Жанен Жюль
Мертвый осел и обезглавленная женщина. Часть I

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    L'ane mort et la femme guillotiné.
    Москва. В университетской типографии. 1831.

   

МЕРТВЫЙ ОСЕЛЪ
И
ОБЕЗГЛАВЛЕНАЯ ЖЕНЩИНА.

Часть I.

МОСКВА.
ВЪ УНИВЕРСИТЕТСКОЙ ТИПОГРАФІИ.
1831

   

-- Hou nou, you secret, black and midnight hags? what is' t you do?
-- А deed without name.
(Macbeth.)

   

ПЕРЕВОДЪ СЪ ФРАНЦУЗСКАГО.

   

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Декабря 22 го дня 1830 года.

Ценсоръ, Заслуженный профессоръ,
Статскій Совѣтникъ и Кавалеръ
Левъ Цвѣтаевъ.

   

ОГЛАВЛЕНІЕ
Первой Части.

   ГЛАВА 1. Травля.
   ГЛАВА 2. Таверна
   ГЛАВА 3. Системы
   ГЛАВА 4. Выставка мертвыхъ тѣлъ
   ГЛАВА 5. Гальванизмъ
   ГЛАВА 6. Богомолка
   ГЛАВА 7. Добродѣтель
   ГЛАВА 8. Разсужденіе о нравственномъ безобразіи
   ГЛАВА 9. Опись имѣнія
   ГЛАВА 10. Женни
   ГЛАВА 11. Натурщикъ
   ГЛАВА 12. Отецъ и мать
   ГЛАВА 13. Воспоминанія висѣльника
   

ГЛАВА 1.
Травля.

Des chiens dévorans.
Racine.

