ему невозможно. Доставь приложенную записочку к нему. А на заключение моего послания к Плещееву непременно жду от тебя тяжеловесного ответа. Прости. Обнимаю тебя. Скажи мне, правда ли, что Тургенев на месте Магницкого?8 Что Лицей?9
   

98.
П. А. Вяземскому

<Конец мая 1812 г. Чернь>*

   Любезный друг, получил твое любезное письмо и деньги1: за то и другое благодарю. Очень рад, что мои стихи тебе нравятся; но прошу тебя их не раздавать по рукам, первое, потому что они могут мне наделать и неприятностей, если найдется какой-нибудь Кутузов, желающий вредить2, который их прочтет: в них говорится о войне, а войны еще нет; сверх того, есть в них и личности; я не знаю, замарал ли я в французских стихах имя Павлова, стоящее в выноске; если не замарал, то этот труд возьми на себя ты; также из французских стихов вымарай слово M. Troquet3, это прозванье одного нашего знакомого, который совсем не будет доволен, если попадется оно ему в том месте, где теперь стоит. Всего же лучше не показывать этих стихов профанам, ибо они писаны для себя.
   Намерение ваше издать выбор из выбора стихотворений4 почитаю весьма благоразумным; только его можешь легко исполнить и не браня моего собрания, которое избавит тебя от труда искать, ибо в нем ничто хорошее не забыто, хотя к хорошему кое-где примешано и посредственное. Пришли мне роспись собранных тобою пиес; я немного побаиваюсь, что ты не исполнишь этого намерения, ибо что ты на своем веку докончил? Правда, ты теперь женат и хочешь возложить главные заботы на Северина: это меня ободряет. Когда у тебя всё будет приготовлено, то и я доставлю свои пиесы; у меня мало-помалу набирается, и буду стараться, чтобы все были хороши, то есть такие, которыми бы ты, Блудов и еще несколько строгих чудаков были довольны. Послание к Батюшкову почти готово, осталось написать стихов тридцать; но так как я во всё это время был не весьма в духе, то и не мог их написать; желаю очень, чтобы эта пиеса тебе понравилась; чтобы она стоила Батюшковой пиесы, чем я буду и доволен, ибо наш Пипинька, сказать без всех курьозностей и жеманства, пишет прекрасно; по его приказанию кое-что поправил, и эти бы поправки были доставлены тебе, но я не дома, а у Плещеева в деревне и позабыл взять с собою пиесу Батюшкова. Я пишу довольно прилежно, и если обстоятельства оставят меня до будущего января здесь, то в январе привезу тебе большой запас стихов. Начата одна важная работа или (если угодно) две5, но об них ни слова, чтобы не прослыть синицею, которая ходила зажигать море и не зажгла его, а только шуму наделала.
   Ваши московские стихотворные кабали {От франц. cabale -- "клика, шайка".}6 гадки; если Мерзляков в них участник, то Феб наказывает его по достоинству теми дурными стихами, которые подсказывает он ему при переводе Тасса! Я начинаю терять надежду, чтобы Мерзляков, при всем своем даровании, когда-нибудь мог хорошо писать. Как изуродован бедный Торквато7. Зато есть его прекрасный перевод Горациевой оды в "Вестнике"8. Не забудь об нем в своем Собрании. Что ж касается до заговоров против Карамзина, то пускай эти заговорщики квакают и пускай Василий Львович с ними бранится: с обеих сторон пустой труд. Наш Ник<олай> Мих<айлович> в этом случае поступает как истинный автор, достойный своего почтенного звания, он не думает о вралях, пишет и отвечает им прекрасными произведениями. Лучший способ для авторов-царей уничтожать все заговоры авторов-рабов. Напрасно Пушкин горячится; ссорами только навлечешь на себя неприятности и испортишь у себя кровь. Я положил себе за правило не принадлежать ни к какой партии, не мешаться ни в какие распри (для сбережения своего покоя, ибо кто отвечает за свое самолюбие), довольствоваться одним наслаждением труда, ожидая без всякого беспокойства заслуженной награды, то есть похвалы избранных, но не поставляя ее своею целью, ибо эта похвала ничто в сравнении с тем удовольствием, которое чувствуешь, когда трудишься. Это, кажется, должно быть законом для каждого автора, который уважает свое достоинство. А я, любезный друг, хочу быть автором и более ничем. Но вот уж я перелез на третью страницу; а я хотел написать к тебе не более трех строк, ибо совсем нет времени. Поэтому и письмо мое кажется галиматьей. Извини. В нем найдешь свой вексель, который мне ни на что не надобен, ибо ты, без сомнения, уже по нем заплатил деньги. А если не заплатил, так заплатишь. Утри им княжескую свою задницу. В заключение прошу тебя обнять от меня хорошенько Северина, если он в Москве. Я хотел было ему попенять за его молчание, но это молчание теперь для меня лучше всякого писания, и вот почему. Я читал письмо Елены Ивановны Протасовой9, в котором она, говоря об нем, уведомляет, что он, как верный друг, любит и помнит Жуковского. Это меня весьма обрадовало. Уверь его, что я плачу ему тою же монетою и что этой монеты у меня для него превеликий запас. Попроси его сделать для меня важное одолжение; вот какое: я послал к Тургеневу полный экземпляр своих стихов, но у меня у самого нет списка с теми поправками, которые в этом экземпляре сделаны. Прошу его взять на себя труд по приезде в Петербург велеть списать мне стихи мои повернее и получше и ко мне доставить. Этого поручения не делаю Тургеневу, потому что не надеюсь, чтобы оно было исполнено; а Северин из всей нашей братии есть самый точный и порядочный человек. Надеюсь, что он меня не откажется этим одолжить. Буду к нему писать, но после. Теперь некогда. Простите, любезные друзья. Скажи мой поклон Вере Федоровне, Ек<атерине> Андреевне и Ник<олаю> Михайловичу10.
   

99.
П. А. Вяземскому и Д. П. Северину

<Конец мая 1812 г. Муратово>*

   Здравствуйте, любезнейшие друзья Вяземский и Северин1. Обнимаю вас и люблю. Тебе, Вяземский, да будет ведомо, что ты непременно должен прислать мне ту вещь (о которой я к тебе писал)2 на следующей тяжелой почте, по обыкновенному моему адресу. А почтенному Северину посылается полномочие списать мои стихотворения, если ему оные желается иметь, но с условием доставить мне экземпляр и, сверх того, исполнить следующую мою просьбу: общий нам с ним приятель и весьма добрый человек Моро3 записался в канцелярию Орловского губернского предводителя4, который охотно желал бы доставить ему чин, но хочет прежде узнать, согласится ли министр5 исполнить по представлению. Об этом-то согласии надобно похлопотать Северину и уведомить меня о успехе его хлопот. Моро же ему рекомендовать нет нужды; он его знает и, верно, любит6.
   Вяземский! Если это письмо не застанет Северина в Москве, то имеешь ты без всякого замедления его доставить ему; а на меня прошу не сердиться за то, что "Светлана" доставлена Протасовым прежде, нежели тебе. Посылаю и ее7. На следующей почте получишь мое "Послание к Батюшкову"8, от которого я получил прекрасное письмо9. Прошу сделать мне на послание мое замечания строгие и весьма желаю, чтобы эта пиеса вам обоим понравилась, ибо это будет для меня весьма ободрительно. И прочие новости свои доставлю. Простите, любезные друзья.
   

100.
П. А. Вяземскому

<Начало (?) июня 1812 г. Муратово>*

   Вот послание1. Прошу его прочитать и тотчас мне возвратить с своими критическими замечаниями, дабы я по них переправив, отослал его к Батюшкову, который требует от меня ответа2. Прости. Писать некогда. На будущей почте сообщу тебе некоторые мои планы в рассуждении моих сочинений. Кольцо!3 Обними за меня Северина4. Прощайте, друзья.
   

101.
П. А. Вяземскому

<Конец июля 1812 г.>*

   Дней через десять я у тебя в доме1. Вероятно, найду тебя облеченного в мундир военный. Приготовь и мне такой же. Хочу окурить свою лиру порохом. Прощай. Жди меня.

Твой Жуковский

   Весьма бы ты хорошо сделал, когда бы нашел мне к моему приезду 1 5002. Знаю, что это в теперешнее время трудно; но это зато будет усилие дружбы. Впрочем, будь твоя воля. Обнимаю тебя. Смотри же: вместе и неразлучно; на голове крест, а на груди и перед глазами честь.
   

1813

102.
А. И. Тургеневу

6 февраля 1813 г. <Белев>

1813. 6 февраля

   Здравствуй, мой милый друг. Ты удивишься, получив мое письмо из Белева1. Я воротился на свою родину из Вильны, бывши свидетелем единственной в истории войны. Не знаю, останусь ли здесь; не знаю, понесет ли меня судьба на Вислу. Между тем думаю о том, как бы собрать в одно целое всё, что я до сих пор написал2. У меня было два списка моих стихов; один сгорел в Москве, другой Бог знает где путешествует. У тебя есть еще один, хотя неполный, но зато совсем исправленный; прошу тебя без всякого замедления отдать его подателю сего письма господину Ланцу3, которого тебе рекомендую. Мне нужно непременно иметь список, и ты очень меня одолжишь, если не замедлишь присылкою; а я за это (но не иначе) доставлю тебе всё вновь написанное. Боюсь, чтобы не потерять головы прежде, нежели утверждены будут мои права на бессмертие. Во всяком случае (!!!) тебе поручаю быть издателем моих творений. Всего вернее, однако, что я останусь там, где и теперь. Прости, любезнейший друг. Если будешь мне отвечать и пришлешь мой манускрипт, то получишь от меня большое письмо.

Твой Жуковский

   

103.
В. А. Азбукину

19 февраля <1813 г.> Белев*

Белев. 19 февраля

   Бога Вы не боитесь, любезный мой Василий Андреевич! Как можно так долго не написать к своим ни строчки. Федор Александрович1 получает Ваши письма, а к Екатерине Афанасьевне Вы не найдете случая написать2. Она этим огорчается, и не без причины. Скажу Вам, что наши обстоятельства совсем не веселые. Авдотья Афанасьевна вчера скончалась3. В Муратове были почти все больны, но теперь, слава Богу, все здоровы. Прошу Вас не полениться исполнить следующие мои комиссии. Приложенное письмо, в котором находится 150 рублей денег,-- вручите от меня Андрею Сергеевичу4 и попросите его эти деньги доставить моему доброму благодетелю Сергею Егоровичу Рогачеву5. Благодетелем могу его назвать потому, что он в нужде отдал мне последние деньги свои. Андрей Сергеевич должен был получить еще из Белева 275 для доставления мне; если он их получил, то попросите его оставить себе 75 рублей, которые я ему должен, отдав остальные 200 Ивану Никитичу6.
   Уведомьте меня, прошу Вас, поскорее, получил ли он эти деньги. Если не получил, то я поспешу доставить свой долг Ивану Никитичу. Также уведомьте, у Вас ли Карпов7 и получил ли от него Иван Никитич те 140 рублей, которые он обещал ему доставить. Всё это нужно мне знать, чтобы поскорее расквитаться <с> долгом, который лежит у меня на сердце. Что-то Вы делаете? Опишите все свои похождения. Иногда мне жаль Вас. Теперь, получив желаемое и главное, я могу видеть и хорошие стороны того, что видел в одних только худых. Хотелось бы взглянуть на Германию. Но там, где я, всего лучше. И если не буду принужден ехать отсюда, то не поеду. А чтобы не принудили меня, то постарайтесь выхлопотать мне отставку. Думаю, что это Иван Никитич сделать может. В противном случае всё какой-то голос говорит мне: надобно ехать! И я никак не могу заставить молчать этого говоруна. А зачем ехать! Сам не знаю! Простите. Отвечайте скорее о деньгах и об отставке. Да напишите хотя раз в жизни к Екатерине Афанасьевне.

Ваш Жуковский

   Скажите Александру Ивановичу Куприянову8, что я его обнимаю и люблю от всего сердца. Скоро пришлю ему пук стихов. В оде моей на победы10 не забуду и об его <не дописано>. Что Игнатьев?10 Совсем ли протух? Если мне дадут увольнение, то надобно будет выхлопотать и аттестат. Надеюсь, что Вы в этом случае за меня поработаете и постараетесь сделать всё, что возможно. Отвечайте на первой почте.
   

II.

   Это письмо было написано давно, и я ждал только случая его к Вам отправить, любезнейший друг Василий Андреевич. Теперь остается Вам сказать в прибавок старое и новое, то, что я Вас люблю душевно, и надеюсь крепко, что Вы мне тем же платите. Vale {Прощайте (лат.).}. Поспешите отдать Рогачеву мои деньги.
   

104.
М. Н. Свечиной и А. Н. Арбеневой

2 марта <1813 г. Муратово>

2 марта

   Я получил наконец от Вас письмецо, короткое, но очень милое. Я уверен теперь, что мое письмо у Вас. Этого с меня довольно. Знаю, что Вы принимаете во мне живое участие, остальное оставляю Вашему сердцу, которому наше счастье дорого. Вы не сказали мне ничего, но я и не ожидал, чтобы Вы мне что-нибудь сказали. В этом случае Вам никому не должно открывать своего мнения, кроме тетушки. Мне нужно было иметь одно Ваше участие; для этого стоило только Вам открыться; я уверен в Вашем участии и спокоен. Когда Вы будете с нею говорить, подумайте, что Вы, может быть, решите судьбу всей жизни моей; Вы, без сомнения, тот человек, который наиболее может на нее подействовать. Не откажитесь с нею говорить решительно. Не опасайтесь этим потерять ее дружбы. Если Вам удастся согласить ее, то Вы будете причиною и ее счастья: спокойствие души, семейственное согласие, радость видеть вокруг себя довольные лица -- всё это заключено в ее согласии. Несколько твердости с Вашей стороны будет нам благодеянием; нашим благодеянием? жизнью. Вам непременно должно сюда приехать. Вещи не могут остаться в том положении, в каком они теперь; нам или должно быть навсегда вместе, или расстаться навсегда. Быть здесь нарушителем спокойствия милых людей без надежды на счастье и не видеть впереди ничего лучшего -- такая жизнь ужасна. Ваш приезд решит. Доведите до того, чтобы тетушка сама обо всем Вам сказала,-- она готова сделать эту доверенность; она часто говорит об Вас, и говорит, я уверен, с этою целью. У меня готово к ней письмо1. Я написал его в такое время, когда думал, что она хочет со мною объясниться. Признаюсь, без Вас боюсь этого объяснения. Некому будет нас поддержать. Но не понимаю, как по сию пору она могла молчать; она видит Машу и знает уже ее ко мне привязанность -- и ни слова. Как это объяснить? Я уверен, что она сама рада будет, если уверится в возможности, и даже думаю, что она в нерешительности. В противном случае как бы молчать? Одним словом, милая сестра, наш добрый гений, жду Вас как своего счастья. О! если бы можно было пожертвовать только одним собою! Если бы с этим пожертвованием не было соединено и ее горе! Как бы тогда можно было поколебаться? Но я не могу не быть привязанным всеми силами души к тому счастью, которое есть и ее счастье! Жизнь, от которой надобно добровольно отказаться, представляется для меня прелестною, лучшею, какую только могу вообразить! Как же разрушить всё это добровольно? Не думайте, милая, чтобы могла для меня в жизни быть какая-нибудь замена. Невозможно. Как думать о своем счастье, воображая, что ее счастье разрушено, и мною разрушено? Не низко ли даже думать о своем отдельном счастье? Не надобно ли будет презирать себя, если будешь способен желать такого счастья. В будущем для меня или самая ясная, спокойная жизнь, посвященная тихому добру, в глазах ангела; или одно скучное, бесполезное, ничтожное, механическое существование.
   Простите, милые друзья.
   P. S. Отсюда поехал Гавр<ила> Петрович Апухтин2 в Петербург. Я поручил ему отдать Вам в Москве тетрадь своих стихов: бедный подарок в день Вашего ангела. Вчера я выпил полный бокал малаги; мы стукнулись с Машею рюмками, и я сказал Вам тост, Шиллеров немецкий стих: "Dieses Glas dem guten Geist" {Этот бокал -- доброму духу (нем.).}3. Доброму Гению!
   

105.
H. П. Свечину

<Весна (март?) 1813 г. Белев>*

   Думаю, что это письмо тебя уже не застанет в Борисове, любезный командир и комендант, но пишу на волю Божию. Из газет видел я, что наша милиция распущена. Заключаю из этого, что и я должен быть вместе с вами уволен1. Прошу тебя, любезный друг, одолжить меня в десятый раз и доставить мне мое увольнение. Окажешь мне большую помощь, если избавишь меня от необходимости ехать отсюда, ибо денежный мой запас совсем исчах; поход этот произвел сильную в кармане моем чахотку. Скоро ли увидим тебя в наших краях. Пора к Белеву Здесь Содом и Гомор. Возвратись и брось на него огнь небесный. Хорошо, когда бы все здешние плуты могли обратиться в столпы соляные; была бы от них польза, и один Белев послужил бы тогда магазином для целой России, и в этом магазине не было бы ни усыпки, ни утечки. Я получил твое комендантское извещение и думал, что вследствие оного имею право надеть на себя драгоценную медаль2. Но желал бы, чтобы ты мне ее доставил. А я посылаю тебе две стихотворные свои проказы. Одна написана перед сражением Тарутинским3, а другая после Краснинского дела4. Voilà tout mon talent! Je ne sais s'il suffit! À propos {Вот весь мой талант! Я не знаю, достаточно ли его для этого. Кстати (франц.).}. Я послал тебе из Вильны5 рубашки, которые сшиты были для тебя тетушкою Екатер<иною> Афанасьевн<ою>. Получил ли ты их? Прошу, любезнейший командир, отвечай на это письмо хотя несколько строк6 искренне преданному тебе

Жуковскому

   

106.
А. И. Тургеневу

9 апреля <1813 г. Муратово>

9 апреля

   Я писал к тебе, милый друг, маленькое письмо с Ланцом1, на которое не имею ответа. Получил ли ты его и не сердишься ли на меня за мое молчание? Оно может только быть извинено моею к тебе истинною дружбою, которой ничто никогда ослабить в душе моей не может. Она еще увеличилась с недавнего времени благодарностью. Мне сказывал в Орле Абаза2, и потом из письма твоего к Ив<ану> Владимировичу, у которого я был в деревне3, узнал я, что ты посылал ко мне в Вильну курьера4. Я был болен порядочною горячкою и вылежал 13 дней в постели. Слабость заставила меня взять отпуск, ибо я никак не мог следовать за главною квартирою: путешествие в маленьких санках и в сырую весеннюю погоду могло бы возобновить горячку, которая была бы вероятно смертельная. Жаль мне, что твой курьер не застал меня в Вильне; я потерял одно из самых чувствительных удовольствий. По крайней мере, напиши ко мне в Орел. Сколько перемен во всё то время, в которое ты не получал от меня известий! Мог ли бы ты вообразить, чтобы я когда-нибудь очутился во фрунте и в сражении? Происшествия нынешнего времени делают всё возможным. Впрочем, не воображай, чтобы я сколько-нибудь был знакомее прежнего с военным ремеслом. Вся моя военная карьера состоит в том, что я прошел от Москвы до Можайска пешком; простоял с толпою русских крестоносцев в кустах в продолжение Бородинского дела, слышал свист нескольких ядер и канонаду дьявольскую; потом, наскучив биваками, перешел в Главную квартиру, с которою по трупам завоевателей добрался до Вильны, где занемог, взял отпуск бессрочный и теперь остаюсь в нерешимости: ехать ли назад или остаться? Мне дали чин5, и наверное обещали Анну на шею, если я пробуду еще месяц. Но я предпочел этому возвращение, ибо записался под знамена не для чина, не для креста и не по выбору собственному6, а потому, что в это время всякому должно было быть военным, даже и не имея охоты; а так как теперь война не внутри России, а вне России, то почитаю себя вправе сойти с этой дороги, которая мне противна и на которую могли меня бросить одни только обстоятельства. Не знаю, будешь ли ты согласен со мною и оправдаешь ли мой поступок? Я желал бы узнать искреннее твое мнение. Оно решило бы меня и успокоило; ибо иногда приходит мне в голову, что мне никак не должно здесь оставаться, хотя и я уверен, что буду там совсем бесполезен, что потеряю остаток своего имения, которого уже почти половину истратил (ибо мой поход стоит мне денег!), и что, наконец, потеряю драгоценное время, которое мог бы употребить с большею пользою. Одним словом, прошу тебя сказать мне, что ты об этом думаешь. Мнение твое в этом случае будет для меня законом. Ведь ты знаешь, что такое друг:
   
   Он наша совесть!
   Он для нас Второе Провиденье!7
   
   И я это писал, думая о тебе. À propos {Кстати (франц.).}. "Певца" ты напечатал в Петербурге8. Я некоторые места поправил, и жаль, если твой экземпляр напечатан по старому стилю; жаль, если в этом экземпляре остался Чичагов, которого я выкинул после той проказы, которую он с нами сыграл на переходе Березиной9. Пришли мне этот экземпляр и всё, что есть хорошего на случай нынешних побед. И мне хочется кое-что написать10, тем более что имею на это право, ибо я был их предсказателем; многие места в моей песни точно пророческие и сбылись à la lettre {Буквально (франц.).}. План давно сделан, но всё мешает нездоровье и худое расположение. Напиши ко мне поскорее и поболее. Твое письмо будет для меня вместо энтузиазма.
   Скоро буду опять писать.
   Прошу тебя поспешить доставить мне экземпляр моих стихов. Я удивляюсь, что по сию пору не имею никакого известия от Ланца. А мой адрес по-старому: в Белев.
   

107.
И. И. Дмитриеву

18 апреля 1813 г. <Муратово>

Милостивый государь
Иван Иванович!

   Не могу изъяснить, с какою благодарностью к Вам читал я Ваше лестное ко мне письмо1. Никогда не воображал я иметь счастья обратить на себя внимание ее величества2, и это счастье тем для меня драгоценнее, что, без сомнения, обязан им Вашей ко мне дружбе,-- осмеливаюсь употребить это выражение. Неудивительно, что я мог иметь некоторый успех в поэзии,-- я пользовался Вашими уроками и Вы всегда были моим образцом. Спешу исполнить приказание ее величества; имею честь препроводить при сем экземпляр моих стихов, мною переписанный. Извините, если почерк не весьма хорош; я употребил всё свое старание и уверяю Ваше превосходительство, что лучше писать не умею. Я осмелился приложить к этому экземпляру всеподданнейше посвящение моей песни ее величеству; прошу Ваше превосходительство и в этом случае быть моим покровителем и представить государыне мое послание. Я был бы неизъяснимо счастлив, когда бы ее величеству было угодно, чтобы эти стихи, писанные с чувством живейшей благодарности к ее милостям, были напечатаны во втором издании "Певца"3.
   Для меня сладостно гордиться благосклонным вниманием ее величества, хотя уверен, что мало заслужил сие счастье.
   Читая письмо Вашего превосходительства, я вспомнил счастливое старое время; вспомнил, какие приятные вечера проводил я в Вашем прекрасном домике!4 -- но где он? Наша Москва представляет теперь печальное зрелище, вчера сказали мне, что дом Марьи Ивановны Протасовой5 уцелел; я заключил из этого, что и Ваш домик упасен от пожара; но после, к сожалению, услышал, что и его постигла общая участь.
   
   Итак! ее уж нет,
   Сей пристани спокойной,
   Где добрый наш поэт
   Играл на лире стройной,
   И, счастия достойной,
   Пройдя стезю честей,
   Мечтал закатом дней
   Веселым насладиться,
   И с жизнию проститься,
   Как светлый майский день
   Прощается с природой!
   Исчезла мира сень!
   С харитами, свободой,
   В сем тихом уголке
   Веселость обитала,
   И с сердцем на руке
   Там дружба угощала
   Друзей по вечерам!..
   Но время всё умчало,
   И здесь, навеки там! --
   Как весело бывало,
   Когда своим друзьям,
   Под липою ветвистой
   Хозяин разливал
   С коньяком чай душистой
   И круг наш оживлял
   Шутливым, острым словом!..
   О, дерево друзей!
   Сколь часто мирным кровом
   Развесистых ветвей
   Ты добрых осеняло!
   Сколь часто ты внимало
   Веселым мудрецам,
   Кудрявых од разборам,
   Забавным, важным спорам,
   И -- Пушкина стихам!..
   Как часто прохлажденный
   Сей тенью Карамзин --
   Наш Ливий-славянин --
   Как будто вдохновенный
   Пред нами разрывал
   Завесу лет минувших
   И смертным сном заснувших
   Героев вызывал
   Из гроба перед нами!
   С подъятыми перстами,
   Со пламенем в очах,
   Под серым юберроком
   И в пыльных сапогах
   Казался он пророком,
   Открывшим в небесах
   Все тайны их священны!
   И наш мудрец смиренный,
   Козлятьев незабвенный
   Оратору внимал
   С улыбкой одобренья,
   И взором выражал
   В молчанье все движенья
   Души своей простой!..
   Он кончил путь земной!
   Но как без восхищенья
   О добром говорить!
   О! можно ль позабыть
   Сей взор приятный, ясной,
   Орган души прекрасной;
   Сей скромной, милой вид,
   Сердечную учтивость,
   И старческих ланит
   Прелестную стыдливость,
   И простоту речей?..
   Покой сих мирных дней
   Смиренье ограждало;
   Ничто их не смущало
   Священной чистоты!
   Страдальца, сироты
   Молчащее стенанье
   Внимал он со слезой!
   Он скрытою рукой
   Благотворил в молчанье!
   Увы! его уж нет!
   И милой жизни след
   Хранит воспоминанье!..
   Но что ж? очарованье
   Сих дружеских бесед
   Погибло ль без возврата?..
   Пожар не пощадил
   Ни доброго Сократа,
   Которому грозил
   Амур в тени акаций;
   Ни скромной урны граций,
   Ни тесной люльки той,
   Где эгоист спокойной
   Под тенью в полдень знойной,
   С подругою мечтой
   Делил уединенье!..
   Всё грозною рукой
   Постигло разрушенье!..6
   
   Писавши к Вашему превосходительству, нельзя удержаться от поэтического вдохновения. Простите моей музе ее болтливость. Я замечаю, что она кокетствует перед Вашею; но это доказывает только то, что ей весьма хотелось бы обратить на себя внимание Вашей богини и уверить ее, что она одинакового с нею происхождения! Но я поубавлю этой гордости, напомнив ей о тех ошибках, которые по милости ее сделаны мною в моей песни7 и которые Вы благосклонно заметили.
   Одна из них, если не ошибаюсь, принадлежит или наборщику, или корректору. Мои стихи в Петербурге напечатаны, не знаю с какого списка, и я после сделал некоторые прибавления и поправки.
   
   Не тщетной славы пред тобой,
   Не мщение дружины.
   
   Это ошибка типографическая. Надлежало бы напечатать:
   
   Но мщение дружины.
   
   Но и так едва ли смысл будет совершенно жен. Всему виновата перестановка. Другой стих, замеченный Вашим превосходительством, я поправил; не знаю, сделал ли лучше. По крайней мере, теперь он мне кажется яснее.
   
   Пой лебедь! свергнуть их мечам и пр.
   
   Значило
   
   Пой лебедь! определено свергнуть их мечам и пр.
   
   Эти выпущения глаголов, кажется мне, делают выражение сильным; но они не всегда бывают удачны, как, например, здесь. Сила должна быть соединена с ясностью. Признаюсь, что и еще некоторые места в этой песни, по собственному моему замечанию, надлежало бы поправить; но мне обыкновенно удается портить всё то, что примусь поправлять. Моя метода писать стихи благоприятна для чистоты слога, но очень неблагоприятна для поправок. Я до тех пор нейду далее, пока мое выражение кажется мне еще недостаточным. Это истощает в голове запас выражений, нужных для будущих поправок. И вот почему все мои поправки бывают несчастливы. Извините, Ваше превосходительство, что занимаю Вас такими мелочами.
   Вы, я думаю, улыбнулись, когда Вам сказали, что я надел мундир. Признаюсь, это и для самого меня теперь забавно. Как бы то ни было, судьба велела мне видеть войну во всех ее ужасах. Минута энтузиазма, весьма естественная при чтении манифестов нашего государя, заставила меня броситься на такую дорогу, которая мне совсем неизвестна. Вот единственная хорошая сторона моего поступка. Дурная та, что я не спросился ни с здоровьем, ни с способностями, ни с обстоятельствами. В Вильне захватила меня горячка; я взял отпуск и теперь опять дома, беседую, в ожидании того, что велит мне судьба, с своею музою, под покровительством любимого божества моего, которое
   
   Зовут уединеньем!
   Изнежен наслажденьем,
   Сын света незнаком
   С сим добрым Божеством;
   Ни труженик унылый,
   Безмолвный раб могилы,
   Презревший Божий свет
   Степной анахорет!
   Ужасным привиденьем
   Пред их воображеньем
   Является оно,
   Как тьмой облечено
   Одеждою печальной,
   И к урне погребальной
   Приникшее челом;
   И в сумраке кругом,
   Объятый грозной думой,
   Совет его угрюмой:
   С толпой видений страх,
   Унылое молчанье
   И мрачное мечтанье
   С безумием в очах;
   И душ холодных мука,
   Губитель жизни, скука!
   О! вид совсем иной
   Для тех оно приемлет,
   Кто зову сердца внемлет
   И с мирною душой,
   Младенец простотой,
   Вслед Промысла стремится,
   Ни света, ни людей
   Угрюмо не дичится,
   Но счастья жизни сей
   От них не ожидает
   И в сердце заключает
   Прямой источник благ!
   С улыбкой на устах,
   Покояся на лоне
   Веселой тишины,
   В сиянии весны,
   На благовонном троне
   Из лилий молодых,
   Как райское виденье
   Себя являет их
   Очам уединенье.
   Вблизи под тенью мирт
   Кружится рой Харит
   И пляску соглашает
   С струнами Аонид;
   Смотря на них, смягчает
   Наука важный вид;
   При ней сын размышленья
   С веселым взглядом труд,
   В руке его сосуд
   Счастливого забвенья
   Сразивших душу бед,
   И радостей минувших,
   И сердце обманувших
   Разрушенных надежд.
   Там зрится отдых ясный,
   Труда шутливый друг,
   И сладостный досуг!
   И три сестры, прекрасны
   Как юная весна:
   Вчера -- воспоминанье,
   И ныне -- тишина,
   И завтра -- упованье;
   Сидят рука с рукой:
   Та с розой облетелой,
   Та с розою младой,
   А та, мечтой веселой
   Стремяся к небесам,
   Их тайны проникает
   И, радуясь, сливает
   Неведомое нам
   В магическое там!8
   
   Опять стихотворная вылазка! Простите великодушно. Повторю прозою мою благодарность Вашему превосходительству за то, что Вы таким чувствительным образом показываете мне свою благосклонность. Ни от кого покровительство не может быть мне так приятно, как от Вас; Вы имеете тайну делать его привлекательным. Смею надеяться, что Ваше превосходительство удостоите меня ответом. Мысль, что ее величеству угодно сделать второе издание моего "Певца", делает меня счастливым9. Я никак не смею надеяться такого лестного одобрения и для меня приятно обнаруживать это чувство. Как буду обрадован, когда получу экземпляр этого издания, памятник монаршей милости и драгоценной дружбы Дмитриева. Я написал бы сам требуемые Вашим превосходительством исторические примечания, но никак не думаю, чтобы это было мне можно сделать здесь с надлежащею точностью, почему и осмеливаюсь просить Ваше превосходительство быть мне в этом случае помощником10.
   Простите, что отвечаю на Ваше письмо несколько поздно, это не моя вина. Письмо Вашего превосходительства было адресовано в Белев. Почтмейстер, думая, что я в Орле, переслал его в Орел, оттуда оно, пролежав несколько времени на почте (ибо меня не было в городе), отправлено было ко мне в Волхов, близ которого я поселился в благословенной Аркадии11 (Аркадиею называю дом милых мне людей, достойных золотого века). Одним словом, я получил его накануне Светлого Воскресения; следовательно, имею право надеяться, что Ваше превосходительство меня извинит.
   Но я начинаю замечать, что слишком обременяю длинным письмом моим внимание Вашего превосходительства. Повторяя уверение в совершенной моей к Вам привязанности и в искреннем почтении, честь имею быть,
   Вашего превосходительства
   покорнейшим слугою

В. Жуковский

   1813. Апрель 18
   

108.

А. И. Тургеневу

9 мая <1813 г.> Орел

Орел. 9 мая

   Что же ты ко мне не пишешь, любезный друг! На два письма мои нет ответа. Вот третье коротенькое, но очень для меня нужное. Дело состоит в том, чтобы оказать услугу человеку, очень достойному твоего внимания. Здесь в Орле есть пленный генерал Бонами1, храбрый и благородный человек. Я видел его после Можайского сражения2, с десятью или и более ран, сделанных штыком (из коих одна преглубокая на груди и от которой он весьма страдает). Теперь он находится в Орле, откуда велено его переслать с прочими пленниками в Казань. Это путешествие будет для него смертельно; тяжелая рана его погубит. Он писал к военному министру3 письмо, в котором просит, чтобы ему позволено было остаться в Орле до поправления раны. Письмо это послано вместе с моим к тебе. И просьба моя состоит в том, чтобы ты, если имеешь какую-нибудь возможность, выхлопотал у министра ответ благоприятный; если не сам, то хотя через других. Очень бы я желал, чтобы можно было помочь этому хорошему человеку, умному и храброму. Будет весьма жестоко, если просьба его не уважится. О себе скажу, что я очень рад, что еще отселе не уехал: милиция наша распущена, и мне надобно скидывать мундир. Обнимаю тебя. Отвечай, ради Саваофа4.
   Бонами писал и к министру полиции5; следовательно надобно будет хлопотать у обоих. Письмо его послано двумя или тремя почтами прежде моего.
   

109.
А. И. Тургеневу

15 мая <1813 г.> Белев

Белев. 15 мая

   Вручитель этого письма, Иван Петрович барон Черкасов1, был очень хорошо знаком с твоим отцом, есть один из добрых моих приятелей и достоин с твоей стороны всякого уважения. Рекомендую тебе его. При первом свидании прими его как любезного мне человека. А при втором, без сомнения, примешь его как приятного знакомца и для тебя. Он приехал в Петербург по тяжебному делу. Надобно непременно оказать ему всю ту помощь, какую тебе возможно будет. Он взял у меня письмо и к Дашкову2. Постарайся, чтобы их знакомство сделалось у тебя в доме, и убеди вместе со мною Дашкова быть ему помощником. Всякую услугу, ему от тебя оказанную, приму за новый знак твоей бесценной ко мне дружбы. Еще одна просьба. Ему хотелось бы поместить сына своего3 в Петербургский университет или Педагогический институт. Мне сказывали, что там прекрасно учат. Сын его редкий молодой человек, самого прекрасного характера и больших способностей; одним словом, наш Поддевический4. Я желал бы, чтобы ты дал Ив<ану> Петр<овичу> наставления о помещении его в Петербург, а если он расположится туда его перевести, был ему и добрым приятелем, и покровителем у Уварова. Обо всем этом вы переговорите лучше на словах. Прости, бесценный друг.

Твой Жуковский

   

110.
А. И. Тургеневу

20 мая <1813 г.> Белев

20 мая. Белев

   Твое письмо, любезный мой друг, тронуло меня до слез. Твои хлопоты о бедном Жуковском были бы ему вместо лекарства, когда бы он об них узнал еще в Вильне. Вероятно, что твой посланный не застал уже меня в этом городе. Приехавши сюда, я писал к тебе с одним иностранцем, ехавшим из Орла в Петербург (Ланцем1). В этом письме я просил тебя, чтобы ты немедленно отдал подателю оного тот манускрипт моих стихов, который я переслал к тебе с Новосильцовым2. Но, видно, Ланц не успел еще тебя найти. Итак, повторяю мою просьбу о скорейшем доставлении мне этого экземпляра. Мне он нужен, потому что он единственный поправленный; я хочу сделать для себя список, нужный для издания в печать всех моих творений. Прошу тебя поспешить исполнить мою просьбу. Очень рад, что ты находишь хорошими мои стихи3; твое-то одобрение мне и надобно. Благодарю, что ты их напечатал, хотя и с ошибками4; но твое дружеское старание доставить мне какое-нибудь имя меня восхищает. Я получил от Ивана Ивановича Дмитриева письмо, в котором он говорит, что государыне вдовствующей императрице угодно сделать второе издание моей песни5; я поспешил переписать эту пиесу и доставил ее к И<вану> И<вановичу>, приложив к ней и Послание к ее величеству6. Но ты пишешь, что государыня Елизавета Алексеевна приказала И<вану> И<вановичу> требовать у меня другого списка. Это меня удивляет. Кто из вас ошибся? Ты или И<ван> И<ванович>? Признаюсь, желал бы, чтобы ошибка была твоя, ибо мой список уже сделан и давно отправлен. Прошу тебя уведомить меня о его судьбе. Между тем скажу тебе, что всё это меня чрезвычайно радует и порядочно щекочет мое авторское самолюбие, которое теперь беспрестанно жужжит мне на ухо словами моего доброго друга: пиши более и скорее. Буду, буду писать. Другого нечего и делать, ибо ничего другого не умею. Планов весьма много, и теперь, когда буря, сдернувшая меня с моего мирного местечка, для меня миновалась, буду писать с большим рвением. Может быть, осмелюсь посвятить несколько стихов священному праху нашего спасителя7. Какой счастливый и славный конец! Он привел свои войска к тому месту, где некогда подняла голову свобода Европы8, сказал им: Спасайте мир! и улетел к Густаву9. Дай Бог, чтобы эта смерть была для нас пророчеством!
   Ты зовешь меня в Петербург. Я и сам, мой милый друг, ничего так не желаю, как тебя видеть. Но теперь невозможно. Я обеднел совершенно. Мой поход стоит мне половины моего капитала, о котором, однако, я не жалею. Для путешествия в Петербург нужны деньги. Сверх того, мне нужно всем снова запасаться, даже платьем, ибо у меня всё почти распропало. А в долги входить опасно. Итак, я принужден отложить мое свидание до приведения в большее устройство моих скудных финансов. Ты говоришь, что мне нельзя оставаться в деревне. По сию пору ничего не могу желать, кроме того, чтобы жить в деревне. Здесь буду и могу писать более, нежели где-нибудь. Вся моя деятельность должна ограничиться авторством, а служба совсем меня не прельщает. Правда, она мне нужна для того, чтобы иметь кусок хлеба; но пока еще не дошло до этого, то попользуемся свободою и будем писать с вольным духом. Желания мои весьма скромны. Ничего не имею в виду, кроме независимости; хочу иметь столько, чтобы, не думая о завтрашнем дне, писать, писать и писать. Впрочем, могут случиться такие обстоятельства, которые заставят меня искать приюта в службе10. Тогда ты будешь моим прибежищем. Думая о том, что может со мною случиться худого, думаю всегда, что ты мне останешься и что в тебе найду замену того, чего, может быть, должно лишиться. Это покажется тебе мистическим. Объяснимся после. Дорого бы дал, чтобы с тобою увидеться: я так давно уже не имел этого счастья. Но что говорить о счастье; нельзя сказать, чтобы оно было со мною знакомо. Верно только то, что я имею твою дружбу и никогда ее не лишусь. Кстати о дружбе. Где Вяземский? Как и куда к нему писать? Уведомь его о моем местопребывании и пришли мне его адрес. Он был последний, которого я видел в Москве.
   Слава Витгенштейну!11 Первый шаг -- победа! С ним Русская слава не погибнет! А Коновницын ранен!12 Храни его русский Бог! Я этого человека обожаю! Воплощенная доброта и храбрость!
   Я не на шутку помышляю о собрании моих стихотворных грехов. Как скоро доставишь ко мне мой манускрипт, то сделаю верный список, расположив пиесы в надлежащем порядке. Этот список будет к тебе доставлен; ты отдашь его в печать и возьмешь на себя корректуру или поручишь ее какому-нибудь аккуратному человеку (дабы стихи были напечатаны повернее "Певца"). Продав этот манускрипт, может быть, доставишь мне способ побывать и в Петербурге. Вот тебе план моего воздушного замка. Постарайся по нем исполнить.
   Прошу тебя сказать мое почтение Сергею Семеновичу13, которого душевно уважаю и люблю, хотя виделся с ним на минуту. Братьев твоих обнимаю; надеюсь, что они обо мне не забывают. Отвечай скорее и уведомь, что сделалось с моим письмом к Ив<ану> Ив<ановичу> Дм<итриеву>.
   Письма адресуй в Белев. Поклонись от меня Дашкову.
   При сем прилагаю письмо, писанное две недели тому назад. Похлопочи о Бонами14.
   

111.
П. А. Вяземскому

13 июня <1813 г. Муратово>

13 июня

   Откликнись, милый друг ваше сиятельство. Я давно жду от тебя письма, но ты не пишешь; давно хочу к тебе написать, но не знаю, куда? Наконец, из газет узнаю, что ты возвратился в Москву,-- еще более прежнего надеюсь, что ты, узнавши от нашей литературной братии о месте моего пребывания, ко мне напишешь или по крайней мере пришлешь мне свой адрес -- нет! Я полагаю, что ты теперь в своем разоренном Остафьеве1; пишу к тебе через Моро2, которому поручил с тобою увидеться. Ты можешь быть ему весьма полезен. Он теперь очень в тесных обстоятельствах; ищет учительского места и должен ехать в Петербург, не имея верной надежды поместиться. Помоги ему, как можешь; этим одолжишь и меня, ибо мы с ним добрые приятели. Но, разумеется, помоги не деньгами, а рекомендациями; и пока не будет у него места, дай ему (NB если можно) убежище у себя в доме (это ему предложи от себя). Жена его3 -- женщина чрезвычайно интересная; писательница; музыкантша (воспитанница Сю-ара4); сочиняет прекрасные стихи. Тебе ее общество, без сомнения, будет приятно. Одним словом, ты одолжишь меня весьма много, если окажешь Моро всю ту помощь, какая только от тебя зависит.
   Я давно уже на старом месте; на границах простился с армиею и взял отпуск. Едва не ушел я на тот свет. Горячка едва не унесла меня на заказных. Теперь конец моему военному поприщу. О наших приключениях будем говорить, когда увидимся; скажи мне только, уволен ли ты или нет5. Московская милиция рушена. Но какой должны иметь вид офицеры? Отпущены ли они? Я этого здесь не знаю; ибо живу здесь с отпуском и еще не имею отставку. Прошу тебя уведомить меня об этом обстоятельно и, если можно, доставь мне такой же точно вид, какой сам имеешь. Похлопочи, милый друг! Очень одолжишь. Я думаю, что тебе надобно будет спросить в канцелярии Маркова6, если только она существует. Надеюсь, что ты в этом случае откажешься от своей обыкновенной лени и за меня подействуешь усердно.
   Если твой остафьевский дом не сожжен и не совсем разграблен7, то ты, верно, найдешь в нем мои бумаги, отправленные тобою туда из Москвы: список моих стихов, послание Батюшкову8 и пр. Прошу тебя всё это мне поскорее доставить. Жаль очень, если эти chefs d'oeuvres {Шедевры (франц.).} употреблены на разжигание французских трубок и на подтирание французских жоп.
   Напиши ко мне поскорее. Что ты намерен делать с собою? Куда ехать? Что из тебя родилось: сын или дочь?9 (Я помню, что я об этом спрашивал в Вильне у твоего человека, но горячка отшибла у меня память, и я совсем забыл его ответ.) Здорова ли Вера Федоровна? Где Карамзин и что с ним делается? Не потерпела ли его История от пожара московского и спас ли он свои рукописи? Что Батюшков? и прочее и прочее! Отвечай на все эти вопросы. А я опять принимаюсь за стихотворство и теперь буду писать более, нежели прежде. Ты, верно, уже читал в "Вестнике" новую мою балладу10. Еще готовится новая11; скоро начну собирать свои стихи для полного издания. Собери и все свои. Выдадим вместе. Но прежде доставь мне и мой, и свой манускрипт. Надобно пересмотреть.
   Поклонись от меня усердно Вере Федоровне. Как было мне грустно с ней прощаться! И как теперь весело подумать, что вы опять вместе и что она совсем спокойна. Последние минуты, которые провели мы с тобою в Москве, были ужасны: право, сердце сжимается от одного воспоминания!
   Прости, брат.

Твой Жуковский

   P. S. Моро должен будет ехать в Петербург для приискания себе места. Везти с собою жену и сына, не имея верной надежды получить успех в своем искании, весьма затруднительно для человека, не имеющего ничего, кроме долгов. Я желал бы, мой милый друг, чтобы ты на это время дал жене его пристанище в своем остафьевском доме (если это только не будет противно собственным твоим расположениям). Я делаю это предложение тебе потому, что сам сделал бы на твоем месте то же, что тебе предлагаю. Впрочем, не знаю твоих обстоятельств, может быть, они и не согласны с моим требованием. Уверен, что ты из уважения к моей просьбе всё то сделаешь, что от тебя зависит. Прости, добрый друг. Люблю тебя по-прежнему; или более; прошедшая буря, кажется, еще более меня к тебе придвинула.
   

112.
П. А. Вяземскому

27 июня <1813 г. Муратово>*

27 июня

   Наконец я обрадован известием о тебе, мой милый друг! Для меня было великим удовольствием получить твое коротенькое, но милое письмо. Я из газет ведал, что ты приехал в Москву, но это было для меня танталовым праздником: я не знал, куда адресовать к тебе письмо; Кисловка, и Смирнова дом, и Иоанн Милостивый, вероятно, погибли1, а с ними и твой адрес. Жаль только, что ты пишешь слишком мало, не сказал ни слова ни о Вере Фед<оровне>, ни о своем детище (сын или дочь, не знаю; помню, что я спрашивал об нем в Вильне у Демида2; но горячка, которая тогда меня ела, выбила у меня из памяти ответ Демидов и она же не позволила мне к тебе написать ни строчки). Я сам очень хочу тебя видеть и даже надеюсь у тебя побывать в Остафьеве. Теперь еще не могу; но думаю, что скоро это может быть исполнено. Я опять на старом своем пепелище. Я взял отпуск; горячка разлучила меня в Вильне с армиею; я хотел было ехать опять, но услышал, что милиция московская распущена; это меня остановило. Еще не имею, однако, полного увольнения. Прошу тебя в этом случае мне помочь; то есть доставить мне, если можешь, такой же точно вид, с каким ты уволен. Избавь меня от лишних хлопот: я совсем растерялся; моя короткая служба высосала много из моего кармана, да и здоровье едва было не совсем погибло. Предпринимать новое путешествие будет стоить новых издержек, а мне уже издерживать нечего. Итак, похлопочи, да пришли мне экземпляр медали, данной милиции, надеть ее на себя очень будет приятно3.
   Вот тебе и сведение, которое может быть нужно: мой полк первый пехотный московского ополчения, полковой командир Свечин4; полк находился в Борисове; где он теперь, не знаю; распущен ли, нет ли, также не знаю; к Све-чину я писал, но не имею ответа5. Если нужно будет явиться туда, чтобы идти в поход, я готов; но если надобно ехать единственно только для того, чтобы получить увольнение, то будут одни пустые издержки, и для меня весьма тяжелые потому, что карман пуст и чрезвычайно грустен. Мой чин: штабс-капитан. Вот всё, что тебе знать надобно.
   Еще другая просьба: я оставил тебе при нашем расставании некоторые стихотворные бумаги свои; если они избегли хищных когтей французских, то ты, верно, найдешь их в Остафьеве. Потрудись отыскать и поскорее доставить: жаль будет, если пропали; жаль послания Батюшкова к Пенатам6 и моего к Батюшкову. Последнее напечатано, но по старому стилю; у тебя было поправленное7. Жаль и начала перевода "Art Poétique"8 и пр. и пр. Отыщи, люб<езный> друг! Я собираю свои старые крохи, чтобы из них что-нибудь целое составить. А между тем принимаюсь и за новое. Если буду у тебя в Остафьеве, то поработаем вместе. Я желал бы, чтобы ты с моими стихами доставил и свои избранные; можно бы было напечатать их вместе с моими. Я хочу сделать верный и полный список, который доставлю или тебе, дабы напечатать в Москве у Всеволожского9 (если его тип<ография> существует), или в Петербург к Тургеневу10. У меня много стихотворных проектов. Теперь работа, после жестоких хлопот прошедшего 1812-го года, имеет для меня неизъяснимую сладость. Мой угол сделался для меня очаровательным. И беды на что-нибудь годятся.
   Я очень рад, что "Певец" мой тебе понравился. В нем много было пророческого, и всё сбылось. Писать эту пиесу было для меня большим наслаждением. Она и многим понравилась. Мне было очень приятно получить от И. И. Дмитриева письмо, в котором он от имени вдовст<вующей> императрицы просил меня доставить ему верный список этой пиесы, дабы государыня могла велеть его на свой кошт напечатать11. Я послал список, а с ним и послание к государыне. Из этого всего родился перстень, который приятно было мне получить потому, что я его совсем не искал. Новое издание "Певца" еще не вышло12. Более всего льстит моему самолюбию то, что Дмитриев есть его издатель. Но всего лучше (лучше и славы) -- есть удовольствие писать, и я буду писать, писать и писать (не забывая, однако, иногда и лениться); а ты будешь меня хвалить -- ибо я буду показывать тебе только хорошее, с дурным же стану управляться сам.
   Мой поклон Вере Федоровне. Приложенное письмо отдай Николаю Михайловичу13.
   

113.
П. А. Вяземскому

<Начало июля 1813 г. Муратово>*

   Я еще не имею от тебя ответа на мое письмо, а весьма бы желал его иметь поскорее. Мне очень нужно знать решительно о своей судьбе. Я просил тебя уведомить меня, точно ли распущена наша милиция и могу ли иметь заочно мое увольнение. Повторяю опять о том же мою просьбу. Узнай и дай мне без замедления знать, что сделано с тем полком, в котором я служил до вступления в Главную квартиру и в котором теперь только числюсь (это первый пехотный полк Московского ополчения). Я слышал здесь, что его хотят обратить в линейный: это будет весьма для меня неблагоприятно, ибо я никак не хочу вступать в настоящую военную службу и в ней оставаться. Напиши мне, каким образом ты получил свое увольнение и что я должен сделать, чтобы его иметь. Если имеешь способ, чтобы избавить меня от хлопот и сам за меня всё выхлопотать, то употреби этот способ. Прости. Обнимаю тебя. Отвечай скорее. Мой адрес всё в Белеве.
   P. S. Узнай обо всем этом в канцелярии графа Маркова1. Там скажут тебе, распущен ли 1 пехотн<ый> полк или обращен в линейный -- прошу тебя написать ко мне поаккуратнее и поскорее. Если же полк не распущен и не причислен к линейным, то encore une fois adieu les Muses! et vive la glorie ou la mort! {Еще раз прощайте, Музы! и да здравствуют победа или смерть! (франц.).}
   

114.
A. И. Тургеневу

<Начало июля 1813 г. Мишенское>

   Прошу тебя, мой милый друг, поспешить уведомить меня о своем здоровье1. Надеюсь, что ты уже теперь совсем оправился; очень обрадуешь, когда ко мне напишешь и когда из письма твоего увижу, что болезнь твоя совсем миновалась. Письмо Сергея Ив<ановича>2 меня удивило. Кто тебе сказал, что мне дана Анна?3 Признаюсь, не понимаю, как могло это случиться, и по сих пор никак этому не верю. Уведомь пообстоятельнее. Не ошибка ли? Но пуще всего поспеши уведомить о себе; право, сердце будет не на месте до получения о тебе известия. Ты мне дорог чрезвычайно как верный и необходимый товарищ жизни; я часто о тебе думаю, и всегда эта мысль меня трогает. Поблагодари от меня милого Сергея Ив<ановича> за его письмо, за которое обнимаю его дружески; сердечно бы желал вас всех троих4 видеть и пожить с вами вместе; но пока невозможно. Не теряю, однако, надежды. О службе моей, кажется, могу сказать, что она кончилась; полк мой будет к началу августа в Москве, где и распустится. Он стоял всё в Борисове. Если же ему сказан будет поход за границу, то не отставать же. О брате Андрее5 я погрустил. Славная, завидная смерть!
   
   Мигом ношу в прах!6
   
   Надобно друга и товарища помянуть стихами7. Напишу и доставлю к тебе. Прощайте, друзья. Любите вашего брата Жуковского.
   Ради Бога, отвечай скорее. Да что же! Когда доставишь мне список с моих стихов? Право, необходимо нужен, и мне очень досадно, что многократная просьба моя осталась тобою забыта. Как горохом в стену!
   

115.
С. С. Уварову

15 июля <1813 г. Белев>

Милостивый государь Сергей Семенович!

   Я имел удовольствие получить Ваше письмо; простите, что отвечаю на оное несколько поздно. Оно долгое время путешествовало вслед за мною. На сих только днях получил я его в Белеве.
   Сердечно благодарю Вас за приятный Ваш подарок; наконец желание мое исполнилось: Вы принялись за русскую литературу. Несколько раз сряду прочитал я Ваше маленькое сочинение, и с большим удовольствием. Оно написано простым, ясным, правильным, совершенно приличным предмету слогом. Уверяю Вас, что я очень обрадовался Вашему обращению на путь истинный. До сих пор Ваш прекрасный талант посвящен был языку чужому; Вы раскаялись и принялись за отечественный, и доброе дело не остается без награждения. По-видимому, этот переход не стоит Вам никакого усилия; Ваше рассуждение написано пером опытным; простота оживлялась воображением; слог приятный, ясный и правильный; нельзя не подумать, чтобы автор не писал много по-русски. Позвольте ж мне быть пророком: Ваш стихотворный талант мне известен1; если Вы приметесь за русские стихи, то наша литература будет иметь еще одного хорошего поэта. Не знаю, однако, обратите ли Вы свое внимание, занимаясь важными обязанностями, соединенными с Вашим званием?
   Почему же? Часы отдохновения разве не могут быть посвящены Музам? По крайней мере, от прозы Вам отделаться невозможно. И самое Ваше звание требует, чтобы Вы были автор. Вы можете много сделать для просвещения нашего отечества. Будучи исполнителем намерений правительства по своему чину, Вы можете некоторым образом его руководствовать, представляя ему свои мысли как писатель. Вы можете иметь благодетельное влияние на общественное воспитание; предмет важнейший, на котором единственно основано благо нашего отечества. Без просвещения, без нравственности, без твердого национального характера (которые могут нам быть возвращены одним только воспитанием) не может быть и могущества. Без них огромность империи есть только материал для огромных развалин. Просвещение родит в нас уважение к самим себе, не то глупое уважение, которым хотят напугать гордость нашу фанатики-декламаторы, которые беспрестанно кричат, что русский народ по всему первый есть в мире2 и что нам надобно только возвратиться в грубое состояние наших предков, чтоб быть совершенными. Такое мнение почти так же вредно, как и то, что иностранное не может быть лучше русского. Одно дает излишнюю самонадеянность и производит чванство, другое уничтожает уважение к самим себе и погашает пламень соревнования3. Нам должно знать свои недостатки4, но знать их не для того, чтобы предпочитать собственному всё чужое, а для того, чтобы самим взойти на ту степень просвещения, на которой стоят другие народы -- немцы, англичане; о французах ни слова: они своим просвещением задавили нравственность; избави Бог от такого разрушительного просвещения. Одним словом: русским нужно общественное воспитание, устроенное по хорошему плану, и еще не менее нужно, чтобы все вообще были уверены в необходимости воспитания и образованности. Благодаря крикунам у нас по большей части думают, что просвещение есть синоним разврата и что старинная русская грубость есть то благодатное состояние, в которое нам необходимо возвратиться должно5. Кто ж победит такой гибельный предрассудок? Хорошие писатели. Тут опять обращаюсь к Вам. Вы можете быть хорошим писателем. Вы занимаете такое место, на котором как государственный человек можете исполнять то, что будете мыслить как писатель. Пером можете действовать на умы, а властью производить в действо намерения общеполезные. Как же Вам не быть писателем?
   Многие места в Вашем рассуждении мне особенно понравились. Вообще в Вашем слоге заметил я то, что весьма редко в наших прозаистах (Карамзина в сторону): точность выражений (propriété des termes) {Свойство терминов (франц.).}, без которой нет слога. Можно иметь много идей, можно иметь богатое воображение, но они останутся в тумане, если будут выражаться без точности и неясно. Сказать не более и не менее, а так, как должно,-- вот главное. Более других понравились мне 6 и 7 § -- быстрая картина иностранных происшествий. Прекрасное дело -- воображение стихотворное! Оно найдет способ оживить самую сухую материю или оборотом, или сравнением, вставленным как будто невзначай: характер русского народа, на который Европа смотрит, как изнеможенный старец на бодрость и силу цветущего юноши. Это прекрасно! Всё вообще мне нравится. Право, пишите более. Это Ваша обязанность. Писатель -- государственный человек -- всегда возбуждает доверенность и большое внимание. Предмет, которым Вы можете заниматься, есть самый обильный и полезный. Одно только условие: не забывайте иногда заглядывать и к нам в дом сумасшедших, то есть к нам, стихотворцам6. Как ни говорите, а Вы имеет право гражданства и между нами.
   Теперь позвольте Вам сообщить некоторые мысли, которые пришли мне в голову при чтении Вашего рассуждения. О плане Вашем не говорю ни слова. Он может быть очень хорошим руководством для всякого наставника. Мне хочется сказать несколько слов о народных училищах7. Их можно назвать первою степенью просвещения, а для некоторых классов людей эта же степень есть высшая, далее которой они идти не могут и не должны,-- для простого ремесленника, простого купца и пр. В народном училище должны быть закончены все те науки, которые им в их состоянии нужны, и целью того просвещения, которое они приобретают в сих местах, должно быть образование нравственности и приобретение всех способов, которыми они могут улучшить свое состояние. Итак, все науки, им не нужные в этом состоянии, должны быть из народных училищ исключены; ибо они вместо пользы сделают вред, исторгнут человека просвещением из того круга, в котором он заключен судьбою. И Ваша мысль, что заведение хорошего народного училища еще труднее, нежели заведение хорошего университета8. Кто хочет идти вдаль, для того открыты гимназии и университеты; кто должен остаться на первой степени, тот должен найти в народном училище всё нужное для него в тесном его круге, но не более.
   Например, история для простого, ограниченного низким жребием человека совсем не может быть представлена с той точки зрения, с какой смотрит на нее человек, имеющий круг деятельности обширной. Для него она не иное что, как курс практической нравственности. Я бы разделил преподавание оной на два курса: один моральный, другой политический9. Первый начинался и кончился бы в народном училище; другой начинался бы в гимназии, а кончился бы в университете. В первом представлялись бы одни действия человека, движимого страстями, несчастливого или счастливого под руководством Провидения (разумеется, что в этом курсе главное место занимали бы, как Вы хотите, священная и отечественная истории, но без целости. Не худо бы кинуть один взгляд и на всеобщую). С такою целью история может быть полезна и для простолюдина. Тогда она не есть для него один предмет любопытства, непривлекательный потому, что любопытство его совсем не обращается на то, что выходит из его сферы, но предмет приятного занятия; ибо он сам некоторым образом становится наряду с людьми историческими, видя их, сходных с ним страстями, бедствиями и покорных тому же Промыслу, который и о нем заботится; одна только эта черта сходства может сделать для него историю привлекательною и полезною.
   Языки иностранные едва ли нужны в народных училищах10. Зато русский и славянский необходимы; особенно славянский, на котором написаны у нас все священные книги -- нужнейшее чтение для простолюдина. Иностранные языки потому не нужны ему, что могут познакомить с предметами, совершенно ему чуждыми, а может быть, и вредными. Эти предметы могут быть полезны для тех только, которые пройдут полный курс наук: для них гимназии и университеты.
   Если единственною целью преподавания наук в народных училищах будет совершенное образование простолюдина, остающегося в своем смиренном классе (совершенным называю образование, доставляющее ему ни более, ни менее того, что ему нужно), и только открытие дальнейшего пути тому, кто пожелает идти далее, то необходимо нужно, чтобы и всё соответствовало сей цели. Для того чтобы ремесленник, купец, земледелец были счастливы в своем звании, нужно, чтобы они имели идеи, приличные их званию. Следовательно, курс нравственности им преподавания должен быть написан для них. Само по себе разумеется, что он должен быть основан на религии; надобно, чтобы в нем говорено было о должностях, им особенно принадлежащих, о нравственном образовании, им особенно возможном11. Такого курса еще никто не написал. Что еще им необходимо? Начальные понятия о математике, общие понятия о натуральной истории12 и физике, знакомящие их с тем, что перед их глазами, и разрушающие многие гибельные предрассудки! Технология13, отечественная география! Я прибавил бы к этому понятия о медицине14, нужные для каждого. Учебные книги о сих предметах должны быть написаны по особенному плану и для сей особенной цели. Мы их еще не имеем.
   Но этого не довольно! Получив нужные сведения в народном училище, простолюдин или растеряет их, возвратясь в самого себя, или испортит, обратив пробужденное внимание свое на предметы, ему вредные. У нас еще нет книг, написанных для этого класса людей. Германия и Англия ими богаты15, и потому-то простой народ имеет у них много основательных сведений. Например, какую великую пользу принес бы у нас писатель с талантом, когда бы вздумал выдавать журнал, подобный франклинову16. Какая бездна для него материалов! Такой журнал мог бы заключать в себе всё -- всё дело состояло бы в предложении, в приноровлении к предположенной цели, то есть к образованию простолюдина. Правительство сделало бы великое благодеяние нашему отечеству, когда бы позаботилось о издании книг, нужных для бедного класса людей17, для которого нужно распространять приобретенные им сведения, не выходя из того круга, которым очертили его судьбы.
   Надеюсь, что Вы, для доброго намерения, извините мою болтливость. Не знаю, справедливы ли мои мысли. Но с Вами даю себе волю говорить себе всё то, что мне взбредет на ум. Сверх этого права Вы мне дали другое право: любить Вас и желать приобрести Вашу дружбу. Похвалы Ваши моим стихам радуют меня и ободряют. Не знаю, заслуживаю ли я их, но уверен, что Вы хвалите меня искренно, хотя, может быть, и пристрастно. Приобретение всеобщей известности, правда, весьма привлекательно, но очень, однако, меня тревожит; но похвала немногих для меня важная, и не заслужить ее будет больно. В числе этих немногих считаю и Вас. Для меня чрезвычайно весело думать, что Вы обо мне помните, что Вы принимаете во мне дружеское участие, что Вы всегда скажете мне искренно свое мнение pro и contra. Писать приятно, если только не имеешь причудливого, слишком неугомонного самолюбия. Когда пишешь, тогда наслаждаешься самим собою в высочайшем градусе; но это наслаждение усиливается мыслью, что есть люди, которые будут ценить твой труд, которые умеют его ценить и не откажут в заслуженном одобрении. Весело иметь пред глазами такое судилище: самое неодобрение его приятно, ибо оно есть урок. Еще же веселее видеть в этом судилище друзей, готовых насладиться твоим успехом.
   Вашего рассуждения о стопосложении18 ожидаю нетерпеливо. Теперь каждое Ваше сочинение (русское, разумеется) будет для меня торжеством. Мне смертно хочется, чтобы Вы много писали -- такое прекрасное поприще для Вас открыто! Вы можете приобрести славу, и славу самую восхитительную, писателя, который не только писал, но и действовал для пользы.
   Позвольте заключить письмо мое просьбою. Жалуюсь Вам на Тургенева. Я послал ему очень давно список моих стихов; это единственный поправленный экземпляр19. Другой бывший у меня сгорел с Москвою. Давно уже прошу Тургенева, чтобы он доставил мне этот список. Нет никакого ответа. Вступитесь за меня. Если бы не боялся затруднить Вас пустяками, то попросил бы Вас переслать этот манускрипт ко мне сюда.
   Прошу Вас покорно быть уверенным в моей искренней к Вам преданности.
   Честь имею быть
   Вашим покорнейшим слугою

Жуковский

   15 июля
   

116.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Июль 1813 г. Чернь, Мишенское>

   Я пишу к Вам для того, что на словах или не всё скажу, или не буду иметь ни случая ни времени, или не буду уметь довольно ясно выразиться, или от противоречия потеряю из памяти то, что сказать был намерен. К тому же сказанное забывается, а написанное остается.
   Наше путешествие в Долбино1, признаюсь, пугает меня и за Вас, и за прочих. Я был бы совершенно покоен, когда бы мог быть уверен, что Вы захотите дать волю рассудку, дабы победить то впечатление, которое натурально должен произвести первый взгляд на Долбино. Очень понимаю, что весьма тяжело возвратиться в такое место, где всё напоминает о милом человеке2; но я не понимаю, как можно давать волю над собою печальному чувству, не понимаю, как можно даже находить наслаждение в этом раздражении горести. А этого-то я от Вас и боюсь. Как Вы ни говорите, но имея много настоящей чувствительности, Вы имеете и слишком распаленную голову; ничто до сих пор не заставляло Вас думать об излечении этой болезни, которая, право, может иметь жестокое влияние и на Вашу жизнь, и на судьбу Ваших детей. Пускай бы люди, у которых нет души, трудились над тем, чтобы иметь подделанные чувства, Вам какая нужда прибавлять к тому, что имеете от природы. И несмотря на то, Ваше воображение любит трудиться над изобретением новых горестей, чтобы произвести в душе такие чувства, которых нет и не должно быть в натуре и которые самые натуральные должны наконец уничтожить. Возвращение в Долбино естественно должно возбудить горестное воспоминание. Но этого довольно. Что перейдет за эту границу, то будет не естественное, а подделанное. Не думайте, чтобы я здесь говорил о притворстве. Нет! я никогда не замечал в Вас притворства; но подделанным чувством называю такое, которое с усилием, стараясь раздражать и питать свою горесть, наконец, производит <ее> в душе и которое действует на нее столь же сильно, как и настоящее, еще сильнее, потому что ему помогает воображение, которое, произведя его, старается и укоренить. Боюсь, что Вы, оживив свою горесть воспоминанием, к ней привяжетесь, начнете ее растравлять, может быть, сочтете, что Вы обязаны ей предаваться, что не иметь ее есть оскорбление Вашей должности, Вашей любви; таким образом, прошедшее возобновится, и Вы насильно себя приведете в то самое положение, в какое привела бы Вас новая потеря, подобная прежней. Признаюсь, я боюсь, чтобы Вы не имели вредной мысли, что горесть есть обязанность, что стараться ее уменьшить есть некоторым образом преступление и что, напротив, весьма достойно Вашего характера ее усиливать и продлить сколько можно. Прошу Вас, милая, выйти из заблуждения. Горесть не есть воспоминание, она, разлучая нас с жизнью, переселяет из мира в гроб и связывает с мертвыми союзом, нимало их не достойным. Воспоминание есть союз другого рода: это милое товарищество, которого и смерть не разрывает, завещание, по которому мы одни исполняем то, что прежде исполняли вдвоем. Скажите ж! разве Вам не оставлено никакого завещания? а если оставлено, то горесть не есть ли первая преграда к его исполнению, особливо неумеренная, усиленная воображением и никогда не позволенная горесть? На это ни с какою диалектикою не можете Вы сделать сносного возражения. И на что же возражение? Дело не о том, чтобы Вам или мне быть правым! но о нашем общем добре, о нашем общем счастье? Итак, самолюбие в сторону! подумайте о том, что я Вам говорю; согласитесь, если найдете, что я прав (но дай Бог, чтобы я был неправ! тем меньше труда!), и agissez en conséquence {Действуйте по обстоятельствам (франц.).}.
   До сих пор написано было в Черни. Наш разговор в коляске меня несколько успокоил. Вы заодно со мною старались опровергать Сашу, следовательно во многом Вы со мною согласны. Но весь мой страх не без основания; и я доскажу, что был сказать намерен. Одно только прошу Вас как доказательство дружбы: не показывайте никому этого письма. Оно для Вас одних. Мне будет очень больно, если кому-нибудь вздумается надо мною пошутить и найти мое послание к Вам странным. Право, я пишу для того, что боюсь Вашей поездки в Долбино и думаю что-нибудь своим письмом сделать.
   Вы спросите, чего я от Вас требую? Я требую, чтобы Вы себя переломили; чтобы Вы, дав волю настоящей горести в первую минуту, решительно отказались от всего того, что может ее усилить; не останавливались бы на ней мыслями; избегали бы всякого случая возобновить ее; думали бы о том, что у Вас есть, а не о том, что Вы потеряли, и, наконец, чтобы Вы уничтожили вредную, фальшивую мысль, что горесть есть должность. Стараться быть счастливою, сколько возможно, есть Ваша обязанность, ибо Вы мать (не говоря уже о прочих Ваших связях). Уверьте же себя один раз навсегда, что воспитывая своих детей для счастья3 и стараясь сберечь для них оставленное им состояние в наилучшем порядке, Вы самым убедительным образом докажете, что память их отца Вам дорога. Но чтобы иметь в этом успех, надобно сохранить душевный покой, беречь его как некоторую драгоценность, а не стараться его расстроивать. Боюсь, что мое требование покажется Вам неисполнительным, но я бы желал -- и Ваше согласие было бы для меня самым неоспоримым знаком дружбы -- я бы желал, чтобы Вы не ходили в церковь во всё время Вашего пребывания в Долбине. Кто ручается за следствие сильного впечатления. Взгляните на себя! но если и надеетесь на свои силы, то можете ли ручаться за тетушку4 и особливо за Машу. У одной всякий день болит голова. Другой здоровье на волоске. Скажите ж, как не отказаться от обряда (который сам по себе бесполезен и только есть наружный знак воспоминания), когда можно почти наверное предсказать, что он будет иметь на них вредное действие5. Теперь всякое новое потрясение пагубно для Маши; Фор6 говорит: il est bien temps de prendre des précautions sérieuses {Время предпринимать серьезные меры предосторожности (франц.).}. Следовательно, всего более надобно думать, как бы поправить испорченное; а не прибавлять к старому новое, которое тем будет сильнее, что должно действовать на силы уже истощенные. Еще один какой-нибудь чувствительный удар, и тогда, может быть, уже ничего исправить не будет возможно. Подумайте ж, если Вы некоторым образом сделаетесь причиною этого ужасного несчастья? Что нас тогда утешит! Признаюсь, мне очень жаль, что наш отъезд не был еще отсрочен. Только что начала она лечиться, а уже и готово новое горе: слезы, ночи без сна, унылость -- всё это для нее яд! Милая, Вы ее искренно любите, Вы всегда об ней думаете, Вы точно находите счастье в привязанности к ней -- в этом я уверен. Но Вам недостает постоянства в Вашей к ней доверенности. Иногда Ваша susceptibilité {Чувствительность (франц.).} бывает причиною огорчения и для нее, и для Вас. Зачем давать воображению волю и принимать его выдумки за правду. Особливо с Машею должно быть как можно осторожнее. Вы знаете, что всё падает прямо к ней на сердце и в нем остается; она скрывает всякое огорчение в самой себе. Бездельное волнение при таком нежном здоровье есть прием яда; а этот яд, мало-помалу скопляясь, наконец подействует. Посмотрите на нее. Эта слабость, право, меня ужасает. Милая, Вам можно быть ее хранителем. Дайте ж мне слово, что с этой минуты даже и тогда не огорчите ее упреком, когда бы имели на то право. Если и может она сделаться перед Вами виновною, то, конечно, не от недостатка дружбы и, верно, на одну минуту. Но ее спокойствие -- это должно быть для Вас главное. На спокойствии основана ее жизнь. Душевное волнение для нее пагубно -- как же ужасно быть его причиною. Вы всё можете делать для ее сбережения! Вы имеете столько способов ее счастливить -- на что же то, что составляет ее счастье, Ваша дружба, бывает источником и огорчения. Я очень понимаю, что можно и в дружбе быть ревнивым (новое доказательство привязанности), но огорчения ревности всегда несправедливы; скрывая их, живее доказываешь свою привязанность. Лучше простить, не дождавшись оправдания, нежели, обнаружив свое огорчение, расстроить спокойствие милого человека, особливо, когда знаешь, что всякое душевное волнение ему вредно. На Вашем месте при всякой досаде я говорил бы себе: или я ошибаюсь, или нет! Но огорчу ее верно, лучше же пожертвовать своим неудовольствием. Я уверен, что против такой мысли никакая досада устоять не может -- иначе нет и дружбы. Таким образом, Вы будете не только ей другом, но и в полном смысле хранителем ее жизни. Не правду ли ж я говорил дорогою, что счастье Ваше в Ваших руках. Чтоб быть счастливою в дружбе, Вам стоит только не давать воли первым движениям досады и быть не столько взыскательною. Я это говорю не для того, чтобы Вас обвинять, но для того единственно, что почитаю необходимым сказать Вам искренно мое мнение. Или я очень ошибусь в Вас, или Ваша дружба ко мне должна за это усилиться. Например, Вы иногда говорите: я не хотела бы никого любить; всего лучше не иметь привязанности и прочее. Всё это чрезвычайно оскорбительно и несправедливо; и может служить не только к огорчению, но со временем охладить и самую дружбу, которая не может существовать без полной доверенности. Я смотрю с удовольствием на Вас, когда Вы с такой заботливостью приготовляете лекарства для Маши, но иногда мне кажется это печальным противоречием: Ваши огорчительные ссоры, основанные на безделицах, не должны ли назваться ядом, который уничтожает действие этих лекарств! Разрушать одною рукою то, что сделала другая! День, проведенный в слезах, которые надобно еще скрывать, и ночь без сна то же для Маши, что день болезни. Одним словом, для сохранения ее жизни и Вашего счастья должны Вы наперед пожертвовать всеми будущими досадами, должны решиться их не иметь, даже и тогда не иметь, когда бы было на то право. Такое пожертвование даст Вам полное и счастливое спокойствие, и самая Ваша дружба от этого должна увеличиться. Какое счастье для Вас быть ее хранителем. Веселость души нужнее для нее всех Форовых лекарств, и Вы владеете этим верным лекарством. Вы созданы для того, чтобы быть ею любимою; Ваш характер дает Вам на то право. Истребите ж из него всё то, что может это право уничтожить.
   Я не говорю уже ни слова о том, как необходимо принять предписанный Фором regime {Режим (франц.).}. Хотя и сбирался говорить об этом весьма пространно. Я думал сначала, что это предписание будет пренебрежено и Форов совет сочтен неосновательным. Но теперь я спокоен с этой стороны. Кажется, у Вас положено слушаться доктора. Теперь остается одно: постоянство, исполнять всегда, что начато однажды. Если нет болезни, то из этого не следует еще, что нет нужды и в предосторожности. Напротив, при таком хилом здоровье, каково Машино, нужно иметь осторожность неусыпную и не оставлять без замечания ни малейшей безделицы: Фор говорит, что он ручается за ее сохранение только тогда, когда всё и всегда было исполняемо. И от Вас зависит, чтобы всё было исполняемо всегда. Но не забывать, что без душевного лекарства не может действовать и телесное.
   P. S. Баронесса (я слышал) говорила7, что не худо бы пригласить к Вам в Долбино Николы Гостунского8 протопопа, думая, что его присутствие послужило бы к Вашему успокоению. Тетушка нашла это излишним -- и очень справедливо. А мне это было и досадно. Почему же человек, одетый в рясу и имеющий имя протопопа, может иметь на Вас более влияния, нежели наша общая польза, нежели вид Ваших детей, нежели собственный рассудок, который запрещает Вам всякое излишество и говорит Вам, что избегать всякого бесполезного расстройства души есть Ваша должность. Признаюсь, что ничто так меня не трогает и не возбуждает моего почтения, как спокойная твердость чувствительного человека, решившегося исполнять свою обязанность, ничему не поддаваясь, и ничто так не приятно, как иметь такое почтение к своим друзьям.
   Самое действительное лекарство от огорчения есть занятие. Это я много раз испытал на себе. Вы имеете два таких занятия, которые могли бы служить для Вас на всю жизнь источником приятнейшей деятельности: воспитание Ваших детей и хозяйство. По сию пору я еще не заметил, чтобы Вы и тем и другим занимались как должно. О последнем не говорю, потому что не могу никакого подать совета в таком деле, которого не знаю; что же касается до первого, то Вам нельзя же вообразить, чтобы Вы имели все сведения и опытность, нужные для воспитания. Прочитывать в день по странице с Петрушей и с Ваничкой9 не значит еще их воспитывать. Если где нужна метода и одна постоянная система, то, конечно, в воспитании, ибо здесь каждый шаг, каждая ошибка могут иметь важнейшее следствие на целую жизнь детей. Скажите ж, имеете ли Вы какую-нибудь методу? Ее можно только занять из чтения хороших книг и из чтения порядочного; а Вы читаете Ифланда10, переписываете ноты или (helas! {Увы! (франц.).}) мои стихи. Надобно Вам самим несколько времени поучиться, чтобы сделаться полезною для детей. Для сыновей Ваших будут со временем открыты университеты, а для дочери Вы одни. Для чего же не стараетесь скоплять нужные сведения для воспитательницы. Одной материнской привязанности не довольно. И в самом образовании нравственности нужна метода. Чтобы получить ее, надобно спроситься с книгами: в них собраны чужие опыты, которые можно приноровить к своим обстоятельствам. Займитесь же сперва воспитанием как наукой, для себя, потом будете исполнять прочитанное на деле. А это занятие наполнит приятнейшим образом Вашу жизнь, и с ним душевное спокойствие неразлучно. Только порядок и постоянство.
   Еще раз прошу: этого письма отнюдь никому не показывать. Исполнение этой просьбы будет доказательством искренней дружбы.
   

