Витте Сергей Юльевич
Царствование Николая Второго. Том 1. Главы 13 - 33

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 8.41*24  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Воспоминания


   OCR Nina & Leon Dotan (01.2004)
   ldn-knigi.lib.ru (ldn-knigi.narod.ru) (ldn-knigi@narod.ru)
   (наши пояснения и дополнения - шрифт меньше, курсивом)
   {Х} - Номера страниц соответствуют началу страницы в книге.
   В оригинале сноски находятся в конце соответствующей страницы, здесь
   - сразу за текстом!
  

Старая орфография изменена.

  

С. Ю. Витте

Воспоминания: Царствование Николая II

Берлин: Слово, 1922

Том I

(Главы 13 - до конца)

  
  

"ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ"

  
   ....."Наиболее существенные отклонения повторяющихся рассказов приведены в подстрочных примечаниях в виде вариантов.
   Для критического подхода к воспоминаниям графа Витте чрезвычайно существенны отличия стенографических записей от собственноручных заметок. Поэтому последние выделены в тексте звездочками (*....*).
   Из приводимых вариантов читатель может убедиться, сколь значительно изменялись оценки лиц и событий в более "откровенных" записях...."
   (см. I том - начало; ldn-knigi)
  
  
  
   ( дополнение; ldn-knigi, вся статья полностью - см. ldn-knigi

С. Ю . Витте (исторический портрет)

 

доктор исторических наук,

доцент Российского университета дружбы народов

Степанов С.А.

  
  
   ..."Новая редакция Основных государственных законов была введены императорским указом Сенату 23 апреля 1906 г., за три дня до открытия I Государственной думы. Оппозиционные силы были возмущены тем, что правительство как "тать в нощи" украло у народа власть. Действительно, Основные законы сохранили самодержавную власть и оградили привилегии правящей верхушки. Государство по-прежнему превалировало и над обществом и над отдельной личностью. Основные законы являлись документом переходной эпохи, отпечаток противоречивости лежал на каждой статье. Но как бы ни критиковали эти законы, каким бы антидемократическим ни было их содержание, они все же стали определенным шагом в направлении к правовому государству.
   Витте и его кабинет подали в отставку сразу после публикации Основных государственных законов. Уход Витте вызвал бурю восторга справа и слева. Для правых отставка премьер-министра символизировала долгожданный отказ от реформаторского курса, левые, наоборот, видели в этом признак слабости царского самодержавия. Таков был финал шестимесячного премьерства Витте, пытавшегося примирить политические крайности. 
   Карьера Витте была закончена. Правда, он долго этого не осознавал, устраивать разные комбинации, интриговал, даже пытался использовать
   Г. Е. Распутина, чтобы вернуться к власти. Но в этом ему не смог помочь даже фаворит царской четы, сетовавший на то, что "папаша и мамаша" на дух не переносят "Витю".
  
   25 февраля 1915 г. Витте умер в своем доме на Каменноостровском проспекте, и в ту же ночь его кабинет и бумаги были опечатаны. Полиция искала его воспоминания, державшие в трепете всю правящую верхушку. Однако Витте принял меры предосторожности. Рукописи хранились за границей в сейфе одного из банков. Воспоминания Витте впервые были опубликованы уже после революции в 1921-23 гг.
  
   Они до сих пор остаются, наверное, самым популярным, многократно переиздававшимся и наиболее часто используемым историческим источником. Парадокс заключается в том, что трехтомные мемуары Витте дают весьма искаженное представление и о нем самом и государственных деятелях, с которыми ему доводилось общаться.
   Они крайне субъективны и подчинены его политическим интересам.
  
   О Витте написан ряд книг как русскими, так и иностранными авторами. Но нельзя сказать, что в этих монографиях дана исчерпывающая характеристика государственной деятельности Витте, И через сто пятьдесят лет его противоречивая личность вызывает споры, и, быть может, этот интерес является лучшей оценкой дел Сергея Юльевича Витте...."
  