   Не o Стерновомъ ослѣ хочу говорить я; было время, и сладкія слезы лились на описаніе его смерти, и надгробное ему слово... Я то же пишу исторію осла -- но будьте покойны; я не стану придерживаться чувстивительнаго путешествія... по многимъ причинамъ. Неговоря о томъ, что эта пошлая натура, покажется теперь, приторною, что за неволя искуссному писателю забавляться надъ описаніемъ такихъ предметовъ, которые навѣрное покажутся смѣшными и скучными? Нѣтъ, намъ надобна натура ужасная, мрачная; и она не затруднитъ писателя, и она возбудитъ общій восторгъ! И такъ -- смѣлѣе! тоненькое Бордоское вино для насъ слишкомъ слабо; выпьемъ лучше, большай стаканъ водки... И та не очень крѣпка для насъ.... Мы можемъ глотать винный спиртъ; скоро дойдемъ просто до эфира... Но крайности да приведутъ насъ къ опіуму.
   Впрочемъ, что значитъ кубокъ Родогунны, наполненый по самые края Аристотельскимъ ядомъ, въ сравненіи съ потоками черной крови, стремительно извивающейся по песку, а кругомъ цирка, вмѣсто факеловъ горящихъ Христіянъ, освѣщающихъ эти ночныя побоища? И между тѣмъ, израненый боецъ, устремляя умирающія глаза на ясное небо Арголиды, встрѣчаетъ вмѣсто его, жадные взоры Римской дѣвы, посылающей ему смерть. Тогда, герой этого чудеснаго праздника, усиливается дать своему положенію сколько можно болѣе пріятности, испускаетъ самые гармоническіе вздохи, и еще разъ мечтаетъ о рукоплесканіяхъ!
   Увы! у насъ еще лѣтъ цирка подобнаго Римскому, но у насъ есть травля.
   Жалкій, полуразвалившійся заборъ, толстыя неуклюжіе ворота, а на дворѣ, множество старыхъ и молодыхъ собакъ, съ кровавыми глазами; бѣлая пѣна, медлѣнно тянешся съ ихъ черноватныхъ губъ. Между ими замѣтна была одна собака: большая, толстая, обрюзглая, еще гордая, но старая, и беззубая... Взглянувъ на не воображаемъ брата одного Султана, отдѣленнаго отъ всего свѣта, или древняго Короля Франковъ съ обритою головою. Страшно смотрѣть на эту собаку, такъ страшно какъ на Баязета въ клѣткѣ... Гордость и униженіе, безсиліе и бѣшенство, злость и подлость, ... готовность въ одно и то же время лизать руки, и кусать. Съ углу на дворѣ, остатки дохлой лошади, обглоданые черепа, окровавленныя части заднихъ ногъ, внутренности, куски печени для щенныхъ собакъ. Всѣ эти остатки доставляются прямо изъ Шарантона: тамъ обыкновенно кончаютъ свое поприще Парижскія лошади. Онѣ бредутъ туда, привязаныя хвостами одна къ другой, худыя, жалкія, старыя, слабыя, изнуренныя отъ работъ и побоевъ... Старуха, стоя въ дверяхъ своей хижины встрѣчаетъ ихъ, и съ улыбкою, которая испугала бы самую смерть, считаетъ свои жертвы. Ихъ ставятъ посреди двора, близъ темнокрасной лужи, въ которую стекаетъ сгустившаяся кровь... и начинается убійство: человѣкъ съ засученными рукавами, вооруженный ножемъ, поражаетъ ихъ одну за другою: онѣ безмолвно падаютъ, умираютъ, и когда все кончено, все разпродается: шкура, грива, копыта, черви для Королевскихъ фазановъ, и мясо для Актеровъ дѣйствующихъ на травлѣ.