117.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Июль 1813 г. Мишенское>

   Я ходил, ходил по зале в надежде, что Вы выйдете, наконец потерял терпение и вздумал к Вам написать. Маше непременно надобно пробыть несколько времени в глазах доктора; это особенно нужно при начале лечения; Вы видите сами, что Вы ничего не умеете делать; надобно, чтобы он научил.
   Вместо Долбина ехать бы в Чернь и там пробыть недели полторы или две. Это и потому нужно, что для первых дней пребывания в Долбине Маше надобны большие силы; я уверен, что ей почти так же будет грустно там, как и Вам самим. Эта грусть, право, помешает лечению. Надобно привести здоровье несколько в порядок. Не понимаю, как это могло не прийти нам в голову еще в Черни. Успех лечения зависит от начала его. Но Вы видите, что оно в начале идет худо. Вместо того, чтобы <нрзб.>1 имела желанное действие, мы теперь принуждены останавливать ее действие: две беды вместо одной. К тому же еще и мучительное страдание. Прибавьте к этому новую грусть, и всё испортится. То, что Вас зовет в Долбино, милая, может быть отложено. Приедем туда через две недели; но по крайней мере уж с одной стороны сердце будет на месте. Для Вашего собственного спокойствия это необходимо. Я не знаю, достанет ли у Вас довольно сил, чтобы снести два огорчения. Быть в Долбине и видеть ее страдания -- две грусти, право, несносны. Настойте ж, милая, на том, чтобы ехать в Чернь. Не слушайте Маши! она всем готова для Вас жертвовать; потому-то и не должно принимать таких пожертвований. Я не знаю, как тетушка могла сказать, что они могут быть там в тягость, там, где за величайшее счастье почитают их любить и всё для них делать. Как бы то ни было, теперь совсем не время ехать в Долбино. Настойте с твердостью. Ехать в Долбино совсем не есть необходимость, а быть в Черни, право, необходимо. Возьмете ли на себя отвечать за следствия? Для Вас всё равно: ехать ли завтра или через две недели в Долбино; а для нее, право, не всё равно. Не подумайте, чтобы я считал за нужное Вас в этом случае уговаривать; я знаю, что Вы этого желаете сами, что Вы уж сделали предложение. Но я желаю только, чтобы Вы настояли решительнее и не откладывали. Если ехать, так ехать завтра или поздно, поздно послезавтра. Нынче бы послать в Чернь, чтобы нам прислали в Дольцы подставу; Вы своих лошадей отошлете в Долбино; они будут дожидаться нас в Каменове тогда, когда мы поедем назад. J'ai eu la bêtise de dire un mot sur ce départ. J'ai mal fait. Selon ma coutume ordinaire je gâte les choses dont je me mêle. Tâchez de remédier à ce mal {Я имел глупость сказать об этом отъезде. Я сделал плохо -- согласно моей привычке я порчу то, во что вмешиваюсь. Постарайтесь поправить эту неприятность (франц.).}.
   

118.
A. П. Киреевской (Елагиной)

<Июль 1813 г. Мишенское>

   Ваше милое письмо, которое меня очень тронуло, еще более утвердило меня в мысли, что Вы имеете высокую душу и прекрасное сердце. Но я не могу не сделать замечаний на некоторые места: "нет ни одной счастливой минуты, которую бы я не променяла на то, чтобы быть там; сильного впечатления это на меня сделать не может -- я перенесла сильнее"1. Простите, милая, я Вас огорчаю, но не могу не сказать того, что думаю. Ваше чувство для меня понятно, я ценю его настоящим образом, его источник благородный, но, право, рассудок ему противится. Оно есть для меня новое доказательство, что Вы привязаны к своей горести и намерены ее питать. Что же в свете может усилить ее более, как не предмет, столь печальный, возбуждающий такие горестные мысли! Не удаляться от него -- значит самой стараться раздражать свою болезнь. Быть там! Скажите, милая, что будете там делать? чего Вы будете там искать? Неужели утешения? или сил для перенесения печали своей? "Сильного впечатления это на меня сделать не может". Что ж Вы это говорите? Можно ли так себя обманывать? Какое же впечатление? неужели приятное? Нет, милая, я бы очень был счастлив, когда бы могли Вы решиться пожертвовать на этот раз только своим намерением. Дайте еще волю времени и мыслям. Когда Вы более обдумаете все выгоды своего положения, когда более утвердитесь в мысли, что Вы можете быть еще истинно счастливы -- тогда можете дать себе полную свободу. А теперь бы смотреть за собою как за младенцем; и пуще всего не говорить: "нет ни одной счастливой минуты, которой бы не променяла на то, чтобы быть там". Это язык горести, разгоряченной воображением! Ваше место не там -- ибо там всё говорит о потере, всё возбуждает отвращение к жизни (а такого рода мысли и чувства Вам запрещены),-- Ваше место подле Ваших детей; вот милые памятники, при них Вы находите спокойствие души, надежду и самым чистым образом удовлетворяете своей чувствительности! Но что можете Вы сказать гробу? и еще более: что скажет он Вам? Этот язык ужасен! Если б Вы могли переломить себя и не удовлетворять сильному влечению сердца, которое, право, требует от Вас поступка, противного Вашему спокойствию! И тем более это пожертвование нужно, что Вам нельзя будет скрыться от других; те Вас не выпустят из глаз, а я опять напомню о состоянии Машина здоровья. Теперь спокойствие для нее нужнее, нежели когда-нибудь: ей необходимо нужно возвратить потерянные силы.
   Следующая фраза написана точно Вами: "для меня довольно того чувства, что она мне теперь всё на свете и что от нее не буду требовать ничего". Вы забыли прибавить, что и Вы для нее всё; и что Вам уже ничего более не осталось от нее требовать: ибо Вы всё имеете. Для такой связи, каковы ваши, нужна только доверенность, ею она укоренится, ею она будет приятна и сделается верным счастьем на всю Вашу жизнь.
   Вы говорите, что Ваша недеятельность в рассуждении воспитания детей и хозяйства сокрушает Вас. Но почему же деятельность не в Вашей власти? Вы можете заняться чтением без всякого помешательства, и всё расположение времени, нужного для этого занятия, зависит единственно от Вас; читая книги о воспитании, которых и у Вас, и у меня довольно, Вы будете собирать нужные сведения (дети между тем будут в Ваших глазах, и ничто их испортить не может), в год или в полтора много можно набрать сведения -- время между тем не уйдет, и всё еще можно будет привести в исполнение. Этим и в Муратове, и в Долбине можете заниматься с одинаковым успехом. Что же касается до хозяйства, то надобно непременно найти человека, которому бы поручить его; за ним можете Вы наблюдать, но он будет иметь на руках главные хлопоты. Для Вас же воспитание пусть будет главным занятием. Прочие занятия будут только отдохновением. В этом случае Маша Вам помощник самый усердный, и такого рода занятие ей самой не только будет приятно, но и весьма полезно. Оно будет заменою того, чего ее лишают, и заменою самою сладостною. Быть Вам товарищем, Вашим сотрудником в такой милой должности! Это может быть между вами иного рода связью и самою тесною. Вы будете и здесь не одни. Для чего я всё это пишу? Собственного счастья, того, которое мне нужно, я иметь не буду! Мне остается только видеть его в Вашем милом круге -- оно всё будет моим. Когда буду его находить вокруг себя, тогда и работа будет для меня наслаждением! Даже и для моей славы должны Вы стараться быть сколько можно счастливее! Без душевного спокойствия нельзя трудиться с успехом. "En vous suppliant d'etre heureuses autant que possible je plaide ma propre cause" {Умоляя вас быть счастливою, насколько это возможно, я защищаю свое собственное дело (франц.).}2.
   

119.
A. И. Тургеневу

<Август 1813 г. Муратово>

   Отдай это письмо Оленину1. Я благодарю его за виньеты. Да уведомь скорее меня, Кирилов и архимандрит Филарет2 одна ли персона? Мне это знать весьма нужно3. А для чего, после узнаешь. Писать более некогда. Обнимаю тебя. Пришли экземпляры "Певца", да еще, если есть, рисунок памятника4, который ты поставить хочешь. На будущей почте получишь письмо к Голицыной5. Смотри же, оправдай меня.

Твой Жуковский

   

120.
Е. И. Голицыной

<Конец августа -- начало сентября 1813 г. Муратово>

   Простите меня, что так поздно отвечаю на Ваше лестное письмо; оно получено было в моем отсутствии. Возвратясь, я занемог, и эта продолжительная болезнь была принужденной причиною моего молчания. Я несколько раз перечитывал с отменным удовольствием Ваш манускрипт1, который позвольте мне сохранить, и приношу Вам благодарность за те приятные минуты, которые доставило мне это чтение. Нынче время патриотизма. Всякий спешит положить свою дань на алтарь отечества. Вы принесли прекраснейшие чувства души, исполненной благородного пламени. Будет ли принято Ваше предложение или нет -- это зависит от вышней власти; но Ваше намерение, изображенное таким прекрасным слогом, останется навсегда памятником Ваших чувств, драгоценным для каждого русского, привязанного к своему отечеству.
   Многие мысли в Вашем "Мнении" разительны своею справедливостью. Nos rêves etc. {Наши мечты и т. д. (франц.).}2 1812 год был для нас важен не одними победами; он открыл нам в самих нас такие силы, которых, может быть, прежде мы не подозревали. Всего важнее для народа уважение к самому себе: теперь мы приобрели его. Минутными несчастьями купили мы такое благо, которого никто у нас не отымет. Ужасное потрясение 1812 года вместо того, чтобы нас сразить, только что нас пробудило. Патриоты, имевшие доверенность к своему отечеству, ободрились; и те немногие, которые, пользуясь его благотворениями, были его истинными врагами по своему холодному к нему презрению, потеряли бодрость и должны молчать. Если Провидение допустит совершить начатое дело освобождения Европы, то мы увидим Россию на такой степени величия, на какой никогда она еще не стояла.
   Я желал, чтобы Ваша мысль включить крест в русский герб была принята государем: этот крест, присоединенный к скипетру, будет напоминанием славнейшего происшествия в нашей истории, и, конечно, такой памятник (как Вы говорите) нетленнее всех триумфальных ворот и всех Аустерлицких мостов, которые могут быть уничтожены временем. Присоединение креста к скипетру означит великую эпоху, эпоху возрождения нашей силы, эпоху, с которой, может быть, определено считать нам истинное бытие наше. Он будет эмблемою нашей благодарности Промыслу, который чудесно возвеличил нас бедствием! И, отдавая его нашему орлу -- который есть изображение России,-- мы некоторым образом ознаменуем свою благодарность, вверив его попечению отечество, и в то же время мы вверим отечество покровительству той верховной силы, которая так разительно в прошедшем году за нас вступилась.
   Вероятно, что Вы теперь уже получили какой-нибудь отзыв от государя на Ваше предложение. Сердечно желаю знать, имело ли оно успех. Вы дали мне право принимать живейшее участие в том, что до Вас касается. Заключу письмо мое благодарностью. Ваши похвалы для меня весьма ободрительны; но то самое живое удовольствие, которое они мне сделали, невольно возбудило во мне печальную мысль о сиротстве нашего языка. Нельзя не признаться, чтобы враги, которые произвели внутри нашего отечества такое опустошение, не сильно владычествовали над нами своим языком и своею словесностью. Бедный русский писатель, которому одобрение просвещенных и имеющих нежный вкус судей так дорого, почти не имеет доступа к тем, которым наиболее желал бы нравиться. Именно Ваше любезное письмо произвело во мне это сожаление об участи нашей словесности, изгнанной из лучшего общества. Но вступаясь за русскую поэзию, я должен употребить и язык ее.
   

121.
А. И. Тургеневу

2 сентября <1813 г. Муратово>

2 сентября

   Я получил твои два милые письма, брат и друг, и начал отвечать на них стихами: низкая проза их не стоит. Думаю, что на будущей почте отправлю к тебе мое послание1. До тех пор довольствуйся молчанием. Теперь пишу для того, чтобы сказать тебе, что я получил письмо Голицыной2, и список моих стихов, и экземпляры "Певца". На первое буду отвечать, как случится, прозою или стихами. Список своих стихов пришлю тебе полный для напечатания, только не знаю когда. Надобно прибавить еще несколько баллад, чтобы книжка была пополнее. Баллады мой избранный род поэзии; следовательно их число должно быть по крайней мере 10, ибо и заповедей Божиих такое же число. "Певца" ты прислал ко мне совсем изуродованного, без середины -- одно начало и конец. Это похоже на тебя; но из этого следует, что ты должен мне прислать 25 экземпляров полных и переплетенных. С остальными поступай как хочешь. Я хотел было их принести в дар вашему благотворительному обществу3 -- но что за дар! смешно! Лучше продать их просто книгопродавцу, если купит и если у тебя достанет заботливости, чтобы взять на себя эту продажу; а деньги пришли мне -- вот и всё тут. А мои экземпляры присылай поскорее. Хорошо, когда бы на следующей же почте. Что же касается до денег, то ты можешь и сам сделать из них такое употребление, какое хочешь. Прости, брат. Обнимаю твоих братьев. И стихи на смерть нашего Андрея4 будут написаны и посвящены тебе.

Твой Жуковский

   2 сентября
   Какой день! Я бы желал, чтобы его всегда торжествовали. День славной жертвы за свободу и отечество5.
   

122.
А. Ф. Воейкову

<Сентябрь 1813 г. Муратово>

   Коротко да ясно. Брат, я получил твое маленькое письмо из Сарепты1, и получил его в то самое время, когда писал к Тургеневу послание, касающееся и до тебя, ибо в нем говорится о прошлом времени, о нашем лучшем времени2: я доставлю его и к тебе, ибо ты имеешь на него такое же право, как и Тургенев. Ты один из действующих лиц той прекрасной комедии, которую мы играли во время оно и которая называется счастьеъ. Многие из актеров сошли со сцены, а для остальных пиеса кончилась, они разделись, устали и просят, чтобы их скорее отпустили по домам. В ответ на твое письмо скажу, что я никуда не располагаюсь ехать и (если что-нибудь неожиданное не пихнет меня к черту) буду всё жить в Волхове4. Приезжай. Уверяю тебя, что ты не раскаешься в своем путешествии. Первое: проживешь несколько времени вместе со мною. Попишем, поговорим о прошлом, поплюем на настоящее и еще теснее сдружимся: что главное. Второе: познакомишься с двумя милыми семействами5, с которыми время пролетит для тебя скоро. Третье: получишь от меня послание в ответ на твое прекрасное и слишком уже для меня обольстительное6. Напишу его при тебе и, верно, оттого напишу лучше и отдам тебе из рук в руки. Приезжай в Волхов (Орловской губернии), спроси Александра Алексеевича Плещеева, который готов от всего сердца с тобою познакомиться и редко добрый и милый малый. Он живет близ Волхова7 и будет тебе проводником ко мне. Приезжай, ради Бога. Я воображаю, что мы проведем друг с другом самые сладостные минуты. Знаешь ли, что делаю в эту минуту? Перечитываю письма Андрея Ивановича. Как они всё живо напоминают. И какая досада рвет сердце, когда подумаешь, что уже этого воротить нельзя8.

Весь твой Жуковский

   Мой самый верный адрес: в Белев, откуда ко мне пересылает письма сам почтмейстер9.
   

123.
П. А. Вяземскому

<Около 20 сентября 1813 г. Муратово>

   Друг и брат, что же нет от тебя никакого ответа на последнее мое письмо? Я просил тебя в нем постараться об моей отставке, послал к тебе белый лист, написав на нем мое имя, дабы ты, написавши сам прошение, подал его Маркову1 или сказал бы мне в ответе своем, что этого сделать нельзя заочно; тогда бы я скрепя сердце отправился в Москву. Ты сделаешь мне истинное одолжение, когда избавишь меня от этой поездки. Я уверен, что Свечин2 сказал пустое. Нельзя, чтобы я был взят Барклаем3. Он хотел только запутать, и, право, не понимаю, что могло побудить его к такому поступку. Ты распутай этот хаос. Может быть, ты не получил моего письма. Я прилагаю при сем еще белый лист с моею подписью; в прошении скажи, что я за болезнью отпущен был из Вильны Светлейшим4, а теперь, когда московское ополчение распущено, желаю наряду с другими иметь отставку. Буду писать к тебе много на одной из следующих почт. А ты отвечай на это письмо подробнее и скорее.

Твой Жуковский

   Начинаю важную пиесу5 -- о чем, узнаешь, когда прочтешь. Теперь собираю свои мелочи в один корпус для издания6. Издавать будете в Петербурге ты и Тургенев7. Не будь эгоистом; не жалуйся, что я не приехал к тебе в Остафьево; не приписывай этого недостатку дружбы -- я люблю тебя как брата; не спрашивай о причинах -- но верь моей дружбе без пустых уверений; это еще лучше будет сказано в моем к тебе послании, которое еще не начато.
   Поздравляю с прошедшею именинницею8. Мой усерд<ный> поклон ей и всем.
   На всякий случай посылаю два белых листа с разными подписями -- если одна не годится, то другая!!!!!!
   

124.
П. А. Вяземскому

26 сентября <1813. Муратово>*

26 сентября

   Ты удивительный и премилый чудак: даешь мне деньги, которые я от тебя не просил, хлопочешь обо мне как о себе и даже не сердишься на меня за то, что к тебе не еду и не говорю, для чего не еду. Благодарю тебя за твою тысячу; я не имел необходимой нужды в этих деньгах; но так как тебе, верно, было приятно одолжить меня, и так как меня очень трогает то чувство, которое побудило тебя помочь твоему другу,-- то не могу отказать и тебе, и себе в удовольствии принять эти деньги; они послужат мне к уплате некоторых долгов, а тебе возвращены будут, когда я сделаюсь миллионщиком, то есть когда продам манускрипт своих сочинений. Он готовится и будет доставлен к тебе, дабы ты делал из него, что хочешь, и продал его, кому хочешь; это собрание моих творений должно состоять из трех томов: два тома стихов, а третий прозы1. Всё будет переписано так, как должно быть напечатано. Останется только найти хорошего корректора -- это твоя с Тургеневым забота. Мне обещали уговорить Тончи2 сделать для некоторых пиес виньеты; я написал для него программы; но еще не знаю, согласится ли он. Если ж и согласится, то не знаю, что делать с этими виньетами,-- издание будет слишком дорого. Но об этом подумаю тогда, когда всё приготовится для напечатания. Еще многие пиесы, которые назначены для этого издания, не написаны и существуют в одном моем воображении: между прочим, и послание к тебе, которое может быть прекрасное3. (Твоего4 теперь не посылаю для того, что еще не придумал, какие где сделать поправки; когда это сделаю, то доставлю тебе на апробацию; ты всё выправишь по моему или по своему плану и возвратишь эту пиесу ко мне. Я не замедлю.)
   У меня много прожектов для новых сочинений -- если я мало теперь писал, то этому причиною не лень, но обстоятельства. Во всё это время я не имел спокойного духа, нужного для того, чтобы писать с успехом. О причинах расстройки моей не спрашивай: об этом на письме говорить нельзя. Моя судьба довольно странная. Не испытав убийственных несчастий, я всегда лишен был счастья; будучи одарен характером таким, который бы должен был сделать меня счастливым, я в лучшее время жизни не пользовался жизнью и был от обстоятельств по большей части к ней равнодушен. Всё это должно показаться тебе мистическим, но я не намерен об этом писать, да и говорить бы не скоро согласился. Довольно с тебя того, что я мало писал не от лени или недостатка в желании, но от худого расположения духа. Теперь надеюсь быть деятельнее. В голове у меня вертится план журнала. Какой он должен быть, еще не знаю, но только знаю то, что будущий год стану готовить материалы (так, чтобы их было заранее приготовлено по крайней мере на полгода), выдавать будет кто-нибудь из вас в Петербурге или Москве, а мне останется только присылать к вам материалы. Обдумаю план, потом к тебе его доставлю. Весьма было бы хорошо выдавать что-нибудь подобное Аддисонову "Спектатору"5.
   Друг милый, употреби всё старание, чтобы выхлопотать мне отставку. Свечин поступил мерзко: он обманул меня и сделал мне неприятность вместо услуги, которую ему так легко было мне оказать6. Эти люди для меня непостижимы. Уехавши из Вильны, я много потерял, ибо мне представлялись величайшие выгоды по службе; но я вошел в эту службу не для выгод, а потому что этого потребовала должность! Теперь почитаю себя избавленным от этой обязанности. Но отставку иметь мне необходимо -- то есть вид отставки, ибо с полком нашим и служба моя кончилась. Хлопочи, милый друг. Признаюсь: с одним отпуском оставаться неприятно. Те, которые не знают моих побудительных причин и меня самого, могут иметь право меня осуждать; а это тяжело! Тебе вверяю, моему милому другу, попечение о том, чтобы избавить меня от такой неприятности.
   Не зови меня в Петербург, это дело решенное -- я не буду и не хочу служить! Если мне должно будет отсюда уехать, то тем хуже для меня. Я буду писать и писать здесь -- вот всё, что теперь знаю. А тебе в заключение скажу, что час от часу живее чувствую то, что я люблю тебя как доброго брата; я вижу в тебе истинную ко мне привязанность -- она меня трогает и моя собственная более и более к тебе усиливается. Скажи мне, зачем едешь в Петербург, долго ли там останешься и какие у тебя планы?
   Обнимаю тебя. Читал ли ты в "Сыне Отечества" маленькое послание Батюшкова к Дашкову?7 Прекрасно! Прекрасно! Этот Пипинька превосходный поэт! Зачем черт его понес в службу! Оторвут голову? Кто тогда станет за него писать?
   Поцелуй за меня своего малютку8 и скажи его матери, что я всем сердцем к ней привязан. Николаю Михайл<овичу> и Кат<ерине> Андр<еевне>9 мой усердный поклон. Плещеев10 тебя обнимает. Отвечай скорее.

Твой Жуковский

   Скоро надеюсь тебе доставить французский перевод в стихах моей баллады "12 спящих дев". Переводила Mme Moreau11, очень умная женщина, с прекрасным стихотворным дарованием. Она жила несколько времени у нас. Слог очень приятный и живой. Я еще не читал перевода, но он скоро будет ко мне доставлен. Знаю другие ее стихи: в них много хорошего. Она воспитанница Сюара12; и в связи с многими хорошими литераторами Франции.
   

125.
П. А. Вяземскому

<Начало октября 1813 г. Муратово>

   Два последние твои письма получил я в одно время. Обнимаю тебя, бесценный друг, за твое милое люблю тебя, как душу; это выражение от тебя меня очень трогает. Так, брат, люби меня. Я чувствую, что наша взаимная дружба должна час от часу быть сильнее; это чувство для меня весьма сладостно, и я люблю ему предаваться. А на мою таинственность не сетуй. Она не означает ни скрытности, ни недоверчивости к тебе. Довольно с тебя быть уверенным, что я твой верный душою и сердцем товарищ в жизни.
   Послание к государыне1 будет доставлено на следующей почте; а ты пришли мне остальные твои стихи. Присланные же все перечитал с отменным удовольствием. Лучше всего понравилось мне твое послание ко мне и баллада2. Видишь ли, тебе бы должно более писать, чтобы развернуть совершенно свой талант. На все эти пиесы напишу замечания, но для этого нужно писать к тебе одному -- теперь пишу целых шесть писем -- нет времени. На следующей почте получишь ты от меня "Певца" с поправками, и вот для чего. Я получил от бывшего книгопродавца Попова прошение сделать новое издание "Певца"3. Он просит также назначить за оное цену. Я хочу прибавить кое-что в тексте и в нотах. Также думаю, что не худо будет поместить в начале и мое послание к государыне. Всё это приготовив, к тебе доставлю, а ты уже делай какое хочешь условие с Поповым и сам назначай цену. Я писал к нему, чтобы он к тебе адресовался4. Присылай остальные стихи свои, а с ними и отставку. Надобно тебе сыскать Караулова5, правителя канцелярии Маркова6. Он всё дело сделает, а об нем узнай от Офросимова Николая Михайловича7, который был в моем полку адьютантом и которого адрес не знаю, спроси об нем в Почтамте у Петра Михайловича Рудина8. Хлопочи, брат. Да еще просьба. В Москве продается "Певец" с портретами наших генералов. Если стоит того, купи и пришли. Прости, друг милый. Всем твоим кланяюсь.
   Посылаю тебе послание к императрице; к Ивану Ивановичу9 доставлю на след<ующей> почте. Не успели переписать, да и сам к нему писать буду.

Твой Жуковский

   

126.
П. А. Вяземскому

12 октября <1813 г. Муратово>*

12 октября

   Посылаю тебе письмо к Северину, которое доставь с своим, и письмо к Дмитриеву, которое не замедли отдать1. Прочитай мое письмо к Северину; оно касается и до тебя: мысль моя, право, не романическая; она полюбилась мне в ту минуту, в которую я стал ее объяснять на письме. Что ты об ней скажешь? Напиши об этом ко мне поболее; я тебе стану отвечать обстоятельное. Займемся мечтою как делом. Мечта -- дело важное, когда она доставляет удовольствие, а в исполнении моего плана я вижу большое удовольствие -- ты будешь смеяться! И не мудрено! Идеи, которые приходят в голову человеку, живущему в уединенном углу Волховской степи2, должны иногда казаться забавными тому, у кого перед глазами сожженная Москва, и еще более смешными тому, кто едет при посольстве в Гишпанию3. Как бы то ни было, отвечай. "Певца" поправляю и доставлю; а ты узнай от Ивана Ивановича, можно ли напечатать в новом издании эпистолу к государыне4. Опять же много писать писем (ибо я всё откладываю, наконец и накопится). Когда будет время, напишу к тебе большое письмо в ответ на твое послание5, и критику стихов твоих тебе доставлю, а ты доставь всё, что есть еще у тебя в портфеле, чтобы критиковать всё разом. Кланяйся своим. Желал бы посмотреть, как ты нянчишься с своим малюткой6.
   Отвечай мне на две вещи: зачем едешь в Петербург и что сделалось с твоим Ванюшей?7
   

127.
П. А. Вяземскому

31 октября <1813. Муратово>*

31 октября

   Милый друг и инфант, посылаю тебе переправленного "Певца" с прибавлениями назло Иванову1 и в угождение тетушкам, бабушкам и кузинам. Не думай, однако ж, чтобы мысль сделать эти прибавления пришла мне от этих кликуш. В самом деле, я виноват, что, говоря о некоторых, не сказал ни слова о других, не менее достойных2. Воронцову я вместо двух строк посвятил две строфы: это истинный герой по своей храбрости и по своему прелестному характеру3. Что скажешь о строфе Щербатову? Прилично ли?4 Я писал ее с особенным удовольствием. О партизанах также надобно было упомянуть. Они творили и еще теперь творят великие чудеса5. Спросись у Ивана Ивановича6, можно ли поместить послание к государыне. Не надобно ли чего будет поправить и в предисловии. Всё это оставляю на твою волю, так же как и условие с Поповым7 и над-зирание за изданием. Прошу тебя послать к Попову и пригласить его к себе. Об нем узнай в типографии университетской: он имеет дом подле тюремного замка, на самом выезде из Москвы. Прошу тебя взять на себя все эти заботы. Благодарю тебя за милые, бесценные письма, которые читаю и смеюсь от всего сердца и другим читаю и других заставляю хохотать. На них будет ответ обстоятельный с обстоятельными замечаниями на твои стихи. Теперь скажу только одно общее замечание: пиши более. Ты обещаешь прекраснейшего стихотворца. Всё это будет доказано как дважды два четыре в моей будущей критике. Теперь пишу мало оттого, что сию минуту едут на почту, которая от нас в 40 верстах,-- боюсь опоздать. Я у тебя буду непременно в Остафьеве. Не знаю только, можно ли мне разъезжать, не имев отставки. Черт знает, как это досадно! В будущем письме скажу и о своих стихотворных проектах. К тебе готовлю послание8; но прежде надобно написать кое-что другое. С посланием в руках приеду и в Остафьево. Но об этом еще напишу. Отложи на всякий случай до весны поездку в Питер, если это можно. Обнимаю тебя, будь здоров, милый инфант.
   
   Что когда б одни влачились
   Мы дорогою земной
   И нигде на ней не льстились
   Повстречать души родной?..
   И от странствия, друзья!
   Отказался б лучше я!
   
   Что тогда красы творенья
   В наших были бы глазах?
   На источник наслажденья
   Мы смотрели бы в слезах!
   И веселья милый глас
   Был бы жалобен для нас!
   
   Кто б отрадными устами
   Нам: терпение! сказал?
   Кто б нас братскими руками
   Утомленных поддержал?
   Кто б в опасный, страшный час
   Был покров и щит для нас?
   
   И безрадостно б, уныло
   Наша вся дорога шла!..
   От чего ж нам жить так мило?
   Чем дорога весела?..
   О друзья! то сердца глас:
   Провожают Братья нас!9
   
   Это пошли при случае Северину. Песня Братьев для условленного дня воспоминания будет написана10. Ты не хочешь первого января? Согласен: будь первое мая! Возрождение земли, пусть оно будет эмблемою возобновления дружеских обетов. Пришли мои отрывки из "Вестника"11. Я очень рад, что они не пропали. Обнимаю тебя. Сообщи мою любовь Вере. А надежду, то есть милого твоего малышку, поцелуй12. Прости, брат и друг!
   

128.
П. А. Вяземскому

<Конец ноября -- начало декабря 1813. Муратово>

   Отвечаю тебе на твои замечания1:
   
   Любви и скорби оживить и пр.
   
   Темновато; я и сам это знаю; но ведь понять можно, эти два стиха тут для двух последних, которых мне переменить не хотелось2. Для того и теперь не переменяю, ибо уверен, что сделаю хуже. Обыкновенная судьба всех моих поправок. Это мне и вперед уроком: не отставать дотоле от отделки, пока сам не буду совершенно доволен. Мне ничего нельзя оставлять на поправку, всегда испорчу.
   
   И мир откликнул: слава
   
   Откликнул хуже, нежели отгрянул3, это правда, но эта поправка показалась мне необходимою для того, что отгрянул: слава! употреблено уже мною в переводе Томсонова "Гимна"4, где оно более на месте, да и в "Певце" есть уже в другом месте:
   
   Родится жизнь в ея струнах,
   И звучно грянут: слава!
   
   Зачем красть у самого себя! Повторяя часто счастливые выражения, делаешь их обыкновенными. Этим стихом пожертвовал я для пользы тех двух. Лучше убить один, нежели три. Итак, оставь откликнул, хотя оно и слабее.
   
   Хвала тебе, славян любовь
                                           врагов5
   
   Гадкая рифма! Я, однако, сам ее не заметил, иначе верно бы не оставил. Не придумаешь ли ты чего -- поправь! Отдаю на твою волю! NB. С Коновницы-ным6 у нас не было никакой ссоры; напротив, он предлагал мне войти в гвардию для скорейшего производства -- говорил об этом не мне, но Скобелеву7, но я, признаться, не хотел закабалить себя в настоящую службу, из которой не скоро бы выбрался, хотя теперь и часто жалею, зачем уехал,-- это поступок весьма, весьма неосновательный! Надлежало бы кончить, что начал! Часто бывает досадно на себя и завидно на прочих! Но тут было другое побуждение, которое слишком было сильно и заставило меня сделать глупость. Так и быть. Но ты, видно, забыл хлопотать о моей отставке. Есть ли какой-нибудь след? Возвращаюсь к стихам. Посади на место Остермана8 Дохторова9, а Строганова10 на место Дохторова -- на все эти перемены согласен. Только ты не так читаешь стих:
   
   Хвала наш Строгонов!-- Хвала
   Наш Иловайский ярый11.
   
   Последняя хвала принадлежит Иловайскому.
   Вместо прогремит ставь смело пролетит, это ошибка; и вместо ясным взором -- с ясным взором; но не знаю, почему гадки стихи
   Бросает взглядом и пр.12
   В них нет ничего неправильного, если не ошибаюсь. Согласен, что они не могут удостоиться ордена Большого Креста!13 но, кажется, совсем не режут ни здравого смысла, ни слуха. Я бы их и рад поправить, но, право, не умею: давно, давно мой стихотворный дух лежит лежмя. Читая твои стихи, возгорается желание приняться за перо, но для того чтобы писать, надобно быть и веселым и спокойным -- а я очень далек от этого вожделенного состояния. Вот причина, для чего и так долго не возвращается к тебе твоя стихотворная тетрадь. Замечаний будет немного, весьма немного -- но весьма много замечу под титлом прекрасно*. Уверяю тебя, что ты имеешь большой дар и что твой истинный род послания: ты имеешь много мыслей, выражаешь их просто, но стихотворно; ты мыслишь в стихах; нет принуждения, нет усилия; твои стихи принадлежат к роду таких, которые всегда весело перечитывать, а этот род самый лучший.
   Из маленьких пиес послания к Межакову и к Батюшкову14 могут быть в своем роде образцами. Одного только боюсь: не перестань писать, уехав в Петербург; но об этом поговорю в моих примечаниях; а ты проси за меня Аполлона, чтобы дал мне тишины душевной, тогда и стихи польются. Ты, Батюшков и я составим триумвират стихотворный и триумвират друзей.
   Эта мысль меня пленяет. Всё, что напишешь, доставляй ко мне. Я буду вести верный протокол и красотам, и ошибкам. То же будешь для меня и ты. Я готовлю полное собрание моих стихов, которое сперва пойдет к тебе на цензуру, потом ты же и продашь и напечатаешь. Надобно только еще многие пиесы прибавить. План их есть, но меня самого еще для них нет, и буду ли когда, не знаю.
   NB. Литеры Ж и Д вымарай15. Но всё еще спросись с Ив<аном> Иван<овичем>, как он посоветует, печатать ли или нет? Для меня всё равно! Я не сам это вздумал, а ко мне писал Попов16. За деньгами же я не гонюсь.
   Карандаш мой -- пришли.
   À propos {Кстати (франц.).}. Что за Межаков? Твои стихи сделали его для меня интересным.
   

129.
П. А. Вяземскому

<Начало декабря 1813 г. Муратово>*

   Брат, сделай мне два одолжения: первое -- прикажи сшить на свою мерку пару платья, фрак и панталоны, какого цвета хочешь, лучше бы синие; и еще сюртук. Да купи (и прошу тебя, без всякого замедления) по прилагаемому образцу бумажки четырех разных цветов, каждого цвета 12 листиков; да другого маленького формата, также столько же цветов и по стольку же листов. Что всё это будет стоить, уведомь непременно и не думай меня дарить (иначе не буду тебе никаких поручать комиссий). Только прошу тебя, пришли бумагу поскорее. Меня весьма просили, и ты очень обяжешь.
   На будущей почте буду отвечать на твой запрос о Пантеоне иностр<анной> словесности1. Очень бы много ты одолжил меня, если бы исполнил еще следующее важное поручение. Недели две тому, как посланы из Орла в Опекунский совет деньги -- последняя сумма в уплату долга на заклад душ Орловской губернии села Мелехова, принадлежащих Екатерине Афанасьевне Протасовой. Сумма 4 200; число заложенных душ 60, а заложено имение 1806 августа 23 дня. Нужно, чтобы из Опекунского совета в Орловскую гражданскую палату было послано разрешение, без которого нельзя будет совершить на эту деревню купчую. Потрудись, друг, выхлопотать, чтобы это разрешение было поскорее послано. Тут нужно только заглянуть в Воспитательный дом2 да заплатить несколько рублей, чтобы написали да отправили по почте. Это тебе не трудно будет сделать, а нас избавит от большого затруднения. Да бумагу присылай поскорее. Не худо, если бы ты купил и белой по приложенным образцам -- каждого цвета тетрадок по десяти. Это уже для меня.
   Твои стихи у меня здесь списывают без памяти. Прошу не зазнаваться.
   

130.
А. Н. Арбеневой

15 декабря <1813 г. Муратово>

15 декабря

   Не могу изъяснить Вам, мой милый и истинный друг, как мне жаль, что я бедная, безденежная тварь; каким бы было для меня наслаждением отдать Вам последнюю копейку. Для чего черти нынче не то, что были в старину; я заложил бы первому черту, по примеру моего приятеля Громобоя1, душу, взял бы у него неистощимый кошелек и посыпал бы из него червонцами во имя Ваше до тех пор, пока бы Вы не закричали: стой, довольно! И уверен, что причина, для которой погубил бы душу, была бы спасением; кто жертвует собою для дружбы, тому никогда райская дверь закрыта не будет. Шутки в сторону. Вот Вам положение дел моих in naturalibus {В действительности (лат.).}. Капиталу у меня верного всего на всё есть 2 500, и они отданы. Есть у меня еще деревнишка2; я ее продаю и должен получить за нее 12 000. Для чего продаю, спросите Вы. Вот для чего. Тетушка Екатерина Афанасьевна продала деревню свою Мелехово за 33 500, из коих 1 000 уже употреблена на уплату казенного долга; следовательно, ей остается 32 500; в то же время купила она другую деревню за 50 000; прибавьте к этому 1 000 на пошлинные расходы, на купчую, выйдет 51 000. Вот на ней долгу 8 500; да еще собственного долгу имеет она 9 000, всего 17 500. Это побудило меня разделаться с своею деревнею и отдать ей свои 12 000 -- почему, видите, милая, что из этой суммы не могу Вам дать ничего. Мне быть должным для нее не тяжело; напротив, всякому другому долг был бы для нее отяготителен. В иные минуты ничего бы так не желал, как всемогущества (безделица!). Но из него сделал бы прекрасное употребление -- я употребил бы его на счастье моих друзей. И как бы Вы были счастливы тогда! Говорю это от полноты сердца и признаюсь с горем, воображая, как я беден и как ничтожны одни желания. А люблю Вас более, нежели когда-нибудь, люблю, как сестру, которой мое счастье дорого, и, думая об Вас, всегда сердце у меня разгорячается. Еще о многом надобно мне говорить с Вами; я намерен Вам открыть свою душу и, может быть, Вам назначено иметь величайшее влияние на судьбу целой моей жизни3. Теперь скажу только одно, что я, при возможности пользоваться истинными благами жизни, чувствую одну только тяготу жизни, что большая часть ее проходит для меня в желании ее прекращения; всё бы могло для меня перемениться, и ничто не меняется. Всё это для Вас загадка или, может быть, полузагадка. Погодите, милый друг, милая сестра; я с Вами объясняться теперь еще не могу, но скоро получите от меня предлинное письмо. Уверен только в том, что в Вашем сердце найду сильнейшего моего заступника. Ваше сердце богато истинною чувствительностью и выше всех ничтожных предубеждений, разрушителей всякой чувствительности. En attendant {Пока, в ожидании (франц.).}, любите меня. Об наших скажу, что они теперь все здоровы. Не пишут к Вам потому, что теперь нет времени. Мы говорим об Вас часто, и тот, кто говорит, у того сверкают глаза и рад бы прижать к сердцу тех, кто его слушает и понимает. Но прошу Вас, милая, в Ваших письмах к ним не упоминать об моем и не говорить ни слова ни об каких объяснениях. То, что теперь я к Вам писал, принадлежит Вам одним. У меня еще сидит в голове и стихотворное к Вам послание4. Но стихи пишутся тогда только, когда на душе ясно. А на моей душе часто и очень часто сумерки. Перецелуйте за меня детей. А вихря-атамана дважды5.
   

1814

131.
П. А. Вяземскому

6 января 1814 г. <Муратово>*

6 Генваря 1814

   Обнимаю тебя, милый друг, и поздравляю с Новым годом. Вместо подарка на новый год посылаю тебе несколько моих стихов, а с моими вместе и твои. Из моих "Послание к императрице" (с маленьким к нему примечанием, которое сделай сам). Балладу "Ивиковы журавли", "Эпимесида" и "К самому себе" отдай в "Вестник"1; послание же к Тургеневу2 посылается к тебе на апробацию, оставь его в своем портфеле; оно будет напечатано в собрании моих творений, которое всё еще не переписано; зато как скоро будет готово, то и отправится к тебе, моему милому, доброму Аристарху на суд беспристрастный.
   Передо мною лежит множество твоих писем, на которые не сделано еще ответа. Начну их перечитывать и отвечать по порядку на каждое. Между тем Воейков, сидящий подле меня, перечитает все твои стихи и к моим на них замечаниям прибавит собственные... Воейков? Какой Воейков? Как он очутился у меня!3 Да! Приехал нарочно на свидание с братом по Фебу. Живет в моей горнице. Мы перечитываем с ним его перевод "Садов" и начало его перевода Виргилиевых "Георгик"4. Читаем вместе твои стихи и вместе восклицаем: браво, браво, Вяземский! истинное дарование! Спаси Господи его от петербургского рассеяния! Пошли ему Творец усердия, чтобы писал больше и больше, ибо он будет один из лучших наших поэтов и в некоторых частях образцом и пр. и пр.
   Воейков остается у меня до 17 сего месяца. Он приехал звать меня путешествовать с ним вместе будущею весною по Тавриде5; но... я не поеду. Он принял этот удар с смиренною покорностью. А ты, друг, бранишься на меня за мой неприезд и даже от этого краснеешь. Бранись сколько хочешь, но не красней и не добивайся до причины, которая меня здесь останавливает, а знай, что я, при всей своей неподвижности и лености писать в определенное время письма, привязан к тебе, как к брату по душе, и что у меня всегда сердце запрыгает, когда подумаю о твоей братской ко мне привязанности. На три твои послания будет у меня сделан ответ, и скоро. Стихи на смерть Кутузова приготовлены будут к тому числу, когда исполнится год его смерти6. Я обязан этою данью его памяти; я должен воспеть его не только как благотворителя отечества, но также как и моего собственного благотворителя. Но теперь дело не о том. Вот блистательная мысль, которая озарила в сию минуту мою голову и голову Воейкова, следовательно две из лучших голов в мире: что если бы Вяземский, тотчас по получении этого письма, воскликнул: Демид7, скорей уложи что надобно в чемодан и лошадей! Еду в Белев; спрашиваю в Белеве у почтмейстера, где село Мишенское, останавливаюсь в нем на минуту, беру проводника и прямо еду в село Муратово к Жуковскому, у которого пробуду до дня рождения, то есть до 29-го января!
   Как думаешь об этом! Способен ли ты это воскликнуть и исполнить, а следствием этого было бы то, что я, глядя на тебя, написал бы к тебе послание, так, как теперь готовлюсь писать к Воейкову8; вместе поправили бы и твои, и мои стихи и прочее. Остается на твое размышление. Но исполнением этого плана оживишь и обрадуешь мою душу.
   Боже мой! одиннадцать часов, а до почты 12 верст; а почта отходит в 3-м часу. Непременно должно бросить перо и опять отложить подробный ответ на твои письма до... Если это письмо опоздает, то ты получишь его днями пятью позже, следовательно не приедешь ко мне вовремя (если поедешь) и не застанешь у меня Воейкова.
   Прости друг. Свою Веру, своего малютку, Никол<ая> Мих<айловича> и Екат<ерину> Андр<еевну>9 поздравь от меня с праздником, то есть с новым годом, если только новый год можно назвать праздником.
   Стихи мои отошли к Измайлову10.
   Карандаш, бумагу и платье получил11. Сколько всего на всё я тебе должен?
   

132.
А. И. Тургеневу

31 января <1814 г. Муратово>

   Прошу тебя, любезнейший друг, сделать мне большое одолжение. В Тамбове есть пленный Franèois, adjutant major au 4-ème de ligne {Франсуа, адьютант-майор 4 линейного полка (франц.).}1; в Волхове есть родной его дядя, может быть, знакомый и тебе, Осип Петрович Букильон2, живущий у Александра Алексеевича Плещеева, которого ты, вероятно, знаешь. Этот Франсуа был бы весьма счастлив, когда бы мог быть вместе с своим родным. Постарайся сделать, чтобы его переслали из Тамбовской губернии в Орловскую, для пребывания в Волхове. Этим обяжешь меня, ибо я желаю оказать какую-нибудь услугу Плещеевым3, потому что их дружба заботится обо мне, как об них самих. Об нашем обо всем4 узнаешь от Воейкова5, который, вероятно, с тобою увидится. Прости. Éloge de Moreau {Похвальное слово Моро (франц.).}6, Miller7 etc.
   Что скажешь о моем новом послании?8

Жуковский

   Отвечай мне поскорее на это письмо9.
   31 генваря
   

133.
П. А. Вяземскому

<Начало февраля 1814 г. Муратово>*

   Одно меня чрезвычайно тронуло в твоем сумасшедшем письме: то, что ты меня обвиняешь в убиении твоего стихотворного дара,-- это обвинение падает прямо на сердце, и меня, право, в жар бросило, когда это прочитал в твоем письме. Если бы ты мог видеть, с какою радостью читаю сам и потом по нескольку раз перечитываю окружающим меня твои стихи, тогда бы ты не сказал, что я хочу убивать твой гений. Его нельзя убить. Он слишком живущ, и такой оригинал, каких у нас немного. Причина краткости моего письма была надежда, что ты сам приедешь ко мне, надежда, за которую уцепилась моя лень писать письма. Я хотел написать большое письмо, и точно такое, какого ты желал, хотел сказать в нем вообще о твоих стихах (сделав частные замечания на маржах {От франц. marge -- "край, поле (книги, тетради)".}), о роде стихов, более тебе приличном, о твоем слоге, о его погрешностях -- и последняя сия статья была бы очень недолга, может быть, ее бы и совсем не было -- всего этого лишила тебя моя надежда увидеться с тобою. Ты узнал бы от меня самого и от Воейкова1, что думаю о твоих стихах, узнал бы, что я ничего так не желаю тебе, как плодовитости и желания писать беспрестанно. Вместо тебя самого получаю от тебя письмо, и такое, какого не мог никак от тебя ожидать, обидное и даже глупое. Мне чрезвычайно больно, что я, который восхищаюсь твоим талантом, мог на минуту его охолодить. Это жестоко меня огорчило. Остальное же в твоем письме есть не иное что, как сумасшествие, досадное и обидное,-- удивляюсь, как мог ты отправить на почту такое письмо, как мог ты позабыть, что между мною и тобою 300 верст, что огорчение, сделанное в одну минуту и по первому движению, может остаться на несколько недель и не быть заглаженным; удивляюсь твоему самолюбию, которое так глупо вступается за всякое выражение, сбежавшее с твоего пера: я совсем иначе принимаю твою критику, даже и такую, на которую не совсем можно согласиться. Тот стих или то выражение, которых ты не одобрил, становятся для меня подозрительны, и я всегда склоннее их поправить, нежели оставить по-старому, если же не поправлю, то по крайней мере остаюсь с мнением, что в них есть что-нибудь недоброе, когда человек со вкусом не одобряет их. Ты же, напротив, осыпаешь меня глупыми сарказмами как жалкий пачкун, которому всяко слово, написанное его пером, дорого и кажется неприкосновенным. Этот опыт есть для меня первый и последний. Отныне ты не дождешься от меня ни одного замечания. Буду хвалить твои стихи, ибо их нельзя не хвалить -- всё, что ты ни напишешь, и оригинально, и замысловато, и стихотворно. В этом мнении, кажется, нет ничего убийственного для твоего дарования. Но никогда не осмелюсь сделать замечания об ошибках: ты опять с высоты совершенства своего скажешь мне, что я дурак, Волховский страмец, выходец из дома сумасшедших. Признаюсь, не понимаю, как можно согласить с дружбою и уважением, на которые имею от тебя право, такой грубый и оскорбительный тон. Послание твое к Мерзлякову и Кокошкину прелестно -- возвращаю его; стихи к подушке...2 Но об этом ни слова: я буду говорить только с тобою о тех стихах, которые мне нравятся. Возвращаю тебе и подушку. В заключение скажу, что ты ошибся в различии тех знаков, которые я сделал на твоих стихах,-- стихи подчеркнутые показались мне требующими поправки; всё то, напротив, что подчеркнуто сзади, то нравится мне чрезвычайно -- может быть, я не объяснил этого в письме; виноват -- забыл; всё надеялся объяснить на словах. Несмотря на твои сарказмы, стихи, которые ты защищаешь, всё остаются для меня недостойными твоей Музы -- это замечание последнее и, право, только в оправдание моего болховского3 ничтожества. Если на маленькую песню "Красны девицы" сделано более замечаний, нежели на послание к Батюшкову4, то причина очевидная: в этой крошке более уродства, нежели в том великане,-- а я хотел заметить всё без изъятия. Но полно. На все твои оправдания я мог бы отвечать убедительным образом; но не хочу, не хочу и никогда хотеть не буду! Оставайся при своих стихах, если ты так к ним привязан, только избавь меня от сарказмов. Другое письмо такого рода будет тебе возвращено без ответа, а следующего за ним и не распечатаю. Ты оскорбил меня своею мыслью, что я хотел тебя охолодить,-- этого я не стою и долго тебе не прощу. И не скоро ты теперь дождешься от меня послания.
   Прошу позаботиться о Моро и его жене5. Я рекомендую их как добрых и умных людей. Их положение несчастное и в них будешь покровительствовать людей, которых люблю искренно и которые много ко мне привязаны. Mme Moreau необыкновенная женщина. Очень жаль, что тебе не нужно иметь у своего сына никого: ей бы весьма можно вверить его первоначальное воспитание. А для тебя и твоей жены была бы она приятнейшею беседою. Она умна; автор и музыкант и обращения самого любезного.
   Вот стих, выпущенный из "Эпимесида":
   
   Врага в прошедшем видит он;
   Влачить забот и скуки бремя
   Он в настоящем осужден;
   А счастье будущего сон и пр.6
   
   À propos! {Кстати (франц.).} Не срами себя невежеством: Ивик точно существовал, и история журавлей есть старинное греческое предание7. У тебя в голове одни французы, потому-то и величественный гекзаметр, перед которым ямб есть дохлая проза, кажется тебе слабым и вялым.
   Я написал большое послание к Воейкову, но ты не прежде будешь его читать, как по напечатании в "Вестнике"8.
   

134.
П. А. Вяземскому

<Начало февраля 1814 г. Муратово>*

   Друг и брат! на письмо твое отвечал я сгоряча. Оно показалось мне совсем не таким, каким теперь кажется, то есть не шуточным и забавным, а только что сердитым. Я виноватее, нежели ты. Но начало его, право, не шутка. Делать меня убийцей твоей Музы, тогда когда я ее обожатель, совсем не сварительная вещь, и это мне было больно. Я опять тебе сказываю, что мое письмо сократила надежда тебя увидеть. Теперь пишу только для того, чтобы сказать тебе, что мы ведь и не ссорились. Я писал много писем, устал, и поэтому прощай; на будущей почте поговорим о Карамзине, Муравьеве1 и о прочих конфектах.

Твой Жуковский

   Ко мне пишет Каченовский, что книгопродавец Ширяев2 предлагает мне выдавать какой-то журнал "Народный вестник", по какому-то плану Пнина3. Что это за план? и чего им хочется? Как ты думаешь! Порасклей эту мысль журналоиздательства. Не худо бы нам затеять что-нибудь вместе. Что ты написал нового? А я сделал послание к Воейкову, которое на следующей почте получишь для себя и потом для помещения в "Вестник". Пришли мне копию с твоих стихов. Моя готова почти и будет тебе доставлена. А сколько бишь я тебе должен за все конфекты?
   

135.
П. А. Вяземскому

<Начало февраля 1814 г. Муратово>*

   Брат Вяземский, вот тебе вместо письма стихи1.
   Голова болит, и перо валится из рук. Люби и присылай более стихов. Неужли в самом деле я палач твоей Музы. Да бишь, вот и препоручение. Купи мне экземпляр "Собрания русских стихотворений" в переплете2. Очень одолжишь. Да пришли мне список своих старых стихов, то есть тех, которые я уже имел. Здесь есть на них охотники. Между прочим, я обещал графине Чернышовой3 их доставить. Ради Бога, пиши, иначе я пропаду от горя. Такого убийства не было примера. Я много буду писать тебе на твое глупое письмо. Свинтус! Как можно такую бесовщину на меня взвалить. Не забывай думать о Моро4. Очень много этим меня обяжешь. Приложенного послания не отдавай в печать5.
   

136.
А. Ф. Воейкову

13 февраля <1814 г. Муратово>

Пятница. Февр<аля> 13
Я белой книги не страшуся1

   Вчера получил твое письмо из Мценска2 и жалел, читая его, что ты, мой милый изгнанник на время из мира ангелов3 (но получивший из оного подорожную4 в мир человеков с надписью обратно), коптишься на постоялом дворе вместо того, чтобы пить чай в зеленом кабинете из рук Александрины5, слушаешь явную ложь из пасти Ржевского6 вместо того, чтобы видеть скрытую истину на милом лице кошачьего брадобрея7. Мой припев: приезжай, приезжай; наши дела идут сильно к развязке. Сатана, на которого я в прошедшем письме жаловался8, был, напротив, так сказать, ангел; ничто не испорчено -- хотя и могло бы испортиться,-- струны только более натянуты; или они лопнут, или будет совершенная гармония. При всей своей трусости верю более последнему. Друг милый, твое возвращение ускорено должно быть целым месяцем. Арбенева будет в конце февраля в Москву и в начале марта в Муратово9: ты сам должен чувствовать, что твое присутствие тогда будет необходимо. Я уверен, что по приезде Арбеневой тотчас последует и объяснение. Она одна совсем не то, что она и ты. Одною батареею будет менее. Я завтра еду в Орел, а послезавтра к Ив<ану> Владимировичу10. Надобно его приготовить, дабы можно было его употребить наверное в пору и вовремя.
   Твои дела идут хорошо; говорят об тебе как о своем; списывают твои стихи в несколько рук; за обедом поят кошку цимлянским вином и увещевают ее пить за здоровье черного негра11. А я уверяю, что все кошки от Муратова до Саратова будут тобою обстрижены и что ты привезешь к нам с собою большой пук кошачьих усов
   
   В святой залог воспоминанья
   И в верный знак, что в жизни сей
   Малейшие души твоей
   Свершаются желанья12.
   
   Было слово и об Иване Владимировиче. Он здесь более силен, нежели как я думал. Это открылось мне вчера. Он крестный отец Ванички Киреевского, а Екатерина Афан<асьевна> его кума. Но он сам об этом не знает, и его только имя упоминалось при крещении13. Киреевский, чудак, который всегда верил приметам, хотел иметь крестным отцом своего сына истинного христианина.
   И они вместе с Екатерин<ою> Афан<асьевною> выбрали Иван<а> Владимировича, но его об этом не уведомляли. После этого как сильно будет его покровительство. О! надежда меня делает счастливым. Брат, подумай, что если устроится наша Аркадия?14 Вообрази это себе как можно живее, и пускай сердце твое обольется радостью. Я вчера с восхищением смотрел на ясное, светлое небо, и благодарность к Создателю этого неба и надежды наполняла мою душу. Я говорил Отцу, который скрывался за этим светлым небом: "Ты готовишь мне счастье, тебя достойное, и я клянусь сохранить его как залог милости, и не унизиться, чтобы не потерять на него право"15. В эту минуту жизнь и земля совсем казались мне иными. И я не мог усидеть в кибитке (я ехал в Чернь)16; надобно было выйти и подышать на свободе. Как бы мы жили вместе: согласие во всем, одинакие занятия и стремления к одному не по пустой скучной дороге, но вместе с верными товарищами, которых цель не особенная, но общая, и которые не могли бы желать дойти к этой цели одни. И всё это возможно -- возможно потому, что мы созданы быть добрыми и знаем то, что достойно искать в жизни. Знаем, что это достойное вблизи нас и в нас самих. Брат, и то еще меня успокаивает -- такое счастье было бы неверно, когда бы оно досталось легко. Но оно будет куплено дорогою ценою, и прошедшее порука за будущее. Я готов даже благодарить Создателя и за несчастье, и, верно, теперь настоящее огорчение не будет для меня так горько, как было. Я буду в нем видеть одну только надбавку цены: тем прочнее покупка, чем выше цена. Лишь бы сохранить надежду! И знаешь ли, что наиболее меня радует в будущем. Я самого себя вижу лучшим: я сам для себя теперь только надежда. Мне кажется, что тот я, который должен еще жить на сем свете, вдали, и что я иду за ним; и что он уже мне показывается на дороге, и что я уже подымаю руку, дабы отдать ему свою жизнь и потом, сказав: "Наслаждайся", исчезнуть, уступив ему свою дорогу. Самая неопытность кажется для меня теперь счастьем. Я теперь как Бюффонов человек, одаренный всем совершенством жизни и вдруг пробуждающийся: так, как для него открылась вдруг вся вселенная со всеми ее красотами17, так и я должен буду получить вдруг все радости: семейственные, дружба, деятельность, самая религия, всё для меня еще надежда. Сон начинает меня покидать, я готов открыть глаза, чувствую сквозь сон всю прелесть того, что увижу... Молись же судьбе, чтобы вдруг меня не ослепило. Это значит: приезжай; и в белой книге наполнятся страницы. О, как мы опять будем торжествовать, ты, я и мой Негр (наш Негр18, который плачет от радости при каждой моей надежде) <в> ту минуту, в которую подам тебе дописанного "Владимира". Как бы ни учрежден был этот праздник, но к вечеру накануне этого дня мы должны трое, без штанов, на полу, пить рейнвейн в кабинете Негра и кричать: Э! взяла, белая книга! Прости. Обнимаю тебя.

Ж.

   Посылаю тебе письмо Каченовского19; поразжуй на досуге предложение Ширяева. Нам со временем нельзя будет обойтись без издания журнала. Надобно будет приняться без всяких шуток за ковку денег.
   Положись на тебя; ты совсем забыл о Моро20. Вот об нем записка: толстый, добрый, с хорошими сведениями и правилами француз Моро, учащий языку франц<узскому>, географии, истории и особенно математике, и жена его, знающая немецк<ий>, франц<узский> и итальянский языки, большая музыкантша, мастерица петь, да к тому же и литератор. Если нельзя поместить обоих, то одну жену, ибо муж имеет уже место.
   

Та же пятница, к вечеру

   Хотел печатать это письмо21 -- глядь на стол, вижу пакет. Что же? от тебя22. И откуда? из Москвы. И ты пишешь, что надеешься найти кипу писем от меня у Тургенева; а я и не воображал, чтобы ты был на дороге из Москвы в Петербург. Одно мое письмо -- правда, маленькое -- будет очень смиренно ожидать тебя в смиренном Балашове23. И это за ним последовало бы туда же, если бы твое письмо нечаянно не попалось мне прежде в руки. Ветреный осел! Я тебя, право, не постигаю. Ты точно из ослиного упрямства лезешь на профессорскую кафедру. Ради Бога, скажи мне, на что может быть тебе нужно теперь твое профессорство. Ты не хотел бросать надежды на него единственно для того, что другая твоя надежда казалась тебе неверною -- но она теперь верна, а ты скачешь Бог знает куда и Бог знает за чем. Признаюсь, я думал, что в Рязань отзывали тебя нужные дела и не противоречил; но если бы мог вообразить, что ты едешь в Москву и в Петербург единственно для профессорства, то не пустил бы тебя и не стал бы дожидаться почты, чтобы сказать тебе, что ты ветер и... осел. От профессорства же ты должен отказаться, совсем отказаться. Другого и думать нечего. Я думал, что ты, переделав свои рязанские дела, воротишься в Муратово и потом, вместо того чтобы ехать за профессорством,-- останешься в Муратове. Нет! ты скачешь в Петербург. И еще надеешься иметь от меня в Петербурге письма, думая, что я об этом знаю, что и в моей голове твои планы так же меняются, как в твоей. Право, никак не понимаю, чего тебе хочется. Сделавшись профессором, надобно быть профессором, и быть им не неделю, а целый год по крайней мере, дабы после иметь неизреченное счастье быть отставным надворным советником!24 А время? А жизнь-изменница? Всё к черту! Сделай милость, желай решительно и желай одного, и будь немного попонятнее -- ты для меня загадка. В одном письме говоришь дело, в другом дичь, в одном желаешь берега, в другом открытого моря; но так и быть! По крайней мере, пиши обстоятельнее! Замечу тебе одно: на небе очень хмурятся на твой Дерпт и говорят: или Дерпт, или Муратово. Да я и сам то же говорю, перенося самого себя на твое место. Вот всё.
   

137.
А. Ф. Воейкову

20 февраля <1814 г. Муратово>

20-е февраля

   15-го числа отправился я к Ивану Владимировичу. Он пробудет еще здесь до конца мая. Это расположение для нас всех прекрасное. Вероятно, что он и для тебя пригодится. Я пробыл у него двое суток и 17<-го> после обеда от него поехал. Он наш и готов нам содействовать. Я уверен, что его слово будет иметь наибольшее влияние. Он здесь в силе более, нежели я себе то воображал. Но если бы и ты был здесь, то всё шло бы гораздо лучше. На письме не стану рассказывать того, что случилось. Одно только то скажу, что дело приближается к развязке. Без тебя большой шаг к ней сделан. Всему бы надлежало испортиться, но не испортилось ничто, и едва ли не сделалось лучше, хотя были и жесткие минуты. Ив<ан> Вл<адимирович> смотрит на эти обстоятельства как просвещенный христианин и не видит препятствия. Как сладостна для меня мысль ему быть обязанным своим счастьем. Мой благодетель и друг И<вана> Петровича Тургенева будет моим отцом -- настоящим отцом, не случайным, но выбранным по душе и утвержденным благодарностью. Всё это меня к нему приближило, и я намерен более утвердить мою с ним связь. Оставя всё то, в чем его обвиняют, буду видеть в нем человека необыкновенного по доброте души, необыкновенного по твердости характера в государственном деле1. Всё то, что могут в нем опорочивать, объясняется мягкостью характера, может быть, беспечностью, нерадением о собственном2; но душа в нем прекрасная, источник его дел чистый; он может быть в затмении для тех, которые судят об нем издали, предубежденные стечением обвиняющих обстоятельств; но тот, кто к нему близок, кто видит в нем морального человека, тот не должен повторять подобострастно мнения других; мы все должны в нем видеть доброго, нежного, исполненного высоких чувств человека -- на остальное пускай благодарность и любовь накроют покров! По крайней мере для меня нужно теперь видеть его только с этой стороны. Я уверен, что тесное, искреннее с ним сообщество, даже при несогласии в понятиях3, будет для нас благотворительно. Прочитав его записки, скажешь: вот человек, который старается восстановить себя во мнении людей; но в то же время как не скажешь: вот человек, каких мало!4 По обыкновению своему был он довольно говорлив, много рассказывал мне любопытных вещей; жалел, что ты его не посетил; я извинял тебя необходимостью и сказал, что ты для того не поехал теперь, что надеялся скоро возвратиться, и тогда к первому к нему. (Дал ему почувствовать, что возвратишься за делом важным.) Он тебя очень любит5. Прощаясь с ним, я просил, чтобы он дал мне благословение. Теперь жду тебя с Арбеневой6. Вы здесь крайне нужны. Стараюсь как можно не иметь до тех пор объяснения. Один я бессилен, хотя уже заметно, что мысли в той голове, которая должна решить нашу участь, в большом брожении. Это предвещает кризис, и мне самому верится, что этот кризис возвратит нам всем здоровье.
   Теперь ответ на твои два последние письма: одно из Рязани от 5-го числа, полученное после первого московского, другое из Москвы от 12--137. Прежде маленькое NB: ты ничего не пишешь о племяннике Букильона8, что ты сделал с вверенными тебе деньгами -- по крайней мере, не забудь похлопотать об нем в Петербурге, то есть о перемещении его в Орел; а нас уведомь о пересылке денег. Также и о Фриофе9 постарайся. Эти оба письма получены 18 февраля в день моего возвращения. Мы все сидели в гостиной. Доктор с нами. Загадывали друг другу загадки. Я выставил No и число получения на письмах (единственная моя должность и единственный признак моего на них права: они же сами отдаются Е<катерине> Афанасьевне); потом начал читать их вслух. О двух предпоследних скажу, что они здесь всех тронули, и Маша благодарит тебя (как мать) за чашку. Она переписывает все твои стихи для Е<катерины> Афан<асьевны>. А Саша по ее просьбе нарисовала твой портрет с Фриофова для помещения в фронтисписе10. Счастливец! Другому бы я стал завидовать. Но ты поддевический11 -- а наше счастье общее. Худо бы ты меня знал, когда бы мог подумать, чтобы твое не было мне утешением даже и при уничтожении моего. (Но мы будем счастливы; по крайней мере, во всяком случае, постараюсь не быть несчастным.) Впрочем, теперь в моих мыслях чувствительная перемена: вера к Провидению и надежда на него сделалась для меня необходимостью. Возможность иметь то счастье, которое единственно меня удовлетворит в этой жизни, располагает душу и к вере. Я вижу в ней большое наслаждение. Сердце бьется, когда подумаю о той жизни, которую мы можем еще вести в этом свете: жизнь, обращенная на внутреннее наслаждение собою, наслаждение верное, для других невидимое, но тем более драгоценное. Брат, несмотря на твое буйное прошедшее, я уверен, что ты способен чувствовать цену такой жизни. А для нас двух, взаимно помогающих друг другу в достижении прямого счастья, такая жизнь будет легка. И желать ее совсем не есть мечта воображения. Благодарю судьбу, что она привела меня к этой цели дорогою печали: она должна быть довольна испытанием и, верно, в будущем приготовила мне удовлетворительную замену. Но перо увело меня от моего предмета. Я хотел было затопать ногами, прочитав в твоем письме: скачу в Петербург12; но твои слова: увижусь с Тургеневым удержали на воздухе правую мою ногу, она тихо опустилась, а левая и не подумала пошевелиться. Я даже позавидовал. Обними его за двух, скажи ему всё, что дружба внушит твоему сердцу, скажи ему, что он мой брат, что я чту память его отца как святыню и что он почти замена для меня Андрея. Это почти не может быть для него оскорбительно. Об Дерпте подумай -- и только. Здесь все против Дерпта и ждут тебя, а не надворного советника13; желают, чтобы ты думал об одном решительно, а не колебался, как ты делаешь. Профессорство для тебя теперь не нужно. Колтовская 14 другое дело -- бери с нее деньги в час добрый! Но с деньгами к нам, а не в Дерпт! (Здесь маленькое NB: будь осторожнее в некоторых выражениях, не говори, например, что ты хочешь в случае неудачи ускакать на тот свет на пуле и тому подобное. Здесь это и в шутку дерет ухо. Скажу еще: в твоих письмах ни слова обо мне. Эта материя до свидания. Тургеневу скажи обо всем, но чтобы это всё осталось у него в душе; к делу не приступать без моего побуждения.)15
   Ответ на второе письмо. 1 пункт, здоровье. У Ек<атерины> Аф<анасьевны> была дважды без тебя сильная мигрень с своею жестокою спутницею рвотою. За последнюю можно поблагодарить, кажется, первую неделю поста16, которая comme de raison {Как и следовало ожидать (франц.).} снабжала желудок ее грибами, пустыми щами, капустою и тому подобным; эта неделя, по несчастью, выговоренная -- но порадуйся: она постничала не всю неделю. Слава тебе! Саша была во всё время здорова. Маша здорова, но слаба (следствие не физического, но морального расстройства). Видишь ли, как ты здесь нужен и как не нужно профессорство. 2 пункт и прочие. Плещеевы были у нас один только раз, а мы у них ни разу, и не думаю, чтобы скоро собрались. Из этого мы исключаюся я. Шахматы отложены до свидания17, и в них играть не хотят. На учтивость Кутузова сделаю одно замечание: он не может быть добрым кстати. Здесь истинное добро было бы не давать тебе аттестатов18. И ты еще требуешь, чтобы я переводил отрывок из Виргилия. На что он тебе?19 Ради Бога, будь посогласнее с самим собою! Чего ты хочешь? Профессорство и Муратово исключают одно другое,-- а ты желаешь и того и другого! Непонятно. В ответе твоем Антонскому20 есть погрешность: я не имею еще чина -- счастливого! Я только еще кандидат и нахожусь в герольдии Надежды в списке Терпения. Обвинения Антонского насчет забывчивости его воспитанника и прочего тронуло меня за живое -- я виноват перед ним21. Жду с нетерпением и, признаюсь, с недоверчивостью той минуты, в которую упаду на колена и воскликну: Виноват! Я не понимаю тебя. Чтобы избавить меня от несчастья не понимать, лучше бы всего было объясниться! Твоя таинственность не есть ли доказательство, что ты не имеешь способа сделаться понятным и сам еще не понимаешь себя, а следуешь какому-то темному влечению? Смотри, чтобы не увело это влечение тебя в тину. Натал<ья> Андр<еевна> благодарит тебя очень за дружеские твои заботы о ее брате22.
   Очень любопытен знать суждение братии о "Певце"23. Отсюда вижу Иванова, который врет матерщину и думает, что делает острое заключение24; Кокошкина, который топорщится и всякому хорошему стиху дает как министр одобрение, а при дурном смотрит на Мерзлякова, читает на его лице мысль, которую ловит на полете и выдает важно за свою25; Мерзлякова, который сердится и дуется и решительно громит меня правилами, неясно им предлагаемыми26; Каченовского, который цитует Ломоносова и судит с пренебрежением27. Несмотря на то, желаю знать приговор священного ареопага и уверен, что будут справедливые замечания, хотя и с предубеждением сделанные, ибо, что ни говори, а у этих господ муза моя не в кредит. Простота кажется им прозою. Я очень пеняю тебе за то, что ты не видал лучшего из нашей братии, Вяземского; могу извинить это разве одною твоею дикостью; но Вяземского тебе любить должно -- он добрый и благородный детина, а стихотворец будет прекрасный, и вкус его самый верный. Не заводя партий, мы должны быть стеснены в маленький кружок: Вяземской, Батюшков, я, ты, Уваров, Плещеев, Тургенев -- должны быть под одним знаменем: простоты и здравого вкуса. Забыл важного и весьма важного человека: Дашкова. Обними его за меня по-братски. Министрами просвещения в нашей республике пусть будут Карамзин и Дмитриев, а папою нашим Филарет28. Мы с тобою будем трудиться там, в Сури-намском уголке29, и верно, верно отдадим со временем святой долг отечеству; остальные на открытой сцене света будут нашими ободрителями, сотрудниками и судиями. Их мнение будет и наградою нашею, и нашим законом.
   