  

источник - 1997 "Профиль 21.04.1997 N 15 (37) ; ldn-knigi

  
   "...Последние девять лет Витте был не у дел. Он скончался в феврале 1915 года. На его надгробии в Александро-Невской лавре высечено золотом: "17 октября". Вскоре после его похорон Николай II записал: "Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением".
   В наследство супруге Сергей Витте оставил три дома -- в Петербурге (на Каменном острове), в Брюсселе и Биаррице, а также десятки миллионов рублей в банках Берлина и Лондона. После 1917-го семья Витте эмигрировала...."
  
  
  
  
  
  
  
   {156}
  

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

  

БОКСЕРСКОЕ BОСCTAHИE И НАША ПОЛИТИКА НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

  
   Как я уже говорил, следуя нашему примеру, Англия захватила Вей-ха-вей; затем Франция, с своей стороны, сделала захват на юг Китая; Италия тоже предъявила различный требования к Китаю от-носительно уступок, которые Китай должен был сделать Италии.
   Таким образом Германия, а вслед за тем и мы, подали пример к постепенному захвату различных частей Китая всеми державами Европы.
  
   Это положение дела крайне возбудило в китайцах их национальное чувство и появилось, в результате, так называемое "боксерское" движение.
   Движение это сначала явилось на юге, затем перешло в Пекин и на север.
   Оно заключалось в том, что китайцы набрасывались на европейцев, истребляли их имущество и подвергали жизнь некоторых из них опасности.
   Китайское правительство, мало помалу, было вынуждено, если не явно, то тайно, встать на сторону боксеров. Во всяком случае оно не имело ни желания, ни средств противодействовать этому восстанию.
   Когда восстание это перешло в Пекин, то там был убит немецкий посланник, что еще более обострило положение. В конце концов, европейские посольства были там как бы в осаде.
   {157} Тогда европейские державы, а равно и Япония, вошли в соглашение относительно совместных действий по усмирению этого восстания и наказанию виновных.
   Обо всем этом я буду иметь случай говорить более обстоятельно впоследствии; пока замечу только следующее:
   Когда началось боксерское восстание, то военный министр Куропаткин находился в Донской области; он немедленно вернулся в Петербург и прямо с вокзала пришел ко мне в министерство финансов с весьма сияющим видом.
  
   Когда я сказал ему: "Вот результат и последствия нашего за-хвата Квантунской области", он с радостью мне ответил:
   -- Я с своей стороны этим результатом чрезвычайно доволен, потому что это нам даст повод захватить Манджурию.
   Тогда я его спросил: "Каким образом он хочет захватить Манджурию? Что же он хочет Манджурию сделать тоже нашей губернией?"
   На это Куропаткин мне ответил:
   -- Нет, -- но из Манджурии надо сделать нечто в род Бухары.
  
   Итак, вследствие захвата Квантунского полуострова, произошли следующие события:
   1. Уничтожение нашего влияния в Корее, -- для успокоения Японии (что и было оформлено протоколом соглашения 13 апреля 1898г.).
   2. Нарушение секретного договора, состоявшегося с Китаем и заключенного в Москве во время коронации.
   3. Начало захвата Китая различными державами, который рассуждали так: если Россия позволила себе захватить Порт-Артур и Квантунский полуостров, то почему же нам также не заниматься захватом? -- И начали захватывать отдельные порты и требовать от Китая раз-личных концессий под угрозой принудительного воздействия.
  
   Такого рода расхват Китая возбудил тамошнее население и явилось боксерское восстание, которое проявлялось в 1898 году довольно нерешительно; в 1899 г. -- значительно усилилось и, наконец, в 1900 г. вызвало репрессивный меры со стороны европейских государств.
   {158} Сначала к этому боксерскому восстанию китайское правительство относилось индифферентно, не принимая никаких мер для его подавления, а, в конце концов, тайно начало ему содействовать. Это и вызвало со своей стороны вооруженное вмешательство иностранных держав.
  