   Къ несчастію своему, я очутился близъ травли, въ будничный день, и вошелъ въ Амфитеатръ. Лай собакъ вызвалъ Директора театра, и я увидѣлъ маленькаго человѣчька, сухаго, блѣднаго, съ рыжими рѣдкими волосами на головѣ, ... Во всѣй особѣ его, выказывалась значительность; торжественный повелительный голосъ, и въ тоже время, ясное подобострастіе на лицѣ, подгибающіеся колѣна, не много наклоненная хребтовая кость все означало въ немъ вѣрную и пріятную середину между Королевскимъ чиновникомъ, и прислужницей открывавшей ей ложи. Однако онъ былъ очень учтивъ сомною.-- "Всего я немогу вамъ показать сегодня, сказалъ онъ мнѣ -- мой бѣлый медвѣдъ не здоровъ, другой отдыхаетъ; мы вдвоемъ несладимъ съ меделянскою собакою; быка моего теперь чистятъ... Развѣ не попочивать ли васъ осломъ, если вамъ угодно? -- Хорошо -- давай осла, отвѣчалъ я, и вошелъ въ беамолвный театръ..... Я былъ одинъ какъ будто въ казенномъ театрѣ. И такъ, я сидѣлъ одинъ, и нѣкому было передать избытокъ моихъ ощущеній: хотьбы какой нибудь честный мясникъ былъ тутъ, чтобъ восклицаніями своими наэлектризовать меня... Я находился въ атмосферѣ эгоизма, которую описать невозможно. Между тѣмъ ворота отворились, и я увидѣлъ...
   Жалкаго осла!
   Онъ бывалъ гордъ и силенъ, теперь унылъ, измученъ, и держался только на трехъ ногахъ. Лѣвая передняя нога была переломлена наемной кабріолетой, и бѣдное животное едва дотащилось до здѣшняго побоища. Увѣряю васъ, что на него было больно смотрѣть. Несчастный оселъ употреблялъ всѣ усилія, чтобъ держаться въ равновѣсіи: ступилъ, еще ступилъ, потомъ перестановилъ сколько возможно было свою правую переднюю ногу, потомъ опустилъ голову, готовый на все. Въ ту минуту, спускаютъ четырехъ Англинскихъ мордашекъ, онѣ стремятся къ нему, отступаютъ и потомъ бросаются на бѣдное животное. Онѣ рвутъ его въ клочья, впиваются въ него своими острыми зубами... Боецъ стоитъ тихо и смирно -- ибо при малѣйшемъ движеніи онъ упадетъ. Подобно Марку Аврелію онъ хотѣлъ умереть стоя. Уже кровь льется изъ него, слезы катятся изъ глазъ страдальца, онъ дышетъ скоро и тяжело, и я одинъ! Наконецъ, онъ падаетъ, и я безумецъ, я испускаю пронзительный крикъ: я узналъ стараго знакомаго.
   И точно, то былъ онъ!
   У него только одного былъ подъ шеею тотъ черный рубецъ въ бѣломъ полѣ, усѣянномъ сѣринькими пятнышками. Бѣднякъ игралъ очень важную роль въ жизни моей.... и все въ немъ слишкомъ для меня памятно! И вотъ онъ валяется по землѣ, ... тотъ самый, котораго я ласкалъ нѣкогда своею рукою! И гдѣ та, которой онъ принадлежалъ? Волнуемый такими ощущеніями, я бросился на мѣсто травли, чтобъ убѣжать скорѣе: проходя мимо Шарло, я увидѣлъ, что онъ издыхаетъ въ ужаснѣйшихъ мученіяхъ, и при послѣднихъ терзаніяхъ медлѣнной смерти, онъ легонько ударилъ меня своею больною ногою.... Ударъ безобидный, похожій на нѣжный и сладчайшій упрекъ, на послѣднее и печальное прости друга, котораго вы обидѣли, и который васъ прощаетъ.
   Я задыхался, выходя изъ столь бѣдственнаго мѣста.
   Шарло! Шарло! кричалъ я -- ты ли это? Ты? Умеръ? Нѣкогдa столь быстрый, игривый? и невольно вспомнилъ я все упоительное счастіе, всѣ безмятежныя и юныя радости, до которыхъ я легонько достигъ, сидя на этомъ бѣдномъ ослѣ! Съ того дня начинается горестный и меланхолической разсказъ мой. Два героя мой, хотя и весьма различны между собою, но неразлучны въ книгѣ моей! Одного звали, какъ это уже вамъ извѣстно, Шарло -- другая называлась Ганріетою. Вотъ ихъ исторія. Я не для васъ ее разсказываю, -- я разсказываю ее одному себѣ, -- несчастнѣйшему изъ трехъ, хотя я и свободенъ еще, и столь же невиненъ какъ ты, мой бѣдный Шарло!
   