   О прочих здесь останемся беспечны!30
   
   Брат, брат! вообрази нашу Суринамскую жизнь, вообрази наш тесный союз, наше спокойствие, основанное на душевной тишине и озаренное душевными радостями; вообрази труд постоянный и полезный, не рассеянный светским шумом, но делимый и награждаемый в тесном круге самыми лучшими людьми; вообрази, что у нас, сверх того, будут и верные друзья, одобрители и сообщники -- Тургенев, Уваров, Кавелин, хотя и вдали, но всё наши: вообрази, что мы будем иметь все наслаждения чести без малейших ее невыгод, вообрази, что мы трудимся вместе, вместе располагаем, утверждаем свое счастье, служим друг другу подпорою и в горе.
   Сообрази всё это и благодари Провидение, которое внушило тебе мысль посетить

Жуковского

   

138.
М. Н. Свечиной и А. Н. Арбеневой

7 марта 1814 г. <Муратово>

7 марта 1814

   По несчастью, Ваше письмо получил я поздно, милая Марья Николаевна (это письмо для вас обеих, мои добрые сестры). Я отвечал к Вам на ваше последнее маленькое, которое вы написали вместе. Но это, на которое теперь отвечаю, получено мною гораздо после1. О, почта! почта! Очень досадно мне такое замедление. Несмотря на то, что Вы говорите мне в своем письме о том человеке, которого не знаю и которого мнение должно быть так для меня решительно, я всё боюсь2. Боюсь его образа мыслей; боюсь предрассудка, которым могут быть определены эти мысли; боюсь влияния, которое могут они иметь на Ваши собственные, которых согласие с моими так для меня важно, потому что на Вас более, нежели на ком-нибудь, основаны мои надежды. По всему вижу, что никто не может принять с таким жаром мое счастье, наше счастье к сердцу, как Вы. Что же если и Ваше мнение сделается ему противоположным? Для меня самого сомнения нет -- но что же я? Бедный, бессильный невольник, которому оставлена свобода только беситься на свой жребий. Всё мое лучшее в чужих руках. Жаль очень, что Ваше письмо получено поздно. Я бы Вас предупредил и представил Вам другой способ, такой же точно, как и Ваш, но, мне кажется, более успешный. Впрочем, и теперь еще время не ушло. Вот в чем дело. Удивляюсь только, как это средство не пришло мне в голову гораздо прежде. Всё бы, может быть, давно уже было решено. Я сам имею здесь человека3, который с самой нежной молодости мною любим, который был благодетелем лучших моих друзей, уважавших его как отца и теперь к нему привязанных, который был другом лучших людей нашего времени, истинного христианина, но христианина не суевера.
   Я говорил с ним искренно, говорил с ним как с отцом -- это имя останется ему теперь навсегда. Он меня одобрил, он меня благословил, он сказал мне, что на месте тетушки ни минуты не поколебался бы сделать наше счастье.
   Такое одобрение меня ободрило. Тетушка его знает, имеет величайшую доверенность к его правилам и большое уважение к его характеру4 -- этому имею несомненное доказательство. Мнение такого человека было бы решительно, если бы оно было поддержано Вашим, милая Авдотья Николаевна. Сколько для нее убеждения! С одной стороны, одобрение человека, которого христианство несомнительно; с другой стороны, Ваше согласие и, что всего важнее,-- счастье ее детей, и с ним собственное ее счастье. Положим, что тот, с кем Вы советовались, противоречит нам своим образом мыслей. Я с своей стороны представляю Вам другого, которого правила с этой стороны тверды, которого жизнь и мнения всегда были основаны на чистом христианстве. Вот два христианских разных мнения. Которое же из этих двух мнений справедливо? Но как же сомневаться? Конечно, то мнение, которое дает счастье, а не то, которое его разрушает. Здесь могу напомнить Вам, милая Марья Николаевна, еще о том, что я от Вас же самих слышал. Ваш отец был истинный христианин. Но какие же были его намерения?5 Кого готовил он Вашим мужем? И что, если бы его планы не исполнились,-- не были ли бы Вы во сто раз счастливее? Нет! никогда не могу оскорбить Создателя своею мыслью, чтобы то, что производит настоящее счастье -- спокойствие души, привязанность к жизни, деятельность, даже вера, было противно Его закону. Согласен. Тетушка с одной стороны права. Не разбирая справедливости ее мнения, она слепо считала его сообразным с законом Божиим и на нем основывалась. Теперь дело в том, чтобы решить, что важнее: мнение или счастье милых ей людей? Не должно ли это счастье быть побуждением, чтобы разобрать, нет ли ошибки во мнении, ибо здесь ошибка ужасна. Можно ли иметь привязанность ко мнению, слепую и даже жестокую? Если это мнение уничтожает истинное счастье -- не есть ли уже это почти доказательством, что оно ложное? Бояться смерти одного из нас, как наказания свыше за преступление! Кто дал ей право на такую боязнь, и на чем может быть она основана? Есть суеверы, которые от просыпанной солонки ожидают несчастья! Итак, мне стоит вообразить себе всякую нелепицу и на этой нелепице основать свои поступки, и потом освятить их еще именем закона. Где же понятие о Боге? Бояться нашей смерти и, чтобы избавить себя от этого несчастья, самой готовить ее и давать преждевременную, настоящую смерть счастья, уничтожающую не физическую, но моральную жизнь! Прежде нежели она уверена, что Бог накажет преступление, она уже заступает Его место, и наказание предупреждает преступление. А преступления нет и не будет.
   Если тебе надобно принести великую жертву, пишете Вы, ты принесешь ее Отцу Небесному. Правда, принесу великую жертву; но совсем не Отцу Небесному; не хочу и оскорблять Его такою жертвою. Она Ему противна. Я в этом уверен. Буду уверен до конца жизни. Я принесу жертву какому-то чудовищу, которое называют Богом, а не моему Богу, который в моем сердце. Принесу жертву как связанный человек, который соглашается, чтобы его зарезали и в глазах его зарезали лучшего его друга; соглашается, потому что не может перервать цепей своих. Тут нет покорности, и я не считаю такого несчастья ни для кого нужным. Великодушия оставить всякое земное чувство, быть ей братом, быть тетушке сыном, как пишете Вы, я иметь не могу, потому что здесь и иметь его будет не можно. Это могло бы сделаться прежде, если бы с одной стороны была доверенность; но я не имел и того, на что имел право. Теперь этого иметь и не надеюсь. Я не предполагаю себе никакого счастья возможным в доме тетушки. Уверен, что она была бы мною истинно счастлива с одним только условием; без этого условия мы должны навсегда расстаться, и на это я готов. Прошедшее есть для меня образец будущего; что было прежде, то будет и вперед. Как же снесть такую жизнь? Прежде, по крайней мере, оставалась у меня надежда на перемену; она давала мне силу; счастье будущее (и то счастье было бы истинным) украшало для меня всё печальное в настоящем; но без этой надежды я не могу сносить того, что было сносить довольно легко. Быть только терпимым, иметь только приют от холоду и голоду там, где я хотел бы жить. Можно ли на это согласиться? Быть разрушителем спокойствия Маши, сносить подозрения и даже пренебрежения без всякой надежды, чтобы это было во что-нибудь вменено,-- это всё выше меня. Да это же было бы противно и счастью Маши. Ее спокойствие должно быть правилом моих поступков. Если не буду иметь возможности дать ей счастье, то по крайней мере хотя не отнимать того, что ей останется. Когда-нибудь и тетушка будет жалеть; но такое сожаление ужасно! Оно будет и позднее, и бесполезное.
   12 февраля, день, в который я поехал к Ивану Владимировичу6, если уже надобно его назвать, был для меня одним из счастливейших в жизни. Неужели надежда, которая тогда наполнила мою душу, есть обман! Эта надежда была чистая; могу ли не почитать ее тайным голосом одобряющего Божества? Я в эту минуту живо и ясно чувствовал, что можно быть счастливым в жизни. Такого сильного чувства еще и не помню. Я не молился, то есть никаким выражением не объяснял то, что стеснялось в моей душе; но то, что было в моей душе,-- была клятва, которую давал я Богу удостоиться того счастья, которое мне в этой надежде изображалось. К этому присоединялась для меня еще другая, лучшая мысль: я видел там самого себя не таким, каков я теперь, но лучшим, новым, живым, а не мертвым. Вдали, как будто сквозь тень, представлялось мне совсем новое существование: спокойствие, душевная тишина, доверенность к Провидению, словом, всё, что составляет настоящее бытие человека. До этого времени, признаюсь, я замечал какую-то холодность к религии -- предрассудки ее слишком для меня были убийственны; но в эту минуту, с живою надеждою, оживилось во мне и живейшее чувство ее необходимости. О, как она нужна для того, чтобы счастье было просто и чисто! Я еще не могу себе представить этого счастья ясно; всё это есть не иное что, как предчувствие чего-то необыкновенно приятного. Вижу тихую и вместе самую деятельную жизнь: тихую, потому что она ограничится самым тесным кругом, из которого ни шагу; деятельную, потому что всё обратится на себя. Столько чувств, которые во мне погибали даром, вдруг получили бы свободу! Вдруг иметь все святейшие связи, о которых я имел одно только понятие, но понятие грустное, потому что оно только давало мне чувствовать их недостаток; и, сверх всего этого, вера живая, идущая из сердца вера, не на словах, не на обрядах основанная, но вера, радость души, ее счастье, ее необходимая подпора, ее жизнь: чувство, доселе совсем почти незнакомое мне, убитое одиночеством, заглушённое непривязанностью к жизни. Что сравнится с таким приобретением и как не быть привязанным более, чем к жизни, к тому, кому был бы им обязан? А это -- она! Верить вместе с нею благому Провидению и ему вручить с ней всю жизнь свою и все свои надежды! Повторяю опять: я чувствовал до сих пор одно только отдаление от религии; она казалась мне убийцею моей жизни; уважать ее значило для меня -- соглашаться с предрассудком, разрушителем моей надежды. Но теперь в каком новом свете она представляется моему сердцу и как считаю ее нужною для истинного счастья! Вместе с таким милым товарищем искать в вере прямого блага -- это было бы для меня новою наукою, которой бы скоро я выучился, ибо она необходима для жизни. Вместе с нею готовиться здешнею жизнью для будущей и в этом одном заключить свою жизнь: иметь одну эту цель, не заботясь о постороннем. Здесь, право, не вмешивается никакая мечтательность. Всё это для меня в будущем, и всё это возможно! Такое счастье было бы твердо, ибо оно было бы нашею пищею; мы имели бы его в глазах нашей матери, им счастливой. Такая жизнь, непонятная для большей части претендентов на счастье, была бы нашею без раздела, тихою, скрытою от ненужных свидетелей; она не призрак, но она только внутри сердца существовать может. И целая прошедшая жизнь меня к ней приготовила. Я даже рад бы был благодарить Провидение за все прошедшие потери и горести; они -- достойная цена за такое счастье. Без них можно бы было его страшиться. Но оно будет купленное, и дорого.
   Я точно теперь похож на такого человека, который видел один только сон жизни, прекрасный, восхитительный, но знал, что это сон и что он только видел его в горячке и им не наслаждается, и вдруг чувствует, что к нему приближается Ангел, чтобы его разбудить, и говорит: проснись, чтобы жить. И он готов встать с полным понятием о жизни, с полною готовностью ею воспользоваться, как человек слепой от рождения, знавший только по слуху о красотах мира и вдруг получающий зрение. Для меня в жизни всё еще будет новым, но я приготовлен к нему лишениями. Довольно!
   Скажу вам в заключение, милые мои друзья, сделайте с своей стороны вы всё, что можете, чтобы дать нам это счастье. В И<ване> Владимировиче будете иметь сильного помощника; только не откажитесь с ним вместе действовать. Я уверен, что все вместе вы перемените образ мыслей тетушки. Я уверен, что она сама обрадуется случаю от него отказаться. Сделаем всё, что от нас зависит; остальное представим Провидению. Простите.
   

139.
А. И. Тургеневу

<Середина марта 1814 г. Волхов>

   Благодарю тебя, милый друг, за исполнение моей комиссии1, и вот тебе в благодарность другая, которую постарайся так же, если можно, исполнить. Дело состоит в том, чтобы успокоить бедную мать насчет ее сына2; а эта мать была другом моей, из чего можешь заключить, как желаю исполнить ее требование. Сын ее в военной службе. Вот об нем записка: 1807го года декабря 23 вступил он в ординарцы унтер-офицером в Московский конновоенный полк; 1809 ноября 18 переведен в 19 егерский полк юнкером; 1812 февраля 28 произведен прапорщиком в 17 егерский полк, который теперь в Грузии, на персидских границах. Имя моего клиента Григорий Ильич Астраков3. Просьба состоит в том, чтобы из той армии он переведен был в здешнюю. Нельзя ли этого сделать и как сделать? Постарайся, друг милый. Мне это будет большим одолжением.
   Критика твоя на горшок4 кажется мне несправедлива; я не стою за красоту стихов своих, но здесь эта черта характерная -- она изображает обычай народа; уже это одно делает благородным слово горшок; сверх того оно прикрашено эпитетом братский. Напрасно ты не сделал больших замечаний. Из коих деды их стреляли. Это кажется тебе прозою? Не знаю -- могу ошибиться; но тут нет ни поэзии, ни прозы. Впрочем, всякий стих, на который уже сделано замечание человеком, стоящим доверенности, приходит для меня в упадок. Читал ли ты со вниманием заключение этого послания? Молись, брат, чтобы в моей белой книге5 наполнились страницы. Об издании же моих стихов не думай. У меня здесь все они переписываются в том порядке и формате, который должен быть при напечатании; этот список ты получишь. Прости.

Твой Жуковский

   Обними Воейкова6; скажи, что у нас все здоровы и что я уже написал к нему 5 писем. Получил ли он их? Вот как вещи меняются! В то время, когда я писал к тебе о профессорстве Воейкова, я прибавил: от этого может зависеть его счастье; теперь говорю: ему необходимо для счастья отказаться от профессорства. Поэтому и прошу тебя употребить все усилия, чтобы ему не давали кафедры7.
   

140.
А. И. Тургеневу

24 марта <1814 г. Муратово>

24 марта

   Мой милый друг, я очень много обязан тебе за скорое исполнение моей комиссии о Franèois1. Но еще нет об нем никакого слуху. Осведомься, послано ли в Тамбов приказание о его перемещении. Я писал к тебе на последней почте об Астракове2. Получил ли ты мое письмо? Можно ли сделать что-нибудь по моей просьбе? Утешь, друг милый, бедную мать, которая с большим горем просила меня о своем сыне. На всякий случай опять повторяю здесь, в чем состоит просьба: письмо могло, как и многие, писанные мною к тебе и к Воейкову, пропасть. Вот в чем дело. Прапорщик Григорий Ильич Астраков, вступивший в службу 1807 года декабря 23 ординарцем с чином унтер-офицера в Московский конновоенный полк, переведенный 1809,18 ноября в 19 егерский полк юнкером, а потом 1812, февраля 28 дня, с чином прапорщика в 17 егерский полк, находится теперь в Грузии за Елисаветполем. Ему более всего хочется перейти в здешнюю армию; да и полк его 17 егерский, кажется, здесь же; в Грузии один батальон, не более. Нельзя ли этого сделать? Одолжи меня, брат и друг, и не замедли уведомить, есть ли надежда, чтобы это могло исполниться.
   Я просил и тебя, и Кавелина о докторе Фриофе3. Что об нем слуху?
   Наконец на закуску еще просьба о докторе же. Здесь есть в Орле Гаспари-доктор4. Он еще в прошлом году представлен к Анне 2-го класса. Прилагаю при сем его письмо об этом предмете. Что сделано по этому? Люди, с ним в одно время представленные, получили награждения; а он нет. Узнай, похлопочи. Меня одолжишь много; а одолжить доктора не безделица; он министр смерти, следовательно защитник жизни и часто, что бывает также по обстоятельствам весьма выгодно, ее истребитель. К Воейкову не пишу, предполагая, что он в дороге. Он бранит меня за то, что пишу к нему мало, а я написал уже к нему шесть писем и получил ответ на одно только из них. Что же делать с почтою? Теперь у меня готово к нему письмо, но я его не посылаю, а отдам из рук в руки. Прости. Обнимаю Кавелина. Самый усердный поклон Уварову.

Твой Жуковский

   

141.
А. И. Тургеневу

<26 марта 1814 г. Муратово>

Nei giorni tuoi felici
Ricordati di me! *1

* В твои счастливые дни
вспомни обо мне! (итал.).

   В день счастья вспомнить о тебе!
   На что такое, друг, желанье?
   На что нам поручать судьбе
   Священное воспоминанье?
   Когда б любовь к тебе моя
   Моим лишь счастьем измерялась
   И им лишь в сердце оживлялась,--
   Сколь беден ею был бы я!
   Нет! нет! мой брат, мой друг-хранитель!
   Воспоминанием иным
   Плачу тебе! Я вечно с ним!
   Оно мой лучший утешитель!
   Во дни печали ты со мной!
   И, ободряемый тобой,
   Еще я жизнь не презираю!
   Ты судия избранный мной!..
   О! что бы ни было... я знаю,
   Где мне прибежище обресть,
   Куда любовь свою принесть,
   И где любовь не изменится,
   И где нежнейшее хранится
   Участие к судьбе моей!
   Дождусь иль нет счастливых дней,
   О том, мой милый брат, ни слова!
   Каким бы я ни шел путем --
   Всё ты мне гением-вождем!
   Со мной до камня гробовова
   Не изменяясь, друг, иди!
   Одна мольба: не упреди!2
   
   Вот тебе ответ на твои два италианские стиха, которых всю цену и всё значение понимаю и чувствую. Не думаю, однако, чтобы когда-нибудь удалось по ним исполнить. Но ты от этого ничего не потеряешь. Воейков польстил мне надеждою, что ты соберешься ко мне. Не верю. То, что я писал к тебе в одном из моих писем о неисполнении по его желанию относительно до профессорства, есть шутка3. Но он беспокоился, чтобы ты шутки не принял за дело. Итак, эта просьба должна быть оставлена без внимания. Не забудь о Гаспари, Астракове и Franèois. Люблю тебя и обнимаю.

Твой навсегда Жуковский

   Мое усердное почтение С. С. Уварову. Он как будто обещал мне английских книг, W. Scott4, etc. etc. Нельзя ли ему напомнить? Скоро будет от меня к нему цидула. Дашкова обнимаю и буду к нему писать5.
   

142.
П. А. Вяземскому

<Около 30 марта 1814 г. Муратово>*

   Воистину прекрасно вопреки твоей антихристианской критике1, и такая критика совсем не делает тебе чести. Разве никому еще не удавалось тебе сказать: Христос воскреси, и разве никто не отвечал тебе воистину7. Разве не видал ты священника, стоящего на амвоне с крестом, и не слыхал, как весь народ отвечает ему: воистину! Это самая торжественная минута заутрени. Христос воскресе! есть для нас лучшее слово во всей религии нашей: оно уверяет нас в бессмертии. И чье воистину может быть утешительнее того, которое говорит нам дух наших друзей или (что всё равно) воспоминание наше о потерянных наших друзьях! Одним словом, ты не лучше меня критикуешь, и я имел бы право отвечать тебе таким же письмом, каким одолжил меня ты сам.
   
   Одушевленны табунами2.
   
   Стих этот кажется мне без погрешности -- всё живое одушевляет. Здесь дело идет не о бессмертной душе, но о живости, которую сообщает мертвой природе присутствие всякого животного. По сходству можно движение принять за душу. Это кажется не есть licence {Своеволие, вольность (франц.).}, a самое простое выражение, даже и в прозе позволенное.
   
   Что сделал ты, певец лукавый,
   Мою ты душу погубил!3 --
   
   Правда! правда! Стих матушки Еремеевны! Поправлю его, если не испорчу. В "Ивиковых журавлях", признаюсь и сам, есть некоторые стихи образные -- виноват Шиллер, автор этой баллады4, виноват тем, что прельстил меня своим слогом и не позволил мне от себя отдалиться. Я хотел выразить близко и выразил темно. Но содержание этой пиесы прекрасное. По содержанию она лучшая. Эвмениды5 делают большой effet {Эффект (франц.).}. И всё греческое. Жаль, если она дурна. Себе самому не верю, но, право, не нахожу, чтобы она была такая злодейская пиеса, чтобы уж надлежало ее предать смерти.
   Теперь слово о твоих стихах. Напрасно ты мучил и себя, и меня глупою мыслью, что у тебя нет большого таланта, и твердил вслед за богинею глупости c'est un demi-caractère {Полухарактер (франц.).}6 и пр. Вздор и пустяки! Demi-caractère! Ты не можешь еще себе решить, к чему особенно влечет тебя твой талант; всё до сих пор написанное было мелочи -- но все эти мелочи были написаны с тем дарованием, которое им прилично. И теперь всё написанное тобою в роде Буфлера7 гораздо выше ставлю буфлерова! Острота истинная, непринужденная. Никогда выражение не портит мысли -- напротив, ее усиливает и украшает. Вот талант. До сих пор мне казалось, что тебе сатирическое и остроумное более свойственно. Но и во всех других родах ты всегда au niveau de sujet {На уровне предмета (франц.).}. A главная мысль, служащая основанием, и план всегда стихотворны. Вот общее мнение о твоем таланте. Из присланных новых твоих стихов: "К двоюродной сестре"8 прелестно, все прочие читать весело и весело перечитывать -- а это главное! Избави Бог от чести быть уважаемым и нечитанным. Для меня приятнее быть автором двадцати лафонтеновых басен, нежели огромной "Мессиады"9, которая величественно скучна.
   Из присланных "Письмо из Казани" и песня "Пускай монах"10 совсем мне не нравятся. Изорвать их! Да не забыть прислать мне полный список твоих творений и всего, что есть у тебя из стихов Батюшкова. Ты славишь меня по Москве, а я хочу расславить тебя по уездам. Пиши, друг. Собрание твоих стихов будет кладовою острых и прекрасных мыслей, в которую и потомки будут заглядывать с надеждою обогатиться. Но прими совет от дружбы, которой дарование твое драгоценно. Не унижай таланта своего злословием. Я слышал, что ты написал Noël, где множество злого остроумия11. Поверь мне, что такого рода сочинения не сделают никогда чести и могут быть причиною несчастья. Тебе необходимо должно дорожить своим спокойствием -- ты отец семейства. Одному позволено и погибнуть, но, имея священные связи, нужно быть и уважаемым, и любимым. Слава остряка не есть еще слава. Одобрительный хохот некоторых чудаков не есть еще одобрение, и человеку с твоим умом и характером такое одобрение постыдно. На снурке самолюбия водят тебя шалуны и показывают обществу за деньги. А ты в угодность им покрываешь себя бесславием, тогда как тебе открыта совсем другая дорога. Твой Noël есть пасквиль, и пасквиль, достойный не только презрения, но еще и наказания. Ты нападаешь на честь и репутацию людей, поставленных самим государем на высокую степень. Заслуживают ли они это или нет -- о том ни слова! Но твое ли дело -- в двадцать лет -- быть обвинителем и, может быть, клеветником. Признаюсь, меня жестоко огорчила эта пиеса, и для меня больно воображать, что теперь и такие люди, которые тебя не стоят ни по уму, ни по сердцу, имеют право нападать на твое доброе имя. Еще одна вещь меня тронула больно: мне сказывали, что ты всё продолжаешь играть! Что со временем из этого выйдет? Бедствие! Но в состоянии ли ты приноровиться к несчастью? С пылким и неукротимым твоим характером! Не забудь, что ты теперь не один! Одному всё сносно! А жена? а сын? Или всё это должно быть принесено на жертву минуте! И для тебя еще нет никакого образа жизни). А всё определяется одним мгновением, и завтра может для тебя уничтожить всё сделанное нынче\ На что же ум и талант? Ты можешь жить и быть счастлив! Брат, кто имеет средства пользоваться жизнью, у кого ничто не отнято, что может возвысить душу, и кто всё это отвергает -- тот в глазах моих низкий человек, и тем более низкий, чем он выше других по тем способам, которые дали ему и счастье, и природа. Не называй меня проповедником пошлой морали. Здесь дело идет о твоей судьбе. А для нас, друзей, не должно быть ничего отдельного, и наша судьба есть общее наше благо или несчастье. При всем твоем уме тобою правит всегда одно первое впечатление. Карабанина12 не полюбил ты за его распухлую жопу и по жопе судишь о его голове и сердце. Он странен -- может быть! Но этот порок ужасен для глаз светского человека, привыкших к формам приятным. Я имел случай видеть на опыте и в обстоятельствах для меня важных, что он имеет доброе сердце, имеет и ум -- не для всех открыта уборная большого света, в которой и глупость иногда надевает маску остроумия. Гнедичево послание к Хвостову13 также напрасно навлекло на себя твою анафему: тебя поразил один стих:
   
   Но ты, о ревностный поклонник Аполлона.
   
   Не то же ли этот стих, что Карабанина жопа, он заслонил перед тобою все прочие стихи, между которыми многие прекрасные. Вообще всё послание мне нравится. В нем виден талант. И самый этот стих, который ты критикуешь, есть более насмешка над Хвостовым, нежели ему похвала, по связи своей с предыдущим и последующим. Лучше к Хвостову написать не можно. К Муравьеву14 ты несправедлив. Мысли его о математике и воспитании прекрасны. В последнем письме о французском языке есть много разительно справедливого и вообще письма его писаны хорошим слогом, показывают мыслящего человека; если в иных местах и проскакивает фанатизм, то это еще не дает тебе права закрывать глаза на другие хорошие стороны. Зачем быть фанатиком цинизма? А Фипарет?.хъ Как не отдать ему надлежащей чести! Этот человек имеет великое дарование оратора! Не сужу об нем в других отношениях -- на это еще не имею права, но в слоге истинное красноречие, и дай Бог нам иметь поболее Филаретов! За что нападки на Витгенштейна7.16 Досадно и больно. А письмо к Измайлову!17 Но говорить об нем не нужно! Ты сам каешься! А он точно не разобрал твоей руки (это я слышал здесь), иначе бы твои стихи были напечатаны! Буйная голова. Но полно браниться. Ты дурно поступишь, если на всё это будешь мне отвечать сарказмами! Они ничего не поправят -- а могут много испортить. Из тех, которые окружают тебя в Москве, верно, нет ни одного, которому бы твое счастье так было дорого, как мне, то есть твое настоящее счастье! Там у тебя выигрывают деньги и бьют твой характер, созданный быть прекрасным и высоким,-- а я хочу выиграть одну только твою любовь, основанную не на остроумии, а на взаимном уважении. Итак, прошу не хмуриться.
   Слово о журнале. У меня есть в голове прекрасный план; но об нем ни слова. Надобно только, чтобы этот журнал имел и достоинство журнала, пленяющего на минуту и в минуту забываемого, и достоинство хорошей книги, которую всегда перечитывают. План сообщу со временем и подробный. Ты аппробуешь тогда, имея les preuves dans la main {Доказательства в руках (франц.).}. Просто быть журналистом, то есть занимать праздное внимание приятным вздором, не стоит; талантам цель лучшая: полезное занятие и влияние более обширное на вкус и нравственность. Издание этого журнала зависит от обстоятельств. Молись за меня судьбе. Aut Cezar, aut nihil {Букв.: "Или Цезарь, или ничто" (лат.). Эквиваленты: "Все или ничего", "Или пан, или пропал".}.
   В заключение просьба, которую прошу не отринуть для дружбы. Я несколько раз писал к тебе о Madame Moreau18. Она заслуживает всё твое внимание по уму и по достоинствам характера. Она без места, в самых тесных обстоятельствах, обременена семейством и долгами. Этот подвиг тебя достоин; помоги ей продраться если не к счастью, то по крайней мере к спокойствию. Приищи ей место. Смело ее рекомендуй. Постарайся сам с нею познакомиться. Ты увидишь сам, что она имеет в себе много, что заслуживает уважение, а главный повод к уважению -- несчастье. Мать семейства -- и вместо всякого пропитания долги и необходимость вверить себя и с детьми произволу людей неизвестных. Такого рода положение самое тягостное. Непременно найди ее. Сотвори благо во имя мое. Ее адрес: на Моросейке, в доме Казакова19, у госпожи Зубовой. Я уверен, что она у тебя в доме была бы не лишняя, и прекрасная компания для княгини. А со временем и твои дети смогут иметь в ней нужду.
   Кажется, всё сказано, что хотелось сказать. Что же не шлешь мне Собрание русских стихотворений20 и списки своих стихов? Всё это мне нужно. Что же пародия на "Певца"?21 Ты человек аккуратный на комиссии. Пошли к Попову22 и проси его, чтобы отдал тебе мой перстень, и перешли его ко мне.
   Кончу лучшим: Христос воскресе! Это значит, что моя к тебе дружба бессмертна. Помни обо мне и в хорошие, и в дурные минуты. Вид друга, товарища жизни есть всегда приятный посетитель.
   Воейков опять у меня -- или, лучше сказать, не у меня, а у своей невесты23. Приехал к дружбе, а подле нее нашел и любовь. А поп с венцом как тут -- он женится. Ты знаешь его невесту, Александру Андреевну Протасову. Она бывала и у вас, но вероятно, что ты ее проглядел по милости близорукости. Тем лучше для Веры24. Скажи ей мой дружеский поклон, надеюсь, что она уверена в моей к ней привязанности.
   

143.
А. А. Прокоповичу-Антонскому

30 марта <1814 г. Муратово>

30 марта

   Христос воскресе1, почтенный мой благодетель Антон Антонович! Здоровы ли Вы? Еще не имею от Вас ответа на мое письмо, писанное из Орла2, но смею надеяться, что Вы простили своего Жуковского, который почитает Вас душевно и во всю жизнь почитать не перестанет. Это письмо пишу для того, чтобы представить Вашему покровительству молодого человека, желающего быть моим потомком, т. е. воспитанником Вашего пансиона2. Представляю Вам нового кандидата для получения Ваших благодеяний и для платежа за них благодарностью и привязанностью. Прошу Вас принять его. Он не имеет ни отца, ни матери. Его единственная покровительница -- молодая двадцатилетняя сестра, которая одна беспокоится и за самое себя и еще должна пристраивать своих братьев. Ваше к ней благодеяние будет милостью, а сироте благотворением. Не откажите3.
   На одной из следующих почт доставлю Вам должные мною Вам деньги, тысячу рублей. Проценты за 1813 Вам не заплачены -- это верно. Но заплачены ли за 1812? Право, этого не помню. Уведомьте. Да я и еще сверх тысячи останусь сколько-то Вам должен. И об этом прошу меня известить.
   Будьте здоровы, почтенный мой благодетель. Пишу к Вам мало оттого, что мне еще очень много писать надобно. Прошу Вас не замедлить уведомлением меня о себе.
   Подательница этого письма есть самая девица Голостеева4; будьте к просьбе ее благосклонны.
   Честь имею быть Вашим вечно преданным

Жуковским

   

144.
А. И. Тургеневу

30 марта 1814 г. Муратово

   Воейков был сильно растроган за минуту до того, как взялся за перо, чтобы к тебе писать, мой брат, мой друг-хранитель. Хотя дело идет и обо мне, но я в эту минуту похолоднее. Вот в чем это дело. Авд<отья> Ник<олаевна> Арбенева, которую ты должен знать1, женщина очень умная, но, как теперь слишком поздно для меня открылось, более энтузиаст, нежели чувствительная и добрая, очень любима и уважаема Екатер<иною> Афанасьевной, матерью моей доброй Маши. Она имела и показывала ко мне большую дружбу, и теперь, вероятно, имеет ее. Но чего не уничтожит суеверие? Я писал к ней, просил ее всё переделать в мою пользу; она горячо вступилась за нас обоих, и всё пошло бы прекрасно, когда бы не замешался монах2. Он грозит гневом Неба и испугал ее суеверным страхом. Теперь видит она необходимость всё разрушить, и вот что пишет к своей сестре3 -- читай приложенное письмо. По счастью, ей самой сюда быть не можно. Екатер<ина> Афан<асьевна> не поедет в Москву. Я же написал к Арбеневой такое письмо, которое если не обратит ее в мою сторону, то по крайней мере не даст ей нам вредить. Итак, время выиграно. Но ты что можешь для меня сделать? Не зная нисколько, до какой обширности простирается твое антифанатическое могущество, ничего не требую. Но вот мои мысли. Нельзя ли затащить на нашу сторону Августина4 и заставить его внушить Филарету, чтобы он и поправил испорченное, и успокоил тот страх, который сам произвел? Это было бы всего действительнее. Впрочем, всё оставляю на твою волю. Ты знаешь лучше. Мое счастье тебе дорого. Оно же для меня в одном. Потеряю это, и всё пропало. Может быть, и Досифей5 со временем нам понадобится. Тогда тебе же действовать. Прости, бесценный брат. Стихи, сочиненные на твои два стиха италианские6, написаны для тебя, и для нее7, для двух нераздельных в моем сердце. Твоя бумажка будет всегда при мне. Первый день счастья запишу на ней. Христос воскресе!
   Не худо ли я объяснился? Тебе надобно писать к Августину, изобразить ему мои обстоятельства, требовать его участия, зацепить его самолюбие и заставить его (не самого, ибо от этого всё дело испортится), но чрез Филарета, действовать на ум Арбеневой. Можешь ли это сделать? Только будь осторожен. Нельзя ли скрыть мое имя и имя Маши от Августина, а назвать в письме одну только Арбеневу (Авдотья Николаевна)? Если это возможно, то пиши скорее. Не говорю: оставь свою лень! Ведь дело идет о счастье жизни моей.
   Еще одна важная заметка: в письме своем к Августину говори с ним искренно и проси его, чтобы он скрыл свое посредство и чтобы строго приказал Филарету не открывать того, что он (Августин) в это дело вмешался. Иначе всё будет тщетно. А ко мне тотчас пришли копию с твоего письма к Августину, дабы я здесь мог согласно с тобою действовать. Прошу тебя не медлить. Надобно это совершить, пока Арбенева в Москве. Боюсь, что она сюда взбеленится ехать. Тогда бы не худо заставить Филарета к ней написать. Иначе она всё здесь испортит. Ее же письмо прошу тебя изорвать.
   Посылаю перевод элегии Андрея Ивановича, сделанный Фриофом8.
   

145.
А. А. Прокоповичу-Антонскому

<Конец марта (после 30-го) -- начало апреля 1814 г. Муратово>

   Я получил Ваше письмо, почтеннейший Антон Антонович. Нельзя сказать, чтобы оно меня порадовало. Вы, вместо того чтобы меня бранить, на меня сердитесь, и как будто расположены были сердиться. Знаете ли, что это не богоугодно? Нет, будьте по-старому и забудьте старое, настоящее и, вероятно, будущее, то есть мою лень писать письма1. Любить Вас, быть всегда Вам благодарным и признавать это перед целым светом я никогда не перестану. Много же мне Вам о себе и писать нечего, хорошего мало; всё старое -- то же, и то же, и всегда то же.
   Посылаю при сем 1 000 рублей, которые я Вам должен, и проценты за 1812 и 1813. Прошедшие смутные обстоятельства сделали меня неаккуратным; надеюсь, что они и извинят меня перед Вами. Благодарю Вас за помощь в нужном случае. Если опять когда-нибудь она будет для меня необходима, то мимо Вас не пойду никуда, и надеюсь, что мой добрый покровитель сочтет за удовольствие ее мне сделать2.
   Простите, любезнейший Антон Антонович. Уведомьте меня о себе. Обрадуйте чем-нибудь веселым.
   Поздравляю Вас с великими делами русского государя. Теперь и Вы, при всей Вашей старинной взыскательности, при всей охоте всё предвидеть слишком издали, должны быть довольны политическими происшествиями. Но кто бы это предсказал в половине 1812 года? Провидение за нас чудесным образом обнаружилось.
   

146.
А. Ф. Воейкову

<Середина апреля (не позднее 16-го) 1814 г. Муратово>

   И я приписываю к тебе в этом милом письме, друг, брат, товарищ. Дело наше не испорчено; профессорство тебе остается, итак, не сердись на меня. Ты сам виноват, что мне не открыл надлежащей причины, для чего этого места желаешь. Наши добрые друзья за тебя хлопочут. Смотри, не хотеть моего Тургенева. Отошли к нему мои письма -- а я буду перед ним сам виниться и перед Кавелиным на следующей почте. Извини, что прочитал письмо Тургенева и Кавелина; я думал найти в нем что-нибудь, касающееся до меня.

Твой Жуковский

   И дай Бог, чтобы навсегда остался твоим -- это слово всё для меня заключает в себе. Кавелин прислал тебе и то письмо, о котором я тебе говорил: я не рассудил его к тебе посылать. Мы прочтем его вместе.
   

147.
А. И. Тургеневу

16 апреля <1814 г. Муратово>

16 апреля

   Обнимаю тебя, милый друг. Ты, верно, уже получил мою палинодию1, то есть мое отречение насчет профессорства Воейкова. Он сам виноват в том, что я написал это письмецо, которое тебя привело в сомнение: он не объяснился со мною, а я видел и его, и свою выгоду в неполучении профессорства. Но ничто не испорчено, и он профессор, женится, счастлив; а я пишу к нему послание о его счастье2, сидя у моря, дожидаясь погоды, видя полнеба моего закрытого тучею и еще не зная, разойдется ли эта туча или совсем покроет мое небо и грянет в меня залпом своих перунов. Монахи, энтузиасты, самолюбие сделали против меня союз. Они уже добрались до моей Москвы и грозят ее выжечь, и пускай выжгут, лишь бы какой-нибудь Кутузов их прогнал и истребил. Мою Москву не трудно будет перестроить, и тогда уже басурманы не будут ей ужасны.
   Дело пока не обо мне, а об Воейкове -- то же, что и обо мне: теперь наша с ним судьба пока неразлучна; то, что сотворится с ним, будет иметь великое влияние и на меня. Ты же главная наша пружина. Он профессор. Чтобы всё привести в порядок, и свое, и мое, ему необходимо нужно остаться здесь до начала или половины сентября. Друг, как хочешь, выхлопочи ему отсрочку3. Тут для тебя нет отговорок. Сделай, во что бы то ни стало. Эти месяцы самые решительные для всей моей жизни. Брось свою лень и употреби всю свою деятельность. Эта отсрочка нужна ему для приведения своих дел в порядок, для женитьбы, для меня -- и для меня более, нежели для себя. Итак, чтобы был ему отпуск непременно; уведомь, что для этого надобно сделать; какую бумагу написать и как написать -- пришли образец. Одним словом, тотчас по получении этого письма начинай работать и присылай нам ответ и полное наставление. Впрочем, если можно, то, по полученному тобою праву, пиши и подписывай всё, что нужно будет подписать и представить. Он же дает тебе слово быть самым ревностным профессором.
   Думаю, что на следующей почте пришлю тебе свои переписанные творения. Прошу тебя с компаниею добрых критиков -- именно Уварова и Дашкова -- переглядеть их, и то, что нужно будет выбросить, выбросить без сожаления. Пощадите только "Пиршество Александра"4. Что ни бредит Воейков, а этот перевод хорош.
   Буттервека получил5. Не знаю, но он мне мало нравится. Он более философ, нежели поэт. Стихотворец делает из мыслей чувства и картины, а он из картин и чувств делает мысли. В слоге его нет той ясности, которая составляет главную прелесть всякого слога. В нежных его стихах видна страсть, воспитанница воображения, не страсть сердца, которое одно истинно красноречиво, одно дает жизнь выражению, как бы оно просто ни было. Но это мнение может быть и несправедливо. Я читал бегом. Прочитав повнимательнее, может быть, и переменю мысли.
   Не забудь об Астракове. Сделав ему помощь, окажешь мне истинное одолжение и оживишь бедную мать, которая только и думает, что о сыне.
   Что же Franèois? Мы не имеем здесь никакого об нем известия. Прости, друг.

Твой Жуковский

   Я, может быть, еще потребую от тебя важного одолжения. Может быть, мне нужно будет тебе рекомендовать Проташинского6, которого, вероятно, и ты знаешь5. Он служил и служит в военной службе, ранен под Бородиным, теперь в Москве, добивается от Растопчина6 места, и всё не добьется. Если будет нужно, не найдешь ли средства доставить ему при военном министре или через военного министра выгодного места в Петербурге, а пока он не будет его иметь, позволить ему провести несколько времени у тебя в доме? Он ничего не имеет, но он брат М<аши>7. Всё это еще одно может быть. Уведомь, как об этом думаешь? Я от тебя многого требую; но от кого же и могу требовать всего, как не от тебя, которому и мое всё отдам с наслаждением! Брат, я теперь более, нежели когда-нибудь, к тебе привязан. Вижу и чувствую глубоко в сердце, как нежно ты меня любишь; а моя дружба к тебе есть в то же время и благодарность. В рассеянии света, на дороге к почестям7 ты обо мне помнишь, и чем более между нами расстояния, времени и образа жизни, тем твое сердце ко мне ближе. Какое сокровище на свете заменит такую дружбу?8
   

148.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<16 апреля 1814 г. Муратово>

   Здравствуйте, милая моя сестра, новая знакомка и старый друг1. Вы мне дали на дорогу добрый запас размышлений и чувств. Месяца за два я бы не вообразил, что мне будет можно поехать с грустью из Долбина в Муратово,-- бедные мы люди! думаем о бессмертии, о горнем, отдаленном счастье, а под носом не видим того, что может нас утешать и делать довольнее. Наше путешествие сделало и моему сердцу большое добро; оно помогло найти ему находку -- доверенность к дружбе, прежде смешанную с сомнением, потом почти совсем разрушенную, обратить в веру,-- не есть ли это находка? И не везде ли видно доброе Провидение? Отымая с одной стороны, оно всегда заменяет с другой. С полною доверенностью я сунулся было просить дружбы там, где было одно притворство, и меня встретило предательство со всем своим отвратительным безобразием,-- от Вас не думал ничего требовать, и всё само сделалось. Эта мена ничуть не убыточная; а вместе с нею и добрый урок.
   Вот Вам моя реляция. Поехав от Вас, я думал ночевать в Черни. Но в Волхове узнал, что Плещеев, мой добрый Негр, который белых книг не страшится2, приехал один из Ельца. Я скорее в Чернь; но его не застал -- он уехал в Муратово. Переменив лошадей, скачу за ним. Ночь и страшная грязь не выпустили меня из Козловки, и я ночевал у Марии Николаевны3. Она сказала мне официальную новость: свадьба назначена на 2 июля, а после свадьбы едут в Дерпт4. Я поглядел на своего спутника -- Вы его знаете. Больная, одержимая подагрою надежда, которая скрепя сердце тащится за мною на костылях и часто отстает.-- Что скажешь, товарищ!-- Что сказать? Нам недолго таскаться вместе по белу свету. После второго июля -- что бы ни было -- мы расстанемся! Или покину тебя одного и бреди, как хочешь! или оставлю тебе свою сестрицу, которая лучше меня и гораздо лучше<е> (не только для добрых) исполнение. С нею дурной человек становится хуже, а добрый гораздо добрее. Она приготовит тебя к тому обетованному краю,
   
   Где вера не нужна, где места нет надежде,
   Где царство вечное одной любви святой!5
   
   -- А если останусь один!-- Тогда! Готовься, как умеешь сам, к переселению в этот край! Но едва ли удастся получить пропускной билет!
   
   Разве чудо путь укажет
   В сей прелестный край чудес!6
   
   -- Но ждать чуда? Кто его дождется!-- И я то же думаю!-- Что же делать!-- Не знаю! а для меня верно только то, что мы расстанемся!-- вот Вам слово в слово весь наш разговор.
   Поутру рано приезжаю. Плещеев здесь по делам. У них всё идет лучше: Вадковская7 стала поздоровее и весною ее перевезут в Орел. А сами Плещеевы возвратятся в Чернь недели через две. Я принят был по-обыкновенному; но, давая мне руку, смотрели на Плещеева. А мой подагрик шепнул мне на ухо: терпи! тебя будут любить, когда получишь свободу быть тем, каким быть хочешь и можешь. И сердце скрепилось. Но было ли оно довольно так, как бывает довольным у человека, возвратившегося в тот круг, где его счастье, где его настоящая жизнь?.. Нет! Нет! сиротство и одиночество ужасно в виду счастья и счастливых! Гораздо легче быть одиноким в лесу со зверями, в тюрьме с цепями, нежели подле той милой семьи, в которую хотел бы броситься и из которой тебя выбрасывают. Благодаря моему подагрику это всё еще для меня пока сносно. Но когда он от меня отковыляет в дальнюю, неизвестную сторону -- тогда быть совсем выброшенным будет даже утешительно -- можно разбиться вдребезги. Плещеев уехал во втором часу. У Воейкова заболела голова -- его положили в кабинете; сами подкладывали ему под ноги, под голову подушки; я сидел спичкою, и на меня поглядывали с торжествующим, радостным видом -- в самом деле, торжество и радость. Я посматривал исподлобья, не найду ли где в углу христианской любви, внушающей сожаление, пощаду, кротость. Нет! одно холодное жестокосердие в монашеской рясе с кровавою надписью на лбу должность (выправленною весьма неискусно из слова суеверие) сидело против меня и страшно сверкало на меня глазами. И мне стало страшно, и я ушел к себе отведать ничтожества, то есть как-нибудь заснуть -- и заснул, и проснулся к утешению, к Вашей записке, которая и всегда бы меня обрадовала, а тут утешила... голос друга послышался в пустыне. В ней стоит: милый брат мой).8 Это слово имеет совсем иной смысл в минуту тяжелого горя. Да это же слово прилетело с родины, где было много моего, собственного! было и нет.
   Опять слова два об Вашей записке! ce voyage a fait tant de bien à mon coeur {Это путешествие сделало столько добра моему сердцу (франц.).} пишете Вы! И моему сердцу это путешествие большой благодетель. Нельзя изъяснить, что такое значит доверенность к искреннему участию, к дружескому сожалению. Я не верил Вашей привязанности к Маше, а теперь ей верю. Так говорить об ней, как мы говорили, нельзя, не любивши ее нежно. Теперь знаю, что Вы будете понимать друг друга не одним молчанием, которое иногда может быть и непонятно. А ей так часто бывает нужно говорить без закрышки. Весь век таиться в самой себе ужасно. Свобода -- жизнь души,-- а тюрьма душевная гораздо страшнее той, в которой мы можем играть хотя цепями.
   Возвратимся к своей реляции. Еще очень много осталось Вам сказать. После обеда приехала Марья Николаевна, а ввечеру получены три письма от Авд<отьи> Ник<олаевны>9 и между ими одно большое, в котором она сказывает тетушке о моих к ней письмах, о угрозах Филарета, об Ив<ане> Влад<имировиче> (которого производит в мартинисты). Я не знаю его содержания; сказываю Вам, что слышал. Но подивитесь же. Мне об этом письме ни слова, даже я не заметил почти никакой к себе перемены. И по-видимому оно ничего слишком дурного не произвело. Итак, если оно не испортило, то поправило, потому что приготовило. Был после разговор об Иване Владимир<овиче>. Тетушка сказала, что ей хотелось бы с ним познакомиться!10 Познакомиться тогда, когда знает, что он мое мнение оправдывает. Это весьма важно. Милая, может, оно подействует на ее мысли. И тут Провидение! Оно назначило, может быть, Вашему Ваничке быть моим ангелом-хранителем11. Родясь на свет, он принес, может быть, мое счастье; он своею жизнью сделал между ими связь, которая может сделаться причиною и здешнего, и будущего моего счастья,-- я их не разлучаю! Одно необходимое следствие другого. Но подумайте ж о поступке Авдотьи Никол<аевны>. Пока дружба была одно слово, которое стоило только произнести или написать и которое ни к чему не обязывало, по тех пор она ею меня прельщала! Понадобилось сделать опыт -- прощай, дружба! Я ведь не требовал от нее нарушения правил -- я только себя ей вверил! В первую минуту показывала она живое участие. Вдруг всё переменилось. И вместо того чтобы мне прямо сказать свои мысли, она с каким-то каменным равнодушием не отвечала ни слова ни на одно из писем моих и прямо всё открыла тетушке. Я не мог требовать от нее того, что, по ее образу мыслей, могло казаться ей или непозволенным, или невозможным, но имел право требовать прямодушия, участия, внимания, потому что меня приманили дружбою на доверенность. И эти люди называют себя христианами. Какое же понятие имеют они о самых простых должностях, предписываемых совестью и религиею, которая есть та же совесть, но только более возвышенная и определенная? Что это за религия, которая учит предательству и вымораживает из души всякое сострадание? Эти люди, эгоисты под святым именем христиан, смотрят на людей свысока: одним несчастным более или менее в порядке создания! Какое дело! Режь во имя Бога и будь спокоен! Но дело не об том! Я презираю ее от всей души и с тою ложною религиею, которую она так пышно выдает за истинную!12 Жаль только, что обманулся! Ее чувствительность есть не иное что, как искра, которая таится в кремне, иногда из него выскакивает при сильном ударе, но всегда оставляет его и холодным, и жестким. Еще не всё испорчено. Вам много можно сделать. Поговорите с М<арьей> Алексеевной13. Теперь ее мнение великий сделало бы перевес. Тетушка знает, что И<ван> Вл<адимирович> со мною согласен. Машино чувство ей также известно14, хотя она и хочет себя уверить, что оно не существует. Если можно, упросите М<арью> Алекесеевну написать к ней. Только бы мнение ее согласно было с нашим -- писать и сказать его искренно не будет стоить для нее никакого усилия. Боже мой! Она за нас молилась! Неужели человеку будет сказать ей труднее то, что она говорит Богу! Дело идет о целой жизни двух добрых тварей -- она может им дать на всю жизнь самое нежное, благодарное об ней воспоминание! Быть причиною счастья -- какое святое дело для христианина.
   Я думал написать к ней сам, но считаю это неприличным! Не имею на это права. Но посылаю Вам то письмо, которое я давно приготовил тетушке15,-- в той мысли, что она захочет со мною объясниться. Объяснения не было. Но я всё отдам его ей непременно, когда будет надобно. Покажите его М<арье> Алексеевне. Если сочтете нужным, покажите и это. Еще посылаю Вам тот листок, который я написал тотчас по возвращении моем от И<вана> Владим<ировича>16, говея, и хотел показать Вам в Долбине, но не нашел. Всё это Вы мне возвратите.
   Я уверен, что Марья Ал<ексеевна> много для нас сделать может. Скажите ей, что, узнавши о ее участии, о том, что она за меня молилась, я привязался к ней, право, сыновнею благодарностью. Такую нежную доброту в редком сердце встретишь. Она сама по себе уже есть благодеяние.
   

149.
Д. А. Кавелину

<23 апреля 1814 г. Муратово>

   И я, нижеподписавшийся, подтверждаю брату Кавелину -- брату по сердцу, брату по подлости, брату по всему хорошему, даже и по всему дурному, ибо и в дурном не откажусь быть его братом,-- подтверждаю, что отпуск нашему претенденту на педантство весьма нужен. Нужен для счастья -- законная причина, когда говоришь с другом; когда же надобно будет говорить перед министром, то просто сказать для женитьбы1. И я, как крестный отец профессорши будущей, который принимал ее от купели, клялся Богу, что она будет лучшим в мире творением, и сдержал клятву. Клянусь и за будущего профессора, что он, добившись счастья, будет одним из ревностнейших и достойнейших шпанского парика педантом; то есть будет в условленный час ходить на лекции; разбирать русских стихотворцев; хвалить свои стихи бесстыдно; поправлять вкус немцев и пр. и пр. Клятва эта, верно, исполнится. Хлопочите, милый, добрый наш друг,-- говорю это по праву. Отпуск нашему Негру очень нужен, и думаю, что не могут и отказать в нем, ибо женитьба причина законная; для этого и из армии отпускают. Простите, милый, почтенный Дмитрий Александрович. При наших планах о счастье, которые мы иногда делаем с Воейковым,-- а ему как их и не делать: он видит счастье лицом к лицу,-- Вы всегда присутствуете. Хоть Вас и нет с нами, но мысль о друзьях всегда добрый товарищ. Простите. Будьте счастливы Вашим семейством -- лучшего пожелать на сем свете нечего. Даже и в Петербурге такое желание есть самое лучшее.

Ваш Жуковский

   

150.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Конец апреля 1814 г. Муратово>

   Я успею к Вам написать только два слова -- говорили ли Вы с баронессою? Если Вы не говорили, то не откладывайте, прошу Вас. Письмо ее много подействует. Только не надобно ей отдавать того, что я к Вам послал. Ничего, мною писанного, ей посылать не должно к тетушке. Пускай пишет от себя. Моего же письма, к Вам писанного, не показывайте никому: ни баронессе, ни сестрам. Я написал много лишнего. Но чего не напишешь, когда на душе кошки. Я скоро у Вас буду. Теперь пишу для того только, чтобы Вас предуведомить. Пускай баронесса пишет. Это теперь всего нужнее, только, ради Бога, чтобы не было обо мне ни слова. Всё делайте от себя. Я поцеловал Нинушку, когда она сказала, что Вы просили, чтобы я к Вам писал. Но мои письма были уже посланы. Получили ли Вы их?
   

151.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<5 мая 1814 г. Чернь>

   Милая моя сестра. Какие два письма я от Вас получил1. Не доброе ли дело иногда и горе. Оно сильно дает чувствовать и нужду в прямой дружбе, и действие прямой дружбы. Вы в первом письме своем говорите, что Вам грустно, что я имею нужду в Вашей дружбе. Это не имело бы никакого смысла, если бы моя бедная судьба не была толкователем Ваших слов: Вам грустно, что в Вашей дружбе ищу подпоры. В хорошее время, когда всё вокруг весело, довольно и одной общей мысли, что любим и любишь, но когда тонешь или валишься в ров, то хватаешься за соломинку, и великое счастье, когда вместо соломинки встретишь руку друга, которая хотя немного согреет сердце. Еще Вы спрашиваете, на что мне Ваша дружба7. Право, не знаю, как этот вопрос забрел в Ваше письмо, и никак не могу понять, что могло заставить Вас его сделать. Неужели Вы думали в эту минуту о прошедшем? Пропади и самое об нем воспоминание. Я поехал с Воейковым в прошедшую субботу2 из Муратова в Орел, где встретил Плещеевых, и первое, что мне попалось в руки, было Ваше письмо -- милое, утешительное. Я собрался было ехать к Вам на другой же день. Но лошадей уже не было; а Плещеевы сами должны были ехать в понедельник; почему я и решился остаться до их отъезда. Вчера, то есть в понедельник, мы отправились из Орла и приехали сюда, в Чернь, ввечеру. Я с тем намерением, чтобы на другой же день отправиться в Долбино, к своей доброй сестре, освежить подле нее душу, которая жестоко стеснена и так пуста, что едва ли что осталось в ней на жертву ничтожеству Но Ваше письмо остановило меня, и точно, эта остановка для меня большая тягость. Я много люблю Анну Ивановну3 и знаю, что она имеет ко мне дружбу неограниченную, но никогда не говорил с нею таким языком о себе и об Маше, как в последний раз с Вами в Долбине. Теперь это еще мне нужнее. И живое горе все-таки есть жизнь. А мертвое страшнее смерти. Теперешнее мое бытие для меня так тяжело, как самое ужасное бедствие. Для меня было бы величайшим наслаждением попасть в горячку, в чахотку или что-нибудь подобное и увидеть вдруг вблизи прелестный край чудес4. Но этого вожатого еще нет; а самому броситься, без лодки, в ужасный поток, который грозно мчится по скалам5, нельзя, не должно -- сиди на пустом берегу и рвись с досады, глядя на ту сторону, где всё так прекрасно или по крайней мере так тихо. Пускай всякое чувство гниет вместе с душою. Это выражение Вам не понравилось6. Вы показываете на вечность. Но что бы отвечал Вам человек, зараженный неизлечимою болезнью, и которому Вы бы сказали, что ему еще долго жить остается. Да на что же жить с болезнью. А здешняя жизнь, согнившая в бездействии всех чувств, не есть ли зараза, неизлечимая и для вечности. Здешняя жизнь есть то же, что младенчество. Она так же, как младенчество, готовящее нас для зрелых лет, готовит нас для вечности. Что будем мы там, если мы здесь ничто7. А мое здешнее всё в одном. Пропади оно, всё пропало.
   Грядущее для нас протекшим лишь прелестно!7 Но для чего все эти отступления? Воейков уверяет, что я слишком болтлив в своих письмах и никогда остановиться не умею. Итак, стану Вам отвечать по порядку. Вас ободрило и обрадовало то, что хотят знакомиться с Ив<аном> Владимировичем8. Не слишком ободряйтесь. Это я написал Вам еще прежде нашего объяснения с тетушкою. Между прочим, я ей сказал и об Ив<ане> Владимировиче. Вот ее ответ: "Если мнение Ив<ана> Влад<имировича> с твоим согласно, то это только переменит мое об нем мнение". Признаюсь Вам, ее сердце для меня весьма часто есть ужасная загадка. Неужели для нее важнее остаться правою в своих мыслях, нежели дать нам счастье? В противном случае, как бы не поколебаться, как бы хотя минуту не подумать, что она может ошибаться и что ошибка эта может разрушить счастье целой моей и Машиной жизни. Да, и Машиной. Ибо в ее привязанности ко мне она более не сомневается9. Маша сама с нею объяснилась, сказала ей всё и прибавила то же, что я, то есть, что спокойствию ее готова жертвовать собственным. Но скажите, возможно ли ж для нее какое-нибудь спокойствие? Что же? Она думает только о том, как бы это скрыть от других. Боже мой! Что пользы, когда другие будут воображать нас счастливыми, если для нее не будем мы счастливы! И кто же другие? Все те, которые вокруг нее, знают; а для тех, которые вдали, можно ли надевать такую маску, которой они и видеть не будут и не захотят. Несмотря на то, всё не теряю надежды на Иван<а> Владимировичах Мы были у него с Воейковым10. Он обещал написать письмо от себя к Воейкову11, в котором хочет представить доказательства, взятые из самого Евангелия, что это не есть преступление. По крайней мере, она увидит, что жертва эта не Богу, а ее спокойствию, и пускай приносит ее.
   Знаете ли, что более всего меня тронуло в том, что Вы говорите о баронессе. Ее мысль, что Маша не будет счастлива12. Эта мысль наполнила сильною горестью мое сердце. Баронесса, добрая, чистая душа, во мне сомневается и в чем же сомневается? В том, что я не способен счастливить этого ангела. Это мнение поселило во мне какую-то горькую, унизительную недоверчивость к самому себе! Боже мой! если это правда! Если я отнял у Маши спокойствие без всякого права на то, чтобы чем-нибудь за то вознаградить ее? Это значит, что и тогда, когда бы и никаких препятствий не было, я бы не должен был думать о таком счастье! Что же мне останется, когда и на сожаление о потере его не могу иметь права! Тут не нахожу ничего сказать в свое оправдание! Объясните, только ли это думала баронесса! и почему она так думает! Мне остается только одно искреннее, непритворное желание дать ей счастье и искать его в добре, во всем, что может быть достойно человеческого сердца! Найду ли его для нее? Способен ли быть ей в этом товарищем -- как сказать решительно? Но разве тот, для кого только нужно, чтобы мы стремились <нрзб.>, не укажет мне прямой дороги? Верно только то, что желаю найти эту прямую дорогу и что для меня единственное на это средство.
   Я сам думал, что она не согласится писать мимо барона13. Думаю также, что нет никакой беды ему открыться. Но знаете ли, какой способ привлечь его на нашу сторону? Дать ему наперед почувствовать, что Вы уже почитаете его согласным с нами во мнении. Начните тем, что скажите ему о мнении Ив<ана> Влад<имировича>, давно ко мне писанное14, которое прилагаю и в котором есть слова два об нас. Если он будет с нами согласен, то баронесса уже не поколеблется и напишет гораздо сильнее. Итак, всё теперь зависит от Вашего красноречия. Но говорите с ним и с нею от себя. Чтобы они и не думали, что это всё по моей просьбе. Мои письма покажите от себя же. И найдите сами объяснить, по какой причине эти письма у Вас. Хорошо, когда бы они написали или теперь, или в начале будущего месяца. Вот почему. Тетушка 12 числа едет к Павлу Ивановичу; оттуда в Коренную15. Эти путешествия ослабят или и совершенно уничтожат в ней впечатления, сделанные письмами барона. В половине же июня будет Воейков16 -- он нам поможет. К тому же времени поспеет и письмо Ив<ана> Владимир<овича>, которое отдадим при случае. Между тем и Досифей будет приготовлен17 -- если только можно его приготовить. Я нынче отправил к Тургеневу эстафету и велел ему приготовить два письма Досифею18. Одно послать теперь же. Другое доставить ко мне, которое отдадим ему тогда, когда говорить решимся. Уведомьте немедленно, как Вы обо всем этом думаете. Если теперь не станете говорить с бароном, то мне к Вам приехать будет можно. Буду у барона и не скажу ему ни слова. А у Вас проживу с неделю.
   Я забыл Вам сказать, что Ив<ан> Вл<адимирович> будет посаженым отцом Воейкова, следовательно будет на свадьбе, следовательно может объясниться и словесно19.
   Вы спрашиваете, говорить ли Вам об Маше? Говорите и верьте, что она вместе с Вами говорить будет. Она уже и говорила. И Саша, во всяком случае, объявляет свободно свое мнение. Не бойтесь только того, когда Екат<ерина> Аф<анасьевна> скажет Вам в ответ, что уверена в Машином равнодушии,-- она уверена в противном20.
   Вас огорчило мое выражение насчет Авд<отьи> Ник<олаевны>. Это моя судьба -- предаваться первому движению, открывать его и потом раскаиваться. Слово презираю21 ее есть первое движение. Но я имею право сказать его только в отношении ее ко мне дружбы. Я имел право ожидать участия -- но мне показана одна холодная нечувствительность. Не было ни одного ответа на мои письма, и всё мимо меня сказано тетушке. Фанатизм может управлять мнениями; но разве он может делать предателем доброе сердце. Я не имею права требовать от нее согласия со мною в образе мыслей, и ее противоречие не оскорбило бы меня. Но ее поступок -- предатель мой, а всякое предательство заслуживает ненависть и презрение. Ни на одно из дружеских писем моих она не отвечала. Недавно получил от нее большой и дружеский ответ22, но на какое же письмо, на то, в котором я делал ей упреки. Несмотря на то, и это письмо меня бы тронуло, если бы в руках тетушки не было уже того, которым она ее против всего вооружила. Такая поспешность губит людей, такое несомнение в самой себе ужасно, зато теперь она и может навсегда хвалиться перед собою тем, что единственно ей буду обязан уничтожением всего, что могло льстить меня в жизни. Как могла она не подумать, взявшись за перо, что письмо ее может иметь влияние на целую жизнь двух друзей). Письмо написать недолго! Но что, если она обманулась. Чем поправить?
   "Слушайте, друг,-- пишете Вы,-- всегда ли так будет! Опять покажут Вам то, чего нет. Боюсь очень; а через 2 недели и более бояться буду". Милая, верьте одному, что нет человека искреннее меня. С Вами сердце открылось и теперь всегда открыто будет. Что дурное всползет на него, то не будет спрятано. И станем очищать вместе. А опыт для меня верное правило: в дурном верить одному себе. Прямодушие же всегда заставит сверяться. Итак, на этот счет будьте спокойны и спокойны не на 2 недели, а на всю жизнь. Я имею одну добродетель: bonne fois {Чистосердечие (франц.).}. Никто более меня не боится несправедливости и не имеет такой готовности признаваться, когда был или есть несправедлив. Всё наружное мне противно. А голос прямой дружбы всегда прямо в душе моей отзовется.
   Это письмо для всех трех23. От них обеих ничего не хочу иметь скрытного. Я просил Вас не показывать первого моего письма24 не от недоверчивости, а потому только, что оно написано в первом движении,-- следовательно и Вам бы не надобно было его видеть. Но что же мне делать с собою. Я всегда буду слишком виден. Лучше перестать заботиться о decorum {Украшение (лат.).}.
   В заключение словечко о себе. Я простился с ними на месяц и буду бродить подле ворот рая, не смея в него заглянуть, до приезду Воейкова. Этот карантин меня не вылечит. Больница моя, в которой есть верный лекарь, стоит за рубежом -- знаете ли этот рубеж? Подагрик крепко охает25. Между тем сердце бьется, смотря на то, что вместе с этим бедным страдальцем гибнет. Что, если мне суждено положить его в гроб, а вместе с ним и всё? Ничего пустее и гнилее не представить той жизни, которую он мне после себя оставит. А Вы еще утешаете меня вечностью. О, вечность прекрасная бездна! да только бы поскорее! Совсем не нужно для того, чтобы ею наслаждаться, ползти до нее по навозу и тине.
   Поэзия! Но поэзия и счастье одно и то же! Можно с большим наслаждением ковать подковы или строгать доски, чтобы рассеять себя усталостью! Но писать стихи -- для этого нужно быть в свете, иметь надежду на жизнь, потому что со всякою хорошею мыслью сливается нечувствительно и земное воспоминание о том, что мило в жизни! Я был бы не то, когда бы был счастлив; и ничем не буду, если не буду иметь счастья.
   Простите. Дайте поскорее с собою увидеться. Право, это большая для меня необходимость. Детей перецелуйте и уведомьте о Петушке26. Важная просьба: первое -- подарить красный шалевый платок, который Вы мне дали на дорогу, отпуская меня из Долбина. Он что-то очень мне мил с того времени. Другая, в которой Вы и не подумаете мне отказать, дать мне половину Мишиных волос, которые она отдала Вам прошлого года в Орле и которым я так жестоко завидовал. Я тогда не думал, что мне можно будет их у Вас просить. Милая, ради Бога, не откажите.
   

152.
А. И. Тургеневу

5 мая <1814 г. Чернь>

5 мая

   Это письмо отправляется с эстафетою. Надобно, чтобы ты получил его и верно, и скоро; и отвечал на него тотчас по получении. На многие писанные мною и Воейковым к тебе письма нет ответа. Или почта ползет черепахою, или сам Ариман1, который присутствовал при моем рождении, крадет мои письма и их к тебе не допускает.
   Обнимаю тебя, друг бесценный, за твое последнее письмо, от <...> апреля2. Оно утешительно во всякое время, а теперь еще более, когда хочется ухватиться и за соломинку, чтобы спасти счастье целой жизни. Мои дела идут к развязке. Хорошей развязки не предвижу еще, но обманщица-надежда всё еще меня не покидает. Вот в чем дело. Арбенева, к которой я писал и на которую так много надеялся, всё испортила. Она не отвечала ни на одно из моих писем, но мимо меня писала обо всем к матери3. И сам можешь вообразить, каково должно быть это письмо, которое диктовал суеверный монах4. Мать имела со мною объяснение, которого результат есть тот, что она сказала мне, что ей невозможно согласиться, потому что она видит тут беззаконие. Я отвечал ей, что ничего подобного тут не вижу, что я не родня ей, потому что закон, определяющий родство, не дал мне имени ее брата, следовательно всякое родство уничтожил между нами; я прибавил, что уверен в нашем счастье, если бы она на него согласилась, но что готов от всего отказаться, если мое счастье не сделает ее счастья или его разрушает. Теперь она со стороны моих намерений покойна, уверена в моей готовности ей собою жертвовать. Но еще не всё пропало. Может быть, найдется еще способ переменить ее образ мнения. Воейков еще с нею не объяснился. Ив<ан> Владимирович обещал писать и будет писать непременно5. Здесь есть люди, которых она уважает и которые готовы с нею говорить за нас,-- именно баронесса Черкасова6. Она хочет ей присоветовать отдаться на суд орловского архиерея Досифея. Согласится ли она на это, не знаю; но во всяком случае надобно предупредить Досифея. Можешь ли это взять на себя? Если можешь, то пиши к нему немедленно. Более всего в письме своем утверждай, что между нами родства нет. Ты знаешь, в чем состоит это родство: я сын ее отца. Скажи в своем письме, что ищешь его покровительства, еще не зная, будут ли ему об нас говорить, но что хочешь только предупредить его в нашу пользу. Это письмо отправь к нему немедленно. А другое к нему же доставь ко мне с этою эстафетою. В этом -- которое сберегу на всякий случай -- скажи то же и упомяни о первом письме, к нему об том же предмете написанном. Не говори, однако, ни слова о подателе письма, потому что я не знаю, кто будет подателем. Это письмо оставлю у себя, и оно будет передано Досифею в таком только случае, когда согласятся с ним советоваться. Я теперь скитаюсь, как Каин с кровавым знаком на лбу7. 25 этого месяца буду у Ив<ана> Владимировича, и он напишет письмо обо мне к Воейкову, который тотчас после своей свадьбы, назначенной 2 июля, начнет говорить. Дело не в том, чтобы вырвать у нее согласие. В добрую минуту она и может согласиться. Но какое же выйдет следствие? Расстройство общего спокойствия. Счастья, на таком хилом фундаменте основанного, желать не могу. Надобно убедить и разрушить предрассудок. Если ничто не удастся, то надобно будет отсюда бежать, и всё, всё для меня переменится. На что решусь, еще не знаю. Никакой план не представляется мне и ни к какому не лежит сердце. Ведь это не будет план счастья, а только того, как бы дожить те годы, которые еще остались на мой удел. Самая печальная перспектива! И самое лучшее из дурного была бы жизнь совершенно уединенная, уголок, в котором бы я мог работать только для того, чтобы работать. Другое ничто не может быть для меня прилично. Служба есть тяжкое бремя. Петербургская и московская жизнь меня пугают. Не вижу ничего, кроме убийственного рассеяния, которое только что умерщвляет душу. Я представляю себе самый прекрасный образ жизни, и то, что может его для меня заменить, есть совершенное уединение, ограниченность необходимым и занятия, чтобы не иметь скуки считать часов и минут. Подумай и об этом. Если бы мог я найти такое местечко, где бы можно было прожить двумя тысячами в год, читать, писать и утешать себя мыслью, что есть у меня добрый друг, товарищ мой душою, и в прочем не иметь никаких связей, никакой зависимости, то я бы ничего и не пожелал другого. В своих четырех стенах был бы я хотя покоен, а перо бы меня не покинуло. Брат, потеряв то, что составляет главную прелесть жизни, нельзя ни в чем искать прибежища, кроме одного себя; быть с тобою -- этого довольно. Если бы я мог в Петербурге жить для тебя, то ни об каком другом угле бы не подумал. Но жизнь петербургская будет для меня убийственна. Мы будем далее друг от друга, нежели здесь, и я лишусь главного своего прибежища -- занятия. Ты велишь мне писать. Нет, друг! Теперь перо мое как будто в параличе, и в воображении моем большая засуха. Смотрю на все прекрасные планы, как на развалины. Одно только счастье или совершенное уединение могут на этих планах что-нибудь построить. Смотря на прошедшую жизнь свою, говорю с горем: я совсем не то, что бы мог быть; смотря на будущую, должен сказать, что я, вероятно, ничего не буду. А как узнать, долго ли это ощутительное ничтожество продолжится и скоро ли дойдешь до рубежа?
   Полно выть! Поговорим об Воейкове! Он отсюда уехал, и твое письмо его не застало. Я писал к тебе об том, чтобы выхлопотать ему отсрочку. Опять повторяю свою просьбу. Отсрочка до 1 сентября ему необходима. Свадьба его назначена 2 июля, и в течение августа он должен привести в порядок и свои, и мои дела. Думаю, что не могут ему отказать в этой отсрочке: причина законная; а твое покровительство всё сделает. Что же касается до обязательства на 6 лет, то ничего об этом не могу сказать решительного, ибо его мнения не знаю. Но вот мое мнение: постараться избегнуть от этого обязательства. По всему оно для него крайне невыгодно. Нельзя ли просить министра8, чтобы от него уволить, представив ему, что такого обязательства человеку, имеющему семью и дела собственные, взять на себя невозможно и что никто, вступая в службу, не дает таких обязательств; что профессор не может делать контрактов с тем местом, в которое вступает, и что эта неволя не предписана никаким уставом. Ты же знаешь, что такое обязательство для него крайне невыгодно. Прибавлю: и для меня. Но мое должно решиться прежде, и во всяком случае это профессорство много мне вреда сделает. Но об этом нечего и говорить. Для меня верное на сем свете одно: твоя дружба, ее любовь. Прочее оставим Провидению.
   Прилагаю при сем копию с билета, данного мне из Главной квартиры9. Выхлопочи форменное увольнение. Билет засвидетельствуй сам. Также выхлопочи и послужной список, которого форму здесь прилагаю. Вопрос: я был в строевой службе, наш полк, первый пехотный, был под Бородиным; имею ли право носить медаль? Обо всем этом уведомь.
   Récapitulation {Краткое повторение, резюме (франц.).}.
   1. Написать письмо к Досифею и тотчас отправить, а об отправлении уведомить эстафетою.
   2. Написать другое письмо к Досифею и доставить ко мне.
   3. Уведомить, писал ли к Августину.
   4. Уведомить о деле Воейкова. Дастся ли ему отпуск и можно ли будет избавиться от 6-летнего заточения?
   5. Уведомить, отправлено ли повеление к Тамбовскому губернатору о перемещении Franèois и что сделать можно в пользу Астракова?
   6. Уведомить, возмешься ли продать мои сочинения, которые совсем приготовлены для печати, можешь ли скоро это сделать и взять деньги, ибо они мне нужны, и возьмется ли Дашков держать корректуру и проч.?
   7. Увольнение. Послужной список и пр.10
   На эти семь пунктов ответить и потом исполнить прошу тебя немедленно и прислать обратно ответ с эстафетою. А письмо адресовать, дабы оно не попалось к кому не надобно, изволь на имя Александра Алексеевича Плещеева в Волхов, вложив в его пакет другой. И все другие письма адресуй на его же имя: это скорее и вернее. Также и все письма к Воейкову.
   