ГЛАВА 2.
Таверна.

Toute jeune.
Mme Cotin.

   Вотъ наступаетъ второе Мая, ... исполнится ровно два года тому, что я гулялъ по дорогѣ въ Ванвръ; упоенный счастіемъ жизни я вдыхалъ въ себя чистый и теплый воздухъ; съ изумленіемъ, какъ дитя разсматривалъ всякій цвѣтокъ, и по четверти часа, съ судейскою важностію, смотрѣлъ на вѣтреныя мѣльницы. Вдругъ, именно на самомъ поворотъ съ етой дороги къ тавернѣ Добраго кролика, я увидѣлъ дѣвушку, которую мчалъ оселъ... О! восхитительное зрѣлище! я бы смотрѣлъ на него всю жизнь. Дѣвушка была довольно велика: она пылала, грудь ея трепетала; въ испугѣ, она потеряла свою соломенную шляпку, волосы ея развевались и она кричала громко: стой! Но проклятый оселъ не слушался, а я не мѣшалъ ему: мнѣ нравилась эта воздушная скачька, эта живая боязнь, окружающая ее опасность. Женщина во власти случая, и случай въ моихъ рукахъ! Она кричала; никто ее не слышалъ; тутъ былъ только я одинъ съ собакою. Пиль, Рустанъ! сказалъ я ей... Оселъ останавливается на всемъ скаку, дѣвушка падаетъ съ него, мы вскрикиваемъ вмѣстѣ, я беру ее на руки; а оселъ помчался черезъ поля. Лишь только я поднялъ ее, и началъ разсматривать, какъ собственность мнѣ принадлежащую -- она быстро отвернулась отъ меня и побѣжала за своимъ осломъ: Шарло! Шарло! собака моя бѣжитъ также съ лаемъ; Шарло лѣтитъ какъ стрѣла. Я поднялъ прежде всего шляпку; шляпка простая соломенная, полинявшая лента, дрянной голубой цвѣточикъ, и совсѣмъ тѣмъ, что то обличало добродушіе и добросердечіе дѣвушки; а дѣвушка, была уже далеко!
   -- Шарло! Шарло! кричала она.
   Между тѣмъ Рустанъ не отставалъ отъ осла, и гналъ его прямо ко мнѣ. Между мною и дѣвушкою, была кривая линія довольно значительная; я остановилъ осла близь дороги, позади густаго кустарника, и покуда дѣвушка кричала: Шарло! Шарло! я сѣлъ на него и надѣлъ соломенную шляпку на голову, и поѣхалъ въ глубину рощицы.
   Она все кричала: Шарло! Шарло! а я все громче звенѣлъ его колокольчикомъ, желая найти какое нибудь дерево потолще, изъ за котораго бы, я могъ ее встрѣтить. Она показалась на краю рощи; лице ее пылало еще болѣе, она едва переводила духъ отъ усталости, когда же увидѣла своего Шарло, то бросилась къ нему, обняла его, называла тысячью ласковыми именами...-- Ты здѣсь, Шарло! говорила она ему, и обнимала его. Животное стояло покойно, а я, все еще сидя на немъ, неудостоился ни одного взгляда... я бы отдалъ жизнь свою, за одинъ изъ тѣхъ свѣжихъ поцѣлуевъ, которыми она осыпала Шарло... Шарло занималъ всѣ ея мысли.
   Наконецъ она подняла голову: -- Ахъ! вотъ и шляпка моя! вскричала она съ веселымъ лицемъ; потомъ посмотрѣла на меня большими черными глазами, и видя что я не схожу съ Шарло, сѣла на траву на противъ меня и осла; привела въ-порядокъ свои волоса, обтерла лице, надѣла шляпку, изпустила сильный вздохъ отъ усталости, и встала какъ будто говоря мнѣ: сойдите! Судя по ея рѣшительному виду, мнѣ казалось что она требуетъ отъ меня своего Шарло.
   Я слезъ, она вспрыгнула на своего осла, дернула за поводъ, сильный толчекъ подъ бока и поскакала! Никогда не видывалъ я дѣвушки прелестнѣе, и свѣжѣе! и со всѣмъ тѣмъ, она, неудостоила меня ни взглядомъ, ни словомъ. Что бы сказалъ я? Она вся занята была своимъ Шарло, и шляпкою. Къ томужъ, я не изъ числа тѣхъ безнравственныхъ людей; которые воображаютъ, что есть только одинъ способъ заниматься съ женщиной; у меня этихъ способовъ тысячи, и самыхъ невинныхъ. Вы толкуете о томъ, что должно взять за руку... сдѣлайте милость! развѣ не величайшее блаженство, видѣть какъ она бѣгала, вставала, садилась; какъ она кликала Шарло... и я же сидѣлъ на ея ослѣ, на томъ самомъ мѣстѣ гдѣ она сидѣла, я надѣвалъ ея соломенную шляпку, подвязывалъ подъ бороду ея ленточьку, ... я наклонялся къ ней когда она обнимала Шарло. Вы говорите о сердцѣ и душѣ? А что есть сердце женщины? знаете ли вы его? гдѣ человѣкъ столь простой, который повѣритъ ихъ улыбкѣ, и клятвамъ? Только одинъ очень молодой человѣкъ... Такъ думая вошелъ я въ таверну Добраго Кролика.
   Таверна Добраго Кролика, разположена у подошвы Ванврской горы. Прислонившись къ мѣльницѣ, -- она гостепріимно стоитъ между садомъ, и дворомъ. Я люблю эту таверну! дворъ осѣненъ деревьями; и этотъ дворъ служитъ столовою залою Парижскимъ кумушкамъ... Небеспокоясь о томъ, что ихъ видятъ, онѣ любятъ смотрѣть на проходящихъ, и проѣзжающихъ по большой дорогѣ. Во время жаровъ, для обѣдающихъ раскидывается по среди двора полотняная палатка. Черезъ этотъ дворъ безпрерывно проносятъ вино, ситный хлѣбъ, баранину и росбифъ; въ саду наслаждаются гастрономы инаго рода: молодыя дѣвушки и молодые люди; молодыя дѣвушки и старики; молодыя дѣвушки и военные, молодыя дѣвушки и статскіе. Я право не надивлюсь этому множеству молодыхъ дѣвушекъ: откуда онѣ берутся? Я сѣлъ въ уголкѣ сада одинъ одинехонекъ, безъ дѣвушки, но самовластно наслаждался всѣми, которыя тутъ были... правду сказать многіе изъ нихъ нежелали бы тутъ быть. Одна не могла кушать, она завтракала поутру въ другомъ мѣстѣ; голодная солдатская дочь разѣвала широкую гортань, смотря на всепожирающій голодъ своего казармнаго друга; дочька приказнаго видимо терзалась отъ нетерпѣнія, смотря на медлѣнность своего другая и посылала къ черту, его беззубую челюсть, и скучный обѣдъ. Въ уединенной бесѣдкѣ, скрывались юноша съ своею кузиною: семнадцать лѣтъ и ему и ей! весь обѣдъ ихъ состоялъ изъ сыра и хлѣба... но они ѣли съ апетитомъ, весело... такихъ обѣдовъ не бываетъ двухъ разъ въ жизни!
   Дѣвушка, и Шарло, безпрерывно представлялись моему воображенію! пріятности одного: ея живость, статность, легкость; красота другой, ея живость, прелесть, смѣлость, легкость... эти величественные уши, угрожающіе небесамъ, эта веселая улыбка презирающая бѣдствія; этотъ спокойный и красивый тротъ, этотъ бѣгъ столь быстрый, воздушный. Я былъ безъ ума отъ одного, и другой; къ тому жъ они такъ понимали другъ друга. Имя Шарло такъ естественно произносилось ею! счастливая чета! Ни тотъ, ни другая, не обратили на меня нималѣйшаго вниманія; я слѣдовалъ за ними съ такимъ жаромъ, я такъ любовался ими, а она и невзглянула на меня! Между тѣмъ, я возвращался по прежней дорогѣ, уже не обращая вниманія на цвѣты, мѣльницы и все, что такъ занимало меня утромъ; я грустилъ, досадывалъ, какъ человѣкъ неожиданно всѣми оставленный. Одно приключеніе вывело меня изъ мечтательности. Я встрѣтился съ неуклюжимъ крестьяниномъ; мужикомъ, во всемъ смыслѣ слова; передъ нимъ тащился съ навозомъ гнусный оселъ; крестьянинъ немилосердо погонялъ его. Ахъ ты Шарло! закричалъ онъ наконецъ.-- Шарло? я обернулся, вглядываюсь: несчастный! это онъ! изгибается подъ тяжестію навоза; и его бьютъ кнутомъ. Какая грубая противуположность! какое неожиданное превращеніе! Я прошелъ мимо Шарло, и съ состраданіемъ взглянулъ на него... Онъ какъ умѣлъ отблагодарить меня тѣмъ же. Я страдалъ цѣлые восемь дней; дѣвушка и мужикъ, и, и навозъ на той же спинѣ... и какое то печальное предчувствіе о судьбѣ прекрасной крестьянки омрачило меня! Успокоившись не много, я опять началъ свои прогулки поокрестностямъ Ванвра, и Добраго Кролика -- садился у кустарника, подлѣ котораго она упала... напрасно! много ословъ и дѣвушекъ проходило мимо меня, но ни разу не встрѣтилъ я, ни Ганріеты; ни Шарло,
   