153.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Середина (?) мая 1814 г. Чернь>

   Вместо себя посылаю Вам Максима1. Вы, верно, милая Дуняша и сестры, не рассердитесь, что я отложил мою к Вам поездку дня на два -- причиною этому письмо Марьи Николаевны2, которое к Вам посылаю. Прочитайте его, и Вы увидите, что мне нельзя было к ней не поехать. Она грустна. Начинает строить свой дом и не знает, с чего начать. Я предпочел лучше ехать теперь, нежели после,-- теперь тетушки там нет, и я уеду до ее возвращения. Нынче там ночую, а завтра опять возвращусь в Чернь. Вас же прошу прислать мне в Чернь дрожки с тройкою лошадей; высылайте их завтра, чтобы они могли переночевать в Черни; а в Пальну3 подставу. Здесь лошадей нет. Нанимать же -- нет денег. Это роковое нет даст Вам чувствовать, что Вы должны приготовить мне рублей 300 (если есть); по возвращении Воейкова, который взял у меня 300 рублей, отдам Вам эти деньги.
   Я получил от Тургенева письмо4 -- он писал прежде, нежели я этого требовал, туда, куда надобно. И Ив<ан> Влад<имирович> писал -- и там всё слажено5. Но всё это едва ли не напрасно! Еще кое-что есть у меня в запасе -- я всё это к Вам привезу; мы помечтаем вместе и... только.
   Но зачем же Вы себя упрекаете? И в чем? Неужели в желании сделать всё для нашего счастья? Какой удачи ждать с теми людьми, которые служат крово-жаднейшему из всех идолов, Молоху Я7. Самые наши неудачи имеют для меня прекрасную сторону! Они все доказательства Вашей бесценной дружбы! Прочитав письмо Марьи Николаевны, Вы еще более полюбите ее. Que n'est il riche ou pauvre qui est si généreux! {Богат он или беден, он так великодушен (франц.).} Я писал к ней от Ив<ана> Влад<имировича>6. Дай Бог, чтобы то чувство и те мысли, которые au beau milieu de la lettre {Посередине письма (франц.).} родились y меня в душе, навсегда в ней остались. Они были бы моим спокойствием и дали мне много той твердости, которая нужна для того, чтобы не умереть заживо и жить, пользуясь жизнью. Теперь поддерживает меня мысль, что я уже ни от кого и ни от чего не зависим. Тетушка ни дать мне ничего, ни отнять у меня ничего не может. Разве мы с Машею не на одной земле и не под одним отеческим правлением? разве не можем друг для друга жить и иметь всегда в виду друг друга? Один дом -- один свет, одна кровля -- одно небо7, не всё ли равно? А будущее всё еще наше! То, чего мы желали, не исполнилось и, вероятно, не исполнится! Желание можно переменить -- а цель останется всё одна и та же! Будучи у Вас, я об этом к ней напишу. От нее единственно зависит дать мне еще много счастья! Она одна может заставить меня или уважать жизнь, или ее презирать. До свидания, милый друг! Надобно быть выше судьбы своей! А я еще много имею! Могу сохранить все свои чувства -- теперь на них никто иметь права не может,-- могу свободно презирать и несправедливости, и кровожадные суеверие и эгоизм, украшенный маскою добродушия. Напишите мне все свои мысли об этом -- я буду их беречь. Такого рода мысли должны быть для меня написаны, дабы в случае нужды принять их как крепительное.
   Письмо Марьи Николаевны мне возвратите, то есть оставьте у себя до моего приезда, чтобы отдать из рук в руки.
   

154.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<22 мая 1814 г. Чернь>

   Отчего Вы не написали мне ни словечка с Иваном Никифоровичем1, голубушка Дуняша? Я остался здесь нарочно, чтобы дождаться от Вас письма и с ним вместе письма из Муратова, и теперь должен уехать, ничего не дождавшись. Вчера мы посылали в Муратово. Нынче посланный возвратился -- там никого нет2. Одна Наталья Андреевна3. Она ко мне пишет и уверяет, что все здоровы и здоровее. Я сам нынче в ночь отправляюсь в Орел4; но поеду через Муратово, чтобы увидеться с Марьею Николаевною5, которая завтра же едет на ярмарку6. От нее получил я записочку сию минуту через Морленкура, который у нас с Мену7, но в этой записочке нет ни слова в ответ на мое письмо. Получила ли она его? Не потеряно ли оно нашим посланным? Или дошло ли до нее и не задержала ли его тетушка? всё это бунтует в моей голове и не дает мне покоя. Впрочем, чего же ждать? Кажется, это для меня на сем свете дело решено, а остается ждать только одного: на своей улице праздника. Жду его с нетерпением и с досадою на неизвестность. Никакого желания живее этого не имею, и никакая другая надежда не имеет для меня такой прелести. Не сердитесь на меня, милая, и не скучайте моими элегиями: я сам знаю, что лучше всего молчание; но иногда, право, хочется бросить два или три слова в сердце друга, ведь это не на ветер.
   Смотрите! чтобы я непременно нашел от Вас письмо после своего сюда приезда! А теперь простите! Еду нынче в ночь.
   

155.
А. И. Тургеневу

<Вторая половина мая 1814 г. Чернь>

   Я получил твое милое письмо1, бесценный друг. Оно утешит всякое горе. Иметь такого человека, как ты, своим другом есть богатство, неотъемлемое никакою судьбою. Одна только просьба: не упреди!2 Спешу отвечать тебе в немногих словах. Ты, верно, получил мое письмо, посланное с эстафетою, в котором прошу о письме к Досифею. И теперь повторяю ту же просьбу. Но не знаю, будет ли какая-нибудь польза, захотят ли с ним советоваться и примут ли его совет. Не один фанатизм против меня вооружается. Есть много нечувствительности и упрямства. Если нельзя дойти до сердца, то рассудок убедить трудно; а при слабом, нерешительном характере едва ли и возможно3. Я сам с твоим мнением согласен: монахов вводить в это дело опасно. Но если уже нельзя будет избежать от них, то хотя приготовленных монахов, а не простых, покрытых непроницаемою рясою, заставить действовать. Итак, пиши к Досифею. Напиши об нем и к Ивану Владимировичу, который твое письмо подкрепит в случае нужды своим. Августина оставь в покое. Арбенева свое сделала: написала письмо к матери и много испортила. Теперь вся надежда на Воейкова и, если захотят советоваться, на Досифея. Но я не думаю, чтобы это возможно было устроить. В июле Воейкова свадьба. В сентябре или октябре поедут в Дерпт. Когда ж к Досифею в Севск? Мы расстанемся -- и всему конец. Особливо, если нельзя будет избавиться от 6-летней обязанности. Но почему бы нельзя? Одни воспитанные на казенный кошт принимают такую обязанность. Воейков дворянин. Неужели университет может уничтожить право дворянства, дающее полную свободу входить в службу и выходить из нее, как захочешь7. Разве не могут случиться такие обстоятельства по делам его, которые необходимо потребуют отставки? Как поручиться за себя за шесть лет? Похлопочи, ради Бога, чтобы этого не было.
   Ты велишь мне писать. Друг бесценный, душа воспламеняется при всем великом, что происходит у нас перед глазами. Сердце жмется от восторга при воспоминании о нашем государе и той божественной роли, которую он играет теперь в виду целого света. Никогда Россия не была столь высоко возведена. Какое восхитительное величие! Но, как нарочно, теперь и засуха в воображении. Мысли пробуждаются в голове; но, взявшись за перо, чувствую, что в нем паралич, и остается только жалеть о самом себе. Не умею тебе описать своего положения. Это не горе -- нет! и горе есть жизнь; а какая-то мертвая сухость. Всё кажется пустым, а жизнь всего пустее. Такое состояние хуже смерти, и разве одно только Наполеоново может быть еще его хуже. Мне пришла, однако, прекрасная мысль, но эта мысль мечта. Я вообразил, что ты можешь сюда приехать к свадьбе Воейкова (2 июля). Но может ли это сбыться? В теперешних обстоятельствах ты должен быть на виду. Я о себе теперь не думаю, и на что думать? Пускай всё случится само собой. Для будущего планов нет. Будущее само покажет, чему быть должно.
   Мое дело предать себя с совершенным равнодушием бегущему потоку. Иногда (то есть всегда) досадно, что этот поток так медлителен. Перечитай мое послание к тебе: теперь более, нежели когда-нибудь, оно выражает мое состояние.
   
   О! Беден, кто себя переживет4.
   
   Не упрекай меня, брат! При всем этом мысль о тебе есть лучшее мое услаждение --
   
   О, что бы ни было, я знаю,
   Где мне прибежище обресть5.
   
   Прошу только тебя за меня думать, за меня делать планы для будущего -- мое дело быть покорным.
   Сажусь писать некоторые нужные примечания к моим сочинениям, чтобы после тебе их доставить. Сам размысли, как с ними поступить -- продать ли, напечатать ли на свой кошт. Знай только то, что у меня нет денег и что единственный доход, какой я теперь имею в виду, есть их продажа.
   Не забудь об Астракове. Успех его дела весьма у меня на сердце.
   Письма ко мне и к Воейкову адресуй в Волхов на имя Александра Алексеевича Плещеева. Это необходимо нужно для того, чтобы они не могли попасть в заповеданные руки.
   Я, однако, несмотря на свой паралич, подумываю иногда о послании к нашему Марку Аврелию6. Какой прелестный характер! И какие страницы для истории 1814 год приготовил! О, милая Русь! Как душа возвышается при имени русского! И как не обожать того, кто нас так возвеличил! Брат, брат! Если бы счастье, что бы я написал! Но как же велеть душе летать, когда она вязнет в тине? Поэзия есть счастье -- то есть тишина души, надежда в будущем, наслаждение в настоящем. Как иметь стихотворные мысли, когда всё это погибло? Стихотворная мысль то же, что день весенний: он радует одну только живую душу, для которой в жизни есть прелесть!
   
   Что в оны дни будило радость в нас,
   То в нас теперь унылость пробуждает7.
   
   Прости, бесценный друг! Думай за меня о моем настоящем и будущем.
   Я сказал в последнем моем письме, что профессорство Воейкова мне повредит. Нет! это вздор. И сам не понимаю, почему это сказал. Смотри, и ты не вооружись против профессорства. Если кто может мне сделать добро, так, конечно, Воейков.
   Отвечай скорее на это письмо.
   

156.
П. А. Вяземскому

<Май 1814 г. Чернь>

   Твои четыре стиха прелестны1, но письмо твое слишком коротко, и вообще ты пишешь ко мне и редко, и мало. Что это значит? Уж не сердишься ли за мою проповедь? Избави тебя Бог от желания сделать меня неискренним с моим добрым другом! Искренность -- эгида дружбы. Не так ли?
   Пришли мне непременно описание своего праздника2 и всё, что будет на этот случай написано. Только прошу не называть меня так некстати Мраморным мужем. Нет, друг! Я в восторге от происшествия, от русского царя, от славы и имени русского. Какое беспримерное и кроткое величие на высочайшей ступени могущества и славы! Кто в мире лучше его играл такую роль и какое лицо будет он играть в истории. Но писать -- это другое дело; для этого недостает мне многого; в чем это многое, говорить нечего, и не обвиняй меня в таинственности. А береги мне свою дружбу. Только мне от тебя и надобно. Очень вероятно, что мы увидимся, и скоро.
   Я ничего не написал и ничего не пишется. А ты, Мраморный друг, и не думаешь исполнить моей просьбы, не присылаешь мне своих стихов. Не забудь, что ты, Батюшков и я составляем триумвират. И ради Бога, перестань говорить, что твоя Муза имеет un demi-caractère {Полухарактер (франц.).}3, который тебе не нравится. Elle a un caractère bien décidé et c'est un très beau caractère {У нее очень решительный характер, и он прекрасен (франц.).}. Если краткость моих замечаний, которые надеялся я дополнить словесными, отняла у тебя доверенность к моему суждению, то виноват ты, а не я. Верно, никто не может так радоваться твоим талантом и так ценить его, как я. Только не пиши Ноелей4 и тому подобного; не скверни своего пера личностями -- и без того много предметов, тебя достойных. Никогда не соглашусь, чтобы имя пасквилянта сделало кому-нибудь честь. Как ни будь пасквиль остроумен, он всё пасквиль и так же несносен в литературе, как умный человек, бодун и дристун в хорошем обществе.
   Жду от тебя большого письма, подробного описания праздника; всех стихов твоих; стихов Пушкина5 и пр.
   Благодари Василья Львовича за его дружеское ко мне письмецо и за его стихи, ко мне присланные.
   Что есть слуху о Батюшкове? Когда ты пришлешь мне его пародию на "Певца"6, которой давно жду не дождусь?
   Прости, друг.
   

157.
А. И. Тургеневу

6 июня <1814 г. Чернь>

6 июня

   Я получил твое письмо1 и благодарю душевно за то утешение, которое ты им мне сделал. Мне никак не должно жаловаться на судьбу. Я много и точно бесценных благ имею. И то, чего лишаюсь, не должно делать меня нечувствительным к тем сокровищам, которые у меня есть. Буду писать к тебе об этом много. Теперь нет времени. Теперь пишу к тебе для того единственно, чтобы тебя заставить поскорее переслать приложенное письмо по адресу. Очень много обяжешь меня, если без замедления исполнишь мою просьбу. Еще прошу вывести меня из беспокойства: что значит предполагаемая тобою поездка на Волгу и на долгое время7. Что значит возвращение Николая?2 О чем говоришь в заключении твоего письма и что миновало тебя? Всё это меня очень тревожит. Объяснись, друг. За что же я один свои беды на тебя налагаю, а твоих мне и частицы нет!
   Франсуа здесь. Но ты не на все вопросные пункты мне отвечал. Об Астракове я еще ничего от тебя не имею; а много, много бы ты меня обязал, когда бы о переведении его похлопотал. Мне очень хочется оказать услугу его доброй матери. Прости, милый друг.
   Воейков еще не возвращался. Жду его всякий день.

Твой Жуковский

   Если у тебя есть сколько-нибудь моих денег за "Певца" -- пришли. Я совсем обеднел.
   

158.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<10--12 (?) июня 1814 г. Чернь>

   Здравствуйте, милая сестра. Каковы Вы? все ли в добром здоровье? Были ли Вы здоровы с тех пор, как я имел честь Вас видеть? и прочее. Что ангел-Маша (я говорю о Вашем ангеле)? Что Ваня и Петя? Одним словом, что всё милое долбинское мое?
   А Воейкова еще нет! и я хорошо бы сделал, когда бы не так от Вас спешил. Теперь не трогаюсь с места и жду его прибытия. Между тем скажу Вам новость. Свечин1 пишет к тетушке письмо и в нем стоят следующие конфекты. (Копию этого письма прислал он к Марье Алексеевне2, а она его показала Плещеевым.)
   "Ne précipitez rien, voyez, considérez et surtout, gagnez du temps: c'est là le creuset où l'amour vrai s'épure. Le caractère, la conduite, les qualités du coeur tout paraîtra au grand jour -- je ne puis vous en dire davantage. Votre chère Alexandrine, qui maintenant ne voit que par vos yeux, n'agit, que par vos conseils et n'aime que par votre coeur, une fois mariée, cette chère ne peut être ni heureuse, ni souffrir à demi. Gardez vous d'ensevelir dans la même tombe une femme malheureuse, une mère au désespoir, une soeur tendre et sensible, un ami véritable et si digne de l'être, le seul que vous avez, qui vous sacrifia sa vie, et qui par un élan de son bon coeur malheureusement participe à l'événement qui vient d'attrister la plupart de ceux qui vous aiment véritablement. Ils pensent comme moi et par une fausse délicatesse ne se hasardent pas à vous dire la vérité" {Не спешите, наблюдайте, смотрите и особенно выигрывайте время, тогда в горниле очистится настоящая любовь. Характер, поведение, свойства души -- все однажды придет великим днем. Я не могу Вам сказать об этом заранее. Ваша дорогая Александра, это дорогое существо, которая сейчас всё видит Вашими глазами, следует только Вашим советам, любит Вашим сердцем, выйдя замуж, не может быть ни наполовину счастливой, ни страдать наполовину. Остерегайтесь похоронить в одной могиле несчастную женщину, отчаявшуюся мать и нежную, чувствительную сестру, истинного друга и такого достойного быть им, единственного, который у Вас есть, который Вам пожертвует своей жизнью и который по устремлению своего доброго сердца, к несчастью, участвует в событии, опечалившем большинство тех, кто Вас действительно любит. Они думают, как и я, из ложной деликатности не решаются сказать Вам правду (франц.).}. Как Вам это кажется? Я написал к нему об этом3, и письмо мое посылаю к Вам незапечатанное; запечатайте его и доставьте ему.
   О себе нечего сказать ни доброго, ни худого: здорово, скучно, грустно, пусто, глупо. Вот и всё.
   

159.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<10--15 (?) июня 1814 г. Чернь (?)>

   Воейкова еще нет!1 Следовательно, судьба велит мне ехать к Павлу Ивановичу2. Вчера я доехал сюда здорово, но очень поздно. И ужина не застал. Возвращаю Вам Ваши дрожки и с ними еще том деток Аббатства3. Остальные пришлю скоро. И оду Карамзина возвращаю4. У меня здесь есть экземпляр, присланный Вяземским, который говорит об этой оде с восторгом5. А у него вкус верный. Уж не ошибся ли я? Еще раз перечитаю. Увидим.
   Подробного слова писать к Вам, милая и прелестная душа моя, некогда. Сейчас едем с Марьей Николаевной в Орел; а оттуда еду к Ив<ану> Владимировичу. Там напишу к Вам поболее. Благодарю Вас за бесценное письмо. Я возвращусь к Плещеевым 29-го и оттуда его к Вам пришлю. Теперь нечего другого сказать, как дружба за дружбу и навсегда.
   

160.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<15--20 (?) июня 1814 г. Муратово (?)>

   Милый дружок, или, лучше сказать, милые дружки1 мои, большие и малые, являйтесь все к нам. Воейков здесь, да и Муратовские здесь. Я поехал было провожать Воейкова только до Муратова и хотел его отпустить одного к Пав<лу> Ив<ановичу>2. И худо бы сделал. Там меня любят и хотят. Это словечко объяснит Вам Маша. Только прошу не прыгать и не строить Сурьяновских планов3. Ничего нет. Приезжайте. Я принят был прекрасно, сердце было опять начало бушевать. Mais ce beau n'est qu'un beau idéal {Но это прекрасное -- только прекрасный идеал (франц.).}. Ни на пядь от того, что уже довольно твердо сидит в моем сердце. Я чувствую в себе какую-то гордую независимость. Только умом постигаю возможность лучшего, но не хочу этой возможности отдавать на аренду своего сердца. Оно всё отдано тому сокровищу, которое имею, которого отнять у меня никто не может, которое может только увеличиться и никогда, никогда не может уменьшиться. А увеличит его, верно, тот, у кого власть всемогущая и воля прямого отца. О! ему весело отдавать в проценты свою сумму. Не успеешь оглянуться, как она и вдвое. Я чувствую, что душа возвышается от одной этой мысли. Напрасно боялись Вы капли, которая мою пустоту может переполнить. Ничто не может взволновать в моей душе того, что в ней начало укладываться. В ней всё то же, то же навсегда -- захочу ли потерять лучшую свою драгоценность -- но это то же само по себе стало лучше. Оно освещено прекрасным и возвышенным светом. Вся жизнь будет посвящена тому, чтоб этот свет час от часу становился ярче и чище.
   
   О прочем здесь останемся беспечны4.
   
   То есть будем иметь беспечность младенца, которому только и думать о игрушках на руках доброго отца. Не правильное ли это сравнение? Маша, мой добрый ангел, весела и здорова и на мой счет покойна. Она читала мое письмо к М<арии> Ник<олаевне>5 и верит ему. Это главное! О! для меня много, много еще в жизни осталось. А будущее? Разве не может оно быть прекрасным. Будь сам только лучше. Anathème au désespoir! Rien de plus bas et de plus criminel que le désespoir {Анафема отчаянию! Нет ничего более низкого и преступного, чем отчаяние (франц.).}.
   Мы с Воейковым едем к Павлу Ивановичу6. Всё, что здесь об нем (т. е. о П<авле> И<вановиче>) слышал, заставило меня душевно его любить и уважать.
   Теперь слово об Вас. Прежде нежели сюда отправитесь, пошлите непременно нарочных для сделания описей тех деревень, которых описи еще не поданы в Опеку, и тотчас эти описи в Опеку. Без этого приступить к заключению продажи нельзя и с Опекою не сладишь7. Ту же деревню, к которой принадлежит лес, надобно Вам будет взять на седьмую часть (чего без описи сделать нельзя); таким образом и всё скорее развяжется. Всё затруднение теперь в описях. Скорее описи. Поговорите об этом с Алекс<еем> Сергеевичем8. Да не худо бы и Ивана Никифоровича взять за пупок9. Не забудьте взять тысячу для Чайковских10. Да я еще с Юшковыми11 говорил об некоторой тысяче -- поговорите и Вы с ними: если можно, то сделайте. Но не иначе как мне12.
   Тетушка показала мне письмо Свечина13. Советую Вам и Юшковым с ней об нем поговорить, а мое, писанное к Свечину14, пошлите, ибо я сказал, что к нему писал; если же оно у Вас изодрано, то прилагаю новый экземпляр. Всё мое перецелуйте и между собою собственноустно поцелуйтесь. Да постарайтесь как-нибудь послать мое почтение (мало почтение, мою искреннюю сыновнюю привязанность) Марье Алексеевне и Елене Ивановне15 милой братскую. Не правда ли, что жизнь была бы прекрасною вещью, когда бы половина или хотя утро каждого дня было таким, какое провели мы вместе в Володькове16 за круглым столом. Vive les bons coeurs! {Да здравствуют добрые сердца! (франц.).} И с добрым сердцем не хотеть жить на свете! Кто приказал, скажу я с Варлашкою!17 Я сам капитан!
   Вася едет в Орел с Сергеем18 и там всё, что нужно, сделает. Я ему дам письмо к всемогущему Клушину19.
   Рецепт отправлен мною в Орел, и капли тотчас пошлются к Е<лене> И<вановне> т. е. к Катоше20. Простите, милые братья.
   Vivat! {Да здравствует! (франц.).} Азбукин нашелся21. Растопчин22 видел его в Париже. Три ордена.
   Не забудьте о том, что я Вам говорил. Обо мне ни слова; когда будут начинать с Вами говорить, отклоняйте материю.
   

161.
А. И. Тургеневу

21 июня 1814 г. <Чернь>

   Милый друг, обнимаю тебя и спешу дать тебе несколько препоручений, о которых ты, верно, позабудешь. Сначала побранимся: я просил тебя несколько раз о Астракове; для меня очень важно сделать услугу его матери, которую мать моя очень любила и которая всё полагает счастье в своем сыне. Неужели тебе лень об нем подумать? Друг милый, утешь меня, похлопочи об нем. Теперь еще две просьбы. Одна об общем нашем благодетеле Антонском1. Он просил меня убедить тебя выходить ему место директора Лицея2. Можешь ли? По крайней мере, сделай, что можешь. Как же не весело нам об нем заботиться? Я всегда храню к нему в сердце благодарное уважение. Другая просьба о Плещеевых3. Здесь есть пленный доктор Фор4, которого они очень бы желали оставить у себя. Есть ли средство, и если есть, то какое? Уведомь об этом обстоятельно и поскорее. Наконец, последнее. Кавелин писал ко мне о Никольском5, который торгует мои стихи для своего издания. Извини меня перед ним и поблагодари за честь. На его желание согласиться не могу, потому что сам хочу скоро выдавать всё свое вместе. Тот же ответ и от Воейкова. О себе не пишу ни слова, а буду писать много. Мне надобно разделить с тобою все свои чувства. Уверен, что ты будешь и ободрителем моим и во всём со мною согласишься. Твое одобрение есть мое верховное судилище.
   Скоро у вас в Петербург будет и мой, и твой знакомец: милый, прелестный человек -- Протасов, сын Павла Ивановича6. Поручаю его твоей дружбе. Он стоит ее. Он меня любит. Я буду писать об нем много. Он будет искать службы. Ты должен быть ему в этом случае самым ревностным помощником.
   Пришли мне новое сочинение Уварова7.
   Прости, милый, бесценный друг.

От всего сердца твой Жуковский

   1814.21 июня
   

162.
М. А. Протасовой

21 июня <1814 г. Муратово>

   21 июня. Понедельник. Я возвращаю тебе Май, пустой совершенно1. Что было в него записывать? Нужно ли было выражать для моего друга такое состояние души, которое было ее недостойно. Пустота в сердце, непривязанность к жизни, чувство усталости -- вот всё. Можно ли было об этом писать. Рука не могла взяться за перо. Словом, такая жизнь была смерть заживо. И самое живое и приятное желание и надежда мои были в это время на смерть! Друг мой! прости меня! теперь о смерти не могу подумать без самого нежнейшего о тебе сожаления. Как желать ее, когда ты на свете! Как предпочесть свое спокойствие твоему! Маша, милая моя спутница, моя истинная благодетельница, заплачу ли за все те чувства, которые ты в меня поселила, презрением к жизни, к самому себе, низостью, отчаянием! Нет! я должен любить тебя иначе! Я должен жить для тебя -- кто мне запретит это! Быть счастливыми, то есть дойти до своей цели, зависит не от нас; но быть достойным счастья, идти к прекрасной цели -- о! это наше! наше навеки! Как живо чувствую в эту минуту всю высокость жизни, посвященной добру и тебе! Не знаю, как пробудилось во мне это чувство,-- но это сделалось вдруг. По моему письму к М<арье> Ник<олаевне>2, то есть по его началу, ты могла судить, что я взялся за перо совсем в другом расположении: и мысли, и чувства были черные. Вдруг как будто свет озарил мое сердце и взгляд на жизнь совсем переменился. Ангел-утешитель! ведь ты на свете и ты моя.
   Я остановился на этом месте и пошел в залу искать платка -- ты подала мне изломанное кольцо3. Как кстати, какой прекрасный знак! Друг мой, оно дано тебе не мною. Возьми мое. Пускай оно означает совершенную перемену моих чувств к тебе на лучшее, возвышеннейшее чувство самой чистой, неизменной привязанности; в ней истинная моя жизнь; она будет для меня источником верного счастья, добра, надежды, религии и наконец получит награду от того, кто будет видеть жизнь мою, кто соединил нас и освятит наш союз. В знак того же дай и ты мне кольцо от себя. Обручимся во имя Бога на добродетель, на хорошую жизнь, которая пройдет если не вместе, то по крайней мере одинаково и для одного. Милый друг, уверяю тебя, что ты мне теперь еще милее, еще святее и необходимее прежнего. Я в последний месяц слишком испытал, что без тебя, без ободрительного о тебе воспоминания, без чистой к тебе привязанности я ничто. Мы не можем быть вместе. Но одна кровля, одно небо -- разве не одно и то же! Главное -- наше сердце -- кто его переменит? Мы могли бы жить вместе, если бы нам дана была полная доверенность, полная свобода любить друг друга и показывать друг другу без принуждения самую чистую привязанность! Мы бы были счастливы вместе и сохранили бы свое счастье непорочным. Но ожидать такой доверенности невозможно. Захочешь ли, чтобы я был только терпимым в твоей семье, без уважения, без дружбы; чтобы я всякую минуту чувствовал недостаток счастья; завидовал тем, кто пользуются бесценно правом делить всё с тобою, и свои чувства таил бы как какое преступление. Вдали от тебя я более с тобою. Здесь всё для меня отравлено. Когда я один, то думаю только о том, как бы быть с тобою, и ничто другое не входит в голову; когда с тобою, то сердце рвется и самая твердость исчезает,-- поневоле ропот, досада на жизнь, унылость во мне поселяются. Такая жизнь тебя недостойна. Когда я с тобою простился, то в первые дни, или, лучше сказать, во весь первый месяц, я был как мертвый -- нестерпимая холодность ко всему давила мое сердце.
   О! смерть несравненно лучше такого ощутительного ничтожества. В душе моей было одно только чувство разлуки. Всему конец, нечего искать в жизни -- вот что я думал и более ниче<го> не мог думать! Но это переменилось! Я нашел верное для себя убежище -- ангел мой! хранительница моего сердца! самое лучшее украшение моей жизни! Ты мое убежище! Как могла ты сказать в своем последнем бесценном письме4: я даже желаю, чтобы ты меня любил менее. Это желание убийственное; нет! нет! Желаю, чтобы моя к тебе любовь усиливалась, если можно, беспрестанно! В ней всё для меня! Она заключает для меня всю мою силу и деятельность в настоящем; ею может быть для меня прекрасно и будущее! С нею могу воображать вечность! Она даст мне пример -- религию. С нею я богач -- без нее был бы самый жалкий, отверженный нищий. Скажу тебе то же, что я писал к Марье Николаевне: для нас осталось теперь одно: твердая вера друг в друга! Разве, расставшись, мы друг для друга погибли! Разве нет у нас одной общей надежды; одного верного защитника! Разве цель, к которой он нас ведет, не прекрасная! Он только говорит нам: идите! Ужели откажемся от проводника доброго? Разве можем требовать награды прежде заслуги? Разве брошены мы в эту жизнь как в пустыню, в которой ужасы собраны только для того, чтобы ужасать! Нет! это опыт! Из него надобно выйти невредимо и достойным награды! Вера в тебя будет моею твердостью! А ты верь мне и будь спокойна! Тот, кому дорого наше прямое счастье, сделает всё за нас и лучше, нежели мы сами. Неуспех употребленных нами усилий доказывает нам только то, что мы ничего не можем, итак, оставим всё на волю Тому, кто всё может! А мы будем ждать, каждый в своем углу, розно, чтоб после благодарить вместе. "Где бы я ни был (это выписываю из письма моего к М<арье> Н<иколаевне>), всё ты будешь в душе моей, лучшею моею надеждою, верным моим счастьем. Будем в настоящем относить всё к этой надежде, а о будущем перестанем и заботиться. Станем порознь употреблять это настоящее самым лучшим образом, имея в виду то счастливое вместе, которое когда-нибудь придет. Знай и верь, что я живу для тебя. Разве место и время переменят чувства. С такою целью могу любить жизнь! Где бы я ни был, везде буду помнить, что я принадлежу тебе. Итак, везде и всегда надобно быть тебя достойным. Если дашь мне слово (и сохранишь его) быть спокойною и беречь себя для лучшего времени, то я даю слово (и сохраню), что буду пользоваться сколько можно своею жизнью, буду думать о себе как о твоей свято неотъемлемой собственности. Как не уважать жизнь, когда она твоя! Как не желать ее сделать тебя достойною!". Разве мысли быть тобою любимым не довольно на целую жизнь! Такое счастье подвержено ли перемене судьбы? Случай может ли им владычествовать! Нет! нет! верить Провидению! верить друг другу! всегда и везде быть достойными друг друга -- вот всё! Остальное не может быть дурно! Дай же мне руку! будь мне примером! товарищем! ангелом-хранителем!
   Милый друг, расставаясь с тобою, я много теряю! Боже мой! не видаться! Но знаешь ли, что мы выигрываем? Свободу любить друг друга! Мы заплатили за нее своим пожертвованием! Теперь любовь верная и чистая наша и никто не может на нее иметь права. Маменька5 могла бы дать нам полное счастье -- о! с таким счастьем ничто не сравнится! Но теперь она уже ничего у нас отнять не может! Без этого полного счастья нам нельзя быть вместе. Без доверенности, но вместе -- мы бы опять были рабами, принуждены бы были таиться и притворствовать,-- розно мы свободны, и наша любовь принадлежит нам по праву. Я никогда и нигде не буду одиноким с моею к тебе привязанностью, с моею верою в твое сердце! Я буду богат мыслью, что ты моя и что всякое мое чувство, всякая мысль, всякий поступок мой будут освещены воспоминанием о том, что мне всего дороже,-- разве это не жизнь? Кто такой союз разрушит? Кто имеет право его осуждать? Наша жертва сделана! Теперь мы выше всех, кто так равнодушно располагает нашею судьбою; мы спокойно можем скрыть себя в глубину сердца и в нем находить свое счастье, в нем заключить веру друг в друга, не зависящую ни от кого, и веру в Провидение, которая нас приведет ко всему и всё заменит, что дурно, добрым. Розно -- мы независимы ни от кого, ни от чего. Вместе -- нас только бы оскорбляли и сохранили бы еще некоторое право и на то, что у нас в сердце. Нет! мой ангел! для меня довольно одной моей к тебе привязанности на целую жизнь! Одно чувство распространит на нее самый прекрасный свет, который ничем не помрачится. Я буду, буду дорожить жизнью.
   Признаюсь тебе, с тех пор как я сюда возвратился -- я несколько колебался в этих мыслях. Видя тебя снова, чувствую всё то жестокое горе разлуки, которое стесняло мою душу,-- вижу одно только то счастье, которого я лишен, и забываю о том, которое мне осталось. Видеть тебя перед собою и иметь одно только воспоминание о тебе -- какая разница! Но я и не хочу сражаться с этим чувством: пускай оно меня мучит! Теперь последнее время -- оно бесценно при всех страданиях! Но даю тебе слово, что убийственная безнадежность ко мне уже не возвратится. Нет! друг милый! Я знаю, где и в чем искать счастье! По крайней мере, теперь я с одной стороны спокойнее,-- я ничего не жду от маменьки; я поставил себя выше несправедливости и пренебрежения и доволен мыслью, что она уже у меня ничего отнять не может.
   Прошу от тебя только одного -- будь мне примером и верным товарищем в этой твердости, в этой взаимной доверенности; ищи такого же спокойствия в самой себе. О, если бы я мог быть уверен в твоем спокойствии! Какую бы твердость это мне дало на целую жизнь!
   Я сделал себе правило, которое одно мне на целую жизнь послужить может. При всяком чувстве, при всякой мысли, при всяком намерении буду у себя спрашивать: достойны ли они моей Маши? Можно ли их ей открыть? Будет ли и должна ли она в них участвовать7. Милый мой ангел, разве этого не довольно, чтобы не только не испортиться, но еще и сделаться лучшим?
   Скажу несколько слов о своем плане жизни. Для меня теперь одно -- занятие. И это занятие будет троякое: читать -- собирать хорошие мысли и чувства; писать -- для славы и пользы; делать всё то добро, которое будет в моей власти. Милый ангел, еще жить можно. Хорошо мыслить и чувствовать не есть ли быть всегда с моею Машею, становиться для нее лучшим. О! я это часто, часто испытывал: при всякой высокой мысли, при всяком хорошем чувстве воспоминание о тебе оживляется в моем сердце! я становлюсь как будто с тобою знакомее и дружнее. Где же разлука? Разве не от меня зависит всегда быть с тобою вместе? Слава имеет теперь для меня необыкновенную и особенную прелесть -- какой, может быть, не имела прежде. Ты будешь обо мне слышать! Честь моего имени, купленная ценою чистою, будет принадлежать тебе! Ты будешь радоваться ею, и обещаю возвысить свое имя. Эта надежда меня радует. Приобрести общее уважение для меня теперь дорого. О! как мне сладко думать, что сердце твое будет трогаться тем уважением, которое будут мне показывать. Или его не будет, или оно будет справедливое, достойное тебя, мой друг бесценный и единственный.
   Быть добрым на деле значит для меня любить мою Машу. Я мало, слишком мало добра сделал. Теперь много имею быть причины сделаться добрее. Всякое доброе дело будет новою с тобою связью. О! если бы только это не осталось одним намерением! Боюсь своей лени,-- а здесь нужна деятельность! Но ты со мною! Буду вырабатывать деньги! Часть себе,-- а всё, что не будет необходимым,-- другим. Но и пожертвование даже будет весело. Какой прелестный у меня свидетель! Милый друг! проси Бога, чтобы Он благословил меня на такую жизнь и сама дай мне благословение любви, верности и товарищества. Всё доброе, что мы сделаем, будет для нас заслугою для счастья в глазах Провидения. Но мы будем только верить этой награде,-- а действовать и без награды, только не желай, чтобы любовь моя к тебе уменьшилась. Нет! пускай она час от часу усиливается: в ней все мои сокровища.
   Думаю, что буду жить в Мишенском,-- то есть Мишенское будет главным местом моего пребывания (впрочем, увидим). Желал бы лучше в Долбине. Ду-няша всех лучше умеет тебя любить6, всех лучше тебя понимает и с нею всегда говорим об тебе одним языком, но у нее нет места.
   Уединение для меня лекарство. Я всегда лучше с собою, когда один; душа утихает; мысли приходят в порядок и лучшее всё подымается наверх. Для меня рассеяние не только не нужно, но и вредно. От чего мне рассеиваться? Неужели желать забыть? Забыть всё мне милое, всё лучшее!
   Нет! моя к тебе любовь не может быть моим губителем! Теперь более нежели когда-нибудь знаю, сколько она нужна моему сердцу! Как бы то ни было: буду здесь, с ними, как можно уединеннее; порядок и занятие -- этого в рассеянной жизни найти не можно! Рассеяние, если не отвлечет меня сердцем от моей милой цели, то по крайней мере будет препятствием стремиться к ней на деле. Думаю, однако, что изредка буду заглядывать и в Москву. Сарепта же была безумная мысль7, произведенная первым волнением. Нет, милая, совершенно уединиться невозможно -- но лучшие минуты мои будут для меня со мною. Часть времени буду проводить в Черни. Одним словом, буду кружиться на своей родине. Но, Боже мой! то место, где я считал иметь всё, мой рай земной, будет уже для меня пусто или заперто. Но зачем этим себя мучить? Мой рай -- твое сердце -- оно никогда не будет для меня закрыто. Как, однако, вдруг одна мысль всё помрачит, и надобно пройти несколько времени, чтобы душа опять пришла в порядок. Какое горькое сиротство в этом слове -- быть розно с тобою. Но разве я думаю теперь о счастье? Его нет! Нам надобно думать только о вере в счастье! Оно будет наше, когда мы будем счастья достойны. Мы еще много сокровища сберегли от бури! Но смею ли сказать, что мы сберегли лучшее! О! это слово: розно! Как оно раздирает душу! Другие будут иметь право заботиться о твоем счастье! А я буду для тебя чужой? Нет! не чужой! Они будут только иметь наружность права! а настоящее, данное твоим сердцем, принадлежит мне! В своем уголке буду думать, верить, утешаться мыслью, что я живу для твоего счастья! что мое право никому не будет уступлено. Это жестокое розно можно украсить; всё, всё употреблю на то, чтобы оно не было так убийственно. Думать, чувствовать, делать, писать -- всё для тебя! О! если бы только иметь довольно твердости -- но моя твердость зависит от твоей. Будь моим утешителем, хранителем, спутником жизни!
   Ты говоришь о поездке в Петербург -- если можно будет согласить уединение и занятие с петербургскою жизнью, то я поеду. Но ты напрасно желаешь, чтобы я вошел в службу,-- служба ничего мне не доставит! Всё могу сделать пером -- а для пера нужны уединение и свобода. Одно только может меня на это подвигнуть: петербургская жизнь нас сблизит! Но что же пользы, если только сблизит, а не соединит, а между тем бросит меня совсем не в тот круг действий, в котором я могу что-нибудь хорошее сделать. Впрочем, обо всем посоветуюсь с Тургеневым8. Он укажет мне настоящую дорогу. Ты пишешь: нельзя, чтобы маменька не захотела тебя увидеть. Ангел мой! мне ужасно быть у вас гостем! Увидеться для того, чтобы расстаться,-- какое мучение! Быть подле вас и не с вами -- как это тяжело! О! тогда нет ни покоя, ни твердости! Душевное волнение не дает места никакой доброй мысли укорениться; чувствуешь одно бремя жизни и желаешь только его сбросить. Здесь я буду по крайней мере без забот и независим.
   Всем бы этим я пожертвовал, когда бы мог видеть, что петербургск<ая> жизнь приведет к чему-нибудь счастливому. Но еще раз повторяю -- наше счастье зависит теперь единственно от Провидения! вверим ему отеческую об нем заботу. На наши средства полагаться нечего. Моя последняя надежда была на Воейкова -- милый друг, эта надежда пустая9. Он не имеет довольно постоянства, чтобы держаться одной и той же мысли. Я боюсь быть к нему несправедливым -- но кажется мне, что пылкость его и рвение более на словах, и он слишком переменчив для приведения чего-нибудь к концу. Я не сомневаюсь в его дружбе. Но теперешний язык его и со мною не похож на прежний. Он прежде говорил так часто о нашей жизни вместе; теперь об этом нет и в помине. Il s'est trop vite résigné pour moi {На мой взгляд, он слишком быстро смирился (франц.).}. Мы с ним живем под одною кровлею и как будто не знаем друг друга, а нам жить вместе недолго. Одним словом, лучше не ждать ничего и ни от кого, а верить Тому, кто не обманывает и не переменяется. О, мой милый друг! Ему поручаю твою судьбу и твое будущее, и в этом всё мое -- ты моя единственная цель в этом свете. Пропади твое счастье, и я не подорожу жизнью! Тогда будет приятно с нею расстаться, и слово "смерть" опять получит для меня свою прелесть. Теперь жизнь моя освящена тобою, и я буду любить ее как твою принадлежность.
   Теперь план моей жизни тебе известен -- благослови нас Бог! Я уверен, что ты одинаково со мною думаешь и о себе. Я желал бы, чтобы ты более занималась и таким, что бы питало твою душу. Я желал бы, чтобы ты сколько можно более читала. План чтения у тебя есть. Форово предписание также10. Неужели без меня не будешь о себе заботиться так же, как и при мне? Вот что тебе скажу: в первые дни после моего от вас отъезда мне приходило желание сделать что-нибудь такое, что бы совсем расстроило здоровье, что бы дало болезнь, и если можно, смертельную -- прости меня за такую мысль, но знаешь ли, что меня останавливало всякий раз?-- сожаление о тебе, а теперь и самая мысль о смерти возбуждает это сожаление -- ангел мой! имей такое же ко мне сожаление! Береги себя! Не убей моей жизни. Я желал бы, чтобы ты не бросала и своих feuilles volantes {Отдельные листки (франц.).}. Записывай дни свои, мысли и то, что хорошего заметишь в книгах,-- я то же буду делать и с своей стороны. Когда-нибудь разменяемся.
   Участие Алек<сандра> Павл<овича>11 в нас сильно меня тронуло. Какое доброе сердце! Но эта доброта не одно преходящее чувство -- нет, она выше! Она дает его душе сожаление и побуждает ее действовать для облегчения или утешения! Это прямая, но редкая доброта. Дружба такого человека бесценна: я готов его любить как брата -- и знаешь ли, что меня радует? То, что он познакомился с Тургеневым12 и они вместе -- два добрых, благородных сердца -- будут о нас заботиться. Я с ним переговорю о Петербурге. Если можно будет всё согласить, то он с Тургеневым всё устроит.
   Такая привязанность к нам милых, прекрасных людей не есть ли большое утешение? О мой ангел! сколько людей тебе желают счастья!
   Авдотья Никол<аевна> приедет, и приедет с уроками и увещаниями13. Друг милый, не старайся ее убеждать; скажи ей просто, что она разрушила прямое счастье; но скажи один раз и не давай ей никакой доверенности; отклоняй даже и разговор, если она захочет с тобою обо мне говорить. Всё решено. От нее же утешения не нужно.
   Я буду писать к маменьке -- но только тогда, когда с нею расстанусь. Я никакой надежды не полагаю на свое письмо -- но сказать ей всё необходимо. Ее мнение обо мне несправедливое и унизительное -- это надобно ей доказать. Более ничего и не желаю. Я не хочу, чтобы она считала, что я признаю себя виноватым, что принимаю изгнание из ее дома с покорностью раскаяния. Нет, такое мнение о себе ей оставить мне невозможно. Теперь она ко мне ласкова. Я этого не приму за дружбу. И вера к ее ласке совсем исчезла в моей душе. Но я благодарен ей и за добрую наружность. Теперь вижу в ней одну твою мать, и это имя для меня свято. Почтение, неожидание ничего и терпение -- вот всё. Письмо мое будет просто. Отъезд мой не будет разрывом. Наружность связи будет сохранена.
   Прилагаю при этом письмо М<арьи> Ник<олаевны>14. Ответ на то, которое я к ней написал, и еще письмо Дуняши, после него написанное. Милые люди! Какое услаждение для нас их дружба и участие! Они ничего не заменят для меня -- но они будут знать мою цель! Они будут понимать мои чувства! С ними легче и бодрее буду идти к этой цели.
   Милый ангел! сердце разрывается, когда подумаю, что ты не будешь иметь их с собою. О! для меня было бы легче, когда бы можно было отдать тебе все свои отрады! И тогда бы я не был одиноким! Нет! нет! прочь мысль об одиночестве! Моя цель прекрасная! Мой милый спутник в одном свете со мною: мы мыслим, чувствуем и живем одинаково и для одного! Боже! благодарю тебя!
   Прилагаю при этом и весь пустой май. Прошу тебя всё это в него переписать. От слова до слова, и прибавить свой ответ. Эта книжка будет моим законом. А то, что ты мне напишешь, перепишу для тебя. Даю тебе слово, что вся моя жизнь будет посвящена исполнению этих добрых намерений или (чтобы кончить одною чертою) любви к тебе.
   Воспоминание, святая, утешительная мысль о моем друге -- пусть будет оно хранителем моего сердца. Где бы я ни был, этот ангел меня не покинет. С ним моя жизнь не может быть пустою, ничтожною жизнью. Нет, она будет доброю жизнью. Я чувствую в душе своей какое-то стремительное влечение к добру. Чувствую за себя и за тебя высокую твердость, которая говорит мне: вы ни от чего теперь не зависимы. Ни судьба, ни люди не истребят того, что вы имеете! а лучшее впереди! Там Бог! Он вас видит и вы в любви Его неразлучны! Некогда будете сами это чувствовать. А теперь только верьте и будьте выше своего жребия.
   
                                 Laß mich
   Aus dem geliebten Mund was meine Seele hasset
   Nie wieder hören! Klage dich
   Nicht selber an, nicht Den, der was uns drücket
   Uns nur zur Prüfung, nicht zur Strafe zugeschicket!
   Er prüft nur, die Er liebt, und liebet Väterlich!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Mir sagt's mein Herz, ich glaub's, und fühle was ich glaube.
   Die Hand, die uns durch dieses Dunkel führt,
   Laßt uns dem Elend nicht zum Raube.
   Und wenn die Hoffnung auch den Ankergrund verliert,
   So laß uns fest an diesem Glauben halten:
   Ein einziger Augenblick kann Alles umgestalten.
   Doch laß das ärgste sein! Sie ziehe ganz sich ab
   Die Wunderhand, die uns bisher umgab;
   Laß sein daß Jahr um Jahr sich ohne Hülf erneue,
   Fern sei es das mich je, was ich gethan, gereue!
   Und läge noch die freie Wahl von mir,
   Mit frohem Muth ins Elend folgt'ich dir!
   Mir kostet's nichts von allem mich zu scheiden
   Was ich besaß; mein Herz und deine Lieb' ersetzt
   Mir alles; und so tief das Glück herab mich setzt,
   Bleibst du mir nur, so wird' ich keine neiden
   Die sich durch Gold und Purpur glücklich schätzt,
   Nur, daß du leidest, ist mein wahres Leiden!
   Ein trüber Blick, einstach, das dir entfährt,
   Ist was mit tausend Färb die eigne Noth erschwert.
   Sprich nicht von dem was ich für dich gegeben,
   Für dich gethan! Ich that was mir mein Herz gebot,
   That's für mich selbst, der zehenfache Tod
   Nicht bittrer ist als ohne dich zu leben.
   Was unser Schicksal ist, hilft deine Liebe mir,
   Hilft meine Liebe dir ertragen;
   So schwer es sei, so unerträglich -- hier
   Ist meine Hand -- ich will's mit Freuden tragen*15.
   * Не заставляй меня // Никогда больше слышать из любимых уст то,// Что ненавидит моя душа! Не обвиняй // Ни себя, ни Того, который посылает нам страдание // Лишь как испытание, а не как наказание; // Он только испытывает тех, кого отечески любит! // <...> Мне говорит это мое сердце, я верю и чувствую то, во что верю. // Рука, ведущая нас сквозь этот мрак, // Не отдаст нас в добычу отчаянью. // И даже если надежда потеряет почву, // Мы будем крепко держаться за якорь веры: // Одно единственное мгновение может всё преобразить. // Пусть будет худшее! Пусть совсем нас покинет // Чудотворная рука, доселе хранившая нас; // Пусть год идет за годом, не принося облегчения, // Я не раскаиваюсь в том, что я сделал! // И если бы у меня был свободный выбор, // Я радостно сопровождал бы тебя и в нужде! // Мне ничего не стоит от всего отказаться, // Чем я обладал; мое сердце и твоя любовь // Заменят мне всё; и как бы глубоко ни низвергла меня удача, // Если только ты мне останешься, я не позавидую никому, // Кто считает себя счастливым в золоте и пурпуре; // Лишь то, чем ты страдаешь,-- для меня истинное страдание! // Мрачный взгляд, упрек, вырывающиеся у тебя, // Тысячекратно утяжеляют мое страдание. // Не говори о том, что я дал тебе, // Что я для тебя сделал! Я делал то, что требовало мое сердце. // И делал для тебя; десятикратная смерть // Не горше жизни без тебя. // То, что будет нашей судьбой, поможет мне // Вынести твоя любовь, а тебе -- моя; // Как бы тяжело ни было, как бы невыносимо -- // Вот моя рука; я понесу бремя судьбы с радостью (нем.).
   
   На твое письмо завтра буду отвечать16.
   

163.
М. А. Протасовой

28 июня <1814 г.> Дер. Купиковка -- Сорочьи Кусты <Орловская губ.>

Июня 28

   Я еду по вашим следам. Остановился в Куликовке, в 17 верстах от Орла, там, где вы ночевали в последний раз, возвращаясь с ярмарки. Сижу на том месте, где ты сидела, мой милый друг, и воображаю тебя. Хозяйка мне рассказывала об вас и я уверил ее, что я жених, но что невеста моя не младшая, а старшая дочь той госпожи, которая у нее останавливалась.
   Ночевать буду в Разбегаевке, на вашем же ночлеге; а завтра обедать в Губкине у Крылова1 и поклонюсь тому гробу, который вы сами сделали.
   Ты видела меня грустным, друг милый, в последние дни -- может ли быть иначе? Во всяком положении, где бы я ни был, грусть более или менее будет в моем сердце -- она будет его обыкновенным состоянием. Могу ли когда-нибудь не чувствовать, что я лучшего не имею в жизни и иметь не буду? Но как же расстаться с нею, с этой грустью? Она есть для меня воспоминание; счастья истинного, настоящего никогда для меня не будет, и я не могу даже его искать. В чем можно найти его? Но верь мне! убийственная безнадежность никогда ко мне не возвратится. Тем, что осталось для меня в жизни, буду стараться воспользовать<ся>, и так, чтобы не был недостойным тебя. Теперь должно переменить понятие о жизни. Вчера,-- подъезжая к Мезени2, я смотрел на рощу, которая растет близ дороги,-- погода была тихая, и роща была покрыта прекрасным сиянием заходящего солнца. Чувство во мне было приятное, но с этою приятностью соединено было уныние, которое всегда чувствую, когда что-нибудь подобное мне представится. Я очень понимаю это чувство. Прежде (но давно уже) с приятным впечатлением соединялась всегда веселая надежда на будущее -- надежда неизвестная, но еще не обманутая и потому веселая. Теперь при каждом таком впечатлении недостает веселой надежды, и сердце стесняется. Будущее известно. Ждать того, что составляет лучшее в жизни, нечего... Для чего это пишу? Чтобы сказать тебе то, что я в эту минуту подумал. Мысль обыкновенная, слишком обыкновенная. Но в эту минуту она показалась мне разительно-новою. Отчего это? Оттого, что прежде она была просто мыслью, а теперь есть опыт; тогда убеждал в ее справедливости один ум, а теперь она представилась как необходимость, как прибежище: -- Ограничить себя настоящим.
   
   Будь настоящее наш утешительный Гений3.
   
   Милый друг, настоящее принадлежит нам. Если надежда на будущее пропала, то будем, сколько возможно, стараться пользоваться настоящею минутою и соберем вокруг себя всё то, что у нас есть,-- предоставив всё будущее без всякой заботы попечению Промысла. В настоящем мы принадлежим друг другу и настоящим должны жить друг для друга. Будем, смотря на прекрасный вечер, наслаждаться им и не давать воли сердцу сжиматься при мысли о будущем. То, что есть, на то устремлять всё внимание, и не давать никакой посторонней мысли его расстраивать. В том маленьком кружку, в котором суждено мне действовать, может найтись доброе занятие для каждой минуты. А я имею свидетеля, верного и неразлучного со мною. Любви к этому другу достанет на всю жизнь.
   Но всё это одно прибежище. Я уцепился за него, как утопающий за доску. Лучшего в жизни, семейственного счастья, единственного, которого мог я желать, я иметь не буду -- грусть об его потере всегда останется на дне сердца. Не должно только давать ей власти -- чтобы она не отравляла того, что мне осталось. Жизнь моя должна быть тебя достойна -- в этом главная теперь моя обязанность.
   Но пользоваться настоящим -- эта мысль еще не имеет для меня полной ясности. Это одно только темное намерение. Во мне два человека. Один -- вседневный, то есть по привычке недеятельный, следующий своим склонностям, со всеми недостатками; другой -- совершенный, то есть в иные минуты готовый на всё прекрасное, имеющий высокие мысли и желания. Этого совершенного я вижу часто как будто во сне, и он точно как сон пропадает, оставляя по себе одно легкое воспоминание. Надобно непременно взять, как говорится, этот сон в руку. Не надобно быть хорошим во сне; надобно совершенное сделать вседневным. Совершенное: какое гордое слово... но, друг милый! если предположить себе цель, то уже должно, чтобы эта цель была самая высокая.
   Например, кстати или некстати, скажу то, что пришло мне в голову об удовольствии: много такого называют удовольствием, что пленяет нас одну минуту и потом исчезает, не оставив по себе следа. Достойно ли такое удовольствие искания? Нет! одно удовольствие с воспоминанием есть прямая принадлежность души человеческой; одно воспоминание может дать ему цену. И только такие удовольствия могут слиться в счастье. Но для этого они должны быть добрые. Об этом много бы можно было сказать; после что-нибудь и напишу. Еще одна мысль: пока ничто в жизни не решилось, по тех пор мы живем вне себя -- всё наше; от всего чего-то ждешь; когда же узнаешь, что такое жизнь,-- то нужда велит заключить себя в самом себе, с тем, что лучшего сберечь от судьбы своей. Еще счастлив, когда это прибежище возможно, когда сам для себя можешь быть приютом. Милый друг! я не буду один в этом приюте -- мой лучший друг со мною! Ты!
   Вот смешное замечание. В Орле остановился я ночевать на постоялом дворе. Там стоит княгиня Несвицкая4 с больною дочерью. Эта женщина в разводе с мужем, которого я знал. Глупый и пустой человек. Но вот что смешно. С глупым мужем она не ужилась. А к глупому любовнику имела нежную привязанность. Чтобы сказать всё одним словом, этот Грандиссон был Ник<олай> Ив<анович> Вельяминов5. Чтобы быть мужем -- нужны добродетели; а любовника делает прелестным для многих женщин мысль, что его можно оставить. Pardon, pour cette bêtise. Je ne devrais pas la faire entrer ici*. Но мне хочется с тобою болтать.
   Пишу к тебе, сидя у дверей постоялого двора,-- деревня Сорочьи Кусты; в Разбегаевке оттого не остановился, что завтра будет слишком велик переезд до Губкиной. Но я видел тот двор, в котором вы ночевали. Перед самыми окнами колодезь и мост. Признаю, жаль было его проехать.
   Около меня бегают три забавных мальчика -- здоровые и свежие, хозяйские дети. Я перекупил у них землянику, за которую они предлагали грош, а я дал пятак. Надобно было видеть их гордость, когда они торговались, и смирение, когда торг не состоялся; но я их утешил, разделив эту землянику между ними. Этот великодушный поступок произвел великое впечатление над детьми, собирательницами земляники. Явилось их ко мне с полдюжины -- и у всех земляника была куплена и роздана ребятишкам, за исключением одного стакана, за этим транспортом явился новый -- но я отказал. Вот все мои подвиги.
   Вот еще мысль: самая верная дорога к цели есть прямая6. Осторожность не есть хитрость. Но хитрить -- значит подвергать себя опасности быть открытым, необходимости поддерживать обман обманом, или себе изменить. Если цель хорошая, то чтобы к ней достигнуть, надобно и средства употреблять хорошие; -- иначе дурные средства и самую цель обезобразят. Кто ищет счастья, тот должен его стоить и чувствовать, что стоит; без этого чувства не будет и счастья. Получив желаемое унижением самих себя, мы сами то уничтожаем, чего желали, ибо дело не в приобретении, а в сохранении; -- приобретение -- минута, сохранение -- жизнь.
   Но как же сохранить хорошее, когда оно приобретено дурным способом и, след<овательно>, когда мы сами сделались неспособны им пользоваться. Важность не в присутствии счастья, а в том, чтобы мы могли выдержать его присутствие.
   Эта мысль написана прежде моего разговора с маменькою об Иванове1.
   Писал бы еще более, но темно; надобно ложиться спать, чтобы встать до свету. В Губкине опять поговорю с тобою. Эти синенькие книжки непременно будут продолжаться. Прошу и тебя писать. Возвратясь, нашел их тебе много.
   Хорошо, что я ничего не писал в мае. Он точно был пустой в жизни8. Но ты его наполнишь. Эта книжка всегда будет при мне. Она будет моим катехизисом.
   Извини за эту глупость. Я не должен был ее сюда записывать (франц.).
   

164.
M. A. Протасовой

29 <июня 1814 г.> С. Губкино <Орловская губ.>

   29 <июня>.-- Тубкино. Лежу в сарае, в санях, на сене. Читаю Виландова Diogenes von Sinope1 и часто перерываю чтение, чтобы думать о тебе. Гулял и по кладбищу -- даже и срисовал его.
   Ты хотела знать мои мысли о предведении. Право, не помню, что я писал к Ив<ану> Вл<адимировичу>2,-- этого письма нет у меня. Смысл, кажется, следующий: в мире, под властью Божиею, два закона управляют всеми вещами. Один физический -- неизменяемый, другой нравственный -- свободный. Первому подчинено всё, не имеющее ума. Последнему -- всё, что имеет ум и волю. Предопределение, фатализм существует только в физическом мире.
   Закон, установленный от века, продолжает и вечно будет продолжать действовать без всякого изменения. Но в нравственном мире нет предопределения, иначе не было бы и воли, а без воли нет добродетели, и человек был бы машиною, самою жалкою из машин, потому что он бы чувствовал свою неволю. Но предведение и предопределение одно и то же. Бог предвидит только то, что сам предопределяет. Предвидеть наши поступки -- значит предопределить их, значит отнять у нас волю. Только тогда Бог может быть нашим помощником, защитником и наградителем, когда не будет иметь сего предведения, лишающего и Его всякой свободы относительно к нам. Одному только всемогуществу возможно было отказаться от сего предведения. Случаи жизни устраиваются Промыслом; путь человека назначается им же, но человек сам действует, сам мыслит -- чувствует посреди этих случаев, сам идет по этой дороге. Всё, что ни встречается с нами в жизни, есть только повод к действию и зависит от Провидения. Но как по этому поводу действовать, это зависит от нас.
   Творец предоставил себе только одно -- судить наши действия. Не предвидя их, Он оставил себе свободу нас награждать; облегчать работу, трудную для наших сил, содействовать нам, располагать случаи так, чтобы мы не могли никогда потерять силы и надежду (для этого Он требует от нас одного только упования). В противном случае нет для человека надежды, а для Творца свободы исполнять надежду верующего сердца. Если подумаешь, то ты найдешь, что моя мысль гораздо более сходна с понятием о Провидении, нежели мысль тех, которые дают Богу это жестокое предведение, думая тем доказывать Его всемогущество, но в самом деле только лишая Его свободы. Надобно отделить человека самого от того, что бывает с человеком. То, что с ним бывает, определяется, устраивается, предвидимо Божеством. То, что он сам бывает в этих разных случаях жизни,-- зависит единственно от него и предоставлено совершенно на произвол его всемогуществом Божиим. В одном и том <же> случае человек (один и тот же) может действовать тысячью разных манер -- доказательство, что от него зависит избрать способ действия. Иначе, где было бы достоинство человека. Бог наклоняет человеческую волю к добру -- это правда, но человек властен следовать или не следовать этому влечению. В чем же состоит Провидение? В том, что оно располагает случаями жизни, устраивает их к лучшему, а человеку говорит: действуй согласно со мною и верь моему содействию. Что бы ни было, мой друг, но мы должны смотреть на всё, что ни встречается с нами, как на предлагаемый нам способ свыше приобресть лучшее. Надобно только верить. Как бы ни было страшно и трудно, а тайный, невидимый помощник близко.
   
   Друг! что беды для веры в Провиденье?
   Лишь вестники, что смотрит с высоты
   На нас святой, незримый Испытатель!
   Лишь сердцу глас: крепись! Минутный ты
   Жилец земли! Есть Бог! и ждет Создатель
   Тебя в другой и лучшей стороне!
   Дорога бурь приводит к тишине3.
   

165.
М. А. Протасовой

5 июля <1814 г.> Орел

   5 июля. Орел. В Нетрубеже1 не писал ничего, и не было времени писать. Мне было очень свободно, и я принят был очень хорошо. Признаться, мне не хотелось ехать,-- я боялся быть неловким, принужденным,-- следовательно скучным. Но этого совсем не было, и никогда быть не может, если не захочешь иметь никаких претензий. Моя принужденность иногда бывает от расположения. В иные минуты невольно думаешь более о самом себе; от этого теряешь всякую свободу или не имеешь ни способности, ни желания быть с другими веселым, ласковым и прочее. Непринужденность в обращении много зависит от первой минуты -- от того, каков был в первую минуту с людьми, с которыми заводишь сношение. Если первая минута не удалась, то это делает надолго или и навсегда неловким. Много непринужденность зависит от их характера и образа жизни.
   В первый вечер много было говорено об вас и о тебе особенно. Милая, видно, опять надобно отказаться от доверенности! Ты опять больна и опять начинаешь скрываться. Ты только хочешь носить маску любви ко мне -- не сердись за это выражение! Где же любовь, когда нет никакой заботы о себе, когда ты довольствуешься только тем, что я тебе верю и нимало не думаешь оправдывать моей веры. Правда! меня с тобою не будет и я не буду видеть. Но помни и то, что и тебя не будет со мною, что и ты также видеть не будешь. Но следствия для меня всё обнаружат и тогда уже сожаление не удержит меня от подражания. Подумай об этом хорошенько и будь заботлива. Моя привязанность к жизни, мое уважение к ней основаны на мысли, что ты всё со мною разделяешь. Одна только ты можешь для меня всё уничтожить. Ал<ександр> Павлович говорил обо всем со мною. Предполагая нежнейшее сожаление в сердце маменькином к нам, он думает, что всего важнее стараться переменить ее мнение и что это возможно; надеется на Досифея, на Ив<ана> Владим<ировича> и пр. Милый друг, он был бы прав, если бы его предположение было справедливо. Я сам всего ждал от сожаления, от желания сделать наше счастье. Но их нет. Ты видишь, что маменька не хочет верить, что это тебе нужно; что она только об том заботится, чтобы и другие тому верили. Наше несчастье для нее не существует. Иначе могла ли бы она иметь дух с такою холодностью, с таким пренебрежением шутить насчет нашей привязанности, которую называет страстью и хочет представить смешною и странною; а нас какими-то романическими героями и тому подобным. Для нее важно только исполнение ее воли.
   О! она была бы исполнена и без этих жестоких, незаслуженных несправедливостей. Она не понимает нас или понимать не хочет. Где же тут думать о перемене мнения. Тогда была бы возможность его победить, когда бы она сравнивала его пожертвование с пожертвованием нашего счастья! Но она не чувствует необходимости в этом сравнении и не думает колебаться. Ей не страшно. Ал<ександр> Павл<ович> сказывал мне, что и отец, и мать его слышали об нас и были весьма недовольны, что, узнавши вас, они уверились в несправедливости слухов и что М<арья> Ник<олаевна>2 -- как она об этом сказывала Катер<ине> Яковлевне3,-- поговорив со мною, по своей проницательности всё узнала и совсем успокоилась на мой счет. Начав говорить о тебе, она смотрела мне пристально в глаза; не заметила никакой во мне перемены; и я отвечал ей холодно! чего же более? и она обещала порядочную спеть обедню тем, которые так ее вздумали дурачить.
   На них нечего надеяться. Павел Иван<ович> способен сильное в нас принять участие, но он не имеет никакой воли и ничего решительно желать не может. Он говорит о тебе с чувством; я уверен, что, несмотря на мнение, он в состоянии согласиться с нами в желаниях,-- но исполнить их он неспособен. При первом противоречии он нас оставит, следовательно всё еще более испортит. Я даже скорее бы положился на Мар<ью> Никол<аевну>, несмотря на весь ее флегматизм. Она имеет твердость. Стоит только найти способ привлечь на свою сторону ее мнение. Но для этого нужна бы была великая осторожность и время, если бы и думать, что и он, и она могут быть нам полезны. Но что они для нас сделают? Всё, что теперь остается, есть только приобресть их дружбу -- это отчасти и сделано, само собою, без всяких пантомим и маскарадов, а просто -- иначе и не должно.
   

166.
М. А. Протасовой

9--15 (?) июля <1814 г.> Дер. Котовка <Орловская губ.> -- Муратово

   9 июля. Деревня Котовка. Завтра увидимся, друг милый. Вчера я простился с своими хозяевами, которые, кажется, довольно меня полюбили. А с Александром Павловичем у нас идет по-братски. Знаешь ли, что мне вчера было предложено? Не менее как путешествие с Алекс<андром> Павловичем1. Что ты на это скажешь? Я дал слово подумать, но решительного ничего не сказал. Александр Павл<ович> очень был бы рад путешествию, но он не верит, чтобы этот план был исполним. Его уже совсем снарядили было один раз в Неаполь и вдруг ужасное не хочу всё расстроило; был некогда общий план ехать в Америку, и всё уже было уложено, но грозное не хочу подоспело в свое время. Его состояние тяжелое. Он совершенный невольник капризов. Время у него отнято; занятиями его располагают самовластно; беспрестанно упрекают его в холодности и твердят о его независимости. Павел Ив<анович> при всей своей доброте со всем соглашается и всё сносит. Но он сносит, потому что имеет характер слабый, который во всех положениях, быть может, и на всё погнется. А Алекс<андр> Павл<ович>, имея характер твердый, должен всё снести, обо всем молчать и всё скрывать в самом себе. Это его невольно от них отдаляет в душе своей, и он совершенно одинок в отеческом доме. Но и в самом этом одиночестве он не имеет свободы. Напр<имер>, он желал бы писать и точно имеет дарование2, которое мог бы при такой охоте к трудолюбию весьма образовать, но он должен отказаться от пера -- ему будут и здесь связывать руки, будут поправлять то, что он напишет, и свое печатать под его именем. Служба для него прибежище. Но вот уже матери опять не хочется, чтобы он служил, а отец с нею согласен. Лучше желают, чтобы он путешествовал,-- а он боится, чтобы под предлогом путешествия только не была бы у него отнята служба.
   Одним словом, у него нет матери. Под этим именем безрассудное творение управляет его судьбою -- желает от него любви, хочет искренности, но естественно ли быть искренним с теми, которые не предполагают в нас никакой собственной воли, не дают нам ни радости, ни права мыслить, а требуют одной слепой и безответной покорности! Это ожесточает человека с характером твердым. Он мог бы иметь в отце и товарища, и друга, и участника в счастье, когда бы отец его был с ним свободен, когда бы чужая воля не управляла его слабою волею. Но безрассудство матери не только обременяет сына, но и отца с ним разлучает. Таково его положение. К матери он иметь привязанности не может -- он может только рабски молчать перед нею; к отцу также -- от него не надеется он ни справедливости, ни помощи, ибо доброе сердце его молчит перед самовластием матери. К тому же его не понимают. Он выше их образом мыслей и чувствами. В своей горнице со мною он совсем не тот, каков в гостиной с отцом и матерью. Главное его чувство -- желание оставить дом семейственный, где нет ему никакого счастья. Такое положение ужасно.
   Путешествие было бы весьма приятно с таким товарищем, каков Ал<ександр>, а ему очень было бы хорошо со мною -- я в этом уверен. Между тем это бы сохранило мою с ними связь, а они для нас нужны. Твое же сердце и мое не могут перемениться. Путешествие не рассеет меня, и ничто в свете не отымет у меня лучшей моей драгоценности: любви к моему земному спутнику. Подумай сама об этом, мой бесценный ангел. Эта мысль -- уехать за границу -- ужаснула бы меня в другое время, но теперь и без того надобно будет разлучиться, и скоро. Я думаю, что я должен уехать от вас сам, а не ждать вашей поездки в Дерпт3. Как жить у вас, зная образ мыслей маменьки? Как быть у вас только терпимым; иметь только приют -- уехать, с вами видаться, но не жить у вас. Я желаю знать твое мнение на этот счет. Подумай, милая, что маменька видит во мне Иванова4 и ставит меня на одну с ним доску. К тебе, мой друг, я привязан теперь более, нежели когда-нибудь,-- прошедший месяц убедил меня, что эта привязанность необходима для моей жизни. Теперь знаю на опыте, что имею такое благо, которого ничто -- ни обстоятельства, ни случай -- у меня не похитят. Но от маменьки благодеяний принять не могу -- она не должна думать, чтобы чем-нибудь могла заплатить мне за ту дружбу, которую я от нее требовал в замену моей, и чтобы была какая-нибудь замена того счастья, которого она меня лишила с таким спокойствием. Милому человеку простить не можно, хотя бы и желал. Я недавно между письмами нашел одно свое письмо, писанное к ней в Москве в марте 1811 после вашего отъезда5. Не помню, почему оно не послано. Но в этом письме я прошу от нее доверенности и уверяю ее, что это единственный способ переменить мою к тебе привязанность в чувство брата и сделать нас счастливыми. Это письмо я ей отдам в доказательство, что она не захотела нашего счастья. За последний тяжелый месяц я готов даже благодарить Провидение. Оно жестоким способом преобразовало мое сердце и сделало его тебя достойнее. Теперь люблю тебя как причину всего, что может сделать мою жизнь хорошею. Надежда моя не пропала, но от нее отделилось беспокойное нетерпение, которого место заступила беззаботная доверенность к Промыслу. Пускай он всё устроивает сам, и всё будет устроено к лучшему.
   Будущее всё еще наше -- не будем мешаться в распоряжения отеческой власти, а будем только думать о том, как бы заслужить от нее награду. Такая мысль, мой друг, не дает ли душе утешительное спокойствие: что перед этою надеждою случаи жизни?
   Как тяжела рассеянная жизнь! Я это чувствовал во всё время нынешнего моего путешествия6. Счастлив тот, кто может заниматься и уметь не скучать с самим собою. Дорогою -- из Муратова в Орел -- я завел разговор с Павлом Ив<ановичем> о свадьбе Толстого (Варф<оломея> Вас<ильевича>)7, в которой он много участвовал. Из этого разговора заключить можно только то, что он всё для нас сделать может и ничего не сделает. Он любит тебя нежно, и его редко доброе сердце заставит его с жаром взять твою сторону, но он не устоит против противоречий. Как бы то ни было, всё ты можешь иметь в нем доброго защитника.

-----

   Теперь вспомнил еще одно, что слышал о тебе от Павла Ивановича. Ты возвратилась с ярмарки8 с больною грудью, и у тебя болел бок. Он (который тебя останавливал от поездки) спросил у тебя, не повредило ли тебе это путешествие. Ты и не подумала ничего сказать. Напротив, успокоила его и, по обыкновению своему, рассудила страдать молча... Неужели это всегда так будет. Когда я видел тебя в последний раз, ты была бледнее и казалась нездоровою. Друг мой, какого же мне счастья велишь ты искать на свете, когда не буду иметь доверенности к твоей любви. И есть ли какое-нибудь в тебе ко мне сожаление! Ты последнее сама у меня отымаешь, последнее добровольно хочешь разрушить!