ГЛАВА 3.
Системы.

Le malheur est une muse.
Yung.

   Съ этого дня я сталъ грустить. Новая Поезія поглащало все; какое то мрачное удовольствіе страдать подобно Вертеру вдругъ овладѣло мною, и я сталъ со всѣмъ иной. Изъ веселаго, забавнаго, вѣтренаго, сдѣлался печальнымъ, скучнымъ, мрачнымъ. Я былъ весельчакъ, любитель смѣха, и вакхическихъ пѣсенъ... бывало, облокотясь на столъ, безъ всякаго намѣренія жмется къ искусственнымъ округлостямъ, подлѣ сидящей женщины, и вскользь дотрогивается ногою до маленькой ножки, которая незамѣчаетъ того. Теперь -- избѣгаю застольнаго веселья, ищу уединенія, не хочу пѣсенъ, и -- слушаю драмы, и какія драмы, Боже мой! Даже я самъ, соорудилъ драму наиужаснѣйшую: можно принять первый актъ за пятый, такъ много кровопролитія. Я сдѣлалъ безчисленныя открытія въ этомъ родѣ, нашелъ новые рудники горести: изобразилъ цѣлую исторію, разнообразное продолженіе незамѣтныхъ постепенностей, и совсѣмъ тѣмъ, отдѣльныхъ. На Олимпѣ, мною устроенномъ, я нагромоздилъ преступленія на злодѣянія, гнусностъ физическую на подлость моральную; я ободралъ натуру, и лишивъ ее, ея бѣлой упитанной оболочьки, украшенной нѣжнымъ румянцемъ и персиковымъ пухомъ, -- разкрылъ всѣ ея сосуды столь многосложные, показалъ какъ переливается кровь, -- какъ всѣ жилы пересѣкаюся во всѣхъ направленіямъ, чтобъ могли слышать сухо біющееся въ груди сердце... настоящая живая бойня! Представьте операцію: молодой, здоровый человѣкъ, лежитъ на широкомъ черномъ камнѣ, а два опытные палача, сдираютъ съ него кожу парную и окровавленную какъ съ зайца, не отдѣляя отъ всего, ни лоскуточька. Вотъ избраная мною натура: она правдоподобна какъ и всѣ прочія, то голая истина, какую изображалъ Тимонъ нелюдимъ.
   Къ несчастію, не легко достигнуть столь полнаго результата. Надобно много времени, много труда, много точности и твердости и вниманія; болѣе нежели сколько думаютъ; чтобъ такъ соединить свои ощущенія и обезцвѣтить совершенно это невинное младенчество души, и стыдливость, которой всего труднѣе лишиться. Особенно трудно это было для меня, еще въ молодости напитаннаго чтеніемъ Фонтенеля, и Сегре... Я очень помню, сколько наслажденій доставляли мнѣ ихъ пастушки въ батистовыхъ рубашкахъ, и пастушки въ фижмахъ, напудреныя овечьки, посошки, обвитые розовыми лентами, пастбище столь же роскошное како софа, беззнойное солнце, безоблачное небо;... мнѣ очень нравились Галатея Виргиліева, два рыбака Ѳеокритовы!.. что дѣлать; я былъ молодъ!.. Но что такое пастухъ въ самой существенности? оборванный горемыка, умирающій съ голода; за пять копѣекъ провожающій нѣсколько паршивыхъ овецъ въ сторону отъ большой дороги. А пастушка? жирный кусокъ мяса, имѣющій рыжее лице, красныя руки, засаленые волоса, воняющіе коровьимъ масломъ, и чеснокомъ. Ѳеокритъ, и Виргилій налгали на нихъ, И такъ -- смѣлѣе! и помиримся съ натурою, которую мы имѣли честь открыть первые.
   Впрочемъ, все зависитъ отъ умѣнья; примемся за дѣло; кстати пожатая рука " взглядъ брошеный во время и умѣста, выразительная улыбка, часто очень успѣшно дѣйствуютъ. Я подружился съ этою натурою на выставкѣ мертвыхъ тѣлъ; надобно сказать однако, что я осмѣлился подать ей руку, не прежде, какъ поволочившись за нею довольно долго.
   Прежде всего, я отказался отъ сельскихъ картинъ, цвѣтовъ, Ванвра, Кролика, и отъ той однообразной дороги, по которой я шелъ счастливо, не замѣчая, что мое счастіе, старо какъ первая весна этаго міра; послѣ того я началъ разсматривать натуру съ иной точьки зрѣнія; стоило обратиться въ противную прежней сторону -- вотъ и все.... И точно, я увидѣлъ ужасныя вещи. Бывало утромъ, надѣвъ теплый колпакъ на голову, и еще чувствуя усталость послѣ крѣпкаго сна, я сажусь у окна... и моимъ обвороженнымъ глазамъ, тотчасъ казалось въ пробужденіи города, что то мирное, еще невинное; я мысленно отстронялъ бѣлые, и красные занавѣсы у оконъ; и мнѣ представлялись маленькія, желтинькіе туфельки лежащія на блестящемъ коврѣ; богатая шаль; небрежно брошенная на софу; и въ роскошныхъ пуховикахъ, молодая Герцогиня, въ сладкой дремотѣ, съ улыбкою на розовыхъ устахъ...... Въ верхнемъ этажѣ видилась мнѣ молоденькая дѣвушка, занятая своимъ утреннимъ туалетомъ, сидя на окошкѣ; прежде всего, она зачесывала свои длинные волосы подъ роговою гребенку, съ изломанными зубцами; потомъ надѣвала на голову круглый чепецъ, и поглядѣвшись въ кусочикъ и зеркальца, весело принималась за работу; въ низу представлялся мнѣ старый холостякъ, идущій съ своимъ утреннимъ завтракомъ, и уступающій дорогу молоденькой горничной; старая молочница между ихъ, съ своею тележкою и собакою; далѣе нищій собирающій обильную милостыню.... вдали несчастная жертва сладострастія, быстро вбѣгаетъ въ свою квартиру, чтобъ тамъ, оплакивать свое безстыдное ремесло. Каждое утро, угощалъ я себя этимъ блюдомъ счастія; послѣ того, поливалъ свои цвѣты, и послѣ всего, садился почитать какое нибудь изъ образцовыхъ произведеній стараго времени. И я остался бы получеловѣкомъ, потеряннымъ человѣкомъ еслибъ не встрѣтилъ Ганріету на ослѣ, и черезъ нѣсколько минутъ тогоже осла съ навозомъ!
   Когда по зрѣломъ размышленіи, я перемѣнилъ себя, и отказался отъ своего окошка, цвѣтовъ; когда я убѣдился, что въ пышныхъ жилищахъ гнѣздится развратъ, что молоденькая дѣвушка готова отдаться всякому, кто поведетъ ее на гулянье, что старый холостякъ не иное что какъ бѣдный эгоистъ, а учтивость его -- подлость; что эта горничная, соблазнила мужа и развратила сына воспитавшей ее госпожи; что всѣ эти гнусные купцы встаютъ рано для одной цѣли: обмануть -- а подаютъ милостыню изъ суевѣрнаго страха -- тогда, я сталъ отыскивать него нибудь, что бы замѣнило для меня эту живую картину -- и я пошелъ въ Уголовный судъ... ровно въ полдень -- самое лучшее время въ судѣ. Одинъ адвокатъ всходитъ на каѳедру. Другой адвокатъ сходитъ съ каѳедры,.... безбородые юноши, какъ будто занятые важнѣйшими дѣлами, зѣвающіе судьи, громогласные придверники... такимъ образомъ, изъ всего святилища юстиціи, всего любопытнѣе показалась мнѣ желѣзная рѣшетка, вся вызолоченая,... и я вообразилъ, что передъ этою рѣшеткою; стоитъ слѣсарь привязаный къ столбу за то, что укралъ кусокъ желѣза... въ горести своей онъ думаетъ, что еслибъ ему принадлежала хоть частица этой рѣшетки, онъ былъ бы и счастливъ и свободенъ, посреди своего семейства.....
   Въ былое время, я любилъ цвѣточную улицу: прелестное мѣсто между берегами Сены, сходбище всѣхъ любителей дешеваго удовольствія. Тамъ, безъ контракта, безъ нотаріуса, безъ справокъ покупаютъ землю, огороды, садъ, и уносятъ ихъ подъ мышкою; мирты, розы, ренонкулы, лавры, простые голубинькіе цвѣточьки безъ запаху; бѣлыя маргаритки съ желтенькими пятнышками по срединѣ -- гвоздики, разпяленныя на бумажкахъ или карточькахъ, на пиковомъ королѣ или бубновой дамѣ, или на какой другой могущественной державѣ картежной игры, ссылающей людей на галеры, или просто въ воду. Но та же цвѣточная площадь, разсмотрѣвши ее хорошенько -- наводитъ на меня грусть... Въ двухъ шагахъ -- висѣлица, -- напротивъ, издается газета судопроизводства. Кругомъ дѣльцы, нотаріусъ, приказнослужители, -- и извѣстковая вода въ каждомъ поддонкѣ горшка съ цвѣтами, чтобъ цвѣты были живѣе... Не напоминаетъ ли это невѣжу, съ помощію розги, развивающаго способности дитяти?... Теперь я очень рѣдко прохожу цвѣточною площадью.