-----

   Если можно, друг мой, спиши мне некоторые мысли, которые в этой тетрадке.
   Я желал бы их сохранить. Этот список доставить мне с Марией Николаевной9.

-----

   Милый друг, когда я стоял в церкви и смотрел на нашу милую Сашу и когда мне казалось сомнительным ее счастье, сердце мое было стеснено, и никогда так не поразило меня слово Отче наш и вся эта молитва. Я читал ее, или, лучше сказать, объяснял для себя, совсем иначе, нежели как это случалось прежде. Во мне возбудилась доверенность к Промыслу, и будущее не было уже так страшным. Я обещал Саше написать эту молитву с собственными, немногими прибавлениями. Где же лучше написать ее, как не здесь?
   Пусть будет она прежде для тебя, а потом и для нее. Жаль, что это не написалось тогда же, так как было в душе.
   Отче наш. Что утешительнее этого имени, друг мой! Отец, наш Отец и всесильный, следовательно, всё строящий к благу. И ты и она будете счастливы. Сердца ваши достойны счастья. Отец -- а мы дети. Вообрази обязанности, налагаемые на нас этим именем! Вообрази счастье, с ним соединенное! Быть добрыми детьми доброго Отца и Отца всемогущего. Можно ли бояться жизни! Мы живы, и Он наш Отец -- мы созданы для этого святого семейства! Где же одиночество? И земля и небо разве не наш отеческий, семейственный дом? Я живу в доме Отца моего, в доме, куда ни зло, ни несчастья не входят, а когда входят, то единственно только для того, чтобы мы живее могли почувствовать всю безопасность отеческого крова, живее почувствовали всю красоту милого, отеческого края.
   Где лучше товарищество, как не с Отцом? А этот Отец наш товарищ. Перед ним всё ясно. Он нас видит и слышит. Не нужно языка, чтобы перед Ним выражать свои чувства. Они для Него понятны. Только нам надобно понимать язык Его.
   Иже еси. Какое утешение! Какую твердость дает душе это слово еси. Он существует -- Он есть наш товарищ, наш защитник, судия нашего сердца неизменный, неподкупный. Он есть -- в этом слове вся наша судьба, все наши надежды, утешения и подпоры. Он есть -- Он везде, где бы мы ни были, и мы носим Его в своем сердце, и Он везде наш, везде видим нашему сердцу. На небесех. Там, где увидим Его некогда лицом к лицу,-- где Он всё для нас объяснит. Но и объяснение нужно ли нам будет! На небесех -- этим величественным словом всё еще здесь объясняется. И на земле. Здесь, где Он наш товарищ,-- на жизнь и смерть, в горе и радости! С Ним прямо к цели! Что дорога жизни с таким со-путником! Куда ни оглянись,-- Он везде на земле, везде видим в могуществе и благости и всюду слышен сердцу,-- только склоняй слух к Его утешительному голосу! Только научись понимать Его! Только верь и люби. Да святится имя Твое. Можно ли сказать без чувства Отцу, да святится имя Твое7. Имя милое. Вообрази сына, который святит имя отца,-- святит его всем: любовью, когда он еще с ним, воспоминанием, когда его уже нет. Но отец земной разлучается с своим сыном; с Отцем небесным разлуки нет.
   Да святится имя Его любовью, благодарностью, надеждою и твердостью. Да приидет царствие Твое. Не то царствие, которое начинается для нас за гробом,-- оно откроется вместе с гробовою доскою, и эта минута сама собою наступит. Желать ее ускорения можно только в минуту забвения самого себя и значило бы нарушать закон вечный, но царствие сие да начнется для нас на земли. Вообразим, что оно уже началось, что мы все граждане этого царствия. Если не все с нами согласны в покорности, то будем покорны каждый отдельно своему царю, будем верными подданными его престола и скажем: Да будет вопя Твоя, якоже на небеси и на земли. Здесь и там. Мир земной да сольется для нас с миром небесным. О, как не предаться в Его волю, когда всё так обманчиво и тленно на земле! Но как же и земная жизнь становится возвышенною, когда предашь себя этой воле, всем земным управляющей! Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Всё Провидению -- и обо всём беспечность младенца. Верь и будь достоин -- остальное дурно быть не может. И остави нам долги наши. Суди нас как отец! И дай нам в Твоих милостях уроки добра! Самые Твои наказания да приемлем как милости и наставления. Якоже и мы оставляем должникам нашим. О! Это пишу от всего сердца! Прочь, низкое! прочь, злоба! С именем Святого Отца -- всем любовь или всем -- прощение. Бог станет нас судить, как мы сами здесь судили. Друг мой! Я начинаю теперь новую дорогу жизни -- вон из сердца всякое чувство ненависти и злобы. Оскорбления не чувствовать не могу -- но прочь, низкое и злоба! Я буду достоин моего Небесного Отца! Вся моя жизнь Его Провидению.
   Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Не несчастье для нас искушение -- по слабости души, приводящей к ропоту, который всё унижает: и жизнь и свет делает противным! Отчаяние -- вот опасный враг; тот лукавый, от которого да избавит нас Отец Всевышний. Оно и небо и землю покрывает для нас темнотою, в которой исчезает путь Провидения. Дух бодрый на дороге бед!

-----

   Воейков сейчас рассказал мне ваш разговор с маменькою. Боже мой, сколько обвинений!

-----

   Последнее! и кончу навсегда! Сейчас мы говорили с Воейковым -- обнялись, плакали и дали друг другу слово в братстве от сердца. Друг мой, будь с ним искренна, ищи в них обеих подпоры и верь им. Доверенность не будет обманута. Сердце мое рвалось, когда я воображал тебя с ними одинокою. Теперь легче, но, ради Бога, не таись ни в чем и всё дели с ними. Мне же остается теперь одно -- вера в твое сердце! Если в нем сбережено будет мое место, если твое уважение ко мне будет всегда неизменно,-- чего мне останется желать? Моя судьба теперь вся от тебя зависит; никто другой на мою жизнь влияния иметь не может. Ты и Провидение -- в вас мое верное счастье. Тебя отдаю под его защиту, а сам даю тебе слово предаться ему с совершенным спокойствием; оно сохранит нас -- мы перед ним невинны; мы желали и желаем счастья, основанного на всем добром; оно нас приведет к Нему -- когда? Это неизвестно! Но думай, верь всякую минуту, что мы к Нему идем! Эта спокойная надежда стоит счастья. Я боялся одного -- чтобы не захотели делать насилия твоему сердцу. Саша и Воейков ручаются за его сохранение. Я просил Воейк<ова> как друга, как брата быть твоим помощником, твоим утешителем10. Нет! он не обманет меня. Он это завещание верно исполнит. Сохраняя твое спокойствие, он будет и моим благотворителем. Я просил его ничего более для нас не требовать, но быть только всегда на наш счет неизменным во мнении. Это для него не может быть трудно. Только будьте согласны и не имейте недоверчивости друг к другу. Ангел мой, прости. Благослови тебя Бог!
   Я жив -- и ты моя!11
   В этих двух словах весь мой жребий.
   

167.
А. Ф. Воейкову

<10--12 (?) июля 1814 г. Муратово>

   Пишу к тебе не для того, чтобы я считал это слишком нужным для тебя, но для того, что мне нужно сказать искренно свое мнение. Вперед уже говорить его не удастся; наше вместе с тобою кончилось и, вероятно, на всю жизнь. Дело здесь идет не о расчетах касательно дружбы; а о том, что важнее: о вашем семейственном согласии и спокойствии.
   Вчера на вопрос Саши: ты знаешь, что Воейков тебя любит, я отвечал: не знаю! Если бы она спросила это у меня при первом твоем отъезде из Муратова или при первом твоем возвращении в Муратово, я отвечал бы: верю. Но верить еще не есть знать. Верить можно и без доказательств. Тогда, однако, я имел много причин верить: приезд нарочный ко мне издалека1, жаркое участие во всем, что принадлежит до меня,-- кажется, доказательств довольно. Но признаюсь, и тогда меня этот жар несколько удивлял. До того времени между мною и тобою не было жаркой, исключительной дружбы -- была одна дружеская связь молодых товарищей; вдруг такой скачок к дружбе меня удивил, но вместе обрадовал, и я поверил.
   Можно ли было принять жарче тебя участие в моей привязанности к Маше? Можно ли желать сильнее тебя, чтобы она была моею?-- по крайней мере, так мне казалось! Стихи и проза -- всё за меня ополчилось! С этим духом отправился ты и в Петербург2 -- там привел в движение всех друзей, и своих, и моих! Всё было на моей стороне! Ты же советовался и с Ив<аном> Владимировичем, и к тебе он адресовал свое письмо!3 Когда узнал о поступке со мною Арбеневой, то едва ли не более моего против нее вооружился -- вспомни, что ты писал об ней к Тургеневу4. Сам же на счет мой и Машин был убежден совершенно, первое, тем, что желал нашего счастья и говорил, что без него не захочешь и собственного, второе, и самим мнением: ибо (тогда) для тебя образ мыслей Екатер<ины> Афан<асьевны> казался суеверным, и в этом ты не колебался нимало. Семейственное счастье казалось тебе возможным только вместе со мною; наши общие планы были прекрасные. Признаться, такая способность к дружбе давала большую доверенность к твоему характеру, который никогда не был мне известен по опыту. Но опыт скоро и подоспел. После объяснения моего с Екатерин<ой> Афан<асьевной>5 уже начало мне казаться, что ты как будто отделился от меня,-- но я не хотел еще давать воли сомнению. Помнишь ли нашу последнюю поездку из Муратово в Орел, тогда, когда мы встрет<или> Плещеевых?6 Дело уже казалось решенным! Трудность склонить Екатер<ину> Афан<асьевну> была очевидна. Я говорил тебе дорогою, что я решился уехать. Признаюсь, в эту минуту мне тяжело было заметить, что и ты на это же решился без большого усилия,-- какое несходство с прежним жаром! Я обвинял тебя не в том, что это не сбылось,-- было бы великое безумство ставить на твой счет то, что от тебя совершенно не зависит. Но для меня больно было не найти в тебе того чувства, которое я имел право ожидать от тебя в таком случае; и в эту минуту сделалось для меня заметнее, что у тебя в душе судьба наша, прежде неразлучная, разделилась. Ты написал к Екатерине Афанасьевне письмо -- в котором говоришь обо мне,-- сказываешь, что это письмо прекрасное, и на это письмо был тебе ответ прежестокий7. Я этого письма не читал. Но здесь мимоходом признаюсь тебе, что во всех твоих письмах вообще я замечал что-то авторское, приготовленное, неискренное. Во всех чувствительно, что ты думаешь не об одном читателе, а об читателях. Ты возвратился и нашел меня у Плещеевых. Первое слово твое, сказанное мне, была жалоба на то, что хотят тебя поработить в лучших твоих чувствах: в 15-летней ко мне дружбе, а второе -- несогласие на требование, чтобы ты ехал к Павлу Ивановичу8. На последнее ты по моему убеждению согласился. А первое было само собою опровергнуто последствием. Жестокое письмо на мой счет имело только то действие, что оно охолодило тебя ко мне, или, лучше сказать, твой наружный вид дружбы переменило на холодный, естественный. И во всё время, проведенное с тех пор нами вместе, я не слыхал от тебя ни слова. Живучи в одном доме, мы как будто жили под разными полюсами. И самый твой образ мнений на счет всего, что ты прежде с таким жаром защищал, переменился. Мне говорил ты одно, а с Екатер<иной> Афан<асьевной> другое. После всего этого не имею ли право сказать, что я о твоей дружбе ничего не знаю. Было что-то на нее похожее в начале. Согласно с обстоятельствами это что-то переменилось на ничто. То есть теперь и того не осталось, что было между нами до твоего приезда в Муратово. Тогда я мог видеть в тебе если не избранного друга, то по крайней мере товарища молодости -- современника поддевических счастливцев9; теперь вижу совсем другого, нового, надевающего и снимающего, смотря по времени и обстоятельствам, маску по мерке: прежнего Воейкова нет на свете! А теперешний мне чужой!
   Вот всё, что я имел тебе сказать о твоей ко мне дружбе -- но это не главное. Мне горестно увериться, что она мечта, но я от тебя не завишу, судьба моя вся слажена. Мое решено, и для меня перемены быть не может. Хуже со мною не может уже ничего случить<ся>, а лучшее еще возможно, благодаря <тому что?>, я не заслужил несчастья. Будущее в руке Провидения, которому теперь верю, тем более верю, что знаю на опыте, как оно не обманчиво и как обманчивы бывают люди. Остается сказать о главном, о твоем характере, который несколько удалось мне рассмотреть, видя тебя вблизи. Он пугает меня, потому что от него зависит счастье тех, которых люблю наравне с жизнью, и вот почему и мое счастье много связано с твоим.
   Или ты никакого не имеешь характера, или в тебе совсем нет прямодушия. Одно из двух. По крайней мере, многое заставляет меня сомневаться в последнем. И если бы надобно было выбирать, я бы выбрал скорее бесхарактерность, которая всё еще может быть согласна с добротою сердца, нежели лицемерие, которое всегда есть маска дурного. Вот мои доказательства. Ты совсем не имеешь никакой искренности в обхожд<ении>. С Екат<ериной> Афан<асьевной> в гостиной ты совсем не тот, как во флигеле. Согласен, ее собственная неискренность может и тебя делать принужденным; но она никогда не может оправдать притворства. Твои чрезмерные к ней ласки в ту самую минуту, когда ты противу нее огорчен, меня ужасают; твои нежные поцелуи в то время, когда ты в душе своей имеешь что-то похожее на отвращение, кажутся мне поцелуями Иуды; твои уверения исполнять волю ее и никогда с нею не разлучаться тогда, когда ты почти решился сделать противное, производят во мне отвращение. Помнишь ли тот день, в который ты пришел ко мне в крайней на нее досаде (день твоего отъезда к Арбеневой) и говорил, что ты решился всё разорвать и не возвращаться? Несколько минут разговора тебя успокоили. Но что же? Возвратясь к ней, ты начал целовать ей ноги. У меня сердце поворотилось. Сейчас нечаянно развернул я твоего Гесснера и на одной странице прочитал следующее: несчастье и опыт Авдотьи Николаевны -- будут счастьем и опытом для Саши. После матушки -- она ей первый ментор и лучший, нежели я и Маша10. После матушки!!! Это замечание написано для Муратова. Авд<отью> Никол<аевну> я не знаю; но знаю, как ты думаешь об опытности матушки. Одним словом, всё это жестоко пахнет притворством. Но всего более меня возмущает -- твоя религия11. Атеизм сто раз простительнее, нежели притворная набожность. Религия, употребленная как способ понравиться, есть святотатство. Я знаю истинно, что ты не имеешь той религии, которую здесь показываешь. Это поразило меня еще и тогда, когда ты прислал сюда свои стихи к моим друзьям,-- из Петербурга12. И не ты ли сказал, что нарочно промешкал один день, чтобы быть здесь в день Казанской Богоматери13, ибо так обещал Авдотье Николаевне Арбеневой. Боже мой! какой переворот! Но это язык Тартюфа14. Могу ли после этого и уважать тебя, и верить твоей дружбе. И такое притворство не должно ли заставить меня ужасаться всего для Сашиной судьбы! Какого ей ожидать счастья, когда в тебе нет искренности! Разве в счастье можно быть прямым, когда дойдешь до него ползком? А ты ползешь или, что всё равно, носишь маску. Религию должно иметь, а не употреблять ее как средство привлечь на свою сторону -- это и для нее, и для самого себя унизительно. Всего благороднее и надежнее прямодушие. Что же касается до твоей твердости в намерениях и образе мыслей, то довольно и одного примера. Твое истинное, или, лучше сказать, назвавшееся истинным мнение насчет моей прив<язанности> к Маше мне известно. В Петербурге ты только утвердил его и, возвратясь, усилил собственную мою надежду; здесь начал колебаться и почти потерял убеждение; письмо Ив<ана> Владимировича переменило в мою пользу; помнишь ли, что ты мне говорил при отъезде к Арбеневой о разговоре с Екат<ериной> Афан<асьевной>. Ты сказал ей, что имеешь письмо от почтенного человека, которое покажешь после свадьбы. (NB. Но ты не объявил от кого, и она думала, что это письмо от Авд<отьи> Петр<овны>.)15 Побывав у Арбеневой, ты называешь Ив<ана> Владим<ировича> сумасшедшим и твердишь Саше, что положения соборов неприкосновенны16 (что я собств<енными> ушами слышал), совершенно противное тому, что ты ей говорил прежде. После этого спрашиваю, чего же ты желаешь решительно? Признаться, не могу найти на это ответа. Если бы ты был всегда против меня просто и искренно, мог ли бы я на тебя жаловаться. Дружба не принуждает к измене правилам. Но такая переменчивость -- смотря по времени и месту -- неужели она не есть унижение характера. Я уверен, что ты не осмелился сказать и Арбеневой своего настоящего мнения на счет наш, но что ты и ей сказал то же, что и Екатер<ине> Афан<асьевне>, то есть противное тому, что говорил мне: не знаю! не думаю, чтобы было позволено. Послушай: если бы и ничего не удалось тебе для меня сделать (могу <ли> требовать невозможного), всё бы я остался тебе благодарным, и дружба наша могла бы существовать, ибо ты показал бы мне прямое участие, был бы одинаков и неизменчив. Мы бы сожалели вместе о неудаче, и я был бы тебе обязан мнением Саши, покоем их всех и знал бы, что Маша имеет в тебе верного утешителя и друга; но теперь -- ты переменил свою дружбу ко мне и свое сердце для всех и каждого; счастье Саши кажется мне неверным, ибо я не имею доверенности ни к прямодушию твоему, ни к постоянству, а для Маши не вижу никакого утешения. Как же нам оставаться друзьями?
   Я выпишу для тебя ту мысль, которую возбудила в моей голове твоя поездка к Арбеневой и которую только что подтвердило твое возвращение. "Самая верная дорога к цели есть прямая"17.
   

168.
Д. А. Кавелину

18 июля 1814 г. <Муратово>

   Любезнейший Дмитрий Александрович, посылаю Вам письмо ко мне Фриофа1, в котором изражает он всё, что по его делу в Орле. Прошу Вас опять принять его под свое покровительство. Этот чудак немец долго промедлил исполнить по Вашему совету -- его удерживала обыкновенная немецкая раздумчивость, которая и добро самому себе делать мешает.
   О плане нового издания прозы и стихов2 будет к Вам подробно писать Воейков. А меня простите, что пишу мало. Много хлопот, и самых скучных. От всего этого и письмо не пишется. Но во всякое время, и в вёдро, и в ненастье, и в тюрьме, и в раю, скажу Вам и буду в состоянии написать самою твердою рукою, что Вас душевно люблю и почитаю.

Ваш Жуковский

   1814 18 июля
   

169.
А. Ф. Воейкову

19 июля 1814 г. <Муратово>

   Для чего всё это пишу? Какую может это иметь пользу? Если ты искренно хочешь счастья с Сашею -- простого, чистого, единственного, которое с нею возможно, то ты его найдешь. Но если это счастье состоит для тебя в одном только исполнении буйного желания -- не страсти, ибо и страсти в тебе к ней не замечаю,-- то оно исчезнет в несколько мигов! И для тебя останется одно только бедственное уверение, что ты уничтожил прекрасную жизнь прекраснейшего творения. Ее счастье неразлучно с ее матерью и сестрою. Если будешь желать его искренно, то решишься твердо, несмотря ни на что, осчастливить их трех вместе. Что ты ни думай о характере Екатер<ины> Афанасьевны, но ты обязан ей таким благом, какого немногие в жизни добиваются; безо всякого с твоей стороны права на ее уважение ты получил от нее всё то, что только годами привязанности приобресть было бы возможно; благодарность должна закрыть глаза на недостатки, а недостатки матери ничто, когда такая дочь и жена, как Саша, помогает их сносить и в этом согласном терпении заключает свое счастье. Вообразив себя на твоем месте -- чтобы для меня было трудно иметь своим товарищем Машу? Тебя же называет Екатер<ина> Аф<анасьевна> своим спасителем и спасителем от меня -- надобно удостоиться такого названия. В твоей власти вести прекраснейшую жизнь. Нельзя же почитать тебе себя таким любимцем Промысла, чтобы уже и некоторые неприятности в жизни найти слишком тяжкими. Промысел выбрал для тебя жребий прекрасный. Неприятности для тебя будут. Но счастье ты иметь должен, и оно от тебя зависит: только помни, что оно между вами нераздельно. Разделясь, оно исчезнет, и ты только докажешь, что был его недостоин.
   NB. Записано 19 июля 1814.
   Воейков вздумал уверять Машу, что я не люблю Екатер<ины> Афанасьевны. Воейков, который обязан ей всем своим счастьем, который накануне свадьбы сказал мне, что ее презирает, который наружными знаками, а не искренним сердечным чувством доказывал ей любовь. Моя привязанность к ней была воспитана со мною. Если я теперь показывал на нее досаду и к ней холодность, то это потому, что был жестоко оскорблен ее ко мне равнодушием и несправедливостью. Если бы я их сильно не чувствовал, то это значило бы, что я к ней никогда привязан не был. Я уверен, что через несколько времени (а может быть, уже и теперь) Воейков, который более нежели кто-нибудь одобрял и поддерживал мою привязанность к Маше, который и прежде и недавно советовал мне ее увезти1, сам начнет уверять, что я и злодей и развратник. Как прикажут! Что нужно сказать, то и свято2.
   

170.
Е. А. Протасовой

<Конец июля 1814 г. Чернь>

   Сердце у меня рвется, когда подумаю, что Вы теперь грустите. Мое письмо1, верно, Вас расстроило. Нет! мне не надобно бы было его отдавать; оно написано было в огорчении. В последние два дня, видя, что и Вам грустно, я сильно колебался: отдавать ли его или нет? Не отдавать -- значило для меня решиться оставить Вам добровольно то мнение обо мне, которое было для меня несносно; отдавать -- значило огорчить Вас. Вчера ввечеру я поручил его Воейкову; а нынче поутру, не имея власти решиться ни на то, ни на другое, написал к Воейкову записочку, в которой оставил ему на волю поступать как хочет. Если Вы его читали, то Вам должно быть очень грустно, а это меня мучит. И эта мысль, что мое письмо у Вас в руках, еще при выезде из Муратова совсем преобразовала самые мои к Вам чувства. Я нахожу в себе всю прежнюю мою к Вам привязанность и вижу теперь только себя виноватым. Без меня были бы Вы спокойны. А невозможность сделать меня счастливым разве не есть и для Вас несчастье? Нет! нет! Сохрани меня Бог обвинять Вас! Будьте на этот счет спокойны. В прошедшем вижу и буду помнить только то, что Вы для меня были, в чем я был уверен и что всегда было так нужно для моего счастья. Расставшись с Вами, буду помнить одну только Вашу ко мне любовь. Ваша горесть, которую теперь воображаю, всё заглаживает. Ах! гораздо лучше любить и верить, чем упрекать! Возвратите мне свою прежнюю, давнишнюю привязанность; я имею на нее некоторое право, хотя потому, что от Вас ожидал счастья жизни и не получил его. Будучи розно, мы будем только любить друг друга. Избавьте меня от мысли, что я для Муратова мертвый. Эта мысль ужасная. Быть с Вами мне невозможно, Вы не будете при мне спокойны и не можете на меня глядеть глазами дружбы. Как же мне желать быть нарушителем Вашего семейственного счастья? А принужденность несносна. Расставшись с Вами, эта принужденность исчезнет, не будет причин меня не любить, и Вы свободно можете мне отдать справедливость. Нет! для собственного спокойствия не хочу думать, чтобы мое место между вами было забыто, чтобы мы ничего уже не могли сделать друг для друга в жизни. Вы много можете для меня сделать -- можете меня любить и помнить! А я могу жить так, чтобы моя жизнь была Вас достойна. Всегда останусь уверен, что счастье, которого я желал, не может быть никогда противно Богу; но оно противно Вашему, следовательно невозможно, и желать его перестаю; но оно никаким заменено быть не может. Привязанность мою к Маше сохраню вечно: она для меня необходима; она всегда будет моим лучшим и самым благодетельным для меня чувством. Эта привязанность даст мне силу и бодрость пользоваться жизнью. С нею найду еще много хорошего в жизни. Будьте же на мой счет спокойны, и чтобы мысль обо мне никогда не нарушала Вашего счастья! Я от Вас требую только одного -- любить меня и уважать. Более Вам нечего для меня сделать. Нам нельзя делиться счастьем, зато можно делиться жизнью. Мы все в одном свете; всё Муратово будет моим раем, из которого я не выгнан, где всё мое, и теперь более, нежели когда-нибудь,-- наша разлука всё согласила; теперь всё осталось для одной дружбы! Воспоминание одному только счастью, одним добрым, вместе проведенным минутам; благодарность за все взаимные благодеяния! И совершенное забвение всему, что делало нас взаимно несчастными! С таким воспоминанием смело смотрю на будущее. Оно ничего у меня не отымет. Мое место в сердцах моих друзей сохранено; всё остальное Провидению! Ах! Как утешительна для меня мысль, что у Вас, в моем раю, всё будет тихо и весело, что я не буду никогда в нем ни чужой, ни забытый и что я могу розно с вами жить -- так, как бы и вместе. А когда-нибудь и вечно вместе. Теперь смело, при Вас, называю Машу моим другом; она мне благодетельница на целую жизнь. Моя привязанность к ней самая чистая, и Вы не должны ею оскорбляться. Благословите же меня прежним благословением и будьте уверены, что я моею жизнью сохраню спокойствие Ваше. Это теперь святейшая для меня обязанность.
   Пришлите мужа Машиной кормилицы. Здесь есть ему место, и Фор2 будет лечить.
   Я перечитал это письмо. Оно Вас огорчит, и мне тяжело быть причиной этого огорчения. Но как же расстаться с Вами и оставить Вам то несправедливое обо мне понятие, какое Вы имеете? Надобно же когда-нибудь всё сказать, что на душе. Даю Вам слово, что это огорчение будет последнее. Я был причиною многих печалей для Вас в жизни; но, право, никогда мое сердце не было перед Вами виновато. Всему причиною то, что мне жаль было расстаться с своим счастьем. Что же делать, что на мою часть выпало такое, которое не может быть согласно с Вашим! Пожалейте обо мне и забудьте всё. Нового беспокойства от меня не будет для Вас никакого. Я буду вести тот род жизни, который наиболее мне приличен,-- буду писать, и ничего более искать не буду. Не воображайте, чтобы я когда-нибудь мог быть в недостатке: умеренность будет мой эконом, а на немногое всегда у меня деньги будут. Что ж касается до спокойствия душевного, то я теперь гораздо спокойнее. Перестать жалеть о потерянном, не думать, что я потерял его напрасно, я никогда не смогу. Того, в чем полагаю истинное счастье, для меня никогда не будет. Это решено на всю жизнь. Хуже быть для меня ничего не может. Для меня собственно будущее не страшно. Но я почитаю обязанностью пользоваться сколько возможно своею жизнью и найти в ней всё возможное добро. А добра в ней много и без счастья. Я еще много, много имею. Я верю, что всё хорошее придет само собою к нам навстречу, когда пойдем к нему прямою дорогою и вместо излишней заботливости будем иметь надежду на своего путеводителя. И горе бывает полезно. Я это знаю по собственному опыту. Оно нас дружит с самим собою и открывает нам в нас самих множество таких способов, каких мы и не подозревали. Более всего дает оно надежду и веру. Итак, прошу Вас нимало обо мне не беспокоиться. Я не хочу иметь в душе этого несчастья. Вам остается быть счастливою в своей семье: счастье Ваше не разрушено, а, напротив, устроено. В Вашей воле его сохранить. И на это одно средство: доверенность.
   Я не мог с Вами проститься. Это было бы тяжело. С Вами, может быть, и скоро увижусь. Но с Вашею семьею, с Муратовым, с моим настоящим отечеством, расстаюсь навсегда. Можно ли прощаться? Благослови Вас Бог спокойствием и радостью. Это всегда будет моим сильнейшим желанием.
   

171.
А. П. Киреевской (Елагиной) и А. П. Юшковой (Зонтаг)

31 июля -- 2 августа <1814 г. Чернь>

31 июля

   Надобно еще начать маленькою побранкою. Она спокойна! я не буду нарушителем ее спокойствия! Что если бы это было сказано в том смысле, который Вы этому дали, и с той досадою, которую при этом вообразили! Какое было бы прелестное чувство в душе моей! Я не буду нарушителем ее спокойствия -- не значит, чтобы воспоминание обо мне было для нее несчастьем. Это, напротив, представилось мне как единственным утешением в несчастье быть розно. Жить вместе без доверенности, дружбы и уважения не значит ли нарушать ее спокойствие! Не видать меня -- значит не огорчаться ни холодностью ко мне, ни несправедливостью и свободно верить моему сердцу. Не утешает ли это, не заставляет ли смотреть приятными глазами на разлуку, и не скажешь ли тогда с отрадою: она спокойна! Но позвольте ж сердцу сжиматься и при этом слове. Боже мой! о каком же счастье и жалеть, как не о счастье давать спокойствие самому милому человеку. Можно ли без стеснения души это счастье уступить другому? А всё бы доверенность поправила -- но полно ссориться! Имя шептуна1 принадлежит Вам по праву! Если бы мой тайный шептун мог быть слышен, то я никакого другого языка не дал бы ему, как Вашего. Вы, милая, умеете задевать за сердце! Может быть оттого, что не Вы с пером спрашиваетесь, а оно с Вами. Подумаем же вместе, какую одну фразу выбрать покороче, но такую, чтобы можно было ее растянуть на всю жизнь. Да чего долго думать? Persévérance {Постоянство, твердость (франц.).}, да и только. Я переведу Вам это словечко на русский, на свой язык, и Вы тогда ясно увидите, что оно может быть на целую жизнь растянуто. Что ни есть доброго в настоящем и в будущем, всё можно прицепить к этому слову. Ваша правда, есть прекрасные минуты в жизни, такие, которые оставляют прекрасный свет в душе! Их можно сравнить с сиянием молнии, которая осветит мрак и исчезнет,-- после нее останется прежняя темнота; но уже эта темнота не страшна: если не видишь, то по крайней мере знаешь, где дорога,-- вот то же, что вера! идешь вперед до первой молнии, которая возобновит ослабшее воспоминание и оживит бодрость. А есть ли буря без благодетельных освещающих молний? В эти прекрасные минуты несчастье хотя и не переменяет своего имени, но дает душе необыкновенную возвышенность! Ни в какое другое время так не можешь себя чувствовать, так быть близким к Творцу и Провидению! Нет! не надобно надевать маски на лицо несчастья -- гораздо лучше смотреть ему в глаза и не робеть. Иначе отымешь всё очарование у слова Провидение! Избави Бог только от минут равнодушия, от минут душевного паралича, когда ничто не трогает и жизнь представляется пустою, ничтожною,-- тогда и сам для себя становишься противным. Но такие минуты со мной нынче реже и давно меня не посещают. Моя жизнь не может быть скучною (скука для пустого сердца), она не должна быть тяжелою -- чувствовать тягость жизни -- значит желать, чтобы она кончилась! А как позволить такой мысли коснуться души -- нет! Милая, я смерти боюсь не так, как чего-то противного, но как опасного обольстителя, который может выгнать из души всё то, что ей дорого. Скажем просто: будем тянуть жизнь без счастья в надежде, что ею дойдем до прекрасной, свободной, тихой.-- Аминь!
   Обещание держать верно!-- писать и говорить всё, что взойдет в мысль, хотя бы попасть и в Утки!2 Хорошо бы вы все сделали, когда бы приехали,-- то есть я не знаю, хорошо ли бы это было. Не могу решиться ни на нет, ни на да.
   Вы закричали бы от всего сердца: возвратись! а между тем запрещаете мне писать к тетушке, и Вы, и Анета, чтобы избавить и себя, и ее от нового горя. Друзья! но я для того и пишу, чтобы вырвать из сердца это возвратись! Если не откликнется сердце, то я останусь там, где теперь. Уезжать уже нет нужды -- я уехал. Я желал бы, чтобы Вы прочитали то, что я писал к тетушке3. Ей легко сделать нас счастливыми, не жертвуя даже ничем,-- дать волю только сердцу. Но, может быть, не уехав, я этого ни написать, ни даже чувствовать не был бы в состоянии. Я здесь один -- сужу обо всем по себе! Что мне возможно, то кажется мне возможным и ей. Я ничего от нее не требую, кроме того только, на что имею право (если она NB искренно сказала, что никто не умеет ее любить так, как я). Верно, ни с кем из вас не говорил я так об Маше, как с нею в этом письме; и ни с кем бы я не был так искренним, как с нею, если бы она сама того могла хотеть; если бы могла дать свободу нашим чувствам; если бы вокруг нее не были мы все одиноки и не должны были не чувствовать, а только бы применяться к ее чувствам. Я требую от нее семьи, в которой бы я был уважаем, любим и мог свободно любить Машу в глазах ее матери,-- за такое счастье чем не пожертвуешь! Но, вероятно, я требую невозможного. В две минуты характер не переменяется. По крайней мере, благодаря опыту я не прилип к надежде, и неудача ничего для меня не переменит. Но можно ли было не написать, не сказать всё то искренно? Можно ли было спокойно отойти от того, что было главным счастьем жизни столько лет? Но, признаюсь Вам, написав это письмо, я начал бояться, чтобы она не согласилась! Можно ли желать возвратиться на старое7. Что если одна минута слабости даст это согласие и ничто им не переменится! Избави Бог! Рай так легко сделать. О! я чувствую, как бы это было легко! Но что если вместо этого рая опять попаду в прежний ад! Одним словом, это одно желание лучшего, но его неисполнение ничего уже для меня не испортит! Хуже быть не может, нового горя не будет -- останусь при своем). А это мое свято, и много, много хорошего в жизни есть и без счастья! Одна только фраза: persévérance {Постоянство, твердость (франц.).}. Милая Анюта4, Ваше благословение во всем его смысле я принял. Только не желайте включить в этот смысл: перемену! Это не будет для меня благословением. Пускай Провидение даст мне только силу жить по своим чувствам -- вот и вся судьба! Переменять их не нужно; это значило бы отнять у меня лучшее.
   От Вас человек приехал, а всё не написали мне ни строчки -- не стыдно ли? Это, кажется, так легко! А я целый день ждал.
   Знаете ли? Я жду с нетерпением, когда я буду с Вами вместе, на своей родине! Когда же это будет! Здесь шумно. Но меня беспокоит много одна мысль! Не будете ли Вы бояться le qu'en dira-t-on? {Что об этом скажут? (франц.).} Скажите искренно.
   

2 августа

   Я не послал этой записочки вчера для того, что вообразил, что вас никого нет дома. По числам можете видеть, что она писана несколько дней. Мне лениться писать к Вам не можно, но я давно не имею от Вас ни слова, то есть было три случая от Вас писать, а я не получил ни строки, по крайней мере от Саши, которая обещалась писать много, и даже не отвечает. Жаль, если Вы не будете завтра. Vous voulez faire le poltron, la révolte, chère Eudoxie? {Вы хотите быть трусом, бунтовщиком, дорогая Евдокия? (франц.).} Зачем же быть трусом? и к чему бунтовщиком? Будьте тверды в образе мыслей! Не трусьте только, обнаруживая во всяком случае одно и то же! Одним словом, не будьте ни трусом, ни бунтовщиком! Будьте Вы, и всё дело кончено! Это Ваша лучшая роль. Я очень радуюсь этому шептуну -- я отправлюсь вместе с Вами или скоро за Вами. Отдайте мое письмецо5 Саше6. Милая моя Катя7, целую Вас. Пожалуйста, скажите поискреннее о qu'en dira-t-on? {Что об этом скажут? (франц.).}
   К Е<катерине> Афанасьевне я не пишу оттого, что нет от нее ни словечка ни на одно из моих писем.
   

172.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Август (?) 1814 г. Чернь>

   Лучше начать бранью, нежели ею кончить. Ваше письмо прекрасное и утешительное потому, что оно от друга. Но знаете ли что: я едва не переменил за него Вашего названия. Я подумал: она шептун! Но не тот добрый шептун, которого весело слушать,-- а шептун-селезень, которого надобно кормить, да и только. Неужели все вы разучились в одну неделю читать и понимать то, что читаете. Саша бранит меня за то, что я огорчился Машиным спокойствием1, Вы браните за то же. Боже мой, какие люди. Можно ли предположить мое чувство? И к этому случаю говорить мне: прочь низкое! напоминать мне, что недоверчивость есть низкое и прочее тому подобное. Прошу мне выписать то место, которое послужило Вам текстом для такой проповеди2. Я его не помню, потому что во мне не было того чувства, которое могло бы заставить написать такой сумбур. Заглянув в свое сердце, я уверяюсь, что не может быть человека, способнее меня на свете к доверенности,-- Машино спокойствие есть мое счастье. Мысль, что у нее на душе ясно и тихо, везде и во всех обстоятельствах, будет для меня утешением. Я уверен, что это спокойствие будет основано на доверенности ко мне, что оно, вместо того чтобы быть забвением, будет самым лучшим обо мне воспоминанием. Ничто так для меня не дорого, как то, что она, думая обо мне, утешалась,-- а это спокойствие я должен ей дать не одними словами, а всею жизнью. Неужели не верите моей искренности в этом случае и будете воображать, что я только угощаю Вас великолепными фразами. Но как же мне вырвать из сердца сожаление о том, что, будучи причиною ее спокойствия, я не участник в счастье тех, которые дают его. Нет, милые, эта зависть не унизительна; тут нет недоверчивости, а только сожаление о самом себе. Говорить себе: она спокойна, а меня там нет! значит ли это роптать против ее спокойствия? Нет, это совсем иное чувство и как его истребить! и что же в нем низкого? Можно ли запретить Аббадоне смотреть с сожалением на прекрасный рай?3 Если у четвертого сердце сжимается, то не оттого, что трем4 было бы весело в Сибири, а оттого, что он не может делить с ними этой Сибири,-- можно ли запретить ему об этом сожалеть? И что же низкого в этом чувстве? Нет, этот четвертый уверен, что он всегда с тремя будет неразлучен. Но он видит себя одного, он только с ними мыслями; но милое вместе, за которое бы всё можно было отдать, не для него. Что заменит это вместе7. И когда вообразишь, как бы было хорошо быть на деле, а не в воображении четвертым, то как не сжаться сердцу! А Вы бранитесь! О люди! люди! о мода! мода!5 Послушайте! Спокойствие Маши есть самая лучшая для меня драгоценность -- за него я готов отдать и то, что для меня всего важнее,-- мое место в ее сердце, ее ко мне привязанность; не найдите и в этом к ней недоверчивости. Я здесь говорю об одном себе, а не об ней, так же как и тогда, когда горевал о ее спокойствии, думал об одном себе. Вы пишете: нет дурного, где же несчастье7. На что обольщать себя воображением. Несчастье есть, когда всем сердцем желал бы переменить то, что вокруг тебя, когда всё лучшее только вдали или назади; дело не в том, чтобы называть прекрасным то, что и тяжело и дурно. Как ни называй, всё сердце не поверит. Да и нужен ли такой обман? Нужно ли и можно ли другим заменить то, что отнято, чтобы об нем только не сожалеть? Избави Бог от такого несожаления! Это всё равно, чтобы между здешнею и будущею жизнью провести Лету6 и одну для другой уничтожить. Нет! я знаю, что настоящее дурно, что оно могло бы быть лучше, и сожаление будет не только храниться как драгоценность в сердце, но будет и хранителем сердца. Скажем иначе: Нет дурного! Есть твердость! Есть вера! есть уважение к жизни! есть уважение к самому себе! При этом можно сохранить спокойствие! Можно смотреть на несчастье как на случай быть лучшим, как на способ сделать что-нибудь по сердцу Создателя -- нужно ли для этого наряжать его в маску счастья! Вот случай сказать: прочь низкое! Дело не в том, чтобы забыть и дать себе этим забвением спокойствие, или, лучше сказать, мертвый сон, беззаботный паралич -- дело в том, чтобы сожаление не унизило самого себя, и света, и жизни перед твоими глазами. Всё то спокойствие, которое для этого нужно, я имею. Оно состоит в доверенности, в покорности к Провидению, которое даст всё, что нам нужно, и даст непременно. "Воспоминание, святая, утешительная мысль о моем товарище -- пусть будут они хранителями моего сердца! Где бы я ни был, этот ангел меня не покинет. С ним моя жизнь не может быть пустою, ничтожною! Нет! она будет доброю жизнью! Я чувствую в душе своей стремительное влечение к добру, чувствую за себя и за нее"7.
   

173.
П. А. Вяземскому

<Август -- сентябрь 1814 г. Мишенское (?)>*

   Милый друг, вместо утешения и от тебя горе1. Сказал бы, пропади эта жизнь, да нельзя\ А другого сказать, право, нечего. Мне за тебя грустно, очень грустно. Сам я никуда не гожусь -- всё вокруг меня худо -- и ты еще меня упрекаешь, и самый больной упрек твой есть подозрение в холодности к друзьям. Что же доказательством этой холодности? Неужели то, что я не еду к тебе в Москву! Но знаешь ли, что меня здесь удерживает! Не знаешь!-- так не обвиняй. А глупым слухам обо мне не верь. Я бы поехал к тебе в эту же минуту -- так мне больно было твое обвинение и так грустно вообразить тебя страждущим отцом, но именно в эту минуту и надобно здесь остаться. Зачем, объясню после. Только ты имей ко мне доверенность и не прибавляй к той тяжести, которая лежит у меня на сердце, твоих тяжелых и несправедливых упреков. Ты сетуешь на мою недеятельность, равнодушие к общей пользе. Неужели советуешь мне идти в службу, зарыться в канцелярию какого-нибудь министра и самою скучною дорогою добиваться Бог знает чего -- но, верно, не общей пользы. Писать -- погоди! я буду писать! Дай оправиться: еще теперь не могу! Право, молчу не от лени, а от душевного расстройства, которое наконец придет в порядок! Музы не невольницы. Всё это для тебя загадка -- я ее со временем разгадаю. Твоя проповедь совсем не для глухого, но для сердца, наполненного благодарной к тебе дружбы, которое твоя заботливость трогает. Брат, будь ко мне справедлив и не отымай у меня приятной мысли, что ты так же веришь моей к тебе дружбе, как я твоей. Прости. Желал бы послать в этом письме тебе столько утешения, сколько участия принимаю в грусти твоей. Сам надеюсь непременно увидеться с тобою зимою. Буду писать более и подробнее -- теперь нет мочи! Болит зуб. Отвечай. Только ни слова о холодности. Ты просишь у меня стихов -- нового ничего нет; посылаю тебе полную коллекцию всего старого. Другой такой же экземпляр, с поправками и некоторыми выключениями пошлется в Петербург к Тургеневу для напечатания. Я просил у тебя всех твоих стихов, ты и не подумал исполнить этой просьбы.
   Скажи мой дружеский поклон Вере Федоровне. Надеюсь, что ей теперь спокойнее. Пускай смотрит на дочь2, чтоб менее плакать об сыне. Милый друг, обнимаю тебя от всего сердца.
   

174.
А. Ф. Воейкову

10 сентября <1814 г.> Чернь

Сентября 10. Чернь

   Так, обстоятельства переменились, и теперь ты хочешь быть лучше виноватым передо мною, нежели перед совестью; а время всё откроет. Не знаю, что это такое таинственное, что должно быть открыто временем. Кажется, тебе передо мною скрывать нечего. Всё доброе, хоть бы оно было и моим выгодам противно, не может быть для меня ни оскорбительно, ни скрыто. При дружбе всё хорошо. Но обстоятельства переменились. Так, очень переменились! Тогда, когда ты мог только в моей зеленой горнице и с одним мною делать ткань своего счастья,-- тогда мои мысли были твои мысли, тогда эта горница была лучшею для тебя в муратовском доме. Тогда были в ней минуты сладкие. Твое верное и мое мечтательное счастье было впереди, и ты считал меня товарищем на дороге к этому счастью. Одним словом, мой образ жития был тогда твоим, и этому совесть твоя не противилась. Могу даже сказать, что ты с большим жаром, нежели я, его держался. Вспомни твое послание к Екатерине Афанасьевне, о котором никто, кроме меня, не знает, и которое у меня хранится как документ тогдашнего образа твоих мыслей1. Желаю знать, для чего совесть не запретила тебе написать его! Вспомни письмо об Арбеневой к Тургеневу!2 И не ты ли первый говорил и с Кавелиным и с Тургеневым?3 (С первым совсем без моего позволения.) Не ты ли воспламенил их? Не ты ли вместе с Тургеневым выдумал план писать к архиерею4 -- план, который последний исполнил как друг и о котором совсем забыл; наконец, не ты ли заставил думать и Сашу согласно с нами, заставил ее желать того же, чего я желал, думать так же, как я думал?.. А письмо Ив<ана> Влад<имировича>?5 Кто его требовал, и к кому оно писано? И кто после называл Ив<ана> же Владим<ировича> сумасшедшим?.. Одним словом, всё было прекрасно до последнего приезда твоего из Рязани6. Тут обстоятельства переменились. Ты свое имеешь, и моя зеленая горница, в которой было столько сладких минут, в которой так мы мечталиШ о будущем нераздельном счастье, которую ты так убирал для 20 августа7, потеряла свою прелесть! В ней остался я один с худым своим настоящим, которое надобно было пожелать сносить и которое мне одному ты оставил на плечи; я не слыхал в ней ни одного утешительного слова; ты мог быть мне товарищем для будущего счастья, но товарищем для настоящего горя быть не мог. (Может быть, для того, чтобы не тушить пожар соломою.) Я был точно один. Именно в ту минуту жаркая дружба твоя переменилась на холодность и невнимательность, в которую надлежало бы ей усилиться,-- я сделался сам и угрюм, и холоден. Это натурально. Я до комедий не охотник. А искать утешения нельзя. Надобно, чтобы оно само приходило. Просить дружбы как милостыни невозможно. Если эта холодность твоя ко мне была угождением для Екатер<ины> Афанасьевны, то тем хуже для нее. Ей нельзя было тебя за нее благодарить -- какая надежда на человека, который по случаю и времени меняет сердце и располагает дружбу, то есть личину дружбы. Настоящая же дружба не так действует. Я знаю, что моя холодность меня же представила с дурной стороны для Е<катерины> Аф<анасьевны> (кого не хочешь видеть хорошим, тот во всем будет дурен), но что же делать? Носить на себе маску не умею и не хочу, хотя бы и умел. Пускай называют это неискусством жить и незнанием людей. Что бы ни было со мною, а так лучше. Чего бы я от тебя требовал и каким бы хотел видеть тебя -- право, сказать не умею! Поэтому и не скажешь тому, кому собственное сердце этого сказать не умеет. Я чувствовал всякую минуту, что всё не так; может быть, в ином и ошибался, но это иное было в мелочах, а в главном я прав. Итак, пускай моя зеленая, пустая и навсегда пустая горница напоминает тебе о некоторых сладких мечтах твоего счастья, которые сбылись, которые делил я ото всего сердца, которые рад бы и всегда делить даже и без примеси собственного; но для меня она не напомнит ни одного часа, в который бы ты делил мое настоящее, не мечтательное горе. Помню несколько разговоров, после которых я успокаивался,-- меня легко успокоить! Ни с кем так не легко быть искренним, как со мною (но искренним, и чтобы дело служило подпорою словам),-- но эти разговоры, в которые всегда я сам тебя заводил, которые всегда оканчивались хорошо, потому что я всегда иду навстречу доверенности, были минуты приятные, но разрушаемые после делом. После всякого разговора я оставался с искренним уверением, что я ошибся, и всегда это уверение исчезало. Вспомни наш последний разговор8. Я говорил тебе: мне ничто так не нужно, как иметь к тебе доверенность. Твое дело не в том, чтобы иметь какой-нибудь успех,-- я невозможного не требую. Мое счастье зависит не от тебя. Но от тебя зависит не переменяться, быть искренним в мыслях, не жертвовать ни для кого тем мнением, которое ты имел, которое согласно с моим. Не твое дело, что другие не имеют его; ты имел его прежде, имей и теперь. Я требую от тебя только одного: будь прямодушен. На этом основано ваше семейственное счастье и наша дружба. Если не останемся вместе, то по крайней мере будем друзьями. Твое прямодушие нужно менее для меня (я от тебя не завишу), но для тех, которых судьба связала тесно с тобою.
   В ответ на это ты сказал мне, что мнение твое не переменилось, что ты ни перед кем его не скроешь. Послушай, если бы ты не согласен был со мною в образе мнений, но сказал бы это прямо и не теперь, когда это сказать нужно, а прежде, когда тебе не было никакой от этого пользы, мог ли бы я тебя обвинить. Нет! Есть люди, которые иначе думают, не как я, но которых участие трогает меня сильно, и я не желал бы ничего иного, как только того, чтобы Екат<ерина> Афан<асьевна> могла то же ко мне чувствовать, что они,-- тогда бы мы могли быть счастливы. Но дело не об том.
   Помнишь ли, что я еще прибавил? я сказал, что теперь желал бы, чтобы Екат<ерина> Афан<асьевна> только согласилась, что уверена, что она в первые только минуты была бы менее счастлива, но что вся моя жизнь употреблена была бы на то, чтобы ее успокоить и что я надеялся в этом успеть?
   Ты говорил: что моего дурного о себе мнения боялся более чахотки! Что тебе нет никакой причины желать моего удаления! Что так же думаешь, как и прежде, то есть считаешь образ мыслей Е<катерины> Аф<анасьевны> за предрассудок и прочее. И через минуту ты же говоришь совсем противное с Машею; твердишь ей о грехе, уверяешь ее, что нет никакой возможности; что совесть это запрещает; что ты старался по крайней мере узнать, точно ли я сын моего отца, нельзя ли кому-нибудь другому им назваться; и, наконец, спрашиваешь у нее иронически, угодно ли ей, чтобы ее мать пошла в монастырь для нашего счастья9,-- и всё это здесь, час после такого разговора, в котором я открыл тебе прямо свое сердце. А ввечеру не при мне ли Маша просила у тебя прощения со слезами, и в чем же? В том, что она на тебя рассердилась! Но за что? Боже мой! За то, что ты вздумал ее утешать и сказал ей с душевным участием и милою ирониею: не плачьте, милый друг! Мы выдадим Вас за Жуковского! А маменьку посадим в монастырь! Всё будет прекрасно! И потом, оборотившись к Саше, прибавил: а ты, невинная душа! Ты не знала, что он в твою сестру влюблен и что твоя сестра влюблена в него!-- вот оно, твое прямодушие! вот твое участие и твоя дружба! Но кто же этой невинной душе открыл мою привязанность к Маше и кто заставил эту невинную душу ее оправдывать? Не ты ли сам? Послушай! Видеть грех в нашем союзе не есть большая вина -- и не требую от Е<катерины> А<фанасьевны> противного, я требую от нее сожаления, участия, дружбы, одним словом, возможного, именно того, чего особенно мог бы требовать от христианки, которая своему образу мыслей приносит в жертву всё драгоценное. Но она в этом-то и отказывает. Но видеть в этом союзе грех только в угождение другим и соглашаться с обстоятельствами, это уже не одно заблуждение -- это лицемерство; а если присоединить к этому и то, что, показывая такое мнение (с которым в сердце не согласен, которому прежде противное показывал), жертвуешь другом, то поневоле скажешь -- предательство! Для тебя в отношении ко мне обстоятельства не переменились; что ты прежде думал, не бывши мужем Саши, то можешь и должен думать и теперь, став ее мужем. Но ты в одной горнице говорил одно, а в другой другое. Так! В моей зеленой горнице просияла для тебя заря блаженства. Но на что же ты говоришь? Его приязнь заманила меня в Муратове; его доброму обо мне мнению обязан я Сашею. Совсем наоборот! Я и теперь повторю то же, что сказал прежде, в одном из писем моих к тебе в Петербург10. Благодари Провидение, которое вселило в тебя мысль посетить Жуковского! Но прибавлю: благодари за то, что оно дает тебе способ быть истинно счастливым, только не разрушай этого способа! Насколько я заметил, мне кажется, что ты не знаешь своего счастья и по сию пору (а это еще лучшие, первые минуты) не нашел способ им наслаждаться! Твоя нежность к Екат<ерине> Афан<асьевне> слишком явная, чтобы быть истинною; ты не имеешь к ней в душе своей той благодарности, которою ей обязан; я знаю, что ты ее не имеешь. А Саша, милая, добрая, покорная Саша, сколько раз уже она от тебя плакала. Если это так продолжится, когда же будет блаженство! Нет! Ты не моему доброму мнению обязан Сашею -- ты сам знаешь, что значило мое мнение в Муратове! И как всё сделалось! Правда, твоя дружба ко мне, которая из такой дали привела тебя в Муратово, была первым твоим успехом -- но всё остальное сделалось без меня! И я бы только испортил, если вздумал тебе помогать. Ты сам не один раз в этом со мною соглашался. Тогда мое доброе мнение принадлежало тебе, и если бы у меня его спросили, то оно тебя же бы оправдало. Но когда Ек<атерина> Аф<анасьевна> спросила у меня, какой ответ тебе сделать, то я сказал: согласитесь, но оставьте себе право отказать. Это ты знаешь. Что же? согласились и тотчас начали писать рекомендательные письма. Я помню, что ты сам благодарил меня за такой совет; без такого требования твоего, сказал ты, так бы скоро не согласились.
   

175.
М. А. Протасовой

<15 сентября 1814 г. Чернь>

Всё в жертву за нее!1

   Не недоверчивость к Промыслу2, мой друг, а забвение самого себя, естественное следствие смущения и горести. Я видел, сколько печального ожидало тебя в будущем; многое, может быть, и увеличивал,-- когда подумаю об этом и теперь, то такое же смущение; но теперь имею твое письмо -- оно ото всего защита! Я его перечитываю, и всякий раз имеет оно на меня влияние доброго дела,-- я готов прыгать; чувствую себя легче и живее. Но знаешь ли, что я не даю себе воли часто читать это бесценное письмо. Я откладываю его нарочно, как радость, чтобы иметь и наслаждение ожидания.
   L'amour parfait chasse la crainte {Совершенная любовь изгоняет страх (франц.).}3. Вот в чем твое совершенство. Ты имеешь такую спокойную веру. Она дает и любви твоей большую высокость. Ты лучше меня любить умеешь, и я в самой моей к тебе привязанности должен принять тебя же за образец.
   Так, мой друг, будем смотреть на разлуку, как на срок4,-- будем надеяться. Мы сделали условие с теми, кто об нашем счастье будет заботиться более нас самих. Будем уверены, что всё хорошее будет, и не позже, не ранее, как нужно. Готовить<ся> в ожидании. В этом слове теперь для нас жизнь. Но всё это не было бы для меня так понятно, когда бы я говорил тебе от одного себя; но и тут милость ко мне Провидения. Я должен был на минуту забыться, чтобы мой ангел изъяснил мне мою должность -- и каким языком!-- самый язык совести никогда не будет для меня так убедителен.
   Язык утешения, радости, одним словом -- язык моей Маши. Накануне и в самый день отъезда я сказал от сердца, что жизнь прекрасна,-- это твое дело. Ты представила мне в будущем столько прекрасного. Своему проступку обязан я тем, что начал еще более тебя уважать, начал чувствовать твое превосходство надо мною, а как весело его чувствовать! Твои наставления кажутся мне чем-то святым! И кто имеет то, что я имею? Стоит о тебе вспомнить, чтобы обрадоваться, что я жив; стоит развернуть твое письмо, чтобы во всякое время жизни иметь утешение; ободрение для хорошего дела, защиту от дурного; поощрение к прекрасному; -- всем, всем я обязан тебе; как весело в этом признаваться! Знаешь ли, что я перечитываю это письмо с восхищением, но не даю себе этого удовольствия каждый день, чтобы оно было дороже от ожидания. Вечные мечты! Ты мне велела назвать тебя своею матерью, за ту нежную заботу о моей судьбе, которую ты имеешь. Нет, мы не расстаемся -- вся наша жизнь будет тесным сношением друг с другом, une correspondance intime {Тесное общение, личная переписка (франц.).}. Всё, что ни сделаю в жизни, всё для тебя, ты будешь знать обо мне и будешь радоваться5.
   (Я не пишу того, что было писано о Воейкове. Несправедливость!)6
   Райское вместе поручим Богу. Теперь одно: мы живы и друг для друга. Заслуживать! При этом слове все силы душевные возбуждаются, et il me semble déjà voir le royaume de Cachemire {И кажется, что уже вижу царство Кашемира (франц.).}7. С маменькою можешь обо мне говорить свободно; теперь имеем на это право; никто, кроме нее, не может нас сблизить.
   Ты говоришь: ta vie doit être active {Твоя жизнь должна быть деятельной (франц.).}8. Надобно было всё это слышать от тебя, чтобы сильно пожелать исполнить. Бесценное завещание моего друга, как его преступить! Мой пример для тебя нужен! нет, я могу только подражать тебе! Oui! montons la montagne! {Да! взойдем на гору! (франц.).} Жизнь впереди! Какое счастье: résignation et courage! Si tu veux mon exemple, tu l'aura {Смирение и мужество! Если ты хочешь моего примера, ты будешь его иметь (франц.).}. Теперь мое правило (и даю слово его исполнить!): жить как ты велишь! как тебе нужно! У меня баронесса9 спросила: какие же теперь мои намерения?-- И ей отвечал: никаких! жить, как ей надобно! В этом всё! (Милый друг, прости! я не утерпел, чтобы ей не сказать о своем предложении; мне хотелось, чтобы она знала в совершенстве, что ты! И какое для меня наслаждение видеть, как добрые сердца тебе удивляются! Вот истинное мое достоинство: быть любимым такою душою, как твоя!)
   Теперь слово о том, что ты от меня требуешь!-- Требуешь, милый друг: какое счастье тебе повиноваться. Бездействие! Нет! оно было не от тебя. Теперь мы розно, и что же влечет меня к деятельности! Ты! Что же, когда бы мы были вместе и вместе счастливы? Итак, вини не себя, а тех, которые наше вместе разрушили.
   Вот мой кодекс. Писать (и при этом правило -- жить как пишешь, чтобы сочинения были не маска, а зеркало души и поступков). Это будет моею с тобою корреспонденциею. Слава моя будет твоею. Мне сладко теперь думать о уважении, которое могу заслужить от отечества и которого причиною будешь ты. Эта мысль дает мне гордость и силу. Слава моя будет чистая и достойная моего ангела, моей Маши. Я буду писать много и беспрестанно.
   Воспитание детей10. Это занятие будет посвящено тебе же. Но как же я рад, что ты угадала мои мысли. Я сам хотел употребить на это часть времени. Тем лучше, что это занятие будет исполнением твоей воли.
   Владимир будет написан11. Мы не розно. Мой Ангел вдохновения всегда со мною. Мои милейшие желания исполнены в твоей любви. Остальное Провидению. Нет, моя белая книга не останется пустою -- я белой книги не страшусь12. Провидение твоею рукою начертало в ней невидимые черты, видимые сердцу,-- жить для Маши, для всего доброго, быть ее достойным, и этим заслужить счастье, которое верно. Ты получишь ее из моих рук, и полную, полную, и во всякий час. Всё недостойное тебя забыто или будет отброшено. С таким предметом я счастлив.
   Вот мои ежедневные занятия:
   1. Собрание понятий о религии. Надобно сделать тебе мою исповедь. Я не могу быть перед тобой лицемером. Я не имею того, что называется полным понятием о религии13. Но желаю верить и буду иметь чистую, достойную человека и Бога веру. В этом ты мне порука. Искренность в этом желании, и довольно. Душевно буду искать убеждения, той веры, которая нужна для счастья, которая совершенствует сердце. Что бы ни было, но жить по правилам христианства. Это ведет к Небу. Итак: чтение Свящ<енного> Писания, книг о религии и твоей книжки14. Свои мысли об этом предмете и для тебя, особенное собрание этих мыслей.
   2. Чтение моралистов. Хочу непременно делать свои прививки15, то есть каждый день к какой-нибудь хорошей чужой мысли прививать несколько своих. Собрание этих мыслей для тебя. Надобно, чтобы каждый день был означен своею особенною мыслью.
   3. Каждый день две или три страницы прозы о чем бы то ни было. Это составит со временем порядочный материал для журнала. Особенный список для тебя. На это уже готов альбом.
   4. Всякий день непременно писать в стихах, и всё будет для тебя переписано.
   5. Чтение книг о воспитании. Прежде, нежели приняться за дело, надобно понабраться мыслей и чужих, если нет своих. Из этих материалов со временем составить письма о воспитании и письма к Дуняше о ее детях. Может выйти прекрасная книжка.
   6. Записывать свой день. Это для тебя. Дурное и хорошее без закрышки перед моим другом, перед моею совестью, перед вторым Провидением моим. Видишь ли, какая куча занятий, и при всём этом оживотворитель, ободритель, свидетель ты, мой друг, моя благодетельница. Вот и расположение часов, чтобы ты знала, чем я в какую минуту занят.
   
   6 час. Чтение Св<ятого> Писания и т<ому> под<обного> и твоей книжки.
   7--8 Проза (письма).
   9 Ходить.
   10, 11, 12 Стихи (письма).
   1--2 Материалы для Владимира.
   3, 4, 5 Произвольное занятие. Не худо и поспать.
   6 Ход<ить>
   7, 8, 9 Чтение мор<алистических> книг и о воспитании.
   10 Записки дня.
   
   От тебя желал бы, чтобы ты делала 1, 2 и 6 для меня, как я для тебя. Кажется, что это возможно. Сделай книжку, в которую бы записывать лучшее из Святого Писания и духовн<ых> писателей. К этому прибавлять свои замечания. Другую книжку для записывания лучших мыслей из всех книг и к ним также свои замечания. Наконец, каждый день в десяти строках записать в журнал (в голуб<ую> книжку) всё это для меня. Этот журнал будет вместо писем. При случае отдавать на почту, что будет легко. Мне же особенно писать к тебе будет нельзя. Но в Дуняшиных письмах всё подчеркнутое будет мое16.
   Что же касается до денег, то вот мое требование (поздно я вздумал требовать!). Могут случиться весьма затруднительные обстоятельства -- ты не имеешь об них понятия; но верь мне. Может случиться то, что деньги вам будут спасением. 1 000 Дуняшины и еще другая 1 000, которую получишь от меня, должны у тебя храниться как залог. Обещайся мне до этих денег ни в каком случае не касаться и беречь их на черный день. Если решишься исполнить мою просьбу, то успокоишь меня совершенно. Я боюсь ваших нужд. Не иметь денег в такой дальней стороне есть быть невольником, и самым жалким (а ты обо мне не подумала и раздала без нужды свои деньги. Это меня очень огорчило и огорчает). Береги эти деньги, как маменькино добро. Условие: не тратить их ни на что, а беречь про черный день.
   Если дашь слово исполнить это условие, то я буду спокоен.
   Теперь последнее слово. Друг мой, persévérance {Постоянство, твердость (франц.).}, твердость и деятельность в горе; вера к будущему.
   Одним твоим словом: devant Dieu {Перед Богом (франц.).} ты дала мне всё -- силу, надежду и даже счастье. Мысль, что ты призовешь меня на помощь, когда нельзя будет ничего другого сделать, заменяет для меня всё. Всё прочее заключено для нас в одном: будем достойны своего счастья.
   

176.
М. А. Протасовой

26 сентября <1814 г. Чернь>

26 сентября

   Всё это было написано 15 сентября1. Милый ангел, кто бы мог ожидать такой перемены!
   
   Ein einziges Augenblick kann alles umgestalten*2.
   * Единый миг всё может изменить (нем.).
   
   Маша, дай руку на счастье. Мы будем вместе; вместе! как мило это слово после двух месяцев горькой мысли, что мы расстались3. Теперь нечего и некогда тебе сказать. Прости, друг бесценный! Без вас буду много думать о нашей будущей жизни4, о нашем милом вместе; каком -- об этом напишу и для тебя. Это будет последним моим письмом к тебе и единственным, какое ты иметь будешь5. Между тем, чтобы ты знала, что буду без тебя делать, то вот рапорт.
   1. Написать план нашей жизни (ангел, нашей). 2. Переслать к Тургеневу мои сочинения6. 3. Собраться в Дерпт7. 4. Послание к государю8 и перевести Библию9.
   2. Всё то, что ты читала здесь, было бы планом моей жизни без тебя.
   Оно останется таким же, но к этому прибавится только милое, одушевительное с тобою. Надобно сделать, чтобы наше вместе было как можно яснее и спокойнее, но чего не снесешь для этого вместе. Ты будешь моим ободрителем, моею наставницею. Боюсь только, как бы Авд<отья> Никол<аевна> всего не расстроила10. Но это уже твое дело. Друг мой, будь моею защитницею. А я постараюсь обогатить себя такими мыслями, которые бы утвердили, а не расстроили наше счастье. Прости, душа, радость, жизнь.
   

177.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Вторая половина сентября 1814 г. Чернь>

   Милая, шептун1 откликнулся и очень меня утешил. Но для чего же Вы, мой видимый шептун, так малословны? Неужели нужно Вам, чтобы я своим письмом от Вас вытребовал то, что Вы мне сказать можете и что, верно, Вы про себя мне говорите. Чтобы успокоить Вас на мой счет одним словом, скажу Вам, что я хочу приниматься за работу. Вчерашнее милое письмо Саши2 много дало мне души. Да и шептун много сказал хорошего, что я повторить не умею, потому что он выражается не словами и говорит не ушам. Я чувствую необходимость писать и почитаю это за должность. Слава для меня имя теперь святое. Хочу писать к Царю -- предмет высокий; и я чувствую, что теперь моя душа ближе ко всему высокому. В ней живее все прекрасные мысли о Провидении, о добре, о настоящей славе. Кому я всем этим обязан? Право, не знаю, что сильнее в моем сердце -- любовь или благодарность? Не беспокойтесь обо мне, не представляйте моего состояния низким унынием! Жизнь и без счастья кажется мне теперь чем-то священным и величественным. Я могу теперь ее ценить -- и как пророк знаю свое будущее. А Провидение, которое во всём для меня видимо и слышно,-- какое величие дает оно и свету, и жизни. Простите, мой милый шептун. Поцелуйте за меня обеих наших сестер и Ваших детенков. Дружба, да и только. Чего мне более? Прошу, напишите ко мне поболее.
   

178.
А. И. Тургеневу

<Конец сентября 1814 г. Мишенское (Чернь?)>

   Брат, ты жестоко меня наказываешь. Сколько времени уже не имею от тебя слуху! Неужели петербургские праздники1 заставили тебя забыть своего белевского бедного поэта? Я сам давно не писал тебе; но ты мог догадаться, что мои обстоятельства не давали мне рук. Душа, право, всегда близко тебя, а теперь и гораздо ближе прежнего. Мне о многом, многом надобно говорить с тобою, и многое тебя изумит. Но радостного ничего не жди; может быть, зато иное восхитит твою душу; а иное и очень, очень сожмет. Всё это загадка -- я тебе ее разгадаю. Только ты откликнись, друг, товарищ, всегда верный и неизменный сердцем, каковы бы ни были обстоятельства. Не обо всех это сказать можно.
   Не обо всех! О немногих, очень немногих. Так и быть. А всё, как бы ни больно было, лучше быть добрым на худой дороге, нежели дурным на гладкой.
   Полно теперь! Мое письмо похоже на крошево, в котором ничего не разберешь. Да я и не хочу, чтобы ты что-нибудь разобрал. Готовлю к тебе большую реляцию, и самую подробную, и скоро. Теперь опять комиссия. Здесь есть Минина, бывшая Михель2. Ей хочется поместить сына в Лицей. Узнай, когда прием, какие кондиции, и уведомь немедленно, чтобы она успела нынешнею зимой съездить в Петербург для отдачи. Да что же ни слуху о посланных мною к тебе пятидесяти рублях? Будут ли греческие книги?3
   Мои стихи всё еще к тебе не посланы. И нового ничего нет. До сих пор гений, душа, сердце -- всё, всё было в грязи. Я не умею тебе описать того низкого ничтожества, в котором я барахтался. Благодаря одному ангелу -- на что тебе его называть?4 ты его имя угадаешь -- я опять подымаюсь, смотрю на жизнь другими глазами; хотя ничто не удалось и надежда на всё, что радовало, пропала, но этот ангел мне остался, и я еще радуюсь жизнью. Теперь слава мне драгоценна. Брат! Твоя дружба, любовь некоторых добрых, чистая, не униженная ничем презренным слава и этот ангел, который смотрит на мою жизнь, как на свое благо... Еще жить можно!
   
   Und ein Gott ist's,
   Der Berge Spitzen
   Röthet mit Blitzen!5
   
   Видел ли ты Протасова, сдружился ли с ним, полюбил ли его?6 Вам надобно непременно любить друг друга. Обними его за меня. Буду писать к нему много. Скажи, чтобы прислал адрес. Через тебя нельзя: или забудешь письмо отдать, или потеряешь, так, как забыл совсем об Астракове7.
   Батюшков, что приехал в Петербург, то уж и дал о себе знать8 -- письмо о Муравьеве прекрасное9; но зачем же он меня бранит?10 Не я ли к нему писал, чтобы у Ивана Матвеевича11 выпросить мне подробности жизни Муравьева? Не я ли послал ему переписанный экземпляр стихов Муравьева и не я ли на всё это не получил никакого ответа? Обними его за меня. Благодарение музам, которые сохранили своего любезнейшего друга! Его Скандинавский замок прелестен12. Он поджигает меня на поэму. Эта мысль уже давно в голове моей; теперь будет зреть и созреет. Вы часто будете обо мне слышать. Между нами: я хочу писать "Послание к государю"13. Принято ли это будет и не поздно ли? Оно давно было бы и написано; но... Музе надобен покой! А у меня его не было.
   Правда ли, что Блудов возвратился?14 Если правда, напомни ему обо мне. Скажи ему, что я тот же -- лентяй писать, но друг ему по смерть или, лучше, на жизнь и смерть.
   Обнимаю тебя.
   Нет ли у тебя каких-нибудь пособий для "Владимира"?15 Древностей, которые бы дали понятия о том веке, старинных русских повестей? Посоветуйся об этом с Дашковым и С<ергеем> Семеновичем16.
   Кавелина обнимаю.
   