   Такъ все обезображивается! истина столь усердно отыскиваемая мудрецами -- ужасная вещь! Я ее сравниваю, съ огромными выпуклыми зеркалами. Подходите, и ужасаетесь, видя кровавые глаза, морщинистую кожу, покрытые виннымъ камнемъ зубы,.... и это вы! это вашъ портретъ, молодой человѣкъ! На свѣтѣ то же; всякая новая страсть увеличиваетъ предметы какъ выпуклое зеркало -- все что скользитъ мимо глазъ <испорчено>ся одного достоинства. Какъ для меня сдѣлалось невозможностію и видѣть что-либо другое, кромѣ безобразной натуры. Всюду пробирался со мною, мой неумолимый разборъ.-- Дерзостно срывалъ онъ пышныя наряды, разрушалъ малѣйшія преграды, съ удовольствіемъ открывалъ сокровеннѣйшіе недостатки, блаженствовалъ въ своей лютой радости, видя какъ все это далеко отъ прекраснаго. Въ самомъ дѣлѣ, это прекрасное? гдѣ оно? покажите мнѣ человѣка, который совершенно владѣетъ своими такъ называемыми чувствами? тѣмъ соединеніемъ чего то, посредствомъ котораго онъ надѣется уловить натуру? Думая такъ, я пошелъ въ Институтъ для слѣпыхъ, и долженъ былъ заткнуть уши, чтобъ неслышать беззаконной музыки; я зашелъ къ глухонѣмымъ, и меня зашатало отъ тамошней метафизики; зашелъ въ Ортопедическое заведеніе и мнѣ представилась горькая мысль, что можетъ быть я первый, буду обманутъ улучшеніемъ уродливости... Съ ужасомъ представилось мнѣ, что я, въ первый день брака, хочу обнять мою подругу, и чувствую какъ изъ трепещущихъ рукъ моихъ, скользятъ ея бока, талія изчезаетъ, и вмѣсто стройной красоты, я нахожу безобразное уродливое созданіе... я трепещу отъ одной мысли о томъ!
   Между прочимъ, мнѣ удалось видѣть и Конскриптовъ, защитниковъ отечества. У однихъ были замасляныя рубахи, у другихъ, изорваныя рубахи,-- нѣкоторые, изъ самыхъ щеголеватыхъ, были совсѣмъ безъ рубахъ..... и всѣ такіе неуклюжіе! смотрятъ такъ дико! и общее желаніе ихъ, небыть солдатами!
   Въ самомъ дѣлѣ, порода людская, есть самая низкая порода. Нѣтъ отличительной породы, нѣтъ человѣка похожаго на другаго человѣка; нѣтъ такаго отличія, которое бы вѣрно означало Лимузинца, Ліонца, Парижанина.... Жалкій родъ!
   Когда же наступалъ вечеръ, я радовался; выходилъ одинъ, и становился въ театральномъ корридорѣ... тутъ безумцы давятъ другъ друга, чтобъ захватить мѣстечько и восхищаться чертомъ, прокаженнымъ, или отравителемъ....... тамъ же разхаживаютъ люди, ремесло которыхъ состоитъ въ томъ, чтобъ быть поперемѣнно разбойниками, жандармами, крестьянами, вельможами, Греками, Турками, бѣлыми медвѣдями, черными медвѣдями... всѣмъ чѣмъ угодно; сверхъ того, они заставляютъ играть своихъ женъ, дѣтей, младенцевъ, и прадѣдушку; сверхъ того, они самолюбивы, надавали себѣ именъ, прозваній..... это ужасное, и низкое удовольствіе меня отвращало, но моя система заставляла меня наблюдать какъ чернь забавляется, смѣется, живетъ, пользуется театрами, актерами, актрисами, суфлерами, и геніями, разскрывающими всѣ тайны преступленія и убійства. Оттуда шелъ я на бульваръ, и тамъ наблюдалъ Парижскій развратъ въ его малѣйшихъ измѣненіяхъ: я начиналъ съ Бастиліи. -- Тамъ развратъ еще скроменъ, еще не такъ явенъ.,... начинается съ какого нибудь ребенка, поющаго срамную пѣсенку, для удовольствія матросовъ и приказныхъ. Идите далѣе... развратъ другаго рода: чернинькой передникъ, бѣлые бумажные чулочки, простинькой чепчикъ, скромный и бѣглый взглядъ, медленная и боязливая поступь.... крадется по стѣнкѣ, какъ будто опасаясь встрѣчи съ чумнымъ. Далѣе развратъ нарядный... потомъ развратъ юноши: шаль, тридцать шесть лѣтъ, наемная карета, спектакль, и студентъ промотавшій все третное жалованье; наконецъ, развратъ большаго барина: молодая и видная женщина, очаровательная и нарядная... однимъ словомъ -- танцовщица... Теперь развратъ является во всей силѣ.-- У перекрестковъ старухи предлагаютъ вамъ собственныхъ своихъ дочерей; тутъ лотерейные домы, тамъ... взгляните вверхъ, какое освѣщеніе!... Откуда оно? изъ игрецкихъ и публичныхъ домовъ. На самой высотѣ этой башни дѣлаютъ фальшивую монету; а тамъ на углу, жена рѣжетъ своего мужа, сынъ обкрадываетъ отца... слышите ли? какай ужасный звукъ!... Нѣчто тяжелое упало въ Сену: то можетъ быть молодой человѣкъ... его несетъ по теченію.... послѣ завтра его найдутъ въ сѣтяхъ у Сенклу.
   Три дни послѣ этого, я его увидѣлъ на выставкѣ мертвыхъ тѣлъ. Вотъ какъ еще неопредѣленныя ощущенія, и ложный ужасъ, довели меня до ужаса, который оказался правдивѣе, и совсѣмъ проникъ меня.
   

Глава 4.
Выставка мертвыхъ тѣлъ.

<