179.
А. И. Тургеневу

20 октября <1814 г. Володьково1>

20 октября

   Нет, друг милый и брат, это большое письмо не написано, и не лень помешала его написать, и я рад, что его не написал, потому что в нем было бы много несправедливого, внушенного огорчением; а то, что и было бы справедливо, должно быть предано забвению и исправлено. Я думаю, через час после моего последнего письма к тебе обстоятельства переменились2. Не радуйся! Того, что надобно, что одно было бы для меня счастьем, нет и, вероятно, не будет. По крайней мере, и жестокого розно также не будет. Фанатизм, присоединенный к слабому, нерешительному характеру, непобедим. На него ни рассудок, ни сожаление, ничто действовать не могут. Нет, довольно твердости, чтобы на что-нибудь решиться, чтобы остаться при том, на что решился. Вся твердость в этом дьявольском суеверии, которое ненавижу от всего сердца. Ах, святая религия, святое понятие о Боге, как вас искажают! Но так и быть! Будущее впереди, в руке твердой; мое дело дойти до него хорошею дорогою. Мы вместе -- это много, это всё. Не думаю, однако, чтобы было полное спокойствие, полное счастье; всё это зависит не от нас! Но надобно сколько можно беречь это сокровище -- трудиться, помнить предположенную цель, радоваться, что есть дружба, которая меня утешает; словом, писать и жить, как пишешь. Стоить своего счастья, и оно будет наше. Разве мало -- быть добрым, быть любимым таким сердцем, какого нет другого, быть другом твоим, быть поэтом и писать не для низкого всеобщего одобрения, а для семейства прекрасных людей, с которыми породнишься посредством высоких, неложных и хорошо выраженных чувств, которые, может быть, останутся и для потомства? Слава, истинная слава! А для меня она выше, нежели для других. Искать, а значит любить самое прелестное творение, в лучшие, совершеннейшие минуты жизни быть к ней ближе. Брат, еще можно быть счастливым на свете! Кто может писать и говорить мыслями сердцу, да притом не слишком самолюбив, чтобы в одном только успехе видеть свою награду, тот живи и радуйся жизнью. Письмо мое похоже несколько на дифирамб; но ты поймешь меня. Теперь я совершенно один. Мои все разъехались -- кто в Москву, кто в Тамбов3 и тому подобное. Но я никогда не был так весел. Все минуты мои. Сочиняю план будущего, и планы не химерические, а такие, которые можно и должно исполнить. Пишу стихи без памяти4 -- и когда всё то напишется, что я предположил написать в это время, то будет к тебе отправлено вместе с старым для напечатания. Хочу приниматься за "Послание к государю"; план сделан, кажется, хорошо5, а это для меня всего важнее. Он написан, следовательно не могу бояться, чтобы мысли, записанные в минуту горячую, пропали из головы в минуту холодную. Мне весело было писать этот план и, признаюсь, много обещаю себе наслаждения от самого сочинения. Никакой поэт не может похвалиться, чтобы имел подобный этому предмет. При имени государя сердце распаляет воображение. Кто подумает о лести! Россия должна благодарить его за тот великий характер, который он к славе ее явил в таких решительных для нее обстоятельствах и благодаря этому характеру Россия теперь славнее, нежели когда-нибудь. Но это всё найдешь в моем Послании. Только уговор -- чтобы никто не знал об этом. Как скоро узнают, то это обратится в тяжкую обязанность, и принужденность будет охлаждением воображения. Я всегда замечал, что именно того я не делал, что должен или принужден был сделать. Итак, молчи и не убей моего Послания, рассказав о нем прежде, нежели оно родилось. À propos {Кстати (франц.).}. У меня бродит в голове мысль, что если б 25 декабря6 было бы для нас то же, что для англичан день святой Сесилии7. Чтобы непременно каждый год была сочинена ода на этот день и положена на музыку? Почему не быть у нас Драйденам, Попам и Конгревам?8 А какой сюжет! Но только, чтобы это было установление, утвержденное государем. Оно перейдет к потомству. Молитвы своим чередом, а стихи своим.
   Попробуй пульс у Батюшкова -- в полном ли он здравии обретается? Ведь это сумасшествие! Прислать ко мне свою книжку и не написать ко мне ни слова9 -- грех и стыд! Он напрасно журит меня за Муравьева. Поправленный список его стихов отдан был, если не ошибаюсь, в Москве ему или по почте ему же доставлен. Беда бы не велика, но вот что больше беды: я потерял поправки, и надобно снова приниматься за эту работу. Напомни ему, что я должен был писать жизнь Муравьева, что для этого надобно было мне иметь сведения о его обстоятельствах, что этих сведений нельзя почерпнуть из тех бумаг его, которые у меня, что я просил его же, пипиньку-шельму-блядуна10, мне эти сведения доставить! Бумаги все целы; успокой на счет их Екатерину Федоровну11. Теперь мне предстоит поездка в Дерпт. Я переселяюсь туда с Воейковым12. Вероятно, что это случится зимою, и первая работа мне в Дерпте будет издание стихов Муравьева, с приобщением к ним его жизни. Приготовьте к этому времени все нужные материалы. То есть хоть ты возьмись стучать Батюшкову в голову и кричать этому кургузому скомороху, чтобы он доставил мне эти материалы.
   Впрочем, и на тебя плоха надежда: что ни поручи тебе, всё проспишь. Какой ответ сделал ты мне о Лицее?13 Есть ли какой-нибудь слух об Астракове?14 Человек ты Божий!
   Обними за меня Блудова! От него нет ни слова, но я сам виноват, сам не писал к нему ни разу. Но что, если он это молчание назовет моею переменою к нему в дружбе? Нет! не назовет. Тогда и мне даст он право то же об нем подумать. Прошу тебя, вымоли у него ко мне строчку. Он всё в долгу у меня. Я писал к нему в твоем письме, а он и тебе ничего мне сказать не велит. Это грустно и больно. Неужели мы можем друг для друга перемениться, не говорю уже расстаться? Его дружба не только нужна мне для меня, но и для моей Музы. Он один из тех людей, которых одобрение ценю весьма высоко. Растолкай, ради Бога, его дурацкую лень.
   Прости. À propos {Кстати (франц.).}. Вчера родилась у меня еще баллада-приемыш, то есть перевод с английского15. Уж то-то черти, то-то гробы! Но это последняя в этом роде. Не думай, чтобы я на одних только чертях хотел ехать в потомство. Нет! Я знаю, что они собьют на дороге, а признаюсь, хочу, чтобы они меня конвоировали.
   То, что ты пишешь о братьях, меня радует: славные ребята! На детей нашего старика Тургенева Бог поглядел в милостивую минуту -- сердца и головы прекрасные. И всё это мои. Любо!
   Прощай. Перед Сергеем Семеновичем16 я виноват, и он, видно, решился меня отбросить в толпу шалунов. Я с ним поступил как с тобою, то есть отложил ему отвечать на его письмо, а что отложишь, того не сделаешь. Вот и по сию пору я к нему не написал. Зато и нет у меня ни похвального слова Моро17, ни сочинения его о государе18. Я постараюсь загладить свою вину перед ним. Об Голицыной19 не могу подумать без содрогания. Выдумай какое-нибудь средство, чтобы меня вывести из дураков, из этой бездны, в которую я сам добровольно залез и где сижу как какой-нибудь хозяин.
   Что мой Протасов?20 Пожури его! Видно, он не умеет помнить посреди шумного света тех, кого любил в уединении. А у нас с ним не одна причина любить друг друга. Я его обнимаю.

Жуковский

   

180.
П. А. Вяземскому

<Первые числа ноября 1814 г. Долбино>*

   Милый друг, податель этого письма есть Василий Андреевич Азбукин1. Прошу его принять дружески, первое, за то, что он любезный и достойный твоего внимания человек, второе, за то, что он Василий же Андреевич, мой сослуживец, сотоварищ, соратник. От него узнаешь различные обо мне подробности. Ты опять сердишься на меня за мои сто лет молчания. А я разве не имею права пенять тебе за твои сто лет. Но не могу. Ибо в горе и беспокойстве. Я мог бы теперь побывать у тебя, но так как этот приезд был бы на три или четыре дня, не более, то я предпочитаю приехать в конце ноября на две недели единственно для тебя. Я еду с своими на житье в Дерпт2. Ты будешь в Петербурге. Следовательно, мы будем ближе друг от друга и будем, вероятно, видаться. Эта поездка в Дерпт совсем не означает вступления в службу или чего-нибудь подобного; она значит только то, что мои все по своим обстоятельствам едут в Дерпт и там жить будут -- а я за ними. Не входя ни в какие ненужные для тебя объяснения, скажу, что у меня теперь на душе поспокойнее, и та яма, которую, по твоим словам, я сам для себя рою, сделалась ямкою, так что если и буду в ней сидеть, то всё Божий свет будет виден. Словом сказать, на сердце легче и наконец буду работать, перестану истощать бесценный мой талант на блестящие безделки, утешу мое отечество, которое умеет отдавать мне справедливость, и вместе с Батюшковым, Вяземским буду работать не для минуты, а для веков. Согласен ли на это, друг? Если согласен, то не пиши таких стихов, которые мне прислал в последний раз3. Не пиши -- это значит не думай и не чувствуй того, что в этих стихах (впрочем, не слишком тебя достойных) написано вслед за Вольтером. В самом деле, дурной час больного. А у тебя, как я часто имел случай в старые годы заметить, такие часы бывают частенько. Несмотря на всё, что у тебя есть, ты имеешь какое-то презрение к жизни и смотришь на нее с насмешкою, и готов всякую минуту нападать с жестокими сарказмами на Провидение. С таким расположением души трудно будет написать что-нибудь такое, что бы радовало потомство. Не говорю уже о том, чтобы находить счастье посреди всего того, что делает наше счастье. Стой, моралист! У меня до тебя просьба. Мы с Воейковым и с другими некоторыми выдаем снова "Собрание лучших русских стихотворений"4. Твоего в этом собрании должно быть много. Первый том уже печатается. Пришли мне непременно всё то, что желаешь поместить, и, пожалуйста, не скромничай и не скупись.
   Пришли мне, если можно, всё, я выберу сам -- только поскорее, чтобы не опоздать отослать в Петербург. Пипинькино письмо прекрасно5. Напрасно нападает он на меня за Муравьева6. Я поправил его стихи, переписал их и ему отдал экземпляр. Этот экземпляр потерян и с ним все поправки. Надобно возиться с этою скучною работою опять. Я не мог написать "Жизнь Муравьева"7 потому, что не имею на то никаких материалов; те бумаги, которые у меня, могут служить только материалами для изображения его характера и образа мыслей. Но я Пипиньку же просил доставить мне известия о обстоятельствах его жизни и отобрать все нужные сведения у Ивана Матвеевича8. Он ничего этого не сделал и меня же бранит. Бумаги все у меня целы. И в Дерпте всё кончу; но только нужно, чтобы мне помогли.
   Ты подумай о журнале. У меня есть в голове план, который, обдумав, тебе сообщу.
   Поклонись от меня Денису-поэту-герою-Давыдову.
   В экземпляре моих стихов, к тебе присланном, много ошибок. Некоторые пиесы, и их, думаю, наберется с десяток, не будут напечатаны. Что мне делать с рифмою любовь и богов? Поправить не умею. Не выбросить ли и этой пиесы. Рви и режь, как хочешь! Я постараюсь стиснуть зубы и не крикнуть. Ночи и полночи не тронь. Так и быть!
   À propos {Кстати (франц.).}. Я всё забыл. Я тебе должен за платье9. Тогда, когда писал об этом, у меня были деньги. Теперь нет. Итак, не взыщи. После расквитаемся.
   Обнимаю тебя от всего сердца. Я теперь совершенно один и пробуду недели три один. В это время что-нибудь напишу. Я еще обязан тебе посланием. Друг, поверь, что не лень и не недостаток чувства мне помешали тебе отвечать. С тобою мне легко быть стихотворцем -- то есть живо чувствовать всё прекрасное. Но эти последние два года были для меня убийственны. Теперь всё лучше, и я опять поэт. Буду писать много. Прости, до свидания. Вероятно, в конце ноября. Мой поклон Вере Федоровне.

Твой Жуковский

   À propos {Кстати (франц.).}. Вот мое подражание английским стихам God save the King {Боже, храни короля (англ.).}10. Его здесь у нас поют (и на тот же голос). У Плещеева11 введено в обычай петь эту песню за столом при всяком семейном празднике. Хорошо, когда бы вся Русь приняла этот обычай. В минуту радости первый стакан царю, каких нет.
   

181.
П. А. Вяземскому

7 ноября <1814 г. Долбино>*

7 ноября

   Я хотел много писать к тебе прозою; но неожиданный случай заставил писать стихами -- о чем эти стихи, узнаешь, прочитав их1; остальное объяснит Азбукин2. Прошу не критиковать: всё это написалось очень скоро. Не говорю: прошу исполнить, потому что и без этого исполнишь. Прости до будущей почты. У меня еще начато к тебе послание3. Но что-то мой Гений остановился и ждет попутного ветра. Оно будет ответом на твои прекрасные последние стихи, за которые обнимаю4. Кипу прочих твоих стихов получил. Вере Федоровне мой поклон и благодарность за ее милую дружескую записочку.

Твой Жуковский

   У меня пропасть написано; никогда я столько не написал, как в прошедшем месяце; но еще пропасть написать надобно, и ты не прежде получишь что-нибудь, как по окончании всего. Скажу только, что я написал пять баллад; три ношу в голове; да еще две такие пиесы готовятся, от которых Феб лопнет5. Благослови меня, мой милый Феб. Пока не кончу всего этого, ты меня не увидишь. Обними за меня воина-поэта6; к нему буду писать на следующей почте; стихи его прекрасные, как и всё, что он пишет. Но это всё для меня очень не в большом числе. Я и десятой доли не знаю того, что он навараксал; а желал бы всё знать и всё иметь. Не вздумает ли он вытряхнуть в мою суму свои сокровища.
   

182.
А. И. Тургеневу

8 ноября 1814 г. <Долбино>

   Ты, верно, думаешь, что у меня всё готово, а я еще не написал ни одного стиха из моего Послания1; ты же об нем успел раструбить. Хорош ты! Но так и быть. Пишу теперь для того, что перед началом всякого доброго дела нужно поговорить с милым человеком, чтобы доброе было прямо добрым. Благослови, брат! Завтра начну прибивать свое имя к памятнику Александра. Не знаю, удастся ли. Не думай, однако, чтобы лень меня до сих пор удерживала. Нет, я написал много, и никогда так много не писал. Хотелось кончить многое мелкое, чтобы приняться без всякой заботы за одно большое. Но шутя, шутя написал пять баллад2, да еще три в голове3, которые пойдут рядом с Посланием. Но прошу только не расславлять моих подвигов. С тобою не боюсь быть синицею, но с другими это невесело. Скажи мне, когда поспеет наш памятник? Нельзя ли прислать ко мне рисунка? Два ли будет камня или один для двух? Я желал бы весь гений, какой во мне есть, посадить в одну надпись и боюсь не то написать, что хочется. Но прежде непременно мне надобно иметь описание памятника4.
   Видаешь ли ты Свиньина Павла?5 Поблагодари и обними его за меня за доставленную им мне книгу6 через Андрея Федоровича Сухотина7. Он очень одолжил меня тем, что обо мне вспомнил; попроси, чтобы он доставил мне то, что написал о Моро8. Говорят, что он сделался славным живописцем. Виват, наши пансионеры! Посмотри, если не они положат печать на век Александров!
   Пишу к тебе немного. Я в стихах по уши. Губарев9 взялся мне всё переписать, что как должно для печати. Много найдешь нового в этом экземпляре. Не хочу ничего посылать в журналы, дабы сберечь что-нибудь новое для издания; да и Никольский10 несколько меня пугает. А браниться с ними нельзя; я сам им подал пример. Скажи мне, что профессорство Воейкова? Что Блудов? Напишет ли он ко мне? Что Батюшков? Напишет ли он ко мне? Что Форовы греческие книги? Вспомнишь ли ты когда-нибудь об них и познакомишься ли хотя на минуту со стыдом?
   Прости.

Жуковский

   1814
   Ноября 8
   Нет ли в Петербурге сочинений Шиллера, вышедших после его смерти?11 Я желал бы иметь их.
   

183.
П. А. Вяземскому

10 ноября <1814 г. Долбино>*

10 ноября

   Вот тебе и еще послание. Вдруг получишь два1. Одно не поспело на почту и, верно, для того, чтобы поспеть вместе с этим. Не знаю, будешь ли им доволен. Я хотел написать просто послание, а вышел дифирамб. Скажу прозою: друг, нам надобно писать много, и так, чтобы врезать свое имя в тот монумент, который поставят Александрову веку потомки. Haul Что значит нам? Ты, я да Батюшков -- должны составить союз на жизнь и смерть. Поэзия -- цель и средство. Славе -- почтение; похвалу болтунов -- к черту; дружбе -- всё! Я написал много; напишу еще более; всё пришлю, когда кончу; ты пиши; присылай; люби; увидимся нынешнею зимою. Давыдова2 обнимай3.

Жуковский

   

184.
П. А. Вяземскому

14 ноября <1814. Долбино>*

Ноября 14

   Любезный друг, прошу тебя сделать мне одолжение прислать хорошей листовой, то есть in folio {В лист (лат.).} веленевой бумаги дести две. Здесь нет ее и тени, а мне нужно. На что -- это моя тайна!!! Пришли скорее. Денег не посылаю, потому что их у меня нет.
   Получил ли ты все мои стихи? Что об этом нет от тебя ни слова? Я твои стихи вожу как товар! Читаю их и восхищаю ими; но жаль, что здесь мало слушателей! Зато есть и такие, каких лучше и в Москве не найдешь. Славно умеют понимать, славно умеют критиковать, и вкус может подле них не бояться ржавчины. Пришли мне Батюшкова "Пленника"1. Видно, и мне написать Пленника2. Две мои ипостаси написали3, и мне отставать не должно. Послание твое к Усачу4 прекрасное, точно горацианское; одно только меня в нем мучит, как склеить прелестные эти стихи:
   
   Дар благодатный, дар волшебный
   Благословенного Аи
   Кипит, бьет искрами и пеной --
   Там жизнь кипит в младые дни!
   Там за столом и проч.
   
   Тут, верно, есть ошибка, а ты не потрудился перечитать; а если нет ошибки в переписке, то еще хуже -- в слоге! Нельзя же бы мне не понять -- а если бы и понял с трудом, то всё переменить должно, потому что я, друг твоих стихов, их с трудом понял. Стихи твои все вообще прекрасны, полны дарования -- тебе должно быть поэтом и записным поэтом, то есть записанным в кандидаты бессмертия. А в достоинстве твоих стихов ошибиться не могу -- у меня есть верный признак их красоты. Они меня поджигают писать. Читая посредственное или слабое, всякий раз прихожу в какое-то глупое уныние -- что, если и я не лучше! А от хорошего поневоле берется рука за перо.
   Получил ли мое послание; что ты по нем сделал?5 Не худо бы было его прочитать в кругу каких-нибудь добрых людей, которые бы, выслушав его, не поленились сходить в карман и вынуть из него полный кулак денег! С стихами в руках просить милостыню (другим) не стыдно.
   Моей Музе ты прибавил бегу. Пишет, да и только. И много написано. Не посылаю к тебе, потому что лень переписывать. Но вот тебе отчет. Я перевел (и это, право, tour de force {Подвиг (франц.).}) Фонтанову "Библию"6, где в 80 стихах самых живописных весь старый завет. И с первого октября по сие число (не ужаснись!) перевел четыре баллады и сочинил две. Принимаюсь за седьмую, которая будет не иное что, как продолжение "12 спящих дев"; но будет уж совсем в другом роде7. Чем больше пишу, тем более восхищаюсь нашим языком -- этому очарователю всё возможно. Французская ясность, немецкая живопись и разнообразие и смелость и английская твердость -- всё в нем есть. И сколько еще можно дать ему национального, собственного, чего нет ни в каком языке. Надобно, чтобы у нас была собственная, неподражательная поэзия. Пользоваться образцами всех народов, не прилепляясь ни к одному в особенности; но непременно дать своей поэзии свою физиономию. Наш язык -- молодой проснувшийся атлет! Отворить ему только поприще -- он всех опередит. Это всё у меня как в тумане -- вижу что-то; давай, брат, руку -- наделаем много славного. Обо всем этом напишу пространнее в особенном прозаическом изложении, в котором, вероятно, много будет и пустяков, потому что, сказать между нами, я великая невежа, и сам не знаю, как помочь своему невежеству.
   На сих днях я получил от Измайлова письмо -- он жалуется на Университетскую типографию, которая самым несправедливым образом отняла у него издание "Вестника"8. Он хочет выдавать свой журнал9. Это нужно для его состояния. Просит у меня стихов. Я хочу поместить у него мои два послания к тебе, но для этого нужно, чтобы Пушкин дал свое с твоим на него ответом; а ты еще другое, к друзьям (прекрасное, острое, словом, твое), на которое мое последнее служит ответом10. Прошу не отказываться. Надобно помогать собрату. Я еще кое-что ему пришлю и тебе также советую. Напечатай у него и твое кое-что о Ломоносове11, но прежде дай прочитать. Отвечай на всё это обстоятельнее. Разумеется, что я не всё свое новое напечатаю у Измайлова, надобно чем-нибудь заманить и читателя на собрание полных моих творений (!!), которое скоро начнет рождаться для бессмертия.
   Приеду в Москву не прежде, как кончив всё, что затеял, следовательно не прежде, как к концу декабря12. Милый друг, не сердись. В Москве третьей доли того не напишу, что здесь напишется. К тебе хочу приехать с свободным духом. Теперь же у меня всё бежит по маслу. Сделан план для двух капитальных пиес13. Для каких -- ни слова! чтоб не быть синицей, зажигательницею моря. Скажу только, что более всего желаю угодить твоему вкусу.
   Ты познакомился с Юшковыми14 -- прошу узнать их покороче, чтобы полюбить. Не искать в них блестящей светскости, но ума и души. Если ты любишь читать стихи свои дамам, то смело читай им, чтобы слышать самый верный и приятный суд вкуса. Анна Петровна так пишет письма и по-русски и, hélas! {Увы! (франц.).} по-французски, как немногие у нас пишут. А ее сестрица, у которой я теперь проживаю в деревне и которой всякий день читаю то, что напишется, есть для меня самый лучший судья. Женского вкуса не обманешь. Ее письма еще лучше, я всегда читаю их как какое-нибудь лакомство. Чище, живее, быстрее слога быть не может. Итак, прошу с ними быть подружнее. Тебе это знакомство должно быть приятно и потому, что я, твой брат по Аполлону, вылез из одной с ними колыбели.
   Прости. Отвечай на это письмо скорее. Партизана-поэта15 обнимаю по-братски. Вере Федоровне мой дружеский поклон.

Твой Жуковский

   

185.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<25--28 ноября 1814 г. Чернь>

   Здравствуйте, милая. Вы не ошиблись; подставы не было, и я должен был простоять часа полтора в Пальне, беседуя с различными прохожими и хозяйками. Однако не опоздал, приехал засветло. Здесь всё нездорово -- кашляют дети; кашляет Анна Ивановна1 и лежит. Смотрите, чтоб у Вас ни под каким видом того же не было. Но посудите же, как можно жить на свете. Плещеев давно отправил по почте мне две музыки на русского пленника2 и NB прекрасны обе и еще списанные все мои и его романсы3 для отсылки к Вяземскому, и всё это гниет на почте. Или Федор Ал<ександрович>4 всё зажилил, или наши молодцы, ходя на почту, ничего не берут, или, чего Боже упаси, всё теряют. Пошлите, прошу Вас, на почту к самому Федору Алекс<андровичу> и вытребуйте у него всё наше. Что же мое, то перешлите по первой почте. Польские и экоссезы5 Вам списываются самим Плещеевым. Сейчас сшил для них я тетрадь. Праздник будет списан6. Доктору отдал почтение, немножко поизмятое от дороги7, и прочие конфекты. Послание8 хочу послать к Тургеневу не переписанное, чтобы он сам переписал, как рассудит, и мое письмо, за которое ныне примусь. Вы же, милая, всё перепишите. Хочется мне к Вам воротиться первого числа; но едва ли ворочусь. Как бы то ни было, в понедельник буду к Вам писать. Чур же быть здоровыми. Детенок целую. Когда увидите Е<лену> И<вановну>, то ей дружеский поклон и чтобы потрудилась передать мое почтение милой, доброй и доброжелательной М<арье> Алекс<еевне>9. Наталия10, здравствуй. Возвращаю дрожки. Их подобает починить. Я уже об этом рекомендовал Василию вознице, и Вы прикажите от себя.
   

186.
П. А. Вяземскому

<Конец ноября (?) 1814 г. Чернь>*

   Прелестно! восхитительно! эти слова сами собою просятся на язык, когда читаешь твои стихи. Твой Пленник пленителен1. Живопись, гармония, новость и точность выражений -- всё тут. А послание к Давыдову2, если можно, еще лучше. В этом роде у нас ничего нет, и никто в этом роде далеко с тобою сравниться не может. Этот проклятый усач тебя воспламенил своею скомканною рожицею, из которой так и пышет поэзия. Как прочтешь ваши стихи, то желал бы одним скачком перепрыгнуть в Москву. Но терпение! Буду к вам непременно. Поцелуй за меня смуглого Партизана-пьяницу-поэта3. Сердце прыгает, как подумаю, что мы родились в одно время, будем писать в одно время, будем рука в руку, с дружбою, с Музами идти к одному. Любо! Вяземский, не спи ночи и пиши. Твой талант будет славою России. Плюнь на всё и пиши! Я теперь как на треножнике Пифия, впереди вижу славу -- а подле себя славных друзей!
   NB. Согласен с Вяземским, последние четыре стиха лучше выбросить -- всё прочее прекрасно!4 Кроме некоторых пятнышек, но прикоснуться к ним боюсь, чтобы не вышло басни "Медведь и Пустынник"5. Смотри Басни Ивана Крылова.
   

187.
А. И. Тургеневу

1 декабря <1814 г. Чернь>

1 декабря

   Ты ждешь от меня плана моего "Послания к государю", а я посылаю тебе его совсем написанное. Первое условие: прочитать вместе с Батюшковым1, с Блудовым, с Уваровым2 и, если он состоит налицо, с Дашковым. Что найдете необходимым поправить -- поправляйте; на меня в этом случае уже не надейтесь. Лучше написать новое, нежели поправлять. Пока пишу, по тех пор мараю, сколько душе угодно, и могу марать; написал -- всему конец! Если вздумается поправить, то для одной только порчи. Сюжет мой так велик, что мне надобно было держать себя в узде, чтобы не слишком расплодиться и излишним богатством отдельных частей не ухлопать целого. Не знаю, удалось ли. Мне нравится, другим нравится; но надобно, чтобы вам, священный мой ареопаг3, против которого нет апелляций, понравилось! Если скажете: хорошо! то мое место в храме бессмертия свято! Скажите же, ради Бога: хорошо! но только не для того, чтобы меня по губам помазать, а положив руку на сердце, как друзья, как мои заботливые квартирьеры на походе к славе. Судьбу этого "Послания" предаю в руце тебе, Тургенев. Ты должен его переписать и доставить к государыне императрице4, и, если можно, скорее. Прошу цензуровать со всевозможною строгостью приложенное письмо5, переписать его, подписать за меня и подать. Признаюсь, я боюсь, чтобы не вздумалось меня за это Послание подарить чем-нибудь. Старайся, чтобы этого не было! Пошлины с любви и с выражения любви к нашему славному царю сбирать не должно! Я многое писал с восхищением, и за это счастливое чувство нечем наградить. Я так этого боюсь, что даже намекнул об этом и в своем посвящении -- но прилично ли? Суди сам, и сделай, как посудишь. Издание поручаю тебе. Надобно, чтобы формат был такой, чтобы не нужно было ломать строк: ломаные строки гадки и слишком пестры6. Прошу, чтобы этого никак не было. Если можно, уговорить бы друга Михаила Дмитриевича7 позаботиться о корректуре: никто не может иметь такой точности, как он. Попроси его об этом от меня. Не худо бы было и виньетку; об этом лучше всего попросить Свиньина: для старого сотоварища он не поленится черкнуть раза три своею волшебною кистью8. Вот, кажется, всё, что касается до Послания.
   Прошедшие октябрь и ноябрь были весьма плодородны. Я написал пропасть стихов; написал их столько, сколько силы стихотворные могут вынести. Всегда так писать невозможно! Ухлопаешь себя по-пустому. А почти так всегда писать можно и должно! Жизнь мне изменяет; уцепился за бессмертие! Я об нем думаю, как о любовнице; быть стихотворцем во всем смысле этого слова -- прекрасная мысль! Может быть, и гордая мысль! Но разве надобно иметь перед собою цель низкую? Писать так, чтобы говорить сердцу и возвышать его! А между тем, пока живешь, жить, думать, чувствовать и пр., как пишешь! Сверх того, иметь друзей -- друзей твоей славы, друзей твоих чувств и мыслей, и с ними еще кого-нибудь9... Жаль, что тебя нет в эту минуту подле меня! Как бы было весело пожать тебе руку! И всякий раз сердце сожмется, когда вспомнишь, что лучшего нашего товарища во всем прекрасном нет и никогда не будет!10
   Что бы тебе сказать одним словом о всех моих поделках, кроме этого Послания? Переведены четыре баллады, да две сочинены11, да еще три послания к Вяземскому12, не считая всякого рода мелкой дряни, и годной, и негодной. Всё это доставлено будет к тебе вместе с прочим, переписанное и совсем готовое для печати. Как печатать, об этом дано будет письменное подробное наставление. Поправок от меня не требовать. Дается вам право выбрасывать всё, что найдете негодным. Корректуру же надобно непременно поручить Михаилу Дмитриевичу. Если он за нее не возьмется, то хоть бы и не печатать. Как думаешь лучше выдавать? На подписку или так? Подписка, вероятно, была бы весьма благодетельна для моего кармана, который пуст, да и пуст так, что уже ничто с его пустотою сравняться не может. Но об этом после. Вероятно, мой манускрипт будет у тебя в руках через месяц. Вы между тем подумаете вместе о моих финансах. Перепишется скоро. За это взялся наш приятель Губарев, которого рукою переписано и "Послание к Царю". À propos {Кстати (франц.).}, придумайте вместе и титул, если тот, который дан мною ему, вам не понравится. А я теперь принимаюсь за новый подвиг. Певец во стане, предсказавший победы, должен их воспеть; и где же лучше, как не на Кремлевских развалинах, посреди народа, пришедшего благодарить Творца победы, на то же самое место, где он в первый раз грянул на наших новых ордынцев13. Итак, жди нового Певца; место -- Кремль; слушатели -- граждане Москвы; время -- день Рождества Христова, день, посвященный торжеству победы единственной.
   Жди, молчи и верь. План сделан; начало сделано, всё скоро поспеет. Не знаю только, будет ли в твоих руках к 25. А хорошо бы! Пришлю с эстафетою. Только, ради Бога, не разглашай. Это будет убийством.
   Очень желаю, чтобы мое Послание вам понравилось. Новые баллады, кажется, не хуже первых, и две только в страшном роде14. Чтобы был полный комплект, осталось написать еще одну, необходимую, продолжение "12 спящих дев"15; она уже и начата. Только теперь надобно заняться одним Певцом. Есть и еще несколько планов. Всё это должно поспеть в декабре.
   Вероятно, что в конце декабря я приближусь к тебе на несколько сот верст. Вместе с ними еду в Дерпт. О Воейкове переговорим, когда увидимся. От дерптской жизни не жду ни счастья, ни покоя. Надобно иметь подле себя другие характеры, чтобы иметь и то и другое. Но всё заменится милым вместе. Так и быть! Но знаешь ли, что в голове моей бродит новая химера? Что-то похожее на надежду. Вот что я здесь слышал. Государыня М<ария> Фед<оровна> знает обо всём, но, кажется, знает не так, как должно. Она думает, что М<аша>16 моя сестра. Если она бы знала настоящее положение вещей, то, вероятно, так же как и я, и ты, считала бы возможным всё. Это одна только тень надежды. Подумай сам и сообщи мне свои мысли; тогда поговорим обо всем пространнее. Ты занимаешь такое место, которое дает тебе доступ к ушесам священных наших законодателей церкви17. Эти две силы, Трон и Синод, могли бы победить предрассудок. Подумай и напиши ко мне. А я тебе доставлю все нужные подробности. Чтобы заставить тебя действовать, не нужно, кажется, представлять твоему воображению то счастье, каким бы твой товарищ наслаждался в жизни. Другого нет! А в этом счастье всё -- поэзия, слава, жизнь. На Воейкова полагаться нечего: он не имеет характера. Я очень хорошо могу жить с ним вместе, но ждать от него нечего. Это между нами.
   Вот тебе еще просьба. Если можно, исполни ее. Мне очень было бы весело сделать пособие этой доброй женщине, которая была дружна с моею матерью18. Из приложенной записки узнаешь, об чем дело. Тут же и записка о ее сыне, об котором я просил тебя уже несколько раз. Будучи членом Патриотического общества19, тебе, вероятно, будет легко что-нибудь выхлопотать на ее просьбу. Постарайся.
   Греческих книг ожидаю, и давно ожидаю20. Хорошо бы ты сделал, когда бы выпросил у Сергея Семеновича обещанные им мне английские книги; и еще попросил бы у него (если есть у него) "Thalaba the Destroyer" {"Талаба-разрушитель" (англ.).} by Southey21 и "Arthur, or the Northern Enchantement" {"Артур, или Северная магия" (англ.).} by Hoole22. Всё это могло бы мне пригодиться для моего "Владимира", который крепко гнездится в моей голове. О, если бы милый покой,-- как бы всё шло прекрасно! Последние дни месяца провел я почти один, и каждая минута была моей; я точно спешил писать, как будто бы кто-нибудь говорил мне, что это последний срок, что в будущем всё пойдет хуже и хуже и что мой стихотворный гений накануне паралича. Дай Бог, чтобы предчувствие обмануло! Теперь, по крайней мере, знаю, что след мой не совсем погибнет! Но такой ли надобно по себе оставить!
   Батюшкова обнимаю за его милое письмо23, на которое буду отвечать много на следующей почте. Блудова обнимаю за его молчание -- безбожник!
   Я просил Кавелина о Гаспари24 и Чайковском25, напомни ему об них и обо мне. Хотя бы он что-нибудь отвечал, дабы я им мог какой-нибудь ответ сделать. Прости, отвечай скорее.
   Боюсь, не наделал ли ты проказ с своим немецким Грекусом?26 Книги греческие, выписываемые мною, не для меня, а для француза, не знающего ни по-немецки, ни по-русски. На что они будут годны, если они для русского или для немца?
   Вот и подпись, с которой можешь списать, дабы за меня подписаться под письмом к государыне.
   Вашего Императорского Величества
   верноподданный

Василий Жуковский

   Надобно будет, я думаю, сделать некоторые примечания к "Посланию"27. Постарайся об этом. Мне некогда -- спешу посылать28.
   

188.
П. А. Вяземскому

1 декабря <1814 г. Чернь>*

1 декабря

   Что с тобою сделалось? На пять или на шесть моих писем, и стихотворных, и прозаических, нет ответа. Где твои руки? Где твои перья? Где ты сам? Доходят до меня вести, что ты жив, что ты обо мне говоришь, думаешь и прочее, а ты сам как мертвый! За то, что ты так некстати молчишь, не посылаю тебе новых своих стихов -- моего послания к Русскому царю, которое уже полетело в Петербург!1 За то же не посылаю и других моих стихов. Одним словом, сержусь и пылаю! Но чтобы доказать, что я не ты, и что еще верю силе Амфионовой музыки, ворочавшей камни2, посылаю две прекрасные музыки, сочиненные Плещеевым на твоего прекрасного Пленника3. При них 1 тетрадь моих романсов с его ж музыкою, которую поручаю твоей аккуратности или чему хочешь4. Дело состоит в том, чтобы ты со свойственною тебе заботливостью дружбы и прочих твоих добродетелей отдал эту тетрадь выгравировать, поручил корректуру нот какому-нибудь хорошему музыканту и похлопотал, чтоб слова не были изуродованы. Подумай об этом и уведомь Плещеева о успехе твоего думания. Скоро поспеет и другая тетрадь. Формат печати должен быть точно такой, как формат манускрипта. Пишу мало, потому что не хочу писать много, и до получения от тебя следующих мне разнообразных ответных документов ты не увидишь ни одной черты моего пера.
   Это письмо придет к тебе или по почте, или будет отдано моим добрым приятелем Губаревым5, которого прошу непременно полюбить, потому что он любезный и умный чудак, с которым тебе будет весело. Если же письмо придет по почте, то всё это вышесказанное прошу покорно приобщить к сердечным проискам особенных помышлений6.
   

189.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<1--2 декабря 1814 г. Чернь>

   Послушайте, милая, первое или пятое разницы немного, а оставшись на семейном празднике друзей1, я сделаю друзьям удовольствие -- это одно из важных дел нашей жизни; итак, прежде пятого не буду в Долбино. Но чтобы пятого ждала меня подстава в Пальне. Смотря по погоде, сани или дрожки. Я здоров и весел. Довольно ли с Вас? Вы будьте здоровы и веселы. Этого и очень довольно для меня. Благодарствуйте за присылку и за письмо. В петербургском пакете письмо от моего Тургенева и письмо от нашего Батюшкова2 -- предлинное и премилое, которое будете Вы читать. За послание благодарствую -- хотя оно и останется, ибо здесь переписал его Губарев3, и этот список нынче скачет к Тургеневу. Там будет оно уже переписано государственным образом и подложено под стопы монаршие. Прозаическое письмо посылаю Вам. Прошу оное не потерять!!! Послание было здесь читано в общем собрании и произвело свой эффект или действие. Так же и "Эолова арфа"4, на которую Плещеев пусть разразится прекрасною музыкою, понеже она вступила в закраины его сердца назидательною трогательностью. "Старушки" треть уже положена на нотные завывания и очень преизрядно воспевает ужасные свои дьявольности5. "Певец" начат, но здесь не Долбино, не мирный уголок, где есть бюро и над бюром милый ангел!6 Об Вас бы говорить теперь не следовало; Вы в своем письме просите: чтобы я любил Вас по-прежнему! Такого рода просьбу позволю Вам повторить мне только в желтом доме, там она будет и простительна, и понятна! Но в Долбинском, подле Ваших детей, подле той шифоньеры, где лежат Машины волосы, глядя на четверолиственник, вырезанный на Вашей печати, одним словом, в полном уме и сердце просить таких аккуратностей -- можно ли? в последний раз прощаю и говорю: здравствуй, милая сестра!
   Наши Московские дуры смешны и милы!7 Буду к ним писать, когда возвращусь в свой уголок, к своему бюру, к своим детям, к своей сестре8. Я и еще раз писал к Тамбовским9 -- Вася послал эстафет к Воейкову (по приказанию рассудительного Воейкова), дабы уведомить, что на Волховской почте нет к нему пакета10. К затылку этого эстафета я пришпилил мое письмо, не забывши выставить No.
   На дворе снег, а мороза всё нет! Была ли когда-нибудь глупее зима?
   Не забудьте, что приехавши, нам надобно приняться за план. Набросайте свои идеи, мы их склеим с моими и выйдет фарш дружбы на счастье жизни, известный голод, который удовлетворим хотя общими планами.
   À propos {Кстати (франц.).}. Едва ли не грянет на Вас новая туча. Губарев, мой переписчик, вдруг взбеленился ехать в Москву. Отпускать с ним своих творений не хочу. Даю ему переписывать одни баллады. Как быть с остальным? Неужели Вам?11 А совесть!
   Милый друг Ваня12, целую тебя, а ты поцелуй за меня сестру и брата. Милый, добрый друг мой. Дай Бог говорить это всегда вместе, и целую жизнь. Разумеется, здесь счастливая жизнь.
   Простите. Милой М<арье> Ал<ексеевне> и Е<лене> Ив<ановне> мой самый дружеский поклон. Наталье Андреевне дружески кланяюсь.
   

190.
П. А. Вяземскому

12 декабря <1814 г. Долбино>*

   О каком "Пленнике" дерзну подумать, имея перед глазами ваших двух1. Я сказал только, что по таинственному закону Троицы и мне бы как третьей ипостаси нашего триумвирата должно было написать "Пленника",-- но после вас рука не поднимется. Послушай, Вяземский, ты, мне кажется, слишком меня хвалишь и имеешь злое намерение раскроить мне кадильницею лоб; а о себе уже слишком скромно поговариваешь -- что первое искренно, в том уверен (искренно: справедливо ли или нет, о том ни слова!), что последнему и сам не веришь, и в этом я уверен. Нельзя же тебе не знать себе настоящей цены; а предо мною, перед своею совестью, зачем надевать личину!
   В самом деле: это выражение прекрасное! Совесть! Считай меня своею совестью, а я буду почитать тебя своею -- чур только не обманывать! С таким уговором можно будет спать спокойно.
   В твоем послании к Давыдову я не понял одного места от ошибки в переписке -- теперь понимаю и винюсь2. Оно прелестное. Только своего экземпляра я не намерен отсылать к Измайлову3. У тебя, верно, есть список -- ты и пошли. Вот поправка начала моего к вам послания4, и, по обыкновению, весьма худая! Так и быть: даю тебе полное право переменять, что хочешь и как хочешь.
   
   Друзья, тот стихотворец -- горе,
   В ком без похвал восторга нет!
   Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет,
   Не то же ли, что выпить море и пр.
   
   Только напрасно считаешь мое выражение обидным для Пушкина; я браню не талант его, а одно только желание нравиться всем и каждому. Тут нет оскорбления! Впрочем, будь твоя воля. Если он оскорбился, то оправдай меня перед ним и скажи ему, что погрешило перед ним одно только мое выражение, худо объяснившее мою мысль.
   Посылаю кипу баллад и послание к Царю5. Их получишь от Юшковых6. "Ахилл" и "Эолова арфа" мои дети. Прочие приемыши. Перевод "Alix et Alexis"7 есть tour de force {Подвиг (франц.).}, но боюсь, чтобы не показался он тебе tour de faiblesse {Проявление слабости (франц.) -- каламбурное обыгрывание идиомы "tour de force" (букв.: "проявление силы").}. Некоторые стихи надобно бы было еще погладить -- но по сю пору еще не придумал ничего.
   Романсов не отправляй в Петербург, а уведомь прежде8. Там у Плещеева есть свои знакомые. Напиши к нему непременно и скорее. Объяснением на мой запрос ты меня успокоил. Я и не думал думать, чтобы ты после данного мне слова показал Северину письмо, а вообразил, что это случилось прежде. Тем лучше, что не случилось. А болтушку оставь в покое. Лучше не заводить шума9.
   Ни баллад, ни послания никому не давай списывать. Они останутся для Полного собрания моих творений. Принимаюсь за новое. Пришлю, когда кончу, а прежде не скажу, о чем идет дело, чтобы не напоминать о синице, которая хотела зажигать море10.
   Давыдов -- генерал!11 Ура! Поздравь его, обними и выпей за меня в честь ему полный стакан целебного аи.

Жуковский

   

Декабря 12

   Денежный ответ на мое послание ты должен непременно сделать -- и уведомить меня поскорее12. Еще одна просьба: поищи в русских лавках греческую грамматику на греческом и латинском Каменского13 и доставь поскорее; этим меня чрезвычайно обяжешь. Пожалуйста, не забудь.
   Бумагу получил; благодарю -- но теперь не нужно; мое послание полетело в Питер14, там его перепишут; а Батюшкову поручено и поправить. Я тебе много должен, а ты и не подумаешь уведомить, сколько.
   

191.
H. И. Гнедичу

<Вторая половина декабря (не ранее 12-го числа) 1814 г. Долбино>

   Письмо Ваше слишком уже для меня лестно, почтеннейший Николай Иванович. Но для меня весело благодарить Вас за то дружеское чувство, которое внушило Вам те похвалы, которыми Вы меня осыпаете. Это уже не самолюбие. Я помню всегда те немногие минуты, которые мне было так приятно провести с Вами в Вашу бытность в Москве. По Вашему письму ко мне сужу, что и Вам они памятны. Давайте же руку, любезный родня по Парнасу. У нас одинакая цель -- прекрасное! Итак, надобно, чтобы мы были добрыми товарищами по дороге к этой цели! Начнем с того, чтобы любить друг друга, следовательно радоваться взаимными успехами и помогать друг другу в их приобретении. Вы выбрали себе славную работу: Россия будет Вам благодарна за старика Гомера, которого Вы ей усыновляете; я радуюсь, между прочим, и старому гекзаметру1, который вопреки нашим почетным любимцам Феба ближе к гармонии вдохновленных лир, чем сухой и прозаический ямб, освященный привычкою. Я сам осмелился сделать опыт перевода гекзаметром "Аббадоны" -- известный Вам эпизод из Клопштоковой "Мессиады"2. На следующей почте пошлю этот отрывок к Сергею Семеновичу3. А Вас прошу сделать замечания. Так как и всегда, прошу не отказывать мне в своих братских советах. Нигде так братство не нужно, как на Парнасе. Ни от кого так одобрение не приятно, как от товарищей. Обнимаю Вас, повторя то же, что сказал Вам за несколько лет на Пречистенке4, в своей комнатке, что желаю искренно Вашей дружбы.
   Вам преданный с совершенным почтением

Жуковский

   

192.
М. А. Протасовой и А. А. Воейковой

<Октябрь -- декабрь 1814 г. Долбино>

   Я сейчас от Авдотьи Никол<аевны>, милый друг Marie, читал вашу записочку и благодарю Бога от всего сердца за то, что вы здоровы. Грустно ли мне об вас или нет, об этом ни слова. Желал бы вымарать из лексикона и из жизни слово разлука. По крайней мере, в ту минуту, когда теряешь человека из виду, как будто еще усиливается в душе желание, чтобы он был еще счастливее, хотя бы то было на счет собственного своего счастья; желаешь собрать все возможные радости и все свои радости, чтобы отправить их за ними вслед. По крайней мере, это мое теперешнее чувство: с самой минуты моей с вами разлуки одна только мысль в голове моей; чтобы вы были счастливы, счастливы, счастливы; и эта мысль будет главною моею мыслью до конца моей жизни. Прости, мой милый друг, Marie. Если будет время, вспомни иногда обо мне,-- виноват; последнее выражение никуда не годится.
   
   А ты, мой несравненный цвет!
   Ленивица бесценна;
   Отец твой крестный и поэт
   Из края отдаленна,
   Тебе желая многих лет,
   Взывает умиленно,
   Пиши к нему, не поленись,
   Хоть прозой, хоть стихами --
   И с ним, хоть издали, делись
   И смехом, и слезами;
   Он примет в сердце всё от вас1;
   
   эти стихи могут быть началом послания, которого ожидать прошу с терпением. А теперь прости, мой милый друг, и помни обо мне.
   

1815

193.
А. И. Тургеневу

<5 января 1815 г. Долбино>

   Приложенное письмо отдай Уварову. Писать некогда. Опоздал оттого, что вздумал вам отвечать стихами. Прошу их не критиковать, потому что они написаны нынче поутру, как письмо на почту. Они принадлежат Ареопагу1. К тебе, Блудову и Батюшкову буду писать особенно. Письма ваши все получил. Они придали мне жизни2. Славно иметь таких товарищей.

Жуковский

   

194.
С. С. Уварову

<Начало января (около 5-го) 1815 г. Долбино>

   Я получил Ваше ободрительное, дружеское письмо1, на которое ответ, в трех словах, чтобы поблагодарить Вас от всего сердца. Весело быть стихотворцем, имея таких друзей, как Уваров, Тургенев, Блудов и Батюшков. Их критика наслаждение, а выше их одобрения ничего быть не может. Пишу к Вам оттого так мало, что меня бес попутал писать ответ на замечания Батюшкова стихами2. Как ни будь стихи-проза, всё надобно более над ними возиться, и я боюсь опоздать на почту и, вероятно, опоздал. Для Вас именно перевел я недавно большой отрывок из "Мессиады", эпизод Аббадоны3, гекзаметром. Стихи помешали мне по сю пору его Вам доставить, но я не замедлю; хочется еще что-нибудь сказать в прозе защитнику древних4. Чем более знакомлюсь с нашим языком, тем более удивляюсь этому Протею. Но простите. Почта не терпит. Поверьте, что я за счастье почитаю право считать Вас в числе моих друзей; если только не слишком рано называю это своим правом. Что Вы на это скажете?

Ваш Жуковский

   

195.
А. И. Тургеневу

25 января <1815 г. Москва>

25 января

   Мой милый друг, я не скоро отвечаю тебе на твое последнее письмо, в котором описываешь чтение моего Послания1. Причина тому та, что я получил его, садясь в кибитку и на отъезде в Москву. Теперь пишу из священной нашей столицы, покрытой прахом славы, в которую въехал я с гордостью русского и с каким-то особенным чувством, мне одному принадлежащим, как певцу ее величия. Благодарю тебя. После последнего твоего письма еще не имею ни строки, а ожидаю. Здесь пробуду еще две недели, а много-много три; потом в Дерпт, но в Дерпт через Петербург. Воейков и его семья едут прежде и, может быть, заедут в Петербург. Если заедут, то ты их увидишь и увидишь мое всё. Теперь я не могу тебе писать много; не могу писать ни к Блудову, ни к Уварову, ни к Гнедичу -- нет возможности. До следующей почты. Жду рескрипта2 и счастлив тем, что мое Послание, плод искренней любви к нашему доброму царю, не лести, не корысти, не честолюбия, понравилось его матери. Более ничего не желаю, и ты сам знаешь лучше меня, что должен меня избавить от всякой другой награды, которая была бы унижением того чувства, с каким писано мое Послание. Ни о чем так тебя не прошу, как об этом. Для меня сладко было воображать тебя, моего брата, читающего мое Послание. Что вы придумали с Уваровым? Никак не могу угадать, но верю, что вами придуманное лучше всего, что бы я сам на вашем месте мог бы придумать3. Карамзин и Дмитриев здесь многое в Послании критикуют, и в некотором я с ними согласен, в ином упрямлюсь. Проездом в Дерпт заверну в Петербург, и нельзя иначе. Но без всяких видов, а единственно только для того, чтобы увидеть своих и изъявить благодарность государыне.
   В иных отношениях я счастлив: имею таких друзей, каких никто не имеет, а любят они более, нежели стою. Скажи Блудову и Батюшкову, что люблю их более, нежели когда-нибудь, и что не лень, точно не лень, а множество разных причин посторонних воспрепятствовало мне до сих пор отвечать. Жду этой свободной минуты, как наслаждения или, лучше сказать, как награды.
   Еще раз: я здесь пробуду до 6--10 февраля. Потом, может быть, и в Питер. Итак, по получении этого письма, не пиши ни ты, ни Батюшков ко мне. Блудову не даю этого совета: он и без того ко мне писать не будет; но он у меня в душе -- добрый, верный товарищ на всю жизнь. Право, не могу об вас думать, друзья, без благодарности к Провидению. О себе буду писать на просторе. Теперь некогда. Вы должны уже были получить мои поправки4. Хорошо бы вы сделали, когда бы поправили и мое посвящение государыне5; оно длинно, многословно и слишком фамильярно; особливо не следовало бы говорить о подарке. Это значит об нем напоминать; а я подарка боюсь как огня. Твое дело меня избавить от него. Стих:
   
   Спешащих раздробить еще приют свободы
   
   поправить бы так:
   
   Спешащих истребить еще приют свободы;
   
   а стих:
   
   О, сколь тогда велик, наш Царь, ты нам предстал
   
   переменить так:
   
   Сколь нам величествен, ты, Царь, тогда предстал6.
   
   Прости, до следующей почты. Я приготовил для тебя весь список моих сочинений, полный и сколько можно, исправленный. Пришлю или привезу с собою.

Твой Жуковский

   

196.
А. И. Тургеневу

1 февраля 1815 г. <Москва>

1815. Февраля 1е

   Ответ на все твои письма. Наконец имею свободную минуту и могу с тобою говорить на просторе. За твои хлопоты о моем Послании не нужно мне, кажется, благодарить. Чувствую по себе, как тебе это весело. И ничто меня так не радует, как то, что ты был чтецом моего Послания1. Слава, доброе дело, а слава из рук друга есть сокровище. Эта слава есть счастье, и в ней, право, самолюбие мало участвует. Она напоминает о любви, о товариществе и приобретается лучшими наслаждениями, то есть уединенным трудом, который успокоивает и возвышает душу. Такая слава есть награда всего доброго. А я себе часто говорю (не знаю, буду ли в состоянии исполнить): живи, как пишешь! То есть и в том, и другом одинакая цель и одинакое совершенство. Чтобы человек моральный не был несходен с человеком с талантом. Самые замечаемые мною ошибки и замечаемые другими ошибки в том, что я написал, только пробуждают во мне надежду написать что-нибудь лучшее, а нимало не отымают у меня бодрости. Думая о тех немногих людях, которые меня любят и мною радуются, я сам радуюсь, что имею талант, и мысль об них ободряет меня. Если вы не даете мне счастья вашею дружбою, то часто, часто заставляете забывать тяжелое горе, тем более тяжелое, что оно скрытное и нередко бывает самое унизительное. Мне часто бывает нужна помощь извне и от руки милой, чтобы о себе вспомнить и не совсем упасть духом. Ты спрашиваешь у меня в одном письме, что причиною возобновившейся во мне надежды? Брат, я говорил не об надежде. Впереди не вижу для себя ничего доброго. То, что мне нужно, едва ли когда сбудется. Жаль, что мы не вместе: на письме всего не скажешь, а сказать бы всё надобно. Прошедший год был для меня весьма бурный. Ты уже знаешь, что я писал к Арбеневой, вообразив, что она, имея влияние на образ мыслей матери, может склонить ее на мою сторону. В этом я ошибся. Она сперва воспламенилась было весьма сильно. Потом монах всё расстроил, испугал ее Богом и чертом, и она написала к матери против меня2. Это произвело между нею и мною объяснение, и мы было расстались. Воейков вошел в семью, а я из нее вышел. Я писал к матери3 несколько раз и наконец требовал, чтобы, если уже не может всего сделать, по крайней мере сделала бы всё, что в ее власти, что я отказываюсь от всякого требования, несогласного с ее образом мыслей, с тем только, чтобы мы были вместе4, чтобы я пользовался полною доверенностью, мог быть счастлив в семье, не был розно с нею, напротив, имел бы всю возможную с нею свободу, не был принужден ничего таить, тем более что ей (то есть матери) известно всё, и что большего, при полной доверенности, она бояться не может. Это обещание, как ни трудно, я мог бы исполнить. Я люблю Машу (с тобою можно дать ей это имя), как жизнь. Видеть ее и делить ее спокойное счастье есть для меня всё, и для нее также. Но характер матери не таков. Она не может возвыситься до этой чистой, благородной доверенности, на которую и я, и Маша имели бы полное право, если бы только не принуждены были беспрестанно скрывать того, что у нас в душе. Одним словом, мать согласилась, чтобы мы опять были вместе; но тех условий, на которых это вместе было бы для нас счастьем, она не держит и едва ли способна сдержать. Брат, мы живем вместе, а между нами бездна недоверчивости. Христианство (по ее словам) заставляет ее отказать нам в нашем счастье; а того, что составляет характер христианки, она не имеет, той любви, которая заботится о чужой судьбе, как о собственной. Каждая минута напоминает мне только о том, чего я лишен, и нет никакого вознаграждения. На нашу потерю смотрит она холодными глазами эгоизма. Нет никакой отрады. Мы не можем подойти друг к другу свободно. Это положение ужасно, а выйти из него нет силы. Боже мой! Я не могу хотеть и искать своего отдельного счастья. С вами, с друзьями сердца, с верными товарищами жизни, я был бы счастлив: то есть и уважал, и делился бы всем, что есть хорошего в душе, без всякого принуждения; не было бы ужасной, противной сердцу необходимости носить на лице маску,-- словом, я был бы с вами я; но я не могу и не хочу на это решиться. Лучше страдать и погибнуть вместе, нежели искать своего счастья. И может ли быть для меня свое счастье? Я бы себя возненавидел и рад бы разбить себе голову первою пулею, если бы мог быть на это способен. Теперь вопрос: что же будет с нами, с нею и со мною? Дойти ко гробу дорогою печали. Более ничего! Сердце рвется, когда воображу, какого счастья меня лишают, и с какою жестокою, нечувствительною холодностью. Хотя бы показали, что им жаль разрушать это счастье! Но его топчут ногами и смеются, и еще думают, что угождают Богу! В иные минуты мне жаль своих старых надежд на смерть. Я об ней думал с наслаждением; теперь и того себе не позволяю. Это была бы неблагодарность за любовь, которую ангел ко мне имеет. Эта любовь самая чистая, без всякой примеси низкого; ее никто понять не может, а она была бы счастьем, когда бы эгоизм не отравлял ее ежеминутными оскорблениями. Об Воейкове я писал к тебе в дурную минуту. Не имей об нем дурных мыслей. Он любит меня, и я этому верю, и мне нужно верить -- мы будем жить вместе. А думать одно и показывать в поступках другое не могу; следовательно, верю ему и хочу верить.
   Он мне большая подпора. То, что ты назвал моими новыми надеждами, состояло в том, что мать опять позволила мне жить вместе и что я вообразил, что она будет поступать с нами так, как я этого желал. Первые дни были довольно хороши, и я надеялся, что в будущем еще лучшее мне готовится. После этих дней все они уехали в Тамбов, а я остался в Белеве и прожил почти один -- с милыми немногими людьми, с которыми душа свободна и которые во всем моем берут участие. Эти два месяца были самые спокойные. Их оживляла надежда на лучшее, и я написал много, столько, сколько не писал никогда5. Они возвратились, и принужденность опять возвратилась. И теперь едва ли я не уверен, что старое (то есть унижение, одинокая горесть, принужденность быть вместе и всякую минуту чувствовать, что мы розно, и еще тысяча подобных тяжелых горестей), словом, ужасное старое будет по-старому. Вот с какими надеждами еду в Дерпт, и там уже точно не будет ни в чем отрады, кроме одной мысли, что я с нею, что нам одна судьба и что я должен и могу эту судьбу считать как за испытание, как за средство быть лучшим. Такая мысль в иные минуты ободряет. Но часто душа разорвана в клочки. И рвут ее с такою холодностью, которая меня иногда выводит из себя. Всё, что я здесь написал, не даст тебе полного понятия об моем положении; но что-нибудь ты понять можешь. По крайней мере, можешь понять, что я несчастлив, и самым убийственным образом. То, что мне дает тень надежды, кажется мне самому химерою сумасшедшего. Мне кажется иногда, что государыня, которая уже что-то обо мне знает, могла бы дать нам счастье. Но вероятно ли, чтобы так могла она заняться моею судьбою? А здесь нужна осторожность. Матери самой уже известно, что государыня знает обо мне. Она сочтет за особенное для себя достоинство отказать и государю на его требование, если бы и он вступился. Но и мне как желать принужденного согласия? Я знаю характер Маши. Она была бы несчастлива. Что же за польза из одной бездны перевести ее в другую и еще быть самому причиною ее страдания?6
   Надобно бы действовать на мнение матери: опровержение предрассудка, приходящее с трона, было бы весьма убедительно. Если бы подкрепить его мнением какого-нибудь из наших святителей и архипастырей и прочее и прочее, тогда бы нечего было говорить, и совесть бы замолчала. Вот в чем дело. Я ей брат, то есть брат матери; но закон не дал мне этого имени. Закон письменный противится бракам между родными; но родства в натуре нет. Та же религия представляет этому примеры: Авраам женат был на родной сестре, а он предок Мессии, следовательно его брак по натуре не есть преступление. Натура и Бог не противятся этому браку; противится ему один закон человеческий; но, чтобы закон человеч<еский> ему противился, надобно, чтобы закон его и определил. Закон не назвал меня ее братом, следовательно подхожу под один закон натуры; а он не против меня. Лютеранская же религия и римско-католическая разрешают браки и между родными, наименованными самим законом общественным. Вот тебе канва моих мыслей об этом предмете. Если бы могли это растолковать матери с трона, если бы это было подтверждено каким-нибудь голосом, идущим из-под рясы, тогда бы она могла и сама согласиться, тем более что она не имеет никаких ясных и определенных понятий, а действует по какому-то жестокому побуждению фанатизма. Вообрази, брат, как бы я был счастлив; подумай о всей будущей жизни моей. Подумай, что для меня уже теперь ничто не переменится и что я не могу думать об отдельном своем счастье, которого для меня быть не может, и сделай всё, что можешь.
   Как мне жаль, что я в проезде мой в Дерпт с тобою не увижусь. Но буду непременно в Петербурге в марте или в начале апреля. Все они7 уехали уже в Дерпт, а я остался еще дней на 10 в Москве. Не заеду в Петербург теперь оттого, что хочу скорее их увидеть и узнать, каково они доехали. Я отпустил их не совсем здоровых. Но в марте буду у тебя непременно. Ты между тем думай обо мне. Если можно, представь мое положение государыне в настоящем его виде. Может быть, дерптская жизнь моя будет лучше, нежели как я себе ее представляю. Но если она будет такова, какою мне видится в иные минуты, то и я, и Маша пропадаем. Прощай тогда и талант, и слава! Хорошо, когда бы можно было сказать, без неблагодарности: прощай и жизнь! Так и быть! Поверяю судьбу свою дружбе.
   Пора кончить. Это письмо покажи Блудову. Он имеет на него право. Я еще ему не отвечал на его письмо, право, не от лени. Я благодарю его за это письмо, как за подарок. Оно обрадовало меня и ободрило (c'est le mot {Иначе не назовешь (франц.).}). Уважение к другу есть счастье и дает привязанность к жизни. Люблю его более, нежели когда-нибудь, и с каким-то новым чувством. Но об этом скажу ему самому.
   При отъезде своем из Москвы пошлю к тебе полное собрание своих стихов, переписанное мною для печати. Но их не начинай печатать до свидания со мною. Многое надобно поправить вместе и вместе распорядить.
   Поправки Послания пришлю с следующей почтой. Вы уже получили некоторые. В нем много недостатков, но всего и поправлять не нужно. Лучше написать что-нибудь новое. Тебе я на свой счет не верю: ты слишком уже восхищаешься моим soit disant {Так называемым (франц.).} гением. "Певца"8 я написал почти совсем и дописал бы, когда бы не помешала зубная боль. Но я им не весьма доволен. Кончу, однако; но когда, не знаю. Пришлю его из Дерпта.
   Прошу тебя поблагодарить от меня Юрия Александровича9 за его ко мне благосклонность. Буду к нему писать сам, но теперь некогда.
   Дашкова обнимаю. Я ему должен письмом.
   На это письмо не отвечай мне, пока не получишь от меня письма из Дерпта. Здесь твой ответ меня не застанет, а в Дерпте он не должен меня ждать, потому что без меня могут его прочитать те, которым он не должен быть известен. И вообще, во всех твоих письмах всё, что касается особенно до меня, пиши на особой странице.
   Прости. Уведомь, что вы придумали с Уваровым10. Если государыне угодно, чтобы Послание было напечатано в мою пользу, то я очень этому рад. Постарайся об моем кармане. Мои все доходы улетели к черту, и я теперь никаких, кроме своих пяти пальцев, не имею в виду. Надежда на издание моих стихов.
   

197.
А. И. Тургеневу

4 февраля <1815 г. Москва>

Февраля 4го

   Вчера еще получил от тебя письмо и читал здесь письмо Офросимова1, который пишет к Юшковым о двухтысячном жалованье, о месте, для меня приготовленном, и прочее. Брат, не забывай, ради Бога, что мне ни место, ни жалованье не могут быть нужны. Мое место знаешь где, и всё возможное счастье там же2. Я желал бы, чтобы ты об этом помнил и с этим соображал всё то, что вздумаешь для меня сделать. На прошедшей почте я писал к тебе, и довольно много, но не знаю, объяснил ли хорошо свои мысли. Здесь прибавляю только одно: если государыня и захочет что-нибудь для меня сделать, то всё будет бесполезно, если употребит только одно средство власти. Может быть, и послушаются приказания; но к чему это послужит? Только к разрушению семейного покоя. Если бы могло быть написано к матери такое письмо, в котором бы более убеждали, а не приказывали; если бы, например, было в этом письме сказано, что обстоятельства и связи мои известны, что по мнению сведущих нет никакого противоречия для заключения брака, что государыня вступается за это по этому убеждению, тогда, верно бы, все концы в воду. Я знаю, что мать сама устала противоречить и рада будет на чем-нибудь опереться. Может быть, я покажусь тебе смешон и странен с своими надеждами и выдумками. Но ты не требуй от меня благоразумия. Я рад привязаться к тени. Только ты употреби все способы, без рассеяния и, вошедши хорошенько в мое положение, уверившись раз навсегда, что мне этого счастья ничто никогда заменить не может. А ты, кажется, более думаешь о моих чинах и кармане. Правда, карман не лишнее -- на нем основана свобода. Об этом поговорим, когда увидимся. Я писал к тебе в последнем письме, что, ехавши в Дерпт, не заеду в Петербург; причина этому та, что я непременно хочу быть спокоен на их счет, узнать, как они доехали на место, увериться, что они здоровы, чтобы после пожить несколько недель в Петербурге с свободным духом. Итак, до марта. Ты в своем письме говорил мне о рескрипте3; но его нет, и я боюсь, чтобы он не приехал сюда в мое отсутствие и чтобы мы с ним не разъехались. Ты велишь мне писать к в<еликим> князьям, а что и об чем, не сказываешь4. И с какой стати мне писать к ним?
   Стихи мои все сполна получишь скоро. А о печатании переговорим изустно.
   Прошу моих писем не показывать никому. Приложенное письмо отдай Гнедичу5.
   Всё, что я тебе писал и в теперешнем, и в последнем моем письме, кажется мне горячкою. Я сам не знаю иногда, что делать и что думать. По крайней мере, эти письма пусть дадут тебе понятие о моем состоянии. Но ты по ним ничего не делай и никому не показывай. Дай нам увидеться, тогда обо всём можно будет переговорить на просторе. Одним словом, не приступай ни к чему; знай про себя. Увидим.
   

198.
Д. Н. Блудову

<Февраль (?) 1815 г. Москва>

   Voila ma profession de foi {Вот мое вероисповедание (франц.).}. Сделав ее перед своею совестью, надобно сделать и перед другими моими совестями, то есть перед друзьями. И так как из этих других совестей один только ты, объевшись яиц, вздумал укорять и бунтовать мою душу, то к тебе и надобно адресовться с исповедью. Твои гнилые яйца едва было не лишили Строганова четырех стихов в "Певце" и бессмертия в будущем1. Я оставляю всё как есть, и вот почему. Надобно было выбрать одно из трех: или 1-е, выбросить все прибавочные строфы, или 2-е, выбросить только четыре стиха о Строганове, или 3-е, всё оставить как есть.
   Выбросить все строфы. Не должно, потому что они уже написаны и всем известны. Уничтожить их -- значит самым грубым образом оскорбить тех, которых имена в них поставлены, которые более или менее стоят этой чести.
   Если некоторые заслуживают ее менее тех, о которых умолчено, то уже наверное ни один не заслуживает оскорбления. Все дрались, все были храбры -- война была великая; каждое имя русского воина, чем-нибудь в ней отличившееся, свято, и оскорбление не должно к нему прикасаться.
   Итак, всего вымарывать невозможно.
   Выбросить одни стихи о Строганове. Об этом и думать нечего.
   Итак, оставить всё как есть. И справедливо, и должно, потому что нельзя отказываться от написанных. Еще же дает мне это право и то, что об Строганове было и прежде в прибавочных строфах. Вот как было прежде:
   
   Хвала наш Строганов герой,
   Средь битвы ратник смелый.
   
   Потом стояло:
   
   И Остерман, гроза врагов,
   К победе вождь надежный.
   
   А в последней строфе стояло:
   
   Хвала наш Докторов! Хвала
   Наш Иловайский ярый!
   
   Потом поправлено: вместо Строганова поставлен Остерман (ибо стихи ему приличнее); вместо Остермана Докторов. А с стихами:
   
   Хвала наш Строганов! Хвала
   Наш Иловайский ярый!
   
   я не умел никак ужиться; хотел выбросить всю строфу, но в ней стоял уже Пален, и стихи об нем хороши; наконец поправлено так, как есть теперь. Это всё должно служить тебе, моя сердитая совесть-яичница, доказательством a posteriori {На основании опыта (лат.).}, что я написал стихи о Строганове (то есть внес его имя в "Певца") еще в начале 1814 года, а не после личного с ним знакомства и скучного у него обеда. A priori {Заранее, независимо от опыта (лат.).} же ты и сам себе это доказал без моей помощи. Итак, стихов о Строганове выбрасывать нельзя и не должно. Дела нет до того, что души, таящиеся в пыли, скажут о поэте. Строганов достоин хвалы менее Дибича, Сабанеева и Ламберта и всех прочих; но об нем было написано; но он дрался; но он также принадлежит по храбрости и по имени к 1812 году. Поставить его имя в стихи из уважения к этой храбрости (без всяких личных видов), потом выбрасывать это имя из уважения к толкам людей, могущих сказать, что я хвалю его за данный мне кусочек бифстекса,-- будет мерзко! Если бы надобно было писать "Певца" теперь, то, вероятно, явились бы в нем имена, выбранные с большею строгостью; но он написан -- пусть всё, что в нем есть, в нем и останется. Прибавленные строфы дают ему вялость -- согласен! И лучше, когда бы их не было! Но они уже есть, и я не имею права уничтожить их. Пусть говорят, что хотят, не знающие меня. Мой ареопаг знает меня и меня не обвинит. Все имена, стоящие в "Певце", внесены в него тогда, когда я был в деревне (и имя Строганова также); личных видов во мне вам предполагать невозможно; до других же нет дела.
   Прошу скушать на здоровье эту яичницу. Молю Господа, чтобы она не испортила твоего нравственного желудка.
   

199.
А. И. Тургеневу

4 марта <1815 г. Москва>

4 марта. Четверг

   Я еду отсюда в воскресенье, то есть 7 числа, и еду прямо в Дерпт, где пробуду сколько возможно менее, потом и в Петербург. Надеюсь быть там на четвертой неделе поста. Посылаю тебе вместо обоза мои стихотворные грехи. Я хотел сначала всё это выдать вместе под одним общим титулом Сочинений, но меня надоумил Антонский1; он советует сделать несколько разных книжек; например, баллады выдать особенно под титулом баллад; послания также особо или при втором издании "Послания к Александру"2, которое надобно еще весьма поправить (что сделаем в Петербурге общими силами); можно еще выдать две книжки: одну под титулом "Песни и романсы" с приобщением и прозаических отрывков; другую под титулом "Певец на Кремле" (он почти кончен; надобно только поправить) с приобщением других лирических стихотворений и смеси. Таким образом выйдет несколько разных книжек, и титул Сочинения останется неприкосновенным и свежим. Этим титулом можно будет украсить полное собрание моих творений, когда их понаберется поболее3. Из всех этих хитростей ты можешь заключить, что я намерен ковать деньги. И скажу тебе за тайну: я приеду в Петербург с пустым карманом и с надеждою (может быть, также пустою) продать свое стряпанье книгопродавцам. Прошу тебя прочистить мне дорогу к их кошелькам. Между тем, если что-нибудь понакопится от моего Послания, то меня об этом уведомишь, дабы я по сему уведомлению мог расположить свои финансы.
   Я слышал, что у тебя хранится рескрипт ее величества4. Прошу тебя переслать его тотчас по получении этого письма в Дерпт. Адресуй на имя Воейкова. Только в твоем письме ко мне не говори и не намекай ни о чем таком, что принадлежит до известных тебе обстоятельств: письмо твое, верно, до моего приезда будет распечатано. Но рескрипт присылай: я желаю, чтобы они его там видели.
   Офросимов5 мне сказывал, что ты готовишь для меня какие-то места,-- видно, ты не читаешь моих писем или совсем не понимаешь, чего я хочу! Но об этом переговорим на свидании. Знаешь ли, что приходит мне в голову? Нелединский мог бы много быть нам полезен. Расскажи ему до моего приезда всё, что делается со мною, но расскажи так, чтобы это осталось между вами. Сообщи ему мою надежду на государыню, как будто твою надежду собственную, и заставь его желать одного с нами. Он может лучше, нежели кто-нибудь, всё в надлежащем виде представить государыне. Это единственная нам оставшаяся надежда.
   Прости, милый брат.
   À propos {Кстати (франц.).}. Я не шутя начинаю думать о поэме6; уже и Карамзин (милый, единственный Карамзин, образец прекраснейшего человека) мне помогает. Я провел несколько сладостных дней, читая его Историю. Он даже позволил мне делать выписки7. Эти выписки послужат мне для сочинения моей поэмы. О, как еще много надобно накопить материалов! Жизнь дерптская, дерптская библиотека, всё это создаст "Владимира".
   Приложенные письма отдай по адресам.
   В 1 томе много ошибок; я не успел, или, лучше сказать, поленился перечитать. Прошу заметить.
   Когда я начал печатать Послание, то меня взяло раздумье, посылать ли к тебе свои стихи или нет? Я решился на нет! Могут как-нибудь затеряться на почте; а у меня совсем нет списка. Я же сам скоро буду. Присылай рескрипт в Дерпт тотчас по получении этого письма.
   

200.
А. И. Тургеневу

10 марта <1815 г.> Крестцы

Крестцы1. Середа 10 марта

   Мне сказывал Яковлев2 в Москве, что у тебя есть благое намерение приехать за мною в Дерпт3. Как бы это было прекрасно! Я буду в Дерпте, вероятно, в субботу. Приезжай, брат. Я имею предчувствие, что твое знакомство с моими послужит нам всем для счастья. 300 верст для дружбы проехать не диво. Пробудем вместе день или два и потом вместе отправимся в Петербург. Если ж нельзя тебе, то напиши, чтобы твое письмо я уже нашел в Дерпте. Пришли мне 25 экземпляров Послания и рескрипт. Всё адресуй на мое имя в доме профессора Воейкова или на его имя для передачи мне. Только смотри, ни слова ни о чем, касающемся до меня. Буду ждать или тебя, или твоего письма и не прежде поеду в Петербург. Приезжай, милый друг.

Твой навеки Жуковский

   

201.
М. А. Протасовой

27 марта <1815 г. Дерпт>

27 марта. Полночь

   С этой минуты другая жизнь начнется для меня, милый друг, сестра, ангел, счастье прямое. Я не знаю, как описать то чувство, которое наполнило мне душу, когда мне представилась эта мысль так же ясно, как будто собственное мое счастье. Вспомнилось, что та минута, в которую я решительно от тебя отказываюсь, есть минута счастья, что-то неизъяснимо волшебное! И я готов просить у тебя как милости, чтобы ты со мною согласилась, чтобы ты меня подкрепила своим примером! Ангел мой, вообрази, какое неоцененное благо я получил с этим искренним, совершенным, решительным пожертвованием! Право заботиться о твоем счастье! Его уже у меня отнять не можно! Никому оно не принадлежит так, как мне! Я первый и ближайший твой родной -- ты теперь точно моя, все мои мысли, все мои желания могут принадлежать тебе! Я имею право быть твоим товарищем, твоим защитником! без этого пожертвования я тебе чужой; должен от тебя бегать, как какой преступник,-- и только, ради Бога, будь со мною согласна! Я чувствую, что это необходимо для моей твердости! Не знаю, как пришло это божественное чувство в мою душу; но по сию пору оно в ней твердо! Сохранив его, я в вашей семье займу настоящее свое место. Неужели маменька не даст мне всех прав своего брата1; тогда я ей товарищ, ей верный утешитель, и вы обе мои совершенно! А с этим именем брата какие святые должности для меня открываются! Ангел мой, твое счастье, которое было первою и последнею моею мыслью, будет тогда зависеть и от меня; меня никто не оторвет от участия в твоей судьбе, и ты будешь смотреть на меня как на покровителя. С этой минуты буду смотреть на тебя другими глазами. Чувствую, что ты мне стала дороже. Вчера за ужином я готов был плакать, но мне не горько было на тебя смотреть. Я стал к тебе ближе. Всё твое сделалось теперь моим. Того чувства, которым теперь полно мое сердце, я ни за что не желал бы потерять и благодарю за него Бога. Нет! оно верно не на минуту. Знаю, что мне будет иногда и тяжело и грустно, но знаю, что это чувство во мне останется. Я решился твердо. От вас обеих зависит меня поддержать. Неужели маменька в состоянии мне не поверить? Пускай она назовет меня искренно братом, тогда я ей верный товарищ и верный утешитель в тяжелые минуты. Но пусть же она будет и моим утешителем; пусть даст мне полное участие в судьбе моей Маши.
   + Я готов был прийти в отчаяние, видя, как низко с вами обходятся, видя свое ужасное бессилие вас сколько-нибудь утешить, будучи принужден от вас отказаться и оставить вас на волю человека, который как будто нарочно топчет ногами всё чистое и прекрасное. Друг мой, жертвуя всем собственным, я получаю святое право быть вам товарищем. За это мало жизни. Маша, дай мне руку на всё доброе; дай мне волю думать и всё сделать для твоего счастья и не откажи мне ни в чем. Я поручаю тебе обо всем сказать маменьке. Отдери это последнее и покажи маменьке записку. +
   

202.
М. А. Протасовой

29--30 марта <1815 г. Дерпт>

29 марта

   Милый друг, надобно сказать тебе что-нибудь в последний раз. У тебя много останется утешения; у тебя есть добрый товарищ: твоя смирная покорность Провидению. Она у тебя не на словах, а в сердце и на деле. Что могу сказать тебе утешительнее того, что скажет тебе лучшая душа, какая только была на свете, твой Фенелон1, которого ты понимать можешь. Я благодарю тебя за то, что ты его мне вчера присылала. Теперь знаю, что у тебя есть неразлучный товарищ, и такой, который всегда умеет дать твердость, надежду и ясность. Я знаю теперь, что каждый день доставит тебе прекрасную минуту. Стоит только войти в себя, поговорить с добрым, нельстивым другом, и всё, что вокруг тебя, примет другой вид. Читай же эту книгу беспрестанно. В дополнение к Фенелону пришлю тебе Массильона2. Теперь чтение для тебя не занятие, а жизнь и усовершенствование сердца и мыслей. Пусть это чтение напоминает тебе обо мне, о человеке, который желал быть твоим товарищем во всём добром. Я никогда не забуду, что всем тем счастьем, какое имею в жизни, обязан тебе, что ты мне давала лучшие намерения, что всё лучшее во мне было соединено с привязанностью к тебе, что, наконец, тебе же я был обязан самым прекрасным движением сердца, которое решилось на пожертвование тобою,-- опыт самый благодетельный на всю жизнь; он уверяет меня, что лучшие минуты в жизни те, в которые человек забывает себя для добра и забывает не на одну минуту. Сама можешь судить, что в этом воспоминании о тебе заключены будут все мои должности. Пропади оно -- я всё потеряю. Я сохраню его, как свою лучшую драгоценность. Я вверяю себя этому воспоминанию и, право, не боюсь будущего. Что может теперь в жизни сделаться ужасного для меня собственно? во всех обстоятельствах я буду стараться быть таким же, каков теперь. Обстоятельства -- дело Провидения. Мысли и чувства в этих обстоятельствах -- вот всё, что мы можем. И в этом-то постараюсь быть тебя достойным. В прочем останемся беззаботны. Всё в жизни к прекрасному средство!3 Я прошу от тебя только одного: не позволяй тобою жертвовать и заботься о своем счастье. Этим ты мне обязана. Я желал бы, чтобы ты более имела свободы заниматься собственным. Выпроси у маменьки несколько часов в дни для чтения -- в этом чтении прямая твоя жизнь. Но не читай ничего, чтобы было только для пустого развлечения. Малое, но питательное для такого сердца, как твое. Меня утешает теперь мысль, что маменька будет должна теперь к тебе более прежнего привязаться. Против остального терпение и твердость. Мои тетрадки сбереги. В них нечего переменять, кроме разве одного -- везде сестра4. Помни же своего брата, своего истинного друга. Но помни так, как он того требует, то есть знай, что он, во все минуты жизни, если не живет, то по крайней мере желает жить так, как велит ему его привязанность к тебе, теперь вечная и более нежели когда-нибудь чистая и сильная.
   Об Воейкове скажу только одно слово. Мне ему прощать нечего. Слепому человеку нужно ли прощать его слепоту. Но каким же убеждением можно заставить себя верить, что он зрячий. Человек, который имеет полную власть счастливить тебя и который не только этого не делает, но еще делает противное, может ли носить название человека? Этого простить нельзя. Даже трудно удержаться от ненависти. Я не могу и не хочу притворяться. Между ним и мною нет ничего общего. Я <две строки зачеркнуты>.
   Ты мне напомнишь: всё в жизни к великому средство! Дай мне способ сделать ему добро: я его сделаю. Но называть белое черным и черное белым и уважать и показывать уважение к тому, что <несколько слов зачеркнуто> в этом нет величия; это притворство перед собою и другими.
   В этом письме мне не должно бы было говорить о Воейкове. Но должно было отвечать на твое письмо. Я никак не ожидал, чтобы мое пожертвование было так принято6. Нет! меня хотят лишить всякого счастья! Но ты не бойся! Жизнь моя будет тебя стоить! Выключая наперед из нее минуты уныния и сомнения, всё прочее будет так, как тебе надобно. Тургенев зовет меня к себе, мы будем жить вместе7. У меня есть семья друзей8 и твое уважение. Я богат. Остальное Провидению. Дурного быть не может, если сам не будешь дурен. А у меня есть верная защита от всего: воспоминание и persévérance! {Постоянство, твердость! (франц.).}
   Я бы желал, чтобы ты написала мне поболее.
   Это было написано вчера поутру. Маша, откликнись. Я от тебя жду всего. У меня совершенно ничего не осталось. Ради Бога, открой мне глаза. Мне кажется, что я всё потерял.
   

203.
М. А. Протасовой

<31 (?) марта 1815 г., Дерпт>

   Расположение, в каком к тебе пишу, уверяет меня, что я не нарушаю своего слова тем, что к тебе пишу. Надобно сказать всё своему другу. Я должен непременно тебе открыть настоящий образ своих мыслей. Маша моя (теперь моя более, нежели когда-нибудь), поняла ли ты то, что заставило меня решительно от тебя отказаться? Ангел мой, совсем не мысль, что я желаю беззаконного1,-- нет! Я никогда не переменю на этот счет своего мнения и верю, что я был бы счастлив и что Бог благословил бы нашу жизнь! Совсем другое и гораздо лучшее побуждение произвело во мне эту перемену! твое собственное счастье и спокойствие! Решившись на эту жертву, я входил во все права твоего отца2. Другая, нежнейшая связь! Право, эта минута была для меня божественная; если можно слышать на земле голос Божий, то, конечно, в эту минуту он мне послышался! С этим чувством всё для меня переменилось, все отношения к тебе сделались другие, я почувствовал в душе необыкновенную ясность; то, чего я никогда не имел в жизни, вдруг сделалось моим; я увидел подле себя сестру и сделался другом, покровителем, товарищем ее детей; я готов был глядеть на маменьку другими глазами и, право, восхищался тем чувством, с каким бы называл ее сестрою,-- ничего еще подобного не бывало у меня в жизни! Имя сестры в первый раз в жизни меня тронуло до глубины сердца! Я готов был ее обожать; ни в ком, ни в ком (даже и в вас) не имела бы она такого неизменного друга, как во мне; до сих пор имя сестры только меня пугало, оно казалось мне разрушителем моего счастья; после совершенного пожертвования собою оно показалось мне самым лучшим утешением, совершенною всего заменою; Боже мой, какая прекрасная жизнь мне представилась! Самое деятельное, самое ясное усовершенствование себя во всём добром! Можно ли, милый друг, изменить великому чувству, которое нас вознесло выше самих себя! Жизнь, освященная этим великим чувством, казалась мне прелестною! Если прежде, когда моя привязанность к тебе была недозволенною, я имел в иные минуты счастье; что же теперь, когда душа от всякого бремени облегчилась и когда я имею право быть довольными собою! Раз испытав прелесть пожертвования, можно ли разрушить самому эту прелесть! С этим великим чувством как бы счастливо шли мои минуты! Вместо своего частного счастья иметь в виду общее, жить для него и находить всё оправдание в своем сердце и в вашем уважении; быть вашим отцом (брат вашей матери имеет на это имя право), называть вас своими и заботиться об вашем счастье -- чем для этого не пожертвуешь! И для этого я всем пожертвовал! Так, что и следу бы не осталось скоро в душе моей! Даже в первую минуту я почувствовал, что над собою работать нечего,-- стоило только понять меня; подать мне руку сестры! стоило ей только вообразить, что брат ее встал из гроба и просится опять в ее дом, или, лучше, вообразить, что ваш отец жив и что он, с полною к вам любовью, хочет с вами быть опять на свете. С этими счастливыми, скажу смело, добродетельными чувствами, соединялась и надежда вести самый прекрасный образ жизни. Осмотревшись в Дерпте, я уверен, что здесь работал бы я так, как нигде нельзя работать,-- никакого рассеяния, тьма пособий3 и ни малейшей заботы о том, чем бы прожить день, и при всём этом первое, единственное мое счастье -- семья. С таким чувством пошел я к ней, к моей сестре. Что же в ответ? Расстаться! Она уверяет меня, что не от недоверчивости,-- а для сохранения твоей и ее репутации! Милая, эта последняя причина должна бы удержать ее еще в Муратове. Там можно было того же бояться, чего и здесь. Но в Муратове она решилась возвратить меня4, несмотря на то, что в своих письмах я говорил совсем противное тому, что теперь говорю и чувствую. Нет! эта причина несправедливая! или должно было меня еще остановить в Москве!5 И теперь в ту самую минуту, когда я только думал начать жить прекраснейшим образом, всё для меня разрушено! Я не раскаиваюсь в своем пожертвовании -- можно ли раскаяться когда-нибудь в том, что возвышает душу! Но я надеялся им заплатить за счастье, и я был бы истинно счастлив, если бы она только этого захотела! если бы она прямо мне поверила; если бы поняла, как чисто и свято то чувство, которым я был наполнен. Что же дают мне за то счастье, которого я требовал? Самую печальную жизнь без цели и прелести! Служить -- спрашиваю, для каких выгод? отказаться от всякого занятия? В Петербурге я не мог бы заниматься, если бы и имел состояние! Убийственное рассеяние утомило бы душу! <зачеркнута строка> где тут иметь понятие? <зачеркнута строка> Трудиться для денег! Прощай, энтузиазм! единственное, что оставалось! Ремесленничество не сходно ни с каким энтузиазмом6; но и без него рассеяние погубило бы энтузиазм! всё разом вдребезги -- и счастье, которое вдруг представилось бы мне столь ясным, и труд свободный, замена за счастье! Нет, милая! Голос брата не дошел до ее сердца! Чтобы тронуть его, я, видно, не имею никакого языка! Я сделаюсь дорог тогда разве, когда меня не будет на свете! Этот страх расстроить репутацию есть только придирка! Почему же он теперь именно, когда все причины к недоверчивости совершенно разрушились, пришел в голову! Для чего вырвать меня из Долбина?7 Само по себе разумеется, что против этой причины я не мог ничего сказать! Я готов во всяком случае быть за тебя жертвою -- но надобно, чтобы жертва была необходима! Здесь каких толков бояться? Кто подаст к ним повод? А прежние толки пропадут сами собою! Да я первый все усилия употреблю, чтобы всё привести в порядок! Между тем мы были бы счастливы, счастливы в своей семье, и свидетель был бы у нас Бог! О! как бы весело было помогать друг другу вести жизнь добродетельную! Я чувствую, я уверен, что было бы легко и что мне даже и усилий никаких не было бы нужно делать над собою! Теперь что мне осталось? Начинать новую жизнь без цели, без бодрости и за каким счастьем гнаться? Так и быть! всё в жизни к прекрасному средство! Но сердце ноет, когда подумаешь, чего и для чего меня лишили.
   

204.
П. А. Вяземскому

<Конец марта (?) 1815 г. Дерпт>*

   Милый друг, я написал множество писем и потому ленюсь к тебе писать. Я в Дерпте уже с неделю. Послезавтра еду в Петербург1; оттуда буду писать к тебе много. Не знаю, что еще со мною будет. Здесь ли останусь или в Петербурге. Дурацкая судьба моя не дает мне ни на что решиться, и ты по-старому всё еще будешь долго считать меня загадкою. Я с тобою не говорил ни об чем. Помню минуту, в которую захотелось было мне всё высыпать из своего сердца в твое, да кто-то между нами явился третий, и мой мешок завязался. Не обвиняй меня в скрытности с другом. Я люблю и уважаю тебя теперь более прежнего, но не обо всем говорится. Знай только вообще, что я не принадлежу к счастливцам сего мира; а что впереди, право, еще не знаю.
   Здешний город был бы прелестен для человека, которому было бы хорошо дома. Всё есть -- и общество, и уединение, и работа, и пример, и товарищество людей приятных. Немцы смешные и милые люди. С ними можно расстегнуть душу, а это всего дороже. Но черт возьми и немцев; скажу слова два о себе. Люби меня, брат, и скажи твоей милой жене, чтобы она меня помнила и любила. Право, я чувствую к ней самую искреннюю привязанность. У ней прекрасное сердце. Мне было весело об ней думать. Еще одно: помни свое слово, данное другу. Исполнением его ты обязан дружбе.
   Моего ангела Машку2 поцелуй.
   Я получил от госуд<арыни> рескрипт очень милостивый3. Пришлю из Петербурга.
   Посылаю выписку из одних немецких газет, которую сообщи Николаю Михайловичу. Скажи и ему, и Е<катерине> Андреевне мое почтение. К ним также буду писать из Петербурга. Давыдова обнимаю.
   

205.
А. И. Тургеневу

1 апреля 1815 г. <Дерпт>

   Милый друг, посылаю тебе мой ответ на милостивый рескрипт ее величества, который тронул меня чрезвычайно. Не знаю, хорошо ли написал; но ты и прочие, знающие более приличия, можете его поправить. Переписавши и подписавши за меня, передай его Сергею Семеновичу. От него получил я рескрипт1; его, кажется, следует мне просить и вручить ее величеству мой ответ. Поблагодари его от себя за его ко мне благосклонность, а приложенное письмо отдай ему.
   Сочинений не посылаю; отдал переплетать. Привезу сам, потому что выеду отсюда дня через три или через четыре. Давно бы я был у вас, когда бы не дорога.
   Каковы революции нашего века?2 Но что отчаиваться? Есть твердость, есть сила, есть благородный характер Александра! Надобно драться не на живот, а на смерть. В борьбе за свободу народы усиливаются духом. По крайней мере, для русских теперь ничто не должно быть страшно.
   Об этом после. О себе скажу только два слова. Может быть, нам определено с тобою жить неразлучно. На всякий случай приготовься принять к себе своего четвертого брата, своего Андрея, который с надеждою на твое сердце найдет замену всему в товариществе с тобою. Как утешительно дать тебе название брата и все обязанности братства принять на себя и, может быть, теперь на всю остальную жизнь. Всё объясню, когда увидимся.
   Скажи Батюшкову, что мне больно было читать заключение его письма к Воейкову3. Я писал к нему из Москвы. Но разве он не уверен, что Жуковский и молча привязан к нему искреннею дружбою?
   Блудова, милого, бесценного друга, обнимаю крепко. Как весело подумать, что всех вас дней через пять-шесть увижу.
   Гнедича и Дашкова обнимаю.

Твой Жуковский

   1815. Апреля 1
   

206.
Императрице Марии Федоровне

1 апреля 1815 г. <Дерпт>

Всемилостивейшая Государыня!

   Я имел счастье получить недавно всемилостивейший рескрипт Вашего Императорского Величества, приношу чувства пламенной благодарности к стопам моей Государыни.
   Вашему Величеству угодно было сказать мне, что мои стихи, внушенные малым дарованием, но великим удивлением к характеру лучшего из царей, тронули Ваше сердце. Могу ли вообразить что-нибудь выше такой награды?
   Вашему Величеству угодно было еще сказать, что сии стихи свидетельствуют мою любовь к Государю и отечеству; с восхищением благодарю Ваше Величество за такое выражение. Слышать его из уст Ваших есть счастье неизъяснимое.
   В сию минуту, когда Провидение посылает новые опыты человечеству, все -- не только мы, русские, но и чужие народы -- с твердостью мыслят, что сильнейший между царями, управляющими их судьбою, соединяет с могуществом и прекрасную душу, верную человеческому благу. На него устремлены все надежды, подтвержденные уже опытом. Благо народов твердо, пока Александр на троне.
   Счастливейшая минута жизни моей будет та, в которую удостоюсь быть представлен Вашему Императорскому Величеству. Хотя и не осмеливаюсь ласкать себя таким счастьем, но благодарность, которую сердце мое к Вашему Императорскому Величеству исполнено, дает мне право желать его.
   Вашего Императорского Величества верноподданейший

Жуковский

   

207.
С. С. Уварову

1 апреля 1815 г. Дерпт

Дерпт. Апреля 1. 1815

   Я получил Ваше дружеское письмо и приложенный при нем высочайший рескрипт ее императорского величества1. Благодарю Вас за доставление; весело было получить его через Вас. Чтение его чрезвычайно меня тронуло; выражения государыни на мой счет необыкновенно милостивы.
   Я послал Тургеневу вчерне мой ответ2, прося его Вам показать, вместе с Вами что нужно поправить и, переписав, отдать Вам для вручения ее величеству. Не откажитесь от исполнения сих поручений, которые сделать Вам дает моя дружба, которую Вы ко мне так явно показываете, не ставя в счет того, что я иногда поступаю с Вами как беспечный стихотворец и как человек, весьма уже с Вами короткий. Но причина всему этому Тургенев: я уверен, что тот, кто с ним друг, должен любить и Жуковского и даже многое прощать ему.
   Радуюсь, что мой перевод Вам понравился3. Надеюсь, что Вы вместе с Гнедичем поправили замеченные Вами ошибки. Замечания же Ваши надеюсь скоро слышать.
   Я надеялся быть непременно в конце четвертой недели поста в Петербурге; но дорога, говорят, непроходимая. Итак, в половине шестой я верно у Вас4.
   Благодарю Вас за присылку 500 рублей5.
   В ожидании приятного свидания с Вами, остаюсь с совершенным к Вам почтением Вам душевно преданный

Жуковский

   

208.
М. А. Протасовой

<Первые числа (?) апреля 1815 г., Дерпт>

   Милая Маша, нам надобно объясниться. Как прежде от тебя одной я требовал и утешения, и твердости, так и теперь требую твердости в добре. Нам надобно знать и исполнить то, на что мы решились. Дело идет не о том только, чтобы быть вместе, но и о том, чтобы этого стоить. Следовательно, не по одной наружности исполнять данное слово, а в сердце быть ему верными. Иначе не будет покоя, иначе никакого согласия в чувствах между мною и маменькой быть не может. Сказав ей решительно, что я ей брат, мне должно быть им не на одних словах, не для того единственно, чтобы получить этим именем право быть вместе. Если я ей говорил искренно о моей к тебе привязанности, если об этом и писал, то для того, чтобы не носить маски,-- я хотел только свободы и доверенности. Это нас рознило с нею. Теперь, когда всё, и самое чувство, пожертвовано, когда оно переменилось в другое, лучшее и нежнейшее, нас с нею ничто не будет рознить. Но, милый друг, я хочу, чтобы и ты была совершенно со мною согласна, чтобы была в этом мне и примером, и подпорою; хочу знать и слышать твои мысли. Как прежде ты давала мне одним словом и бодрость, и подпору, так и теперь ты же мне дашь и всю нужную мне добродетель. Чего я желал? Быть счастливым с тобою! Из этого теперь должно выбросить только одно слово, чтобы всё заменить. Пусть буду счастлив тобою! Право, для меня всё равно твое счастье или наше счастье. Поставь себе за правило всё ограничить одной собою, поверь, что будешь тогда всё делать и для меня. Моя привязанность к тебе теперь точно без примеси собственного, и от этого она живее и лучше. Уж я это испытал на деле -- смотря на тебя, я уже не то думаю, что прежде; если же на минуту и завернется старая мысль, то всегда с своим дурным старым товарищем, грустью; стоит уйти к себе, чтобы опять себя отыскать таким, каким надобно; а это еще теперь, когда я от маменьки ничего не имею, когда я еще ей не брат,-- что ж тогда, когда и она с своей стороны всё для меня сделает. Я уверен, что грустные минуты пропадут и место их заступят ясные, тихие, полные чистою к тебе привязанностью. Вчера за ужином прежнее немножко что-то зацепило меня за сердце -- но, воротясь к себе, я начал думать о твоем счастье, как о моей теперешней заботе. Боже мой, как это меня утешило! Как еще много мне осталось! Не лиши же меня этого счастья! Переделай себя совершенно и будь этим мне обязана! Думай беззаботно о себе, всё делай для себя -- чего для меня более? Я буду знать, что я участник в этом милом счастье! Как жизнь будет для меня дорога! Между тем я имею собственную цель -- работа для пользы и славы! Не легко ли будет работать? Всё пойдет из сердца и всё будет понятно для добрых! Напиши об этом твои мысли -- я уверен, что они и возвысят, и утвердят все мои чувства и намерения.
   Я сейчас отдал письмо маменьке1. Не знаю, что будет. В обоих случаях, Persévérance! {Постоянство, твердость (франц.).}2 Меня зовут! Чудо -- сердце не очень бьется. Это значит, что я решился твердо...
   ...Мы говорили -- этот разговор можно назвать холодным толкованием в прозе того, что написано с жаром в стихах. Смысл тот же, да чувства нет. Она мне сказала, чтоб я до июля остался в Петербурге3,-- потом увидит. Одним словом, той сестры нет для меня, которой я желаю и которая бы сделала мое счастье. Еще она сказала: дай время мне опять сблизиться с Машею; ты нас совсем разлучил. Признаюсь, против этого нет возражения, и если это так, то мне нет оправдания; и я поступаю как эгоист, желая с вами остаться! В самом деле! Чего я хочу? Опять только своего счастья? Надобно совсем забыть об нем! Словами и объяснениями его не сделаешь! Маша, чтобы иметь полное спокойствие, не должно ли тебе возвратить мне всех писем моих?4 Ты знаешь теперь нашу общую цель. Твое счастье! Быть довольным собою! У тебя есть Фенелон5 и твое сердце. Довольно! Твердость и спокойствие, а всё прочее Промыслу.
   

209.
А. И. Тургеневу

12 апреля <1815 г. Дерпт>

   Посылаю тебе, мой милый друг, свои стихи. Твое мнение, что, вероятно, останусь здесь на праздник, принимаю за совет и останусь. Думаю, это для меня всё равно, теперь ли быть в Петербурге или после праздника. Между тем, может быть, удастся написать что-то новое. Теперь послал только мои стихи. Попроси Блудова, Батюшкова и Уварова сделать замечания; но только заметьте то единственно, что уже очень дурно, чего нельзя не поправить. Мелочей поправлять не буду, потому что только изгажу поправкою. Эти замечания приготовьте к моему приезду. Между тем похлопочи и о том, как бы продать, и, разумеется, продать выгоднее. Мне хочется выдать в двух отделениях. Одно под титулом "Баллады" -- в нем будут одни баллады. NB. Балладу "Старушка" в Москве не пропустили; постарайся, чтобы того же не сделалось в Петербурге1. Другое отделение, в II частях, под титулом -- но титул выдумайте сами. В первой части лирические стихотворения, послания, песни и романсы; в другой смесь и отрывки в прозе2.
   Здесь стихи переписаны точно так, как им быть напечатанным. Формат надобно большой in 12о. Для части баллад у меня готова прекрасная виньетка, нарисованная Тончи3; а будет гравировать здешний гравер Зенф4, славный артист и человек. Переговори с типографщиками и настой на том, чтобы печатать точно в таком порядке, то есть сохранив такое же количество строк на странице, как в манускрипте, и чтобы не было ломаных строк. Но начинать печатать оставьте до меня; только чтобы всё было, если можно, готово к моему приезду. А корректуру хотелось бы держать самому; да еще многие надобно сделать поправки и примечания. Также нехорошо и предисловие к балладам. Прошу между тем велеть всё переписать еще раз, и тотчас пришли сюда на имя Воейкова. Переписывать не нужно с тем расположением, как теперь, а лучше всё в одну книгу. Я буду жить у тебя, и это время, которое проведу с тобою, пленяет мое воображение. Напиши, однако, не нужно ли мне скорее приехать. Поклон и объятие друзьям Блудову, Батюшкову и Уварову. Дрожу, что не найду Батюшкова в Петербурге. Если Окунев5 приехал и был у тебя, поклонись ему. Когда увидишь Алексея Орлова6, поклонись.

Твой Жуковский

   P. S. Прозаические отрывки вели переписать для печати в таком точно порядке, как здесь. Только чтобы формат был бы тот же, как и стихов. Попроси Батюшкова и Блудова перечитать прозу, и что нужно поправьте сами. Пришли перевод Раупаха7. Здесь было Рамбах8 собрался переводить Послание; теперь я его остановлю.
   

12 апреля

   Я имею до тебя просьбу; прошу тебя исполнить ее скорее, ибо всё дело в поспешности. Здесь есть профессор Штруве9. Он хочет жениться. Его невеста живет в Альтоне, и он должен туда немедленно ехать. Теперешние же обстоятельства требуют поспешности. Он получил уже отпуск от министра просвещения, но паспортов, хотя уже они и давно обещаны, не получил и, вероятно, долго не получит, если кто-нибудь не вздумает их выхлопотать. Но кому вздумать? Кому дело? Это забыто; а время между тем уходит. Для тебя ничего не стоит позаботиться о скорой выдаче паспортов; а для него дорого будет стоить, ежели он не получит их вовремя. Представь себе всё это поживее, отложи свою лень и выхлопочи паспорты. Их нужно два:
   1й Доктору Фридриху Штруве, экстраординарному профессору Дерптского университета, для проезда из России в Голштинию, в город Альтону, и обратно.
   2й Жене доктора Фридриха Штруве и пр., Эмилии Штруве, урожденной Валль, из Альтоны, для переезда из Голштинии в Россию.
   Прошу тебя не забыть и тотчас это исполнить. Для тебя безделица, для него большая важность. Я, может быть, скорее буду. Судьба жмет меня в комок, потом опять скомкает. Видно, что только близ одного тебя мне совсем раском-каться. Боюсь петербургской жизни, боюсь рассеянности, боюсь своей бедности и нерасчетливости. Что, если с своим счастьем еще и потерять и свою свободу, и свои занятия, и сделаться ремесленником, и жить только для того, чтобы не умереть с голоду! Подумай обо всём этом за меня, и подумай хорошенько. Если можно иметь хотя немного независимости, то остаюсь с тобою, твой товарищ на жизнь. Напиши поскорее ответ на это письмо.
   Уже не ехать ли мне в Главную квартиру?10 Как ты думаешь?
   

210.
M. A. Протасовой

14 апреля <1815 г. Дерпт>

14 апреля

Und trennen uns gleich Meer und Land,
Vereinigt uns doch Freundschaftsband,
Und fester knüpft nach kurzer Zeit
Es einst die Ewigkeit!*1

   * И пусть нас разделяют море и суша, // Нас соединяют узы дружбы, // И вскоре еще крепче // Соединит нас вечность (нем.).
   
   Милый друг, поняла ли ты то чувство, которое меня решило к тебе написать: позволь мне от тебя отказаться и самому найти человека, который бы мог тебя сделать счастливою!2 Это самое лучшее чувство в жизни моей, и в эту минуту я был счастлив! Маша, в эту минуту я точно тебе доказал, что тебя люблю. Чем я жертвовал? Тем, что было мне всего дороже! Не одною надеждою, но вместе и тем, что ее заменяло, святою привязанностью, от которой готов был отказать<ся> и которую надобно было совсем переменить, которой надобно было дать совсем другой характер! Ты должна знать, что заставило меня на это решиться,-- я хотел быть уверенным в твоем счастье, в том, что тобою не пожертвуют, что ты будешь зависеть и от меня! Мне надобно было с тобою расстаться и покинуть тебя под власть человека, который не умеет тебя ни щадить, ни утешать. В эту минуту мысль пожертвовать собою (точно собою, то есть всем, что наиболее было я) представилась мне как вдохновение Божие. С этою мыслью новая жизнь для меня открылась: моя семья, мои связи семейные и, что всего дороже, ты, в зависимости от меня, мой друг, моя сестра, с полною свободою любить друг друга любовью родных. Как за это не отдать всего с наслаждением. Но первое движение было, право, бескорыстное -- следствие его представилось мне после. Ах! милая, как в эту ночь я радовался жизнью3. Я видел в ней всё новое, но моим чувством не умели воспользоваться, нашли способ даже его охолодить. Как опыт ни научил меня, что всё, мне кажущееся возможным одному, делается невозможным с ними; но я не послушался и еще написал! Письмо прочтено было холодно4; но жить стали со мною лучше -- но в чем же это лучшее, которого лучше уже, верно, не будет? Что мне дали за мое счастье, за мои сокровища, которыми я так решительно пожертвовал? Одну наружность! Лицо ласковое -- а всё прочее то же. Я переменил самое мнение, решился переменить даже и чувство, решился хотеть, чтобы и ты его переменила. Для этого нужно большое над собою усилие, большое постоянство и постоянная помощь с ее стороны и с твоей -- это общее наше дело! А она что делает с своей стороны! Какое усилие берет над собою! Если мне можно обещать и стараться истребить такое чувство в сердце, к которому я привязан,-- что весьма трудно,-- то почему же она не может истребить недоверчивости, которая мне только мешает исполнить мое обещание! Она требует, чтобы я был постоянным, а сама не может и пяти дней выдержать такого характера, который для нее должен быть легок; требует от меня искренности, чтобы я внутренно желал того, что обещал (и я на это решился), а сама и не думает, что ей нужна такая же искренность, дабы нас обоих с тобою поддержать. Я думал всё сделать для своего и еще более для твоего счастья своею жертвою и вижу, что ничего не сделал, а только наложил на себя жестокую неволю. Из того чистого позволенного счастья, на которое теперь лично имею право, выходит одна тяжелая должность. Всё, что прежде меня с тобою соединяло, должно быть разорвано -- а что же на его месте! Ничего! В душе ужасная пустота, на которую даже и жаловаться нельзя, потому что здесь и сожаление не позволено. Всё, что прежде наполняло душу, если не исчезло, то сделалось запрещенным,-- надобно было его заменить! А как заменить, когда меня с тобою, несмотря на обещание, разлучают подозрением? Я видел, что ты грустила, это меня мучило, а как было помочь? Мысль, что ты воображаешь меня и холодным, и равнодушным, меня терзала -- если бы я мог говорить с тобою свободно, как друг, как родной, мы бы, верно, согласились, мы оба любим доброе, а вместе его любить весело -- ты бы меня послушалась, а я, видя твою решимость, мог бы иметь всю нужную мне твердость и никогда бы не боялся слабости! Но как же ждать, чтобы теперь что-нибудь для нас переменилось! Никто не подумает о том, чего я себя лишаю, чего мне должно стоить себя и тебя переделать! Они только требуют жертвы, а сами не хотят подумать, что значит эта жертва и сколько нужно с их стороны участия! Теперешнее обращение со мною войдет в привычку; всё будущее останется похожим на настоящее. Мы будем всегда розно, и сверх того наша обязанность будет разлучиться и в сердце, потому что мы дали слово! Не только по-прежнему будем мы -- под тем же принуждением, которое уже сделало нас виноватыми в скрытности, но еще и в самой привязанности друг ко другу не найдем никакого утешения, ибо сохранить эту привязанность такою, какова она была прежде, запрещает нам наша должность. Моею любовью к тебе я мог только пожертвовать для твоего счастья.
   Она была моею жизнью; я мог променять ее только на другую жизнь, на любовь к тебе без примеси собственного, на свободную любовь друга, брата, товарища! Дано ли мне это счастье? нет, и никогда оно дано не будет! Если теперь не могли обрадоваться брату, то уже ему никогда обрадоваться не могут! Вообразят, что всё для нас сделали! а как им доказать, что они не сделали ничего? Это можно только чувствовать! Кто же принудит это почувствовать? Нашего положения они не понимают, и понимать не могут! И живучи вместе, мы будем несчастнее, нежели когда-нибудь! Итак, необходимость велит уехать -- и я беру свое назад! По крайней мере, розно с тобою мне своего лучшего чувства истреблять нет нужды! Но с ним я не могу и не должен здесь остаться! Здесь я могу только быть братом, не по одному имени, а с чувствами, с обязанностями, и, если хочешь, с счастьем брата. Розно с тобою я никому, кроме Бога, отчета в своих чувствах не отдаю, а я уверен, что Он не отвергнет того, что у меня в сердце.
   Ты не поняла меня, мой милый друг! Это натурально! На твоем месте и я, может быть, также бы тебя не понял! Нам не дали и не дадут говорить друг с другом откровенно! Если бы мы имели эту свободу, мы согласились бы на то, что нам теперь должно, и вместе бы решились его исполнять и, верно, были бы счастливы исполнением, хотя оно и дорого бы нам стоило. Но мы бы вместе учились добродетели -- это связь другого рода, и самая чистая, и самая счастливая! Самое тяжкое в моем положении было то, что я замечал твою грусть и чувствовал, что ты обвиняла меня тогда, когда я истинно стоил твоего уважения и всей помощи со стороны твоей. В то время, когда ты думала, что я пожертвовал всем au plaisir de je ne sais quoi {Неизвестно во имя чего (франц.).}, всем, даже и возможностью показывать к тебе дружбу, когда уходила, чтобы давать мне грустные минуты с маменькою, когда воображала, что я, всё забыв, радовался дружбою своею к Воейкову в то время, когда он тебя так нежно утешал, говоря, что я не хочу тебя любить, а хочу только поскорее выдать замуж (и ты даже считала нужным в угождение мне кинуться первому на шею), в то время, когда была одна и даже в самой себе не находила отрады -- мне было, право, не легче. Беспрестанное мучительное борение с собою, которого ничто не обле<г>чало и с которым соединялась мысль, что ты должна обвинять меня. Имя брата, которое я один взял на себя и за которое мне ничего не давали, обязывало меня переменить, вырвать из сердца все прежние чувства; при воспоминании о Красовском5 душа хотела вспыхнуть, но я себя удерживал и твердил себе, что такого роду движение не должно быть мне свойственно. Часто, смотря на тебя, был готов забыться, но останавливался, уходил к себе, и всё опять возвращалось в надлежащий порядок. Часто, однако, и с самим собою не находил утешения. Что было для меня прежде прибежищем -- мысль о твоей ко мне любви, надежда на нее, для меня более не существовало, потому что не должно было существовать более! Этой мысли, этой надежды я должен был бояться! И свою любовь к тебе -- лучшее свое чувство -- я должен был если не уничтожить, то переменить! Я запрещал себе это чувство -- потому что назвался братом твоей матери и должен был им быть не по одной только наружности. Вообрази же мое положение!
   С тобою -- я был от тебя далеко, не только тем принуждением, которое нас рознило, но даже своею обязанностью, которая не только мне на тебя запрещала смотреть преж<н>ими глазами, но и в тебе также искать и желать прежнего ко мне чувства, мы сделались совершенно чужи друг для друга; один -- я был лишен всех своих воспоминаний и надежд, которые давали мне прежде бодрость и думать о тебе так, как прежде почитал не позволенным, словом, прежней Маши для меня уже не было, той, которая была соединена в душе моей со всяким чувством, а той, которая должна была заступить ее место, я еще не имел и слабо надеялся иметь, видя то принуждение, которым, несмотря на наши жертвы, нас разлучали! Я был в унынии, но, право, ни разу не поколебался в своем пожертвовании. И чтобы вперед не поколебаться, вот что для себя написал. (Но для себя, а ведь ты этого не знала -- и никому в голову не приходило того, что делалось в моей душе. Им только можно требовать пожертвование; величаться своим великодушием, а понять человека не умеют и не хотят.)
   Апреля 11. (Надобно тебе знать, что я для собственного утешения, оправдания и, если хочешь, для того, чтобы хотя с бумагою быть искренним, хочу непременно, во все трудные минуты писать свои мысли -- это и облегчает, и дает твердость! Пусть делают, что хотят, пусть думают обо мне, как хотят! Моя книга про меня знает -- и вот что я написал в своей книге:) "Прежде я имел целью быть счастливым вместе с Машею. Это вместе было бы средством к прекрасному. Прекрасное состояло бы не в одном наслаждении собственным счастьем, но в том, что составляет настоящую жизнь, в исполнении ее обязанностей, в добре на деле, в нравственном своем усовершенствовании. От этого теперь должно отказаться. Совсем другое должно теперь быть средством к прекрасному. Оно состоит в пожертвовании самим собою, в совершенном забвении собственного, и всё для нее. Для этого решительно отказаться от невозможного (а чтобы отказаться решитель<но>, то и переменить свое к ней чувство на лучшее, бескорыстное, братское), всё употребить для сбережения семейного покоя, твердо покориться судьбе, или, лучше, своей должности, и не слабеть в исполнении трудного. Я назвался братом не для того, чтобы под этим именем иметь непозволенные чувства и желания. Нет! но для того, чтобы она была мною счастлива, чтобы она принадлежала мне как дочь моей сестры, чтобы судьба ее зависела и от меня, чтобы я имел в ее матери настоящую сестру, товарища и друга, с которым ее счастье было бы общим нашим делом. Спокойствие насчет ее судьбы и сладкая мысль, что я имею участие в ее счастье, и еще более сладостная об нем забота будут моею наградою. С именем брата должна разрушиться вся прежняя связь между нами, но начаться другая, тесная и самая чистая. Надобно сказать себе и приучить себя думать, что она не должна любить меня как прежде, но любить как родного, как брата, или, лучше, как отца, и заботиться о своем отдельном счастье, не сливая его, как прежде, с моим, но с твердою уверенностью, что, делая свое счастье, она в то же время делает и мое. Не только должно это сказать самому себе, но и исполнить на деле, ее самое приучить к этой мысли, из ее счастья вырвать всё собственное, основанное на одном эгоизме, всё, что было прежде общего (не согласного с нашим обещанием), уничтожить, следовательно, не желать, чтобы и она имела то чувство, которого я иметь не должен, не только не желать, но и ее заставить не иметь его (а как заставить, Маша, когда мы не только не можем говорить друг с другом, но и глядеть друг на друга боимся) -- заставить ее ко мне перемениться и утешать себя одним только одобрением сердца, что всё сделано, всё принесено в жертву должности и тому, что всего было дороже, что теперь еще стало дороже. Одним словом, мне должно быть истинным братом ее матери и поступать так, как бы должен был поступать истинный брат! Теперь спрашиваю: в чем счастье Маши? В спокойствии и свободе сердца, в согласии с матерью и со всею семьею, следовательно и со мною в уверенности, что я счастлив! Наконец, если так быть должно, еще и в замужестве по сердцу, то есть чтобы с другим иметь то, чего надеялась со мною! Мое же счастье состоит теперь в том, чтобы Маша это всё имела, чтобы я видел, что она всё это имеет, чтобы я был во всём этом участник! Стремление к этому есть то, что теперь для меня прекрасное в жизни. Что нужды, что трудно, что даже и вопреки себе! Самая трудность, самое страдание есть средство к прекрасному! Та минута, в которую, для этой цели, я решился пожертвовать собою, была восхитительна! Но это чувство восхищения часто пропадает, и я прихожу в уныние! Что нужды! Не дол<ж>но терять бодрости! Что чувство произвело в одну минуту, то твердость должна исполнять в течение жизни. Где ж было бы достоинство добродетели, когда бы она была и легка, и приятна? Надобно смотреть не на удовольствие, а на достоинство внутреннее! Знать, если не чувствовать. Всякое исполнение отдельной должности есть дорога по утесам, кончи ее -- небо над головою и Кашемир перед глазами6. Мое небо -- ее счастье -- итак, унывать не должно. Что прежде наполняло душу, то разрушено,-- свои надежды заменить ее надеждами; чего желал для себя, передать ей и из ее будущего сделать свое будущее! А для себя беречь настоящую минуту, которую посвятить деятельности и добру. Мы с нею в этом случае не разделимся; она будет уверена, что ее будущее есть мое, и станет об нем думать как о моем, и между тем будет видеть, что я счастлив настоящим, всё имея в настоящем -- свою работу, ее дружбу, одобрение сердца и надежду для нее одной такого счастья, какого прежде желал для нас двоих. Но это всё равно".
   Вот что, милый друг, я думал и, для своего ободрения, записал для себя в то время, когда тебя утешали с насмешкою, говоря, что я не хочу тебя любить и только и брежу тем, как бы тебя поскорее выдать замуж! А ты огорчилась, думала, что ты мне в тягость, и Бог знает, что еще тебе приходило в голову. Но это всё оттого, что ты не могла со мною объясниться. Если бы я мог быть твоим товарищем так, как бы это теперь было должно,-- ты бы мне поверила, ты бы со мною во всём согласилась, и мне и тебе было бы легче исполнить общую должность. Мы бы сделали друг друга счастливыми. В этом я уверен; никто не может так успокоить и решить на всё доброе моего сердца, как ты; и никто не может сделать того на душе твоей, что я могу сделать. Мы бы возвратили друг другу спокойствие, когда бы нам дана была воля и надлежащая доверенность. Жить вместе с такою целью, какую я себе предписал, было бы сначала труднее, но после гораздо лучше -- мы бы вели друг друга прямо к добродетели путем пожертвования и должности и были бы счастливы взаимным друг к другу уважением. Я исполнял бы à la lettre {Буквально (франц.).} то, что себе предписал, а ты, согласившись во всём со мною, первая и лучше всех мне бы помогала. И ты бы должна была сказать себе то же, что я: мне надобно смотреть на него другими глазами. Чего он хочет? Моего счастья! И я хочу его! В чем полагает он это счастье? В свободе и спокойствии сердца, в согласии с моею матерью? В моей уверенности, что он счастлив? В доверенности к нему, которая не иное что, как мысль (которой ничьи слова переменить не могут), что он мое счастье всему предпочитает, что он стоить хочет моего уважения столько, сколько сам меня уважает, наконец, и в том, чтобы я была счастлива замужем! я помогу ему найти это счастье. Но какие же для этого средства? Чтобы иметь спокойствие и свободу сердца, ты бы должна была не только сказать себе, но и приучить себя к мысли, что я твой брат, твой родной друг, и непременно смотреть на меня совсем другими глазами, и дать совсем другой характер своей ко мне привязанности (не сделав этого или не стараясь искренно этого делать, нам теперь жить вместе нельзя -- мы дали слово! Но нам иначе нельзя этого будет сделать, как имея полную свободу друг с другом, говоря друг другу всё, что на сердце, а не быть разлученными, как теперь, подозрением, которое только что напоминает о прежнем и лишает силы себя переменить!). С этим неразлучно и твое согласие с матерью, а мое с моею сестрою. Что может лучше согласить, как не с ее стороны полная доверенность? ибо тогда она всё для нас сделает и будет иметь право на нашу благодарность, а с нашей стороны искренняя жертва и старание ее поддержать. Тогда бы и ты, и она взаимно друг другу были всем обязаны, и это стеснило бы нашу дружбу, и мы точно бы друг друга любили, точно бы жили друг для друга. Чтоб быть уверенною в моем счастье, тебе только нужно заботиться о своем! ибо мне точно ничего не надобно, кроме его, кроме исполнения своей должности и мысли, что и ты так же ее охотно исполняешь, как я, кроме нужного покоя для своих работ, которые при мысли о твоем счастье полетели бы прямо на крыльях! Когда всё это будет, то есть твое счастье, работа и любовь моей семьи, искренняя, а не по одной наружности, то уже мне, право, желать ничего не останется. И если ты можешь воображать, что мне еще что-нибудь нужно, то очень ошибешься и только сама всё расстроишь. В этом случае ты должна à la lettre {Полностью (франц.).} быть со мною согласна, и эта статья самая легкая. Для полной доверенности к моему сердцу (доверенности, которая теперь должна быть совсем другого рода) тебе должно только помнить, что я всем пожертвовал для твоего счастья и что эта жертва еще более меня к тебе привязала, следовательно, перемениться к тебе не могу иначе как в лучшее, что эта привязанность, теперь совсем иная, всегда будет главным моим чувством и теперь еще более причиною всего доброго; что слово être à charge à moi {Быть в тягость мне (франц.).} есть жестокое, убийственное для тебя и для меня слово; что я не могу не хотеть любить тебя, что бы ни говорили те, которые не знают, что такое любить; что теперь для меня любить тебя -- значит быть добродетельным и предпочитать всему на свете святую должность; что желание выдать тебя замуж в моем сердце есть высочайшая степень к тебе привязанности, самой бескорыстной, забвение не о самом себе, но обо всём, что принадлежит к эгоизму; что это слово: выдать замуж только на языке нечувствительного человека, который хотел позабавиться над твоим страданием, оскорбительно, а на моем языке значит: твоя семейная жизнь, твои семейные радости, всё прекрасное, для чего ты рождена и что ты должна иметь, и что дать тебе с человеком, тебя достойным, было бы верх моего счастья! Желать тебе такого счастья никто более меня не может; я знаю ему цену и потому-то, что знаю ему цену, желаю, чтобы оно было твоим,-- а этого желать тебе можно и совершенно забыв о себе, не будучи ни холодным к тебе, ни равнодушным, и чтобы исполнить такое желание, тебе не должно бросаться к первому на шею, а напротив, стараться все те условия выполнить, с которыми я, а не другой кто, могу иметь его во глубине сердца. Милый друг, вспомни, для чего я совершенно от тебя отказался? для того, чтобы иметь полную беспечность насчет твоей судьбы, чтобы радоваться мыслью: теперь нечего за нее бояться! по крайней мере, могу быть уверен, что прежняя ее ко мне привязанность будет хранителем ее сердца, что она будет замужем только за тем, кто заменит для нее меня, кто лучше меня даст ей счастье, кому она так же захочет себя поверить, как мне! Это давало моему сердцу полное спокойствие насчет твоей будущей судьбы, и к этому-то счастью желал бы я быть твоим проводником -- я бы шел к нему вместе с тобою как к своему. И точно, мне бы ничего желать не осталось, ибо при этом всё, что мне нужно, у меня бы было: труд, семья и одобрение сердца. Одним словом, мы бы шли по дороге добродетели вместе. Она трудна; зато лучше всех прочих. А ты, не понявши меня и поверив толкователям моих чувств, которые не постигают их, сама хочешь лишить меня плода моего пожертвования! То, для чего именно всё сделано, хочешь уничтожить. Но всему причиною то, что мы не можем говорить друг с другом,-- что нас стерегут! Нам не верят! Не дают нам никакого счастья вместе, даже и добродетели вместе.
   До сих пор я написал, когда получил твою последнюю записку7. Так точно! Для дружбы всё, что в мир есть!8 Ничего другого не прошу, как только счастья исполнить это на деле и отдать мое всё для моего друга, для моей сестры, для той, которой всем хорошим обязан и теперь еще лучшим буду обязан -- добром на опыте. Но это добро на опыте возможно только с прямою доверенностью. Без нее ничему быть невозможно. Если ее не будет, то я осуждаю и тебя, и себя на прямую гибель -- у нас всё возьмут и нам никакого утешения не останется. В ее доверенности вся подпора. Я хочу лично быть счастлив моею жертвою и видеть, что ты ею счастлива,-- будучи розно с тобою, буду не в состоянии с тобою объясниться, будем ли понимать друг друга, и что нас может подкрепить? Разве, отказавшись от тебя, я переменился? Разве можно всё из себя сделать одним словом? Нужно постоянство, нужна твердость! А как их иметь, когда принуждение и подозрение всякий час будут отымать силы! У нас в душе будут одни чистые намерения, а всё вокруг нас будет слу<жи>ть к тому только, чтобы эти намерения ослаблять! Как же за себя ручаться? После такого решительного обещания изменить себя не будет ли ужасным несчастьем, которое отравит всякую минуту жизни! Один дурной шаг -- и прости спокойствие! Излишней на себя надежды иметь не должно и в хороших обстоятельствах; а как на себя надеяться, когда для нас только что обременяют исполнение обязанности! Прежде мы иное себе позволяли, потому что не давали слова переменить свои чувства, а теперь, обещав это, и в самом сердце должны согласоваться с обещанным. По-настоящему в трудных обстоятельства<х> и должно удержаться на прямой дороге -- более было бы достоинства! Но я опять скажу: себе не должно слишком верить! Прибавлю к этому еще одно -- будучи не в состоянии с тобою говорить, я буду видеть твою грусть, и это только у меня отымет бодрость! Надобно будет не только бороться с собою, но и с чувством твоей горести, видеть, что ты от меня страдаешь, и не иметь возможности тебе помочь! Между тем и самая борьба будет без успеха -- несколько времени будешь себя удерживать, стараться переломить, и вдруг одна минута всё снова расстроит! Опять начинай снова и уже с большею слабостью и с меньшею надеждою! Это уже и случилось было со мною! От такого бесполезного усилия потеряешь и самое к себе уважение, и даже то, что казалось добродетелью, потеряет свою прелесть. Они не думают, как это трудно и как нужна с их стороны помощь. Что открыло тебе глаза, что привлекло тебя ко мне втайне, что и тебя, и меня заставило, наконец, скрываться? Подозрение и принужденность! Почему же и теперь нельзя того же бояться? Почему она об этом не подумает. Я имел силу сказать себе: перемени всё и всем пожертвуй! имел силу желать этого искренно! имел силу даже несколько времени искренно себя превозмогать -- а она не имеет силы сказать себе: буду любить брата как сестра и, совершено вверившись ему, дам ему всё возможное счастье! То, что я теперь делаю, есть дело жертвы и жертва свободная, но весьма трудная -- то, что ей должно сделать, совсем не есть жертва, напротив, ей же самой счастье! Разве трудно поверить своей дочери и своему брату и быть между нами без всякого подозрения! Она говорит мне: будь тверд! а сама никакой твердости не имеет в своей доверенности! Два дня хорошо, а десять дурно!
   Наше вместе, с тою прекрасною целью, какую я себе предположил, было бы прекрасно, но без доверенности ему быть не можно. Ее к нам не имеют -- и нам расстаться. Так и быть, если уже ничего иметь не должно. Разлука всё мое мне возвращает. Я всё отдавал, что мне дорого, отдавал искренно, и ты бы то же сделала. Мое письмо у маменьки. Она знает, что могла бы из меня и для меня сделать. Но в этом же письме я говорю, что могу быть братом только вместе с нею, что розно она не имеет никакого права на мое сердце, ни на те чувства, которые в нем; что я жертвую ими не потому, что считаю их беззаконными, а потому, что искреннее пожертвование считаю необходимым для общего счастья. Итак, я перед нею прав -- прав самыми чувствами. Разлука избавит нас от опасности нарушить данное слово. Всё будущее друг для друга и для добра. Теперь ты в своей горнице не будешь одинокою -- твой верный товарищ будет с тобою, а мой никогда меня не покинет. Теперь не буду бояться своего чувства; оно по-прежнему будет во мне источником всего прекрасного. Я нашел для себя правило, которого теперь не отдам за миллионы: всё в жизни к великому средство9. Это правило можно легко применить как к целой жизни, так и к каждому отдельному обстоятельству! Стоит только спросить у себя: к чему великому или прекрасному оно может быть средством. Этому правилу я уже обязан многими добрыми минутами, и с ним нигде и никогда не пропадешь. Нужды терпеть не буду -- я один! Вспомни Эверса10, и скажешь себе, что бедности нет на свете. Не воображай меня несчастным -- у меня есть твое уважение, твоя дружба, воспоминания, друзья, прекрасная цель и твердость! Я буду верить твоему сердцу; это значит, что ты всё употребишь для своего счастья и никогда им не пожертвуешь из воспоминания о своем брате и благодарности за его к тебе любовь! Этой только верности от тебя требую и на этом только условии всё обещаю. Я желал бы, чтобы ты была более с собою, с своими мыслями, с своим Фенело-ном11; чтобы ты записывала для себя свои мысли, чувства и опыты, так, как это уже начала было делать. Знаешь ли, как это утешительно, особливо тогда, когда бы желал и не можешь кому-нибудь передать сердце. Пусть этот кто-нибудь будет бумага -- думать и выражать мысли есть облегчение. Я же смотрю на жизнь теперь совсем другими глазами -- человек не должен быть несчастлив, если только он может быть добрым! Эверс один на свете и беден! На что будущее? Вся жизнь в настоящей минуте, посвященной добру! За такою доброю минутою следует другая, ей подобная,-- следовательно и счастливая: из минут дни, из дней жизнь, а за жизнью вечность и вместе. Так неприметно, от одной доброй минуты переходя к другой, очутимся вместе с прекрасным прошедшим, в котором также были не розно, потому что были равно добры. Прости. Persévérance {Постоянство, твердость (франц.).}.
   

211.
M. A. Протасовой

15 апреля <1815 г. Дерпт>

15 апреля

   Вчера, в то время, когда ты была у вечерни1, я прошел вниз и нашел маменьку одну с Сашею. Я говорил с нею опять и искренно. Сказал ей, что не говею2 оттого, что она не позволила бы мне ходить в церковь вместе с тобою, и что такого рода осторожность совсем не годится; что я хочу иметь ту же свободу с тобою, как с Сашею; что мне больно теперь бояться и говорить с тобою, и смотреть на тебя, теперь, когда я ей брат; что ей нельзя требовать, чтобы слова были дело,-- что я имею искреннее намерение всё переменить, но что переменится всё от постоянства, а не вдруг одним словом, и что для этого нужна с ее стороны помощь; что я всегда замечал, что принужденность только ослабляла меня и что я при ее со мною перемене сам менялся; -- окончание разговора было, что тебя надобно выдать замуж (это она сказала) -- я прибавил: надобно, чтобы ты была счастлива.
   Послушай, друг! Нет ничего лучше семейственного счастья, и ты должна его иметь. Я одного только боюсь, именно, чтобы не случилось то, от чего я своим пожертвованием тебя хотел избавить. Если тебе сделают насилие и ты выйдешь замуж не только без склонности, но еще и сохранив противное чувство,-- и если я еще должен буду этого быть свидетелем -- тебе должно освободить сердце для счастливого замужества; отдать себя другому с надеждою, что будешь с ним счастлива,-- одним словом, сделать из себя всё то, чтобы быть готовою для семейного счастья! но никак не жертвовать собою! Эта жертва не только бесполезная, но, можно сказать, и преступная. Для чего может быть необходима она! Чтобы иметь эту готовность быть счастливою с другим, ты должна приучить себя смотреть на меня другими глазами, видеть во мне брата, друга, который этого же счастья за тебя желает, но для меня же и из уважения к своей должности ты должна стараться, чтобы замужество было для тебя счастьем драгоценным, а не бедствием, с которым ничего на свете не сравнится. Особливо для тебя это бедствие будет несносно! Что же я буду, если за всё, что у меня взято, еще надобно будет быть его свидетелем!
   Одним словом, опять имею надежду, что сестра моя будет моею сестрою и что мне дано будет право любить мою Машу и жить для ее счастья. Но я желал бы, чтобы и ты посмотрела беспристрастными глазами, основательна ли моя надежда? Не лучше ли я сделаю, когда с вами расстанусь? Живучи вместе, не будем ли мы только нарушать друг другу спокойствие?
   

212.
М. А. Протасовой

16 апреля <1815 г. Дерпт>

16 апреля

   Вчера утро было прекрасное1. У нас у всех было на душе свободно. Мне кажется, что есть начало той доверенности, которой я желаю и которая одна всё нам дать может. Когда я принес цветы, то объявил, что один горшок для тебя,-- это не сделало дурного впечатления. Когда делал приготовления к обеду -- то их не приняли в дурную сторону. Добрый знак. Вчера еще, без вас, но при ней, побранил я Воейкова, за его стихи ко мне в альбом, в которых он хвастает своею дружбою ко мне, которая будто гладила меня против шерсти2, и сказал ему довольно резко, что я от него никогда не слыхал жестокой правды и что мне совсем не нужно напоминать, что тот друг, который говорит правду, хотя и неприятную. Это не имело дурного впечатления. Но об этих стихах Воейкова ко мне знает моя книга3. Они служат новым доказательством, что он везде хочет быть в виду, всем казаться. И здесь он хотел дать почувствовать, что теперешняя моя перемена есть плод той жестокой правды, которую он мне сказал,-- хороший плод хорошего разговора. Я спросил у него, когда он говорил мне такого рода правду? И наперед угадал его ответ. Он отвечал мне: а третьего дня7. Именно то, чего я ожидал. Это тот день, в который я написал у него в альбоме. Черта негодная4. Если бы он знал настоящую причину! Но что ему до настоящих причин? Ему хочется только казаться! Не жить, а только заставить других думать, что он живет! Оставим это. Я не могу быть оскорблен и унижен тем, что могут подумать, что я только потому, что Воейков доказал мне, что надобно исправиться, решился на перемену образа чувствовать! Голос и оправдания сердца всего лучше! А ты, моя Маша, мой двадцатилетний Эверс5, знаешь, что у меня в душе -- чего же более! Можно жить прекрасно! Стоит только теперь стараться о нашем счастье и сказать себе, в чем оно состоит.
   Докончу сперва историю вчерашнего дня и нынешнего -- а там слова два и о будущем.
   Вчера после причастия6 ты обняла маменьку, и она заплакала вместе с тобою. Напрасно я взял ее за руку -- этим я напомнил ей только о прошедшем. А в эту минуту, если бы она тоже нас понимала, мы бы должны были думать об одном прекрасном будущем и на всю жизнь друг другу поверить. Мысль, что она не поняла меня, стеснила и даже охолодила мне сердце на минуту -- но persévérance! {Постоянство, твердость (франц.).} и всё будет. Ввечеру, когда я возвратился домой и нашел вас всех вместе и тебя такою веселою, не знаю, отчего стало мне грустно,-- нет! знаю, отчего! Я вообразил, что кто-нибудь другой уже на моем месте, а еще сердце не так привыкло к этой мысли! И поутру проснулся с этою же грустью -- но утро всегда возвращает хорошие мысли! Ты не огорчайся, если будешь видеть меня в иные минуты и унылым, и мрачным! Можно ли не быть теперь этим минутам! и они будут еще, может быть, долго! Только не бойся их и для них не переменяй того, что должно быть не на минуту, а навсегда. Когда старое возвращается -- я грустен! Эта грусть -- верный товарищ эгоизма! Хорошее, доброе, бескорыстное, то, что есть настоящая любовь к моей милой сестре, единственно ее достойная, то всегда весело, ясно и чисто! Я знаю, каков я теперь быть должен,-- понятие об этом во всякую минуту, и хорошую, и дурную, одинаково: но я еще не сделался тем, что должно; я еще никак не дошел до той высоты, на которой быть должно,-- ведь я отказываюсь от тебя не из равнодушия, не из холодности! Дать другое свойство моей привязанности к тебе я должен и решился! Но этого не сделаешь в одну минуту! и ты должна мне помогать! По старой привычке я называю моим то, что не должно быть моим, или что будет моим, но не так, как прежде! Разве я потеряю тебя тогда, когда ты будешь счастлива с другим? и счастлива некоторым образом от меня? Нет! милая, поверь, что мое сердце привыкнет предпочитать это счастье прежнему! Только ты будь моею помощницею! Смотри на это так, как мне должно; не огорчайся моими тяжелыми минутами! Иди вперед, за тобою и мне будет легко; если же и над тобой что-нибудь грустное будет иметь силу, не поддавайся; всякую противную мысль удаляй от себя, а если трудно, жди, чтобы доброе опять возвратилось, и оно, верно, возвратится, так как я уже это испытал на себе. Жди того, что скажет добрый шептун, который всегда умеет дать бодрость душе. Чтобы грустные минуты не приводили в отчаяние и не мешали бодрости! Это минуты, которые проходят, а доброе не меняется. Когда увидишь меня грустным, думай, что это ненадолго; когда увидишь веселым, знай, что я доволен собою, что в эти минуты наиболее люблю тебя и что в душе у меня светлые мысли о твоем счастье, что я воображаю себя его причиною, что с этой минуты всё низкое пропадает и всё хорошее берет верх! Милый друг, и в грусти и в радости помню тебя -- но в грусти я более эгоист; а в радости -- я весь принадлежу тебе. Последнее лучше, и ты должна желать, чтобы последнее сделалось постоянным. Оно дает мне прямое счастье. С прежним я не могу ничем заняться. Последнее, напротив, оживляет во мне всё; занятие становится и приятнее, и успешнее, а всё хорошее -- еще лучше. Прекрасные мысли и чувства теперь имеют еще более цены для меня. Давеча это место в проповеди мне понравилось так, как бы прежде не могло понравиться7. Пусть время промчится над их гробами -- лишь бы не унесло об них воспоминания! Они живы! Вообразим же, что в прошедшем умерло для нас только то, что не должно жить всегда; но чистое, вечное осталось! Пусть проходит время -- оно не умертвит того, что вечно! Оно живо! Мы живем для другого и лучшего! Расставшись во всём том, что не должно быть нашим вместе, мы ближе друг к другу в том, что теперь прямо наше. Теперь прекрасное состоит для нас в побеждении себя. Для тебя победить себя -- значит всё сделать для своего счастья и совершенно увериться, что в нем и мое, следовательно приучить себя думать об нем так, как бы ничего прежде не было. Для меня победить себя -- значит совсем не иметь прежн<их> желаний и надежд, всё, что было вдвоем, передать тебе одной -- одним словом, жить в будущем за тебя. О! в этом будущем много прелестного! Разве трудно желать его и надеяться с такою же живостью за одну тебя, как прежде за нас двоих! Не отыми же у меня этой надежды и будь мне в ней товарищем. Средство к этому прекрасному есть искреннее пожертвование тем, что ему противно! А чтобы было пожертвование, нужна твердость! нужно, чтобы мы друг с другом были согласны. Я уже сказал, в чем твое счастье, и ты должна в этом себя уверить! Не думай никак, что, желая его, ты нарушишь любовь и ей изменишь! Напротив, теперь изменою будет, если будешь делать не то, что должно! Ты должна иметь прекрасные надежды, ты стоишь того, чтобы они были исполнены, а для меня не должно ли быть счастьем, когда они исполнятся! Что же касается до моего собственного, то и об это<м> ты должна иметь мои же понятия! Ты говорила маменьке, что желала бы видеть меня отцом семейства; милая, я могу прожить без этого8 -- мне же надобно искать самому, а тебя, напротив,-- искать будут\ Это большая розница! И мое положение совсем другое, чем твое,-- я имею занятия, имею круг действия; для тебя же другого нет, как в семействе. Но главное, чтобы ты была счастлива в семействе. Этого-то счастья хочу, чтобы ты надеялась, этого счастья желал бы тебе дать -- сколько еще много мне останется! Мысль, что ты всё имеешь, твоя дружба, работа полезная и одобрение сердца.
   Прошу всё это переписать и так, как переписана прежняя голубая книжка,-- то есть страница твоя, страница моя9. Себе не так верю, как тебе. А то, что скажешь мне ты, то будет свято; я буду тогда тверд и всё исполню. С этой минуты я твой друг, твой брат -- и в этом persévérance {Постоянство, твердость (франц.).}.
   Вот тебе и тетрадка, в которую переписать.
   Назначить правила обхождения с каждым особенно, с маменькой, Воейковым, тобою и -- с собою.
   NB. Я никогда не говорил Воейкову, что ты мне сказала о Красовском; он солгал10; он поступил с тобою, как полицеймейстер с колодником; -- мое NB стерто! Видно, он его видел11.
   

213.
М. А. Протасовой

20 <апреля 1815 г. Дерпт>

   20 <апреля>. Мне не должно оставаться в Дерпте1 -- это будет и моею, и Машиною погибелью. Подале от них -- в этом слове и свобода, и добродетель. Милая Маша, решившись всем пожертвовать, я думал, что сделаюсь точно твоим братом,-- счастливить тебя, быть с тобою искренним, делиться с тобой мыслями и чувствами было бы для меня большим вознаграждением! Я привык бы к этому новому положению, разумеется, не вдруг, а мало-помалу. Я чувствую, что для меня со временем было бы возможно все свои надежды передать тебе и для себя оставить одну только радостную мысль, что я способствовал к твоему счастью. Делая свое пожертвование, я думал, что поступаю согласно с тобою, что и тебе так же, как и мне, легко будет на него решиться; в этом уверил меня и первый твой ответ на мое письмо, и то, что ты написала на мое письмо к маменьке2. Думая, что ты согласна на всё, что ты желаешь и прежде этого желала, мне легче было забыть о себе совершенно -- теперь вижу, что тебе это так же трудно, как и мне! Это удвоивает для меня собственную мою тягость. Если бы <мы> могли жить непринужденно друг с другом -- я мог бы надеяться и на себя, и на тебя. Возвратить спокойствие твоему сердцу было бы делом дружбы: мы бы сделали друг друга счастливыми. Мы бы согласили свои мысли и чувства с тою должностью, которую взяли на себя,-- словом, мы бы были добродетельны вместе. Но порознь это невозможно. Что ни делай над собою, ничто не устоит против подозрения. Меня угощают приятною наружностью -- а в сердце, из которого, как из бездны, ничто не выходит наружу, всё старое. Это старое невольно обнаруживается в некоторых словах, к которым привязаться нельзя, но которые показывают ясно всё то, что служит им основанием. Хотят от меня братских чувств, а их ко мне не имеют -- как же я могу иметь, принужден будучи еще победить такое чувство, которое так долго было им противно, которое мне дорого, которого не считаю и никогда не сочту преступным. Мне говорят, что хотят и считают нужным делать мне напоминание, то есть держать над моею головою розгу, чтобы я как-нибудь не забылся,-- самое верное средство заставить меня не забыться, а всё свободно нарушить. Против любви и доверенности я не сделаю шагу.
   Унизительное подозрение я сам готов буду растоптать. Между тем Воейков из сообщника сделался шпионом -- он за нами присматривает; что услышит от меня искреннего, то пересказывает, чтобы там показать, что он хранитель семейного спокойствия! Но пересказывает не при мне, а наедине, и это видно только по тому действию, которое имеет оно на обращение со мною. Два дня я брат, а десять дней я враг. Когда Воейкову угодно шутить со мною своим дурацким образом, то сердятся, что я отвечаю ему в его тоне, ему говорят при мне, зачем он подвергает себя моим ответам. Когда же скажу ему просто, чтобы он перестал говорить глупости, которые скучны и неприятны, то меня же обвинят в капризе, потому что всё это пересказано наедине и своим образом. Одним словом, тьма мелочей, которым нет имени, которые для них незаметны, но все вместе или одна за другою действуют сильно и разрушают всякую силу и бодрость. Нечувствительно дойдет до того, что наша решимость пропадет, что мы сами себе изменим -- причины будут существовать, но кто их заметит! Вина будет явная, основанная на документах3: слово дано, а по словам Воейкова Е<катерина> А<фанасьевна> всё со своей стороны сделала, что она довела до вины, того не будет видно. Опять нас во всём осудят, опять мне Воейков, с своим обыкновенным бесстыдством, скажет, что я обманул,-- что ж буду отвечать! Эти люди так же строги, и так же слепы, и так же нечувствительны, как закон уголовный, который осуждает по документам и не входит в разбор тайных и самых сильных причин. Они же судьи в своем деле -- чтобы оправдать, надобно обвинить себя. Для этого не имеют они нужных качеств. При таком унизительном принуждении можно ли отвечать за себя! А если еще принужден будешь сам себя признать виноватым, что останется в утешение! Извне тяжелые обстоятельства; а в самом себе мрачное чувство! Одним словом, погибель всего, что есть теперь наше счастье! Нет, милая Маша, наконец, воспользуемся многократным опытом и будем недоверчивы к обольщению минуты! Скажем себе решительно, что от них ожидать ничего невозможно, и предупредим обвинение собственного сердца. Ты говоришь мне: называй чаще ее сестрою! Милая, ты написала это не подумавши. Ты даешь мне роль Воейкова. Я могу сказать святое слово сестра не иначе как с тем только чувством, которое с ним неразлучно. Употреблять это имя, как одно только средство, так, как некогда Воейков употреблял Религия4, как средство получить то, что мне нужно,-- я не могу, если бы и хотел. Сказать твоей матери сестра есть для меня чувствовать, что я имею всё счастье брата, что она мне верит, что она мне вверяет и тебя, что я имею с тобою всё счастье друга и брата.
   Есть ли здесь что-нибудь на это похожее? всё напротив! Как же называть ее сестрою? Это было бы святотатство! Если же ей нужны одни слова, то мне ими довольствоваться невозможно. На одной из страниц Делилевых садов, исписанных замечаниями Воейкова5, стоит: 16 марта. Приезд Жуковского в Дерпт; на другой: от десятого февраля до двадцатого марта был совершенно счастлив. Воейков, за этим следуют подписи маменькина: и я, Сашина: и Саша, и твоя: и Мария. Я выставил карандашом свое NB. Эти две надписи служат новым доказательством, что здесь всё одни слова, всё одна наружность. Будь только вид, до дела нужды нет. Сердце у меня стеснилось, когда я всё это прочитал. Воейков подписал свое имя с искренним чувством. Надобно только понять это истинное счастье, чтобы поверить, что он не лгал, и чтобы ему не позавидовать. Для своих физических нужд он всё имеет; а сердце его нужды не знает -- следов<ательно> у него есть всё. На лекциях были генералы6; их же никто не понимает, и все верят, что они хороши; и прочее и прочее. Маменька, увидя подпись, ей поверила, и как же не поверить, когда стоит на бумаге: совершенно счастлив. Это трогает душу; Саша, верно, подумала о тебе, верно, в душе у ней было такое чувство, которое не совсем согласно было с тем, что пишет рука, но как же было не написать, своим же собственным положением она довольна! У ней есть душа прекрасная, которою она всё украшает! Но я уверен, что ей было несколько и грустно. Но ты, Маша, с каким чувством это написала! У тебя всё взято, ты же должна говорить: я счастлива совершенно, и те, от которых зависит твоя судьба, этим довольствуются, этому верят и радуются твоим счастьем, в котором не может и не должно уже быть недостатка, потому что ты написала: я счастлива совершенно^. Вот семья, составленная из четырех человек, из которых каждому всё известно (или, по крайней мере, должно быть известно), что происходит в душе у другого, и которые играют друг перед другом комедию, один против воли, а другие потому, что иного и делать не умеют, и между тем еще сами себя хотят уверить, что это не комедия, а что-то в самом деле. И таким это будет вечно. Что в таком кругу притворчивом сделает простодушие! Оно вечно потеряет, вечно будет иметь наружность несправедливости. Им будут пользоваться, чтобы над ним же торжествовать. Все эти записки, разметанные по книгам, которые всякий нечаянно видит и прочитать может, имеют что-то весьма подозрительное. Хочется другим открыть свое чувство и между тем остаться в стороне, чтобы возбудить большую к нему доверенность.
   Помнишь ли, что написано было на Геснере7 и к чему я подписал карандашом: всё притворство! Там стояло: несчастье и опыт Авдотьи Николаевны будут счастьем и опытом для Саши; после матушки, она ей лучший ментор, нежели я и Маша. Тогда это меня поразило не потому, чтобы я знал уже всю связь его с Авд<отьей> Ник<олаевной>8, но потому, что я знал его образ мыслей насчет маменьки9. Если бы это написано было для себя одного, то он не поставил бы после матушки, о которой он поговаривал не с большим уважением,-- итак, это было написано для того, чтобы матушка прочитала, и для того, чтобы и она согласилась, что А<вдотья> Ник<олаевна> есть обреченный для Саши ментор. Но что же сказать теперь, когда мы знаем, что такое Авд<отья> Никол<аевна>, когда знаем их бывшую связь и когда видели, с каким презрением этот прежний ангел, этот необходимый ментор забыт. Что сказать о его сердце, когда он так равнодушен к той, которую обожал до женитьбы. Это не значит, что надобно бы было сохранить связь. Но спрашиваю, в чем состояла эта связь. Кто был ангелом в одно время, тот будет ли чертом в другое. Теперешнее презрение служит ужасным обвинением прежнему обожанию. Но дело не о том. Эти записки не иное что, как обман, и самый тонкий. Обман во всём смысле этого слова, то есть притворство с целью, для чего-нибудь. Тогда это было написано для того, что он имел намерение переселить ее к нам в дом. И сколько мелких обстоятельств, обнаруживающих характер, приходят мне теперь на память. Помнишь ли, как он описывал ту радость, с какою приняла А<вдотья> Н<иколаевна> его известие о помолвке и как все в Рязани10 дивились этой радости, которая есть самое сильное доказательство, что слухи ложные. Можно ли говорить такие вещи свободно? с видом искренности? А когда я сказал ему, что Мерзляков говорил мне о его связи с Ав<дотьей> Ник<олаевной>, что он отвечал? Мерзляков подлец, и клеветник, и пьяница!11 То же, что теперь писал в письме к Каченовскому12 и чем радовалась так маменька! Чтобы поддержать свою ложь, он клеветал на своего самого короткого друга, именно в ту минуту, когда называл его клеветником. Имеет ли над сердцем его какую-нибудь власть голос совести! В этом ответе для меня две ужасные вещи: решительное, холодное притворство и желание только казаться, не заботясь о том, чтоб быть, и другое: готовность пожертвовать всем святым для достижения своей цели. Тогда я имел безумство поверить. Но теперь, когда прочитал то же самое в письме к Каченовскому, сердце поворотилось. И на это письмо сделать можно много замечаний. Но оставим грязь и возвратимся к прекрасному. Милая Маша, скажем решительно друг другу, что наше прекрасное в разлуке -- нам не дадут быть добродетельными, и мы даром отдадим всё свое лучшее. В слове разлука -- и свобода, и добродетель, и всё нам возможное счастье. Что выигрываем мы, живучи вместе,-- только то, что делает жестокою разлуку. Неужели значит быть вместе -- видеть друг друга и не иметь способа сказать друг другу искреннего слова; значит ли быть вместе -- страдать, не облегчая друг другу страдания? Значит ли быть вместе -- затруднять друг для друга исполнение обязанностей? Значит ли быть вместе -- напоминать только друг другу своим присутствием, что мы во всём разлучены и что для нас ничего общего никогда не будет! Милая, не бойся этого слова: разлука! Оно благодетельное теперь для нас слово! Оно мне, по крайней мере, всё мое возвращает! Спрячемся в глубину своего сердца, там наше всё -- спокойствие, верная дружба, свобода чувствовать, желание прекрасного, твердость в достижении к нему, энтузиазм, доверенность друг к другу и к самим себе. Вместе мы не воспользуемся никаким средством к прекрасному -- у нас оторвут руки, если мы их к нему протянем. Розно -- мы свободны и жизнь совершенно наша. Надобно только переменить об ней понятия. Я когда-то написал: счастье не состоит из удовольствий простых, но из удовольствий с воспоминаниями, и эти удовольствия сравнил я с фонарями, зажженными ночью на улице; между ними есть промежутки, но эти промежутки освещенные, и вся улица светла, хотя не вся составлена из света13. Так и счастье жизни. Удовольствие -- фонарь, зажженный на дороге жизни, воспоминание -- свет, а счастье -- ряд этих прекрасных воспоминаний, которые всю жизнь озаряют. Вот тебе истолкование Дуняшиной печати14. Надежда -- пустое слово. Оно прекрасно только для неопытности, которой жизнь неизвестна. Тогда вся прелесть этого слова заключена в его непостижимости. Но что же надежда -- беспокойное, иногда сладостное ожидание чего-то в будущем. Такое ожидание более вредно, нежели полезно. Оно уничтожает настоящее. Если оно весело, то делает к нему равнодушным; если печально, то отравляет его. Позабудем о будущем, чтобы жить так, как должно. Милый друг, пользуйся беззаботно настоящею минутою, ибо одна только она есть средство к прекрасному! Зажигай свой фонарь, не заботясь о тех, которые даст Провидение зажечь после; в свое время ты оглянешься, и за тобою будет прекрасная, светлая дорога! Между настоящею минутою и неизвестным пределом жизни поместим не надежду, а Провидение. Переходя от одной хорошей минуты к другой, нечувствительно дойдем до этого предела, за которым верное, прекрасное будущее! Об нем думать можно без волнения -- оно не мешает жизни! Но здешнее будущее есть настоящий враг всего прекрасного! Что в нем? Приходит ли оно когда-нибудь таким, каким мы себе его воображаем! На что же ему верить и об нем заботиться! А прошедшее пускай идет с нами рядом! Il ne faut pas s'avancer dans la vie, en détournant la tête, comme nous écrit Annette {Не нужно идти по жизни отвернувшись, как нам пишет Аннета (франц.).}15. Надобно сделать из прошедшего своего товарища. Для сердца прошедшее вечно16, а наше с тобою прошедшее есть самый необходимый друг наш! С ним только будет для нас и настоящее прелестно. Уверяю тебя, что у меня теперь на душе так ясно, как никогда не бывало. Мне везде будет хорошо: и в Петербурге, и в Сибири, и в тюрьме, только не здесь, где не дадут мне ничего доброго исполнить и где я только разрушу твое спокойствие. Безумство воображать, что человек зависит от места. Петербург полон людьми, которые меня знают, и там есть, верно, Эверсы17; а Тургенев по своему сердцу мой верный товарищ! Нет, друг милый, я буду работать с энтузиазмом -- во всякую минуту жизни можно быть человеком. Здесь только эти минуты, которые можно употребить на добро, будут посвящены только на то, как бы предостеречь себя от зла! И что же, если и то не удастся!.. Впрочем, если петербургская жизнь не будет мне сносна -- есть Долбино и Мишенское! Ты хотела мне закричать вслед: поезжай в Долбино! Может быть, и послушаюсь. Где бы я ни был, везде у меня будет хорошее настоящее и свобода им воспользоваться; прошедшего никто у меня не отымет -- а будущего не надобно. Одно только условие! Не дай собою пожертвовать! Чтобы твой друг, твой брат не мог никогда упрекнуть тебя, что ты добровольно истребила всё его счастье! Напротив, если будешь счастлива каким бы то ни было образом, то это будет мне же наградою! Нас не разлучит ничто! Быть счастливою для тебя -- значит пользоваться тем, чего ты достойна, и быть его достойною. Разве это может разорвать твой союз со мною.
   

214.
М. А. Протасовой

22 апреля <1815 г. Дерпт>

   22 апреля. Что значит для меня стараться выдать тебя замуж1, как я это обещал, и обещал искренно? Получить полное право располагать наравне с твоею матерью твоею судьбою и дать тебе с другим такое же счастье, какое желал бы дать с собою! Знаешь ли, что эта мысль несколько времени меня радовала! Я думал, что я найду человека, тебя достойного; что я помогу тебе возвратить покой душевный, что ты и этим счастьем будешь обязана мне же. Я мог бы смотреть без ревности и без зависти на человека, которого сам бы для тебя нашел, и уверение, что всё сделано мною для тебя, было бы и подпорою моею, и наградою! Я же был уверен, что ты с своей стороны готова быть со мною согласна и что стоило бы нам быть искренними, откровенными друг с другом, чтобы всё привести в порядок. Помнишь ли одно выражение твое: mariée ou non mariée, je conserverai toujours le même sentiment {Замужем или не замужем, я всегда сохраню то же чувство (франц.).}2. Признаюсь, сначала, когда я это прочитал, у меня сердце невольно стеснилось; как! ей самой уже кажется возможным замужество! Но после это же дало мне большую твердость! Так и должно (подумал я), легче будет всё исполнить. Но теперь кажется мне, что ничего нельзя исполнить! Ибо что для них значит обещание мое помочь выдать тебя замуж! Не иное что, как обещание быть немым свидетелем, когда захотят тебя бросить в руки первому, который представится с какими-нибудь выгодами или даже и без выгод. Советовать и противоречить мне будет нельзя!3 Мое противоречие и совет истолкуют иначе и заставят меня молчать, напомнив мне мое обещание! Я буду рабом, и в то же время сам принужден буду смотреть, как бездушный Воейков, без всякого к тебе участия, будет продавать твое счастье! Ведь надежда, данная Красовскому, не есть ли торг?4 Итак, в этом моем обещании, которое имеет для меня такой прекрасный смысл, есть не иное что, как жестокая для меня неволя; то, что я считал средством предохранить тебя, не послужит мне ни к чему, и я буду только запутан в цепи. С именем брата я думал получить одинакие права с Воейковым -- напротив, и теперь я в зависимости от него же. И он же выставляет себя всегда вперед. Он хочет уверить, что я всё сделал по его советам; во всё вмешивается, но не так, как друг, а как человек, которому хочется играть первое лицо. Если бы у него была душа и искренность, как бы ему теперь легко было всё сделать прекрасным, не хвастать этим, а действуя для общего счастья, из одной дружбы. Напротив, он уверяет маменьку, что она всё сделала, что мне остается еще и это заслуживать; что я говорю с ним наедине, пересказывает ей; шпионствует и тому подобное. На его советы ехать к Дуняше я отвечал грубо; признаюсь, мне не хотелось дать ему права сказать, как всегда, что я поступал здесь по его советам! На что давать повод к новым стихам в альбом5. Он мне отвечал: ты сердишься, когда я говорю, сердишься, когда я шучу, сердишься, когда молчу. Говори, когда нужно, и от сердца, тогда я и сердиться не буду. Одним словом, против этих людей правым быть невозможно. Я спрашиваю, Маша, довольна ли ты нашим положением? и можешь ли ожидать в нем перемены! Лучшего ждать нельзя, а то, что есть, куда годится? Впрочем, может быть, ты смотришь на это другими глазами!

-----

   Не желать ничего страстно?6 Этого нельзя себе сказать заблаговременно -- надобно испытать жизнь, чтобы наконец это подумать, а, подумав, исполнить! Я ничего не желаю страстно -- я имею доверенность к Промыслу, соединенную с терпением. Желать страстно -- значит вмешиваться в его правление! Стоить -- вот дело человека.
   Il faut mettre, à la place de l'espérance qui trompe presque toujours, la providence qui ne trompe jamais -- alors tout devient conséquent dans la vie! on sait d'avance le mot de l'énigme! Il n'est autre chose, que: mériter {Вместо надежды, которая обманывает почти всегда, нужно положиться на Провидение, которое не обманывает никогда,-- и всё станет последовательно в жизни! разгадка известна заранее! Это не что иное, как: жить достойно (франц.).}.
   

215.
A. П. Киреевской (Елагиной)

<Конец апреля (не позже 28-го) 1815 г. Дерпт>

   Вы пишете, милая моя и добрая сестра, или, лучше всего, друг, чтобы я дал Вам совет, которому Вы последуете с точностью,-- вот что пугает меня -- дать такой совет, которому непременно последуют,-- значит дать непременно совет хороший! Как же себе поверить, особливо в таком деле, в котором я худой советник! Милая, как мне в эту минуту жаль, что я не имею всемогущества; дал бы себе опытность, дал бы себе знание дел и явился бы у Вас в Долбине, опекуном Ваньки, Петруши и Маши. Revenons à nos moutons {Вернемся к нашим баранам (франц.).}. Одна половина Вашего плана мне понравилась: жить своими доходами, не тратить ни копейки более своих доходов, предоставить управление детскими деревнями верному человеку и чтобы он имел воможность всё привести в порядок, дать ему полномочие и для этого самой уехать -- всё это прекрасно; но вопрос, кто этот человек, которому можно дать полномочие? Вишнякову можно ли дать доверенность? Он уже, как Вы сами пишете, показал себя и с дурной стороны!1 Как же оставить его господином Вашего имения! На это не могу сказать ни да ни нет! потому что не смею! и выходит, что я не даю никакого совета! Мне пришла было в голову вот какая идея: привязать Вишнякова к Вашим выгодам его собственными выгодами! Например, сделать с ним условие, что он непременно по окончании опеки, и если опека будет такова, как должно, получит от Вас из Вашего собственного имения 100 душ -- эта надежда иметь наконец верное состояние была бы для него поощрением употребить всё внимание на управление деревнями! Но вопрос, стоит ли Вишняков такого пожертвования! Может быть, со всею доброю волею он не в состоянии ничего сделать. Вот другая мысль: найти хорошего управителя (о чем можно похлопотать и здесь, и в Петербурге) и дать ему для поощрения ту же надежду на 100 душ; он бы занимался делами хозяйственными, а для надзору за ним и для сохранения порядка в делах по опеке назначьте меня опекуном. Я не думаю, чтобы это была такая тарабарская грамота -- нужна только заботливость, добрая воля и точность. Всё это можно иметь, если только захотеть; люди управляют государствами, а мне не управиться с бумагами опекунскими -- этому я плохо верю. Но только надобно непременно, чтобы был человек, который бы имел в полной власти хозяйственное распоряжение и его разумел. Тогда всё, что мне останется сделать, будет безделица; в короткое время могу получить весь нужный навык -- стоит только захотеть, а я захочу верно. Для безопасности же моей надобно иметь и другого опекуна, который был бы только свидетелем, не был бы принужден иметь забот, но, по крайней мере, видел бы, как всё делается, и помогал хотя советом -- для этого можно взять только как опекуна Василья Николаевича2. Приказчика здесь найти можно; вчера я видел одного, за которого ручается такой человек, за которого я ручаюсь. Но он требует ужасно дорого. Если ему дать надежду на 100 душ, то это будет лучше всякого жалованья и тогда, разумеется, он должен будет взять втрое меньше. 100 душ можно отдать за сохранение 1 000. Он человек умный; не знаю, хороший ли хозяин -- но в этом случае надобно верить тому свидетельству, которое дают ему здесь знающие люди; за честность его ручаются. Одним словом, он или кто другой был бы настоящим хозяином и на его руках лежало бы всё главное дело; я был бы опекуном, в первый год довольно худым, во второй лучшим, а в третий прекрасным и наконец совершенным; Василий Николаевич был бы моим дядькою, сторожем, советником и прочее; а Вы бы, милостивая государыня, сперва оставили бы нас в покое, то есть уехали бы из Долбина в Дерпт, дабы развязать нам руки, дать всем всё привести в порядок, жили бы своими доходами, получали бы только нужные на воспитание деньги, занимались бы усердно и без разделения тем только, чем заниматься должны,-- воспитанием детей, которым, что ни говори Елена Ивановна3, Вы еще нисколько не занялись, хотя и прочитали M-me Edgeworth4 и пр. и пр. Потом на готовое, на приведенное в порядок, возвратились бы домой, и дело Ваше состояло бы в том, чтобы не расстроить то, что устроено. Не знаю, может ли быть таким приказчиком, какого мне надобно, Вишняков; об этом потолкуйте с сестрами; знаю, что и я худой опекун quant au présent {Что касается настоящего (франц.).}, но я думаю, что с доброю волею и доброю помогою можно сделаться скоро тем, что должно. Ведь я же принужден теперь пойти в службу -- почему же служба (какая бы она ни была, а я еще никакой не знаю) легче опекунства? В службе же своя одна выгода -- cela ne me tente pas et cela ne me donnera pas toute l'activité nécessaire! {Это меня не прельщает и не даст мне необходимой деятельности (франц.).} A здесь -- польза настоящая милых моих друзей! Поневоле из кожи вон полезешь! Одним словом, если будет хороший приказчик и если будет Василий Николаевич или подобный ему другим опекуном, то я готов! Вас же прошу за меня всё обдумать -- я еще не имею полного понятия о всех опекунских обязанностях! Но ведь это не море выпить! Нужны только bonne foi, courage et résolution {Добросовестность, смелость и решимость (франц.).}. С этими тремя вещами всё на свете делается. Правда, не надобно забывать и того, что против этих трех прекрасных вещей лукавый часто строит свои козни,-- но думаю, что когда будет идти дело не о своих выгодах, а о настоящих своих, то есть о выгодах милых людей, то будешь поневоле и тверже, и осторожнее, и деятельнее -- будешь действовать с большим хладнокровием; сердце будет служить уму, а не ум сердцу. Вот всё, что я хотел отвечать на Ваш запрос,-- лучшего придумать не умею. На остальное Вашего милого письма буду отвечать много, много из Петербурга5. А Вас прошу отвечать мне на следующие пункты в Петербург, на имя Тургенева, живущего на Фонтанке, в доме князя Александра Николаевича Голицына6, близ дому военного министра. Искать ли для Вас приказчика? Дерзать ли на опекунство -- об этом переговорить со всеми, с кем говорить можно.
   Но лучше всего, не приехать ли мне в июне или в июле месяце к Вам?7 Всё учредить и устроить, entendu, que nous sommes des têtes bien réglées, bien posées {Ясно, что мы люди благоразумные и положительные (франц.).}. Но еще NB ! имея на руках опекунство, Вам и думать не должно о поездке в Дерпт. Полно жертвовать минутам! Это обыкновенная моя с Вами песня. Прошу отвечать мне немедленно. До получения Вашего письма я ничего не решу с собою в Петербурге.
   Вот две полные страницы, но я не знаю, есть ли в них здравый смысл, но поверьте, в них есть здоровое сердце, которое готово быть хоть умом, лишь бы только на что-нибудь пригодиться на здешнем свете.
   Простите до Петербурга. Обнимите наших сестер. Пришлите моего Шиллера8. Поцелуйте обе ручки у милой Марьи Алексеевны9. Напомните обо мне хорошенько Елене Ивановне. Детей целую. Ваньке пришлю свой портрет10, и скоро.
   

216.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<Конец апреля 1815 г. Дерпт>

   Вот еще мысль не моя, а тетушкина1 и потому лучшая: Вы прикажете заложить ту карету, в которой четыре колеса, не стоящие и двух; сядете в нее, велите Василью ударить по лошадям; он ударит, лошади не пойдут; вы потерпите часок-другой; потом поплететесь шагом в Белев к Карлу Яковлевичу2, и следует такая сцена.
   Лакей Аполлос. Дома ли Карл Яковлевич?
   Девка. Дома! Готовит слабительное для Андрея Николаевича!3
   Авдотья Петровна. Скажи, что я приехала!
   Карп Яковлевич (потирая руки). Здравствуйте, милая Авд<отья> Петровна!
   Авд<отья> Петровна (кланяясь). Я с нуждою к Вам, любезный Карл Яковлевич! И с большою нуждою.
   К<арл> Як<овлевич>. Разве у Вас в Долбине нет места?
   А<вдотья> Петр<овна>. Есть! да нечисто. Но я не о том, мой милый Карл Яковлевич! Послушайте! Я опекунша моих детей, а мне еще самой нужна опека. Посему и желаю переменить опекуна! Для этого нужен человек честный -- Жуковский не вор, не пьяница, но глуп! Вы умны! Один опекун будет он -- то есть для того, чтобы всё писать, везде ездить, везде хлопотать по делам! а другим опекуном будьте Вы -- чтобы ему советовать, над ним надзирать и с ним вместе проверять счеты и их подписывать! и прочее. Хлопоты же хозяйственные будут вверены хорошему приказчику -- он будет у вас двух под надзором! Сверх того, все те выгоды, которые соединены с опекунством, Вы будете иметь, что будет весьма выгодно самим Вам, ибо Ваше состояние ограничено; даже и то, что Жуковский получил бы как опекун, Вы можете взять себе же. Я знаю его! Он питается эфиром! и пьет медвяную росу.
   

217.
М. А. Протасовой

28 апреля <1815 г. Дерпт>

28 апреля

   Милая моя волшебница! Прочитав то, что ты мне написала, я стал весел, бодр -- горя и следу нет. Между тем мы с тобою расстаемся! Что будет вперед, неизвестно! Но нам теперь до будет дела нет! Настоящее и прошедшее -- вот наше! А оно у нас есть и, право, самое богатое. Мы выдержали много испытаний, если иное и можно бы опорочить, то всё в целом хорошо! Не надобно надежды -- на что этот обманщик, который мешает быть добрым? Сама вообрази, может ли быть что-нибудь для нас дурного? Те, которые нам вредят, или, лучше сказать, вредили, сами несчастнее нас! Им у нас отнять теперь нечего -- а что они в своем сердце? Захотим ли быть на их месте? Я говорю: те -- нет! Это несправедливо! Tom!1 Милая, твое письмо помирило меня с маменькою! Я опять чувствую к ней нежную благодарность -- она за тебя заступилась. Мой отъезд свяжет это крепкими узами, и она будет самым усердным твоим защитником -- теперь в этом я уверен. Прочитав твое письмо, я сошел вниз и от души пожал ей руку -- она несчастна! Несчастнее нас в иные минуты! Поверь, милая, что теперь тебе будет легко быть с нею искреннею! А я, будучи от нее далеко, буду ей дороже; она, может быть, отдаст мне более справедливости, и уже ничто не будет ей мешать меня любить. Мысль, что она тебя защищает, дает мне большое спокойствие; привязывает меня к ней, и в эти два остальные дня, которые пробуду я с вами, мне будет легко ее любить.
   За себя уже нечего досадовать -- прошедшему забвенье! а в будущем вижу в ней одну твою защитницу! Будь я с вами -- она будет меня бояться! Будь я далеко от вас -- она будет видеть всё наше пожертвование, отдаст нам справедливость, и если не открыто, то втайне будет одно с тобою ко мне чувствовать -- вот еще благодеяние разлуки! Вы будете понимать друг друга! молча будете обо мне говорить!
   Переписываю то, что тебе надобно:
   Что нам до той пустыни, в которой наш голос раздается?2 Не ей нас слышать! А слышит нас Бог! Милая Маша, скажем решительно друг другу, что наше прекрасное для нас теперь в разлуке -- нам не дадут быть добродетельными, и мы даром отдадим всё свое лучшее, свою привязанность друг к другу, которая здесь потеряет всю для нас прелесть и все свои отрады. В слове: разлука -- и свобода, и добродетель, и все наши утешения. Надобно было всё то испытать, что мы испытали, чтобы живо почувствовать, как это справедливо. Что выигрываем мы, будучи вместе? Самое то, что делает разлуку несносною, чувство, что мы розно; расставшись, напротив, мы возвратим себе ободрительное уверение, что мы вместе и мыслью, и сердцем, и жизнью! Розно это чувство, это уверение нам запрещено не будет. Неужели значит быть вместе -- видеть друг друга и не иметь способа сказать друг другу искреннего слова! Боже мой! тебе и мне бояться говорить друг с другом и кого же бояться -- Воейкова! Неужели значит быть вместе -- страдать, не имея способа облегчить друг другу страдания? Значит ли быть вместе -- затруднять друг для друга исполнение обязанностей? Значит ли быть вместе -- напоминать только друг другу своим присутствием, что мы розно? О нет! мы можем быть вместе без этого жестокого напоминания: вместе одним добрым чувством, воспоминанием, добром, желанием хорошего, верою друг в друга! В какое время жизни и где ты будешь не со мною? Здесь только это невозможно! Милая, не бойся этого слова -- разлука! Я вижу теперь в ней благодетельного ангела! Она и мне и тебе всё наше возвращает! Скроемся в глубину нашего сердца -- там наше всё! всё спокойствие, верная взаимная любовь, свобода чувствовать, желание прекрасного, твердость в достижении к нему, энтузиазм, доверенность друг к другу и к себе самим -- вместе мы не воспользуемся никаким средством к прекрасному -- у нас оторвут руки, если мы их к нему протянем. Розно мы свободны, и жизнь совершенно наша. Я когда-то написал: счастье не состоит из удовольствий простых, следующих просто одно за другим; но из удовольствий с воспоминанием, и эти удовольствия сравнил я с фонарями, зажженными на улице ночью,-- между ими есть пустые промежутки, но эти промежутки освещены, и вся улица светла, хотя не вся составлена из света. Так и счастье жизни. Удовольствие -- фонарь, зажженный на дороге жизни, воспоминание -- свет, а счастье -- ряд этих прекрасных воспоминаний, которые все сливаются в одно общее тихое ясное чувство и которые всю жизнь озаряют. Чем чаще фонари -- тем светлее дорога!3 Я сказал надежда лишнее! лучше сказать: надежда пустое, вредное слово. Это слово имеет прелесть для одной неопытности, для которой эта прелесть заключена в непостижимости этого слова. Что такое надежда? Ожидание чего-то в будущем? всегда неясное? часто беспокойное? Часто и веселое! такое ожидание более вредно, нежели полезно! Оно всегда уничтожает настоящее. Если весело, то делает к настоящему по крайней мере равнодушным; если печально, то его отравляет. Позабудем о будущем, чтобы жить как должно! Милый друг, пользуйся настоящею минутою, ибо она только есть средство, и самое верное, к прекрасному! Зажигай свой фонарь, не заботясь нимало об тех, которые удастся зажечь после. В свое время ты оглянешься, и за тобою будет прекрасная светлая дорога -- между настоящею минутою и неизвестным пределом жизни поместим не надежду, а Провидение. Переход<я> от одной хорошей минуты к другой нечувствительно, дойдем до этого предела, за которым верное, прекрасное будущее! Об этом будущем можно думать без сомнения -- оно не мешает жизни. Но здешнее будущее есть настоящий враг всего прекрасного! Что в нем! Приходит ли оно когда-нибудь таким, каким мы его себе воображаем? На что же ему верить и об нем заботиться? а прошедшее пускай идет с нами рядом. Il ne faut pas s'avancer dans la vie en détournant la tête, mais il ne faut pas du tout attacher ses yeux sur un lointain incertain! Tout cela empêche de voir autour de soi {Не нужно идти по жизни отвернувшись, но тем более не нужно устремлять взгляд в неверную даль! Всё это мешает смотреть вокруг себя (франц.).}. Надобно иметь в прошедшем верного, доброго товарища настоящему. Для сердца прошедшее вечно4 -- а наше с тобой прошедшее есть самый необходимый друг наш. Только с ним будет и настоящее для нас прелестно. Уверяю тебя, что у меня теперь на душе так ясно, как никогда не бывало. Все проклятые цепи, мешавшие всему доброму, сброшены; я остался с моею чистою вечною к тебе привязанностью, с доверенностью к жизни, в которой уже ничего дурного быть не может (одна мольба: не укради!), с беззаботностью о будущем и с твердою привязанностью к настоящему, которое не иное что, как желание употребить его на прекрасное. Поверь, что мне всегда будет хорошо -- в Петербурге, в Долбине, в тюрьме,-- только не здесь, где не <нрзб.> со всеми, где я не в силах буду ничего доброго сделать, где все наружности будут против меня, где мы же будем обвинены при самых прямых намерениях и мыслях, где и к самим себе доверенности иметь невозможно. Тебе же без меня будет здесь спокойнее -- и с собою, и с ними: не нужно будет ничего таить! Полная независимость! Маменька сама будет к тебе ближе! Теперь ни тебя, ни меня обвинять будет не в чем! Разлука подружит меня с нею! Мы будем друг ко другу писать -- як ним, но ты узнаешь свои места; а тебе, верно, будет позволено писать много. Ты пользуйся -- пиши о постороннем, но искренно. Петербургской жизни бояться нечего -- я буду иметь время, и, что весьма важно, там настоящие мои друзья, с которыми сердцу легко и свободно! Петербург полон людьми, которые имеют обо мне хорошее понятие! Стоит только это поддержать! Я не буду искать многого, следовательно и трудного писания не будет. А Тургенев? Нет! не бойся ничего -- я буду работать с энтузиазмом! Во всякую минуту жизни можно быть человеком и радовать<ся> этою мыслью! Только здесь эти минуты, в которые можно бы быть добрым, будут употреблены единственно на то, чтобы избежать от зла! C'est indigne! Est-ce là vivre? {Это возмутительно! Разве это жизнь? (франц.).} A что ежели избежать не удастся? Нам не дадут избежать -- но они будут в стороне! А виноваты перед собою и перед ними будем мы! Где бы я ни был, у меня будет хорошее настоящее и свобода им воспользоваться! Хорошее -- не значит счастливое, значит более -- доброе! То же и для тебя! Прошедшего у нас никто не отнимет, а будущего не надобно! Одно только условие: не дай собою пожертвовать! Чтобы твой друг, твой брат не мог тебя упрекнуть, что ты из доброй воли истребила всё его счастье!
   Решиться быть опекуном -- была минута энтузиазма!5 Но это надобно хорошенько обдумать! Может быть, еще полезнее не быть опекуном, чем быть.
   Видишь ли, мы можем доказать друг другу как геометрическую задачу, что для нас разлуки нет! У нас один шептун! Что думал я в хорошую минуту, то пришло в голову и тебе -- одни и те же мысли, одни и те же слова. Прости же, друг! Настоящее и всё в жизни к прекрасному средство6. С этими двумя подпорами забудем легко о том промежутке, который отделяет нас от той границы, за которой начнется наша родина, от того будущего, в котором мы будем вместе и неразлучно. Теперь твердость, постоянство, спокойствие души и неизменная верность друг другу! Если бы могла ты вообразить, как у меня теперь на душе ясно! Без страха смотрю в жизнь: в ней tout est conséquent! {Всё последовательно (франц.).} Всё влечет за собой свои естественные следствия. Испытание -- приготовление к утешению! Разлука -- условие соединения! Одинакая здешняя жизнь -- приготовление к одинакой вечности! Ничто не пропало! Всё лучшее наше! Где бы я ни был, везде свет Божий -- везде настоящее наше и может быть прекрасно! Можно даже иногда подумать, что и то будущее началось для нас здесь! Разница между той и здешнею жизнью только в том, что здесь могут быть горы и леса между нами, а там нет этого непроницаемого пространства! всё остальное для нас и здесь то же, как и там! Чего же унывать? Жизнь прекрасна! Прости!
   

218.
М. А. Протасовой

2 мая <1815 г.> Нарва

Нарва. 2 мая

   Около меня шум и крик. В ближней комнате поют и орут. На небе пасмурно; да и в голове и в сердце не яснее. Настоящее огорчение всегда тяжелее прошедшего, хотя бы само по себе оно и было менее. Теперь грустно оттого, что мы розно, оттого, что нельзя уже себя поддерживать надеждою на свидание, которая прежде и тайно и явно во всё вмешивалась. За несколько времени грусть разлуки казалась легче, нежели грусть от того, что мы вместе и розно; причиною этому было то, что разлука была еще вдали, а то тяжкое чувство было в сердце. Как быть с собою? Как приучить себя находить и чувством хорошее или лучшее в том, в чем находит его рассудок. Я знаю, что нам быть розно лучше, нежели вместе, за несколько времени я это даже и чувствовал. Теперь унылость. Надобно быть твердым. Помнить, что быть вместе -- значит быть невольником во всех чувствах, быть невольником Воейкова; быть униженным; быть лишенным своей любви; не иметь способа сделать ничего доброго; быть по наружности виноватым и быть подверженным опасности сделаться виноватым в самом деле; что быть вместе желать не должно, потому что их характеры никогда не переменятся; что надежда и будущее пустые слова, что я могу пользоваться настоящим; <нрзб.> запас доброго; всякую минуту особенно делать доброю -- если не поступком, то мыслью; что мне не нужно заботиться о их мнении -- у меня есть мнение лучшего человека, то именно, которое мне дороже, что я могу быть прав в собственных глазах; что лучшие люди на моей стороне...1
   

219.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<12 мая 1815 г. Петербург>

   Я от Вас уже получил два письма здесь в Петербурге. Одно грустное и досадное, которое доказывает мне, что моя сестра, к которой моя дружба ничем и никем переменена быть не может, совсем не поняла меня, и на которое отвечать буду подробно; другое милое, писанное первого мая и точно майское, потому что оно наполнено весною жизни, говорит о весне вечной и дает на нее надежду -- теперь пишу для того только, чтобы сказать, что я получил эти письма; отвечать некогда, потому что меня затаскали, что голова идет кругом, что я не хочу писать со спехом, хочу сказать всё и обо всём. Буду отвечать и на бесценное, одобрительное письмо наших милых друзей1, которые здесь еще мне дороже. Теперь я попал в кипящий свет и сам как в кипятке. Тьма новых знакомств и тьма старых; много прекрасного. Напишу обо всем подробно на следующей почте, если, однако, успею. О главном единственном не говорю теперь ни слова -- знайте только одно, что на свете много для меня прекрасного и без всякой надежды! Вы должны уже теперь иметь мои два последние письма, писанные из Дерпта2. И к ним будет дополнение. Дайте только приняться за порядочную жизнь. Прошу Вас сказать от меня Карлу Яковлевичу, к которому буду сам отвечать, что всё, зависящее от меня и Тургенева, будет сделано непременно, и что для меня было бы великим счастьем сделать что-нибудь полезное для такого почтенного и милого мне человека, как он. Простите. Voilà Mme Drousjinine qui arrive {Приезжает мадам Дружинина (франц.).}. Анету и Катошу обнимаю, и Азбукина и моих ангелов деток, и Наталью Андреевну5.

Жуковский

   

220.
П. А. Вяземскому

20 мая <1815 г. Петербург>*

20 мая

   Из Дерпта я написал к тебе для того только, чтобы ты не подумал, что я умер1. Мне еще там предчувствие говорило, что я писать к тебе не буду долго,-- так и сбылось. В Дерпте я прожил до 3 мая, и право, там мне было совсем -- не скажу, <не> до тебя, ибо до тебя мне везде и всегда, но -- не до писем. А здесь я совсем разбрелся и телом и умом. Наконец начинаю понемногу сходиться. Вот и я в Петербурге -- это значит, приезжай и ты сюда. Здесь есть у Тургенева какое-то письмо от тебя, в котором ты поговариваешь о своем приезде сюда, о службе2; по сию пору не могу этого письма добиться, но содержание его для меня пленительно (c'est le mot {Иначе не скажешь (франц.).}); тебе здесь быть нужно -- так же как и мне, и всем нам (потому что ты многими здесь искренно любим) нужно, чтобы ты был здесь. Здесь, друг, все твои товарищи и здесь будет для тебя занятие. В Москве для тебя нет ни товарищей, ни занятия; сердце сожмется всегда, когда подумаешь о том круге, в котором исчезает в Москве твой ум и твое прекрасное сердце,-- а если вспомнишь, что с этими драгоценностями теряешь ты и другую драгоценность, деньги, на которых основано всё что есть свято,-- независимость, то поневоле ужаснешься за тебя и за твоих. Итак, поскорее с плеч долой -- пожертвуй хоть третью имения и приезжай сюда, в круг товарищей; вместе если и не будем счастливы все, то будем хотя жить не по-пустому -- тебе же можно быть и счастливым. Здесь новый круг, более тебя достойный; можешь начать вести тот образ жизни, какой захочешь. В Москве перемены этой сделать невозможно. И Фурия скуки должна будет здесь если не отстать от тебя, то по крайней мере менее тебя терзать.
   О себе нечего еще мне сказать тебе. Я здесь без всякого плана и с совершенным равнодушием к тому, что будет со мною. Здесь много такого для меня, что могло бы и польстить самолюбию, если бы я на этот счет не был разочарован прежде опытности. Недавно был я представлен государыне и принят милостиво3. Теперь возят меня напоказ, по князьям и графам. При всем этом душа молчит, и в нее вкрадывается что-то похожее на сухость -- эпидемия, разлитая в здешнем воздухе. Сказать обыкновенным таинственным языком: главная цель моей жизни пропала! Всё остальное кажется призраком, к которому никак прильнуть невозможно. Лучшие мои минуты здесь с Тургеневым -- который (тогда, когда не спит, не пьет, не ест, не бегает из угла в угол) говорит со мною языком брата, которому всякое мое чувство знакомо и понятно, и радует меня; с Блудовым, которого и ты полюбишь более, когда узнаешь короче; с Дашковым -- вот и всё! С Дашковым подумываем мы о журнале -- что из наших думаний выйдет, узнаешь позднее.
   С Дерптом я распростился и, вероятно, в него не возвращусь -- этого прошу не ставить на счет непостоянства и ветрености. Hélas! {Увы! (франц.).} Я по сию пору на свете не согрел для себя места; по наружности я могу казаться и непостоянным, и ветреным; а в самом деле я всё желал одного, что же делать, что это одно неудачное.
   Здесь я еще ничего не написал -- хочу докончить "Певца"4 и выдать. Теперь именно и сделает он свое действие. Многие воображают, что прошедшее уничтожено настоящим.
   Прости, милый друг; уведомь, что ты решишь с собою.
   Батюшкова я здесь не застал. Он улизнул в деревню. À propos {Кстати (франц.).}. Я виделся с Екатериною Федоровною5. Она спрашивала у меня, получил ли я манускрипты ее мужа от Н<иколая> Михайлов<ича>6. Я получил один манускрипт стихов. Других же никаких манускриптов не имею. Между прочими должны быть какие-то письма к молодому человеку об истории7 -- осведомись об них у Н<иколая> М<ихайловича>, которому кланяюсь и к которому писать буду.
   У В<еры> Федоровны целую обе руки и Машу двадцать раз.
   

221.
А. А. Прокоповичу-Антонскому

<20 мая 1815 г. Петербургу

   Я дней десять как в Петербурге1, почтеннейший Антон Антонович. Простите, что по отъезде из Москвы2 не писал к Вам ни слова; о дерптских моих похождениях писать было нечего3, а здесь я слишком закружился. Это обыкновенно бывает со всеми, кто приезжает в Петербург. Со мною, однако, это кружение не продолжится: прошу за меня не трепетать. Скоро начну вести порядочную авторскую жизнь. Весьма вероятно, что я здесь останусь; но как останусь, об этом ничего не умею сказать. Если не повезет, то, бросив всё, уеду опять в свою белевскую берлогу и навеки посвящу себя перу. И здесь другого ничего не имею в предмете, кроме пера; но говорят опытные люди: надо подумать о фортуне. Но если фортуна сама не подумает обо мне, то я не намерен ей жертвовать своим думанием. Одним словом, жду у моря погоды и мало забочусь о том, дождусь ли ее. Здесь мне весело тем, что встретил многих старых своих друзей. Между первыми Тургенев, Блудов, Кавелин и Дашков4. Дней пять тому назад был я представлен ее величеству вдовствующей императрице и великим князьям, и они приняли меня весьма милостиво5. Сделал некоторые новые знакомства.
   Теперь о важнейшем. При отъезде моем из Москвы Вы говорили мне о Ваших прожектах на Лицей6. Место, желаемое Вами, не занято. Прикажете ли здесь о нем хлопотать? Дайте мне надлежащее наставление, дабы можно было действовать сообразно с Вашими мыслями. Тургенев обещает употребить все свои старания; а я, со своей стороны, буду действовать частыми напоминаниями. Прошу Вас скорее на это отвечать. Мой адрес на имя Тургенева, против Михайловского замка в доме князя А. Н. Голицына7. Простите, почтеннейший Антон Антонович; любите и помните Вашего

Жуковского

   

222.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<24 мая 1815 г. Петербург>

   Передо мною три Ваших письма, милая моя сестра, и все они написаны разным слогом, но, по счастью, в них одно и то же сердце и одинаковая дружба. В одном говорит со мной мой друг, который не понял меня, огорчился тем, что худо понял и мне пеняет. Думаю, что Вы теперь сами собою разуверились. Например, в нем есть вопрос: "что могли Вам говорить обо мне, чего бы Вы не знали, и каким образом произвольно можно менять в Ваших глазах и характер человека, и даже всё, что есть доброго и хорошего в жизни? Дружбу, любовь, твердость, доверенность!". Всё письмо длинное есть не иное что, как следствие этого жестокого вопроса и того горького чувства, которое заставило Вас его мне сделать. Мне надобно было бы на него отвечать тотчас -- и вот настоящая моя вина перед дружбою! Я дал над собою волю петербургской рассеянности, которая грянула на меня, как бомба, и раздробила всё мое время -- так что едва ли я и теперь очнулся. Слушайте ж, милая государыня Авдотья Петровна Киреевская. Не будьте и Вы несправедливы! Я, помнится, писал к Вам, что у меня был разговор об Вас с Е<катериною> Афанасьевною1. Признаюсь, я никогда не люблю об Вас говорить с нею. Она Вас любит, но смотрит на Вас совсем не моими глазами. Для нее всё, что делает отличительное в Вашем характере, как будто не существует. Ту живость души, которую Вы имеете, она смешивает с экзальтациею и ветреностью. Я никогда их не смешивал, по крайней мере с тех пор с этой стороны не был к Вам несправедлив, как с Вами объяснился. Могу уверить, что с этой минуты ничье мнение на меня не действовало и ни малейшей перемены во мнении на счет Ваш во мне не производило. Если я ссорился с Вами, то всегда по собственному побуждению; чужое же побуждение вооружало меня только за Вас. Вы сами подали повод к этому разговору. Вы написали к ним об ссоре нашей за С<ергея> М...<ихайловича> С...<оковни>на2. Тетушка, между прочим, говоря об Вас, сказала, что Вы мало заботитесь о детях3. Это поразило меня, потому что я то же часто думал, живучи в Долбине и в Москве, потому что я это хотел Вам сказать! и Бог знает, отчего не сказал! Я несколько испугался, подумав,что говорю с другими о таком предмете, о котором должен бы был говорить с Вами; хотел об этом написать особенно и поболее; но не написал потому, что был во всё это время в больших и горьких треволнениях. Но об этом писать много не надобно; стоит только просто заметить это и попросить Вас подумать, справедливо ли такое замечание, и если справедливо, то сделать его несправедливым. Теперь прошу ж мне сказать: имеете ли Вы право писать ко мне такую дичь, какою наполнено первое Ваше письмо, полученное мною в Петербурге, и пишут ли такие письма из-за 1 000 верст: верьте чему хотите, отталкивайте меня, как хотите! Je peux me passer de votre amitié, je sais bien que je la mérite {Я могу обойтись без Вашей дружбы, я хорошо знаю, что ее заслуживаю (франц.).}. Милая, могли ли Вы это написать ко мне? Право, как ни любите Вы меня (в этом я уверен), но у Вас есть какое-то весьма дурное мнение насчет моего характера -- Вы, кажется, не предполагаете во мне никакого постоянства в чувствах. Passe pour opinion! {Сойдет за мнение! (франц.).} Я думаю, что мое мнение насчет людей довольно шатко,-- я их не знаю! Но с Вами, но с немногими друзьями моими связывает меня чувство. И можно ли вообразить, чтобы одно слово Воейкова могло выбить из сердца, не говорю уже дружбу, но самую нежную благодарность за раздел всего, что свято в душе и жизни. Прошу уже один раз навсегда думать, что я привязан к Вам на всю жизнь самыми неразрывными узами,-- которые по крайней мере устоят против слов, сходящих с языка, без ведома сердца. Я про себя думаю, что они и все другие опыты выдержать способны. Итак, на прочие сладости, находящиеся в этом письме, я отвечать не имею нужды. Вы, верно, и без моей просьбы раскаялись. Впрочем, в этом письме есть и утешительное. О, святая связь родства!4 Так, милая, мы родные во всей силе этого слова! Что мое, то Ваше, и наоборот! Что же к этому прибавишь. Разве только то, что у нас есть общие, милые сокровища, любовь к нашим детям, для которых я рад бы всё на свете сделать,-- а они плачут обо мне в день радости! Меня же они радуют в день горя.
   Чтобы дать Вам некоторое понятие о том, что было со мною в Дерпте, посылаю Вам некоторые документы; несколько страниц из Машиного журнала, писанного для Вас5; она отдала их мне с тем, чтобы переслать к Вам, но я их подзадержал, теперь посылаю, с тем, однако, чтобы возвратить мне опять и без замедления,-- они мне нужны. При этих страницах есть и некоторые мои к ней письма6. То, что в них Вы найдете, извинит нас перед Вами. Вы увидите, что всё писанное можно бы было говорить вслух, когда бы позволили нам быть свободно добрыми; когда бы нам верили, когда бы маску не предпочитали лицу. Но для этих документов нужно объяснение. В Дерпте был генерал Красовский7 -- к счастью, был он до меня, и до меня ушел в поход. Надежды, ему данные, испугали меня, и они-то произвели было во мне такую перемену, какой я и ожидать не мог. Я подумал, что по тех пор, пока будут знать, какое чувство привязывает меня к Маше, мне запрещено будет всякое участие в ее судьбе, что перед моими глазами будут ею располагать и что, наконец, она будет жертвою и жертвою кого же? чтобы получить право на это участие, на это родство с нею, на возможность всё делать для ее счастья, надобно было отказаться не только от надежды, но от самого чувства, которое дает привязанность к такой надежде! Решиться на это нужна была одна минута -- но минута восхитительная! Прежде, нежели говорить с Екатериною" Аф<анасьевною>, я написал об этом два слова к Маше -- она сама согласилась. И знаете ли, на что я решился,-- искренно, не для виду, а перед Богом и с тем, чтобы исполнить? Принять весь характер и все обязанности Машина отца!8 Истребить не только в себе, но и в ней всякое чувство, не согласное с этим характером! И это для того, чтобы вперед уже Воейков не мог мимо меня располагать ее участью, а чтобы ее счастье и спокойствие были под моею защитою. Сначала тетушка приняла это холодно. Это меня оскорбило. Я увидел, что делать было нечего, и решился было уехать. Но подумав, написал ей всё обстоятельно9. И в письме своем сказал ясно: что только в ее семье могу быть братом и не одним только именем, а на деле, то есть отцом ее детей! И это было бы возможно! Много бы счастья спаслось для меня. Это письмо произвело свое действие, но на короткое время! Воейков при всей наружности дружбы почувствовал, что я, брат его матери, от него совершенно независим! Не могу решительно сказать -- но думаю, что это было для него тяжело. Между тем старая принужденность осталась. Брата боялись, и брат, чтобы сказать Маше то, что мог бы он ей говорить вслух перед целым светом, должен был потихоньку с нею переписываться! С Воейковым, по своему обыкновенному глупому простодушию, сделался было он совершенно искренен, а Воейков его слова пересказывал10. Одним словом, чтобы избежать всех подробностей, которые со временем Вы узнаете, я взял на себя все тяжкие обязанности пожертвования, которые были бы легки и даже сладки при полной доверенности, а они не дали ничего в замену, кроме одной наружности, и между тем получили право всего требовать и во всем обвинять. При таких обстоятельствах можно ли было за себя ручаться -- назвавшись братом, надобно было им быть в сердце, а не по одной наружности! А мог ли я им быть один! особливо тогда, когда надобно еще было много с собою бороться. Это было невозможно без поддержания с их стороны, без помощи Машиной, с которой я был разлучен по-старому. Итак, чтобы не потерять к себе уважения, я должен был уехать! Но теперь всё мое мне возвращено. Я ничем не пожертвовал. Я сказал Е<катерине> А<фанасьевне>, что братом ее могу быть только с нею, но что розно она никакого права на мои чувства не имеет, и что я жертвовал ей всем не потому, что, наконец, догадался, что желаю непозволенного, а для общего счастья и спокойствия. Вот время, в которое я был крайне несчастлив, но в которое мысль о моих друзьях меня радовала. Перед Вами могу сказать без всякого самохвальства: что я готов был на жизнь добродетельную! Виноват ли я, что меня лишили способов и бодрости исполнить то на деле, что сказало мне сердце в лучшую минуту жизни! Так, точно в лучшую! Хотя в эту минуту я отказывался от всего совершенно! Чтобы понять это слово от всего, надобно Вам знать, что я хотел не только переменить свою привязанность к Маше на другую, родственную, бескорыстную, но я был даже готов заботиться о том, чтобы она могла, наконец, другому поверить свое счастье,-- и в этой заботе было для меня что-то прелестное! несмотря на то, что в иные минуты и возвращалось в душу уныние! я не давал ему воли -- ждал шептуна, и шептун мой возвращался с обыкновенным своим лозунгом: всё в жизни к великому средство!11 Что ж делать! И это не удалось! Я уехал, не объяснившись,-- и к чему объяснения! Меня считают и несправедливым, и неблагодарным (неблагодарным потому, что я не знаю цены Воейкова дружбы и плачу ему за нее холодностью). Я оставил их в этом мнении -- на что его переменять? Маша знает, что было у меня в душе!! Они сами всё разрушили. Теперь ни меня, ни Маши переменить не может ничто! Чтобы быть вместе душою без упрека совести, нам должно расстаться.
   Если мысль, что мы живем друг для друга, не даст счастья, то даст уважение к жизни и твердость. Без меня она будет спокойнее. Никто теперь не будет в ее глазах мне делать оскорбительных несправедливостей; а теперь и я, и она избавлены от опасности нарушить обещанное: нас бы довели неприметно до этого ужасного нарушения, но обвинены были бы одни мы. Тогда бы и последнее уважение к себе Маши должно бы погибнуть. Одним словом, вот я в Петербурге -- с совершенным, беззаботным невниманием к будущему. Не хочу об нем думать. Для меня в жизни есть только прошедшее и одна настоящая минута, которою пользоваться для добра, если можно,-- зажигать свой фонарь, не заботясь о тех, которые удастся зажечь после12. Так нечувствительно дойдешь до той границы, на которой всё неизвестное исчезнет. Оглянешься назад и увидишь светлую дорогу. Но что же Вам сказать о моей петербургской жизни? Она была бы весьма интересна не для меня! Много обольстительного для самолюбия; но мое самолюбие разочаровано -- не скажу опытом, но тою привязанностью, которая ничему другому не дает места. Здесь имеют обо мне, как бы сказать, большое мнение. И по сию пору я таскался с обыкновенного ленью своею по знатностям и величиям. Тому уж с неделю, как был я представлен императрице и великим князьям13. Об этом я сделаю подробное описание на будущей почте Плещеевым14, от которых возьмите мое письмо. Теперь это описание совсем не лезет в голову. После буду писать Вам с большими историческими подробностями. Но послушайте, милые друзья,-- мне писать часто невозможно. Один раз в две недели -- и довольно. В Дерпт я пишу каждую почту15; к Плещеевым писать надобно; к Вяземскому также -- вообразите, сколько писем; это займет почти всю неделю, то есть каждое утро в недели -- а мне надобно работать много. И переводить, и сочинять, и читать. К этому прибавьте огромный петербургский свет. Словом сказать, временем должно экономить, и по сию пору я еще этого экономического расчета сделать не успел. Вообще скажу, что буду от 8 утра до 9 часов всегда дома. Остаток дня на рассеяние (убийственное и крепко осушающее душу). Теперь хочется кончить начатого "Певца"16; потом сделаю издание Муравьева сочинений17; между тем готов план журнала, который надобно будет выдавать с будущего года18; после Муравьева издание своих сочинений19 -- всё это, то есть учредить издание журнала, напечатать свои сочинения, выдать Муравьева, надобно здесь! Потом (ибо я не забыл о том, что писал к Вам об опекунстве20, хотя теперь кажется мне, что берусь за невозможное) думаю перетащиться к Вам -- на родину, в семью; но об этом решительно скажу в конце нынешнего года, которого остаток необходимо надобно провести в Петербурге.
   

223.
К. Я. Дезе

31 мая -- 4 июня <1815 г.> Петербург*

   Спешу вкратце известить Вас, мой почтенный Карл Яковлевич, что я пробил маленькую тропку к Вашему делу1. Об нем надобно просить обер-прокурора 4ого департамента Огарева2. Я с ним не знаком, но постараюсь познакомиться. Вчера заставил написать к нему Тургенева и послать копию Вашей просьбы. Он ответил на словах: очень хорошо. Здесь в Петербурге очень хорошо значит иногда очень худо. Итак, на него полагаться нечего. Нынче писал я к Протасову3, сыну Павла Ивановича4, которому Огарев родня5, чтобы он сам к нему съездил и просил его усердно и выпросил у него позволение мне к нему приехать. Жена его6 бывала мне в Москве знакома. Что сделаю, о том напишу Вам непременно. По крайней мере, прошу Вас верить моему усердию. Ничего бы так не желал, как удовольствия услужить Вам, в благодарность за Вашу ко мне дружбу, которую ценю весьма высоко.
   О себе нечего говорить Вам. Как Петербург ни хорош, но свояси7 всё лучше. И здесь я люблю нашу родину, кажется, еще более, нежели когда-либо. Да и с надеждою не расстаюсь опять к Вам возвратиться. Наши дерптские8 здоровы и поживают весело.
   Прошу Вас приложенное объявление передать любезному Федору Александровичу9, к которому не пишу для того, чтобы его наказать за его лень. Из этого объявления он узнает, что общество литераторов издает книгу, по своему содержанию весьма приятную; я участвую в этом издании10. Не вздумает ли кто-нибудь из белевских подписаться. А Вас прошу не подписываться -- Вы будете иметь экземпляр от меня как от издателя. Это будет для меня гораздо приятнее.
   Простите. Не забывайте сердечно преданного Вам

Жуковского

   Мая 31
   СПб
   
   Мой адрес узнаете от Юшковых.
   
   P.S.
   Июня 4. Объявлений не посылаю Вам, потому что посылал их к Юшковым. Это письмо опоздало на почту. Скажу Вам, что Протасов был у Огарева, который и ему сказал очень хорошо. Надеюсь не давать ему отдыха и скрытно что-нибудь сделать по-нашему.
   Простите. Обнимаю Вас.
   

224.
К. Я. Дезе

10 июня <1815 г.> Петербург*

   Позвольте трудить Вас моею просьбою, почтеннейший Карл Яковлевич. Потрудитесь доставить приложенное письмо и деньги 150 рублей Авдотье Петровне1. Адресую их на Ваше имя потому, что не знаю, где теперь Авдотья Петровна, в Козельске или Долбине. При этом случае напоминаю о себе старинному доброму другу, которого не перестаю уважать и помнить. Желаю сердечно, чтобы мое письмо застало Вас здоровым и веселым. Прошу Вас не забывать меня и о себе уведомить. Вероятно, что в конце нынешнего года буду иметь удовольствие с Вами увидеться. Поклонитесь от меня всем белевским -- в особенности же Свечину2. Скажите мое почтение Анне Антоновне3. Мой адрес Вам известен: на имя Александра Ивановича Тургенева (его прев<осходительству>) в доме князя Алексан<дра> Никол<аевича> Голицына на Фонтанке против Михайловск<ого> замка.
   С совершенным почтением честь имею быть
   Вашим
   покорным слугою

Жуковский

   С.П.Б.
   Июня 10
   

225.
К. Я. Дезе

12 июня <1815 г. Петербург>

   Спешу уведомить Вас, любезнейший Карл Яковлевич, что Ваше дело решено так, как Вам хотелось; петербургский конкурс уничтожен, а белевский оставлен. Оно решилось еще прежде моего последнего письма, но Огарев1 по беспечности не уведомил об этом Тургенева, а Тургенев не имел времени к нему съездить. Остается, кажется, сделать, чтобы к Вам эта резолюция была немедленно послана,-- я просил об этом Огарева, зятя Новосильцева2, который и для самого решения дела много помог. Он обещал сделать всё, что нужно. Но главное сделано, и я рад сердечно, что удалось.
   Простите.
   Скажите мое почтение Анне Антоновне и Федора Камкина за меня обнимите. Извините, что пишу так мало; право, некогда.
   Вам преданный от всего сердца

Жуковский

   12 июня
   

226.
А. П. Киреевской (Елагиной)

<11 июня 1815 г. Петербург>

   Милые друзья, благодарствуйте за добрые советы, а еще более за то нежное чувство дружбы, которое видно в ваших письмах; слава Богу! Это восклицание весьма тут кстати -- как не сказать: слава Богу! думая о друзьях и видя их к себе дружбу. Послушайте, милая долбинская сестра, я и сам было испугался своего предложения1, сделанного Вам в первую минуту,-- но испугался только своей неспособности его исполнить. Что, если бы мне удалось только более еще испортить дела Ваши! Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба, и я готов быть раком для Вас; что же было бы лучше, как потрудиться для наших милых детенков,-- да Вы от меня не уйдете. Дайте мне устроить свое здешнее, и я опять у Вас, опять в своей семье, опять (как пишет друг Анета) в прекрасном родимом краю, окруженный всеми милыми воспоминаниями, среди соловьев, роз, серейнов2 и пр. и пр. Знаете ли, что всякий ясный день, всякий запах березы производит во мне род Heimweh {Тоска по родине (ностальгия) (нем.).}, так же как и всякая красная кровля, покрытая черепицами, поневоле тащит всё воображение туда, куда и хотеть не должно3. Однако я у них еще раз побываю, на крестинах; это, вероятно, случится в июле4 -- но побываю на несколько дней; потом назад в Петербург: что-нибудь для себя состроить. Это что-нибудь -- не иное что, как пенсион, который мне хочется для себя выхлопотать. Если же не удастся, то уеду безо всего и буду работать музам и славе, нимало не заботясь о прочем. А с Вами будет не нужно ни о чем и заботиться. Примусь прилежно за "Владимира"5, и он, верно, даст мне гораздо больше состояния, нежели когда-нибудь служба. Надобно всё видеть здесь вблизи, чтобы увериться, что служить для пользы невозможно. Для выгоды же служат те, которые имеют особенные, неестественные способности ее находить,-- а слава?
   
   Подале от толпы судей,
   Пока мы не смешались с ней --
   Свобода друг наш благодатный!
   Мы независимо, в тиши
   Уютного уединенья,
   Богаты ясностью души,
   Поем для муз, для наслажденья,
   Для сердца верного друзей!..6
   
   Это я повторяю себе здесь всякую минуту, хотя и окружен такими людьми, подле которых душе легко, но и они, и я окружены Петербургом -- особенного рода магнетизм, убивающий все животворные мысли, необходимые для настоящей жизни.
   В этом месте письма я остановился, начал курить трубку, между тем развернул "Bibliothèque britannique"7 и вот что в ней прочитал,-- как нарочно для того, чтобы дополнить сказанное мною: C'est un traité sur notre inconséquence dans espérances. "Voulez-vous être riche? pensez-vous que cet objet unique mérite le sacrifice de tous le reste? Eh bien, vous deviendrez riche! Combien d'autres n'y ont pas réussi à force de peine, de patience, de diligence, d'attention aux plus minutieux articles de dépense ou de profit. Mais il faut abandonner les douceurs du loisir, les plaisirs d'une âme tranquille, d'un esprit libre et dégagé des soupèons. Si vous conservez votre intégrité, vous aurez une probité grossière, une honnêteté commune... Il faut fermer votre esprit et votre coeur aux muses et savoir nourrir votre entendement de grosses vérités, pour anisi dire, de ménage. En un mot vous ne devez plus penser à étendre vos idées, à perfectionner votre goût et raffiner vos sentiments: vous êtes condamné à suivre le sentier battu sans regarder à droite et à gauche.-- "Mais je ne puis plus me soumettre à de telles conditions (dites vous)? je me sens l'âme trop élevée".-- Eh bien, renoncez-y? mais ne vous tourmentez pas ensuite de ce que vous n'êtes pas devenu riche.-- "Et quelle récompense ai-je donc obtenu de mes travaux?" -- Quelle recompense! Une âme élevée, libre des agitations, des craintes, des préjugés du vulgaire, capable de saisir, d'embrasser les ouvrages des hommes et les oeuvres du Créateur; un esprit cultivé, riche, fleuri, plein de ressources, d'amusement et de reflexion; une source inépuisable d'idées neuves, de pensées douces, le sentiment de votre dignité et d'une intelligence supérieure! Juste ciel! qu'avez-vous donc à regretter?" {Это рассуждение о непоследовательности наших надежд. "Вы хотите быть богатым? Вы полагаете, что ради этого единственного предмета стоит пожертвовать всем остальным? Хорошо, вы станете богатым! Скольким другим людям этого не удалось достичь ценою мук, терпения, усердия, внимания к самым незначительным статьям расхода и прихода. Однако нужно отказаться от наслаждений досуга, от удовольствий, даруемых душевным миром и свободным разумом, не ведающим подозрений. Если даже вы сохраните свою чистоту, ваша порядочность будет поверхностной, а честность -- заурядной... Нужно закрыть ваш духовный мир и ваше сердце от муз и научиться питать ваш рассудок грубыми истинами, хозяйственными, так сказать. Одним словом, вы больше не должны думать о том, как распространить ваши мысли, как усовершенствовать свой вкус и сделать чувства более утонченными: вы осуждены следовать избитыми путями, не глядя ни направо, ни налево.-- "Однако (говорите вы) я не могу принять такие условия; у меня слишком возвышенная душа".-- Хорошо, откажитесь от этого -- но тогда не терзайтесь тем, что вы не стали богатым.-- "А какую же награду получу я за свой труд?" -- Какую награду! А возвышенная душа, свободная от треволнений, страхов, вульгарных предрассудков, способная воспринимать и заключать в себя деяния людей и Создателя? а просвещенный ум, богатый, цветущий, исполненный возможностей, склонный к веселью и размышлению; неиссякаемый источник новых идей, сладостных мыслей, а ваше чувство достоинства и возвышенный разум? Праведное небо! О чем же вы еще сожалеете?" (франц.).}.
   Всё это несравненно разительнее здесь, в Петербурге, в виду тех людей, которые лучшими благами жизни жертвуют для приобретения этих ничтожных благ, которых сумма называется фортуной! Поверьте, что это мумии, окруженные величественными пирамидами, которых величие не для них существует! кто же захочет в мумии для того только, чтобы иметь честь быть погребенным в пирамиде! Вы пишете мне: подумай, наконец, о своей выгоде! Стараться сделать для себя ненужным весь этот причет пустяков и ничтожностей -- значит думать об истинной своей выгоде. Прежде причиной моего равнодушия к этому причету было одно чувство, которое наполняло душу и ею исключительно владело; теперь к благодетельному этому чувству, которое сберегу, как пламень Весты, присоединилась и некоторая опытность.
   Богатства мне искать нельзя, я его не найду, да и не считаю его нужным, почести -- сущая низость, когда стоишь на той сцене, на которой раздается хвала, гул шумный и невнятный8; быть полезным -- эта химера кажется только в Белеве чем-то существенным, здесь ее иметь невозможно -- может быть, придет такое время, когда она обратится в существенность; теперь стоит только поглядеть на тех людей, которые посвятили себя общеполезной деятельности, чтобы сказать себе, как эта цель безумна! Будешь биться как рыба об лед, и только что себя разобьешь вдребезги, и, что всего важнее, убьешь в себе прежде смерти то, что составляет твою жизнь, и останешься до гроба скелетом. Итак, друзья, из всего сказанного выше следует, что я здесь постараюсь доставить себе только то, что всего мне нужнее,-- независимость, свободу действовать в малом круге, действовать мыслью и душой, не унижая этой деятельности разрушительными заботами о завтрашнем дне. Моя честь, фортуна и всё -- мое перо. Но чтобы это перо было одушевлено, надобно уйти с ним из смертоносного петербургского климата, переселиться на родину -- и я бы давно был уже у Вас, когда бы что-нибудь для себя сделал. Оставлю эту надежду в перспективе.
   Здесь у меня еще много затей на руках, мешающих мне отсюда убраться. Издание сочинений Муравьева9, издание своих сочинений10, издание стихотворений и прозы11, наконец, приготовление материалов для журнала и учреждение его издания12; при всём этом забота о том, чтобы выхлопотать себе пенсион, который дал бы мне свободу,-- кончив всё это, являюсь к Вам, работаю, живу с добрыми своими товарищами настоящим и будущим (а промежуток между настоящим и гробом Провидению, а не надежде), отдыхаю после труда в своей, то есть в Вашей семье! Истинную славу иметь буду непременно, потому что хочу ее иметь, а фортуна и счастье придут, если захотят -- это дело не наше.
   
   Что может в минуту разрушить судьба,
   Друзья, то на свете не наше!13
   
   Но я всё болтаю и философствую, а я еще ничего не рассказал Вам о своих приключениях петербургских. Всего рассказывать нет нужды: и неуместно, и было бы некстати, но то, что поважнее. Итак, слушайте: начну с описания моей резиденции. Живу очень просторно с Тургеневым. Половина верхнего этажа большого дома состоит в нашем непосредственном владении; у меня четыре большие комнаты; из одной прекрасный вид на Фонтанку, и на Михайловский замок, и на Летний сад. Тургенев тот же старинный друг и товарищ, который делил со мной молодость. Ни в характере, ни в сердце нет никакой перемены; но служба и соединенная с нею необъятная рассеяность клюют его, как ворон Прометея, и его вся жизнь есть не иное что, как бесконечная борьба с этим вороном, которого отогнать мешают ему его цепи, связывающие ему руки. Но мы понимаем друг друга везде и во всякое время. Блудов -- также товарищ, прежний знакомец молодости, сбереженный посреди света и еще усовершенствованный. Без надежды найти в семействе своем счастье, он нашел его14, и самое верное, и стоит его, и умеет им наслаждаться -- прекрасное и дивное явление посреди Петербурга, счастливая, цветущая оазис посреди африканской степи. А я, чтобы попасть в эту оазис, отбился от своего каравана! Нет, не отбился! он у меня в виду -- а этого и довольно в самой пустыне!
   Я назвал Вам двух лучших своих здешних товарищей -- третьего, Батюшкова, здесь нет; я его не видал, он запропастился в деревне. Нового не написал он почти ничего. Есть одна прекрасная повесть "Домосед и Странствователь"15, писанная слогом прелестным, хотя немного длинная. Пришлю, когда будет у меня список.
   Виноват, четвертый в этой семье избранных есть Кавелин -- редкая чистота души! Он поехал в Вашу сторону и Вам должно его узнать. С ним можете говорить обо мне всё, и он, верно, всё поймет в настоящем смысле. Я знаю черты его прекрасные. Дашков -- благородный, и умный, и чрезвычайно знающий человек -- с ним у меня самая короткая связь, похожая даже на дружбу.
   Вот люди, с которыми здесь не пусто, а весело и легко. Впрочем, я не заметил, чтобы мне здесь и с прочими тяжело было. Выключая минут (очень редких) застенчивой принужденности (происходящей точно от желудка), мне ни с кем не скучно. Без всякого усилия над собою приношу в общество самую беззаботную доверчивость и уверен, что мне (которому нечего от людей ожидать слишком для меня важного, которому они не дадут ничего драгоценного и у которого им совершенно отнять нечего) доверчивость во вред не послужит. Прочие, самые интересные знакомства: Уваров, с которым моя связь еще не имеет для меня самого надлежащей определенности; Крылов16, тонкий человек под видом простодушного медведя; Оленин17, маленький человечек <две строки зачеркнуты> у него я бываю часто; жена его любезная и ласковая и довольно умная женщина, дом его есть место собрания авторов, которых он хочет быть диктатором,-- в этом доме бывал и Батюшков18, которого место занял теперь я; здесь бранят Шишкова, и если не бранят Карамзина, то по крайней мере спорят с теми, кто его хвалит19 (NB. Оленин взялся рисовать виньеты для издания моих сочинений: для 1-го тома Мемнон, для второго, где баллады: древний трубадур, а для третьего -- фантазия)20. Самые же приятные мои знакомства между знати: князь Александр Николаевич Салтыков21, необыкновенного ума и весьма благородного характера человек -- у него я был три раза, но ни разу его не застал дома, а познакомился с ним у Уварова и постараюсь поддержать это приятное знакомство; Софья Петровна Свечина22, жена Николая Сергеевича Свечина, чрезвычайно милая женщина, лет тридцати пяти, немного похожая на Карамзину24. У нее я был один раз -- и как будто бы век были мы знакомы. Она теперь на даче, куда звала и меня, и я скоро туда отправлюсь. Всё лето проведу на трех дачах; сначала к Блудову, у которого проживу конец июня и половину июля; потом к Екатерине Федоровне Муравьевой, а потом к Уварову. Обедал я один раз у графа Строганова25 -- жена его очень любезна и умна, он же показался мне сух; от спеси, как я подумал, от застенчивости, как говорят другие,-- общее же мнение хороших людей об нем есть то, что он имеет самый благородный характер. Два раза обедал я у канцлера26, который очень хотел меня узнать и очень обласкал. У своего хозяина, князя Александра Николаевича Голицына, которого здесь зовут le petit favori {Маленький любимец (франц.).}, бываю по воскресеньям у обедни -- у него прекрасная домовая церковь27.
   В заключение опишу самое интересное: мой визит Кутузовой28 и представление государыне. Кутузова, узнавши о моем приезде, требовала, чтобы меня к ней привезли. Я, по обыкновенной своей дикости, давши ей слово быть к ней, не бывал; она было и рассердилась -- это заставило меня, скомкав кой-как свою застенчивость, к ней ехать; приезжаю ввечеру, гостей пропасть, кое-как рекомендуюсь, и дело в шляпе. Вдруг подводит она ко мне своего маленького внука Опочинина29 -- который, слышав, что я к ним буду, струсил и спрятался (вообразив, что всякий поэт по крайней мере крокодил), но увидя меня в образе человека, ободрился. Его заставили читать мне "Светлану", он сперва упирался, потом зачитал и наконец уж и унять его было нельзя. Признаюсь, в семье вождя победителей30 мне было приятно себя увидеть. Кутузова (которая отправилась теперь в чужие края) дала мне свой альбом с тем, чтобы я написал в нем первый и те строфы из нового Певца31, в которых говорю о Кутузове!-- "Да нельзя ли что-нибудь и экспромтом?" -- сказала она и начала с смешной размашкою декламировать мои стихи:
   
   Можно ль в жизни молодой
   Сердце мучить ложной тенью32.
   
   Мне было это приятно. А признаюсь, сцена эта стоила немного кисти Го-гартовой33. Я написал ей:
   
   Я счастлив был неизъяснимо!
   Семью вождя великого я зрел,
   И то, что я смиренной лирой пел
   В честь памяти его боготворимой,
   
   Теперь вдове его дерзаю посвятить! Дерзаю гордое в душе питать желанье: С воспоминанием о нем соединить И обо мне воспоминанье!34
   Ее дочери очень милы; особенно Анна Михайловна Хитрова35, которая еще тем милее, что мои баллады читает с удивительным, как говорят, совершенством. У них видел и княгиню Голицыну, бывшую Всеволожскую36, на которую смотрел с удовольствием, потому что она, как мне показалось в первую минуту, очень похожа на нашу Марью Алексеевну.
   Теперь о свидании с императрицею37. Уваров, на другой день моего приезда, написал к ней, что я в Петербурге, и получил приказ представить меня в следующее воскресенье38. Была пятница; мундира у меня не было; кое-как накопил от приятелей мундирную пару, и мы с Уваровым отправились в воскресенье во втором часу во дворец. Дожидались довольно долго, потому что были после обедни парадные аудиенции, а меня велено было представить ей в ее кабинете. Из большой залы, в которой мы стояли, двери прямо в этот кабинет. Вдруг они отворились -- являются великие князья и проходят мимо нас на свою половину; потом опять возвращаются и идут к императрице, и вслед за этим нас приглашают. Тут Вы воображаете, что я струсил и что сердце у меня крепко заколыхалось,-- нимало! Желудок мой был в исправности, следовательно и душа в порядке! Проходим в маленькую горницу; Уваров шел впереди -- входим в другую; перед дверьми ширмы -- вдруг из-за ширм говорит Уварову женский голос: Bonjour, monsieur Ouvaroff {Здравствуйте, мсье Уваров (франц.).}; -- это какая-нибудь придворная дама, думаю я,-- иду; передо мной императрица. За нею, гораздо поодаль, у дверей великие князья. Разумеется, началось приветствием. Я хотел было сказать: не умею изъяснить Вашему Вел<ичеству> своей благодарности за Ваши милости,-- но исполнил это на деле, а не на словах, потому что не умел ничего сказать, а отделался поклонами. Сначала было довольно трудно говорить -- потому что государыня говорила по-русски, не очень внятно и скоро, и я не всё понимал. Уваров это заметил и сказал два слова по-французски; это заставило ее отвечать по-французски же, и разговор пошел очень живо -- о войне, о ее беспокойствах прошедших и о прошедших великих радостях; в этом разговоре было для меня много трогательного -- мать говорила о сыне и с чувством; несколько раз навертывались у ней на глазах слезы. Разговор продолжался около часу. Наконец мы откланялись. "Мы еще с Вами увидимся",-- сказала она мне очень ласково. Вслед за нами вышли и великие князья. Уваров подошел к Николаю Павловичу39 и просил позволения меня ему представить. И мы пошли на половину великих князей. Вошедши в прихожую залу, Уваров стал говорить одному камер-лакею, чтобы об нас доложить, но в<еликий> к<нязь> Николай Павлович сам отворил дверь и закричал нам: пожалуйте сюда поскорее! И они проговорили со мной с полчаса -- дело шло о том удовольствии, какое сделало им позволение императора ехать в армию. Оба красавцы, но Михаил Павл<ович>40, не имея той правильности в чертах, какую имеет его брат, приятнее и живее. Великой княгини41 я не видал -- она была нездорова. Теперь государыня в Павловском. Вероятно, что и мне там быть доведется. Я слышал после, что она очень благосклонно обо мне говорила.
   Из всего этого можете Вы заключить, что я до сих пор живу весьма рассеянно,-- не бойтесь, однако! Эта именно рассеянность более и более привязывает меня к уединению и занятой жизни! Чувствую тягость ее и пустоту и скоро опять засяду в своем углу с подругой-тишиной42. Всё это хорошо мимоходом; но Боже оборони от очарования. Это -- питье Цирцеи, обращающее в свиней Утесовых товарищей! Надеюсь не хлебнуть из опасной чаши. Что же касается до обольстительного внимания, которое оказывают поэту, то в этом случае надобно, для прохлаждения самолюбия, читать почаще Геллертову басню о зеленом осле43. В большом свете поэт, заморская обезьяна, Ventriloque {Чревовещатель (франц.).} и тому подобные редкости стоят на одной доске -- для каждой из них одинакое, равно продолжительное и равно непостоянное внимание. Мое дело жить и писать
   
   Для муз, для наслажденья,
   Для сердца верного друзей!44
   
   Сейчас явился ко мне Ал<ександр> Павл<ович> Протасов с объявлением, что дело о конкурсе решено, что здешний конкурс уничтожен, а белевский оставлен. Это дело было решено еще прежде, нежели я писал первое мое письмо к Вам. Но Огарев по беспечности не уведомил об нем Тургенева45. Я буду просить, чтобы в довершении, если какое только нужно, не было остановки.
   Простите. Детей целую. Володьковским друзьям прошу обо мне вспомнить. Азбукину ни слова за то, что он мне ни слова. Наталье Андреевне благодарность за дружеское письмо и уходрание за некоторые мрачности, в нем заключающиеся46. Всем белевским поклон. Где Свечин?
   Voyez donc l'influence de l'air de Petersbourgh! {Видите вы влияние петербургского воздуха! (франц.).} Перечитывая мое письмо, я замарал то, что написал об Оленине,-- это была злая фраза! Надобно быть осторожнее.
   Я не сказал Вам о весьма важном: с тетушкою я расстался как нельзя лучше, и она пишет ко мне очень ласково47. Теперь я не могу ее обвинять, а за многое ей благодарен. Маша мне сказывала, что никогда она так много и хорошо не говорила с ней обо мне, как в то время, когда ей надоедал Красовский48,-- это неизъяснимо! С Воейковым