   8 июня 1900 г. последовала кончина министра иностранных дел графа Муравьева. Из предыдущих моих рассказов видно, что по случаю бедственной политики Муравьева на Дальнем Востоке я с ним совершенно разошелся и между нами сохранились только официальные отношения. В мае и начале июня резко выразилось в Китае боксерское восстание. Это было последствие политики, вну-шенной Муравьевым, захвата китайской территории. Я не сомневался в том, что эта политика приведет к бедствиям. Когда разразилось боксерское восстание и послы европейских держав в Пекине оказались в полуосадном положении, то 7 июня этого 1900 года вечером, часов в десять, приехал ко мне граф Муравьев. Я очень удивился его визиту, так как в последнее время мы частных визитов друг другу не делали.
   В это время я жил на даче, в так называемом свитском доме Елагина дворца на Елагином острове. Мой кабинет был в верхнем этаже. Я пригласил Муравьева в кабинет и в это время приехал также курьер из мини-стерства, который мне привез портфель различных бумаг, которые я должен был просмотреть и подписать. Муравьев вошел ко мне и начал с того, что вот, Сергей Юльевич, мы с вами очень разошлись по вопросу о взятии Порт-Артура и Дальнего. Теперь я вижу, что действительно, может быть, вы были тогда правы и что не следовало этого делать, так как это привело к таким значительным осложнениям.
   Но, что сделано, то сделано. Теперь я желаю с вами примириться и прошу вашего содействия и энергичной поддержки для проведения тех мер, которые будут вызваны боксерским восстанием и полною смутою в Пекине. Я ему сказал, что для меня это явление совершенно естественное, его нужно было ожидать и что, конечно, мы оба служим одной и той же самой родине и одному и тому же Государю, то конечно, мой долг идти в данном случае с ним рука об руку, причем граф Муравьев мне обещал, что он будет относиться с большим вниманием впредь к моим опытным советам. Этот разговор продолжался почти до 11 часов {159} вечера; затем он встал и уходя спросил: а что, Матильда Ива-новна (моя жена), дома или нет. Я ему сказал, что дома, находится внизу в гостиной. Тогда он ушел, а я сказал: извините, что я вас не могу проводить.
   Его проводил туда мой человек потому, что я хотел избавиться от бумаг, которые привез курьер. Я просмотрел все бумаги и уже близко к 12 часам -- я начал спу-скаться вниз. Когда я спускался вниз, то я слышал громкий смех Муравьева и моей жены. Муравьев приехал ко мне в 10 часов от графини Клейнмихель с обеда, причем обед этот, очевидно, был сопровождаем и соответствующим питьем хороших вин. Когда я входил в гостинную, оттуда выходил Муравьев, продолжая смяться, он говорил, что когда он приходит к моей жене, так прекрасно проводит время. Затем он сел в коляску и уехал. Я же захотел пить -- была большая жара -- я сказал, чтобы мне дали воды и потом взял большую бутылку шампанского, думая, что там шампанское, -- оказалось, что Муравьев выпил до последней капли. Тогда я обратился к жене и говорю: какой счастливый этот граф Муравьев. Если бы я проделал такую штуку, как он, я к утру был бы мертвый, а ему ровно ничего не значит -- подвыпив -- на ночь еще выпить. И с него, как с гуся вода.
   На другое утро, 8 июня, я рано встал и отправился по обыкновению сделать верховую прогулку. Я обыкновенно ездил в сопровождении солдата пограничной стражи. Возвратясь обратно с прогулки часа через полтора-два, когда я слезал с лошади, ко мне обратился мой камердинер и говорит: граф Муравьев вам приказал долго жить. Я сразу не понял и говорю: что ты толкуешь. Он гово-рить: граф Муравьев сегодня утром скончались.
   Я сел в экипаж и поехал к нему. Он уже лежал в постели мертвый и мне сказали, что он утром встал, сел пить кофе около стола и с ним наверное сделался удар и он упал мертвым на пол.
   Тогда явился вопрос о назначении ему преемника.
  
   При моем всеподданнейшем докладе, Его Величество после доклада обернулся лицом к окну, а ко мне спиной и спрашивает меня:
   -- Скажите, пожалуйста, Сергей Юльевич, кого бы вы мне рекомен-довали назначить министром иностранных дел". Я Его, по обыкновению, спросил: "А кого, Ваше Величество, Вы имеете в виду". Он говорит: "никого". Тогда я ему говорю: что это зависит от того, из {160} какой среды Вы желаете назначить -- из лиц, который служили в этом корпусе или нет. Если Вы желаете из лиц, который не служили в дипломатическом корпусе, то я бы советовал назначит одного из министров наиболее заслуженных и наиболее уравновешенных -- одного из старших министров, потому что, хотя такой министр может быть и не будет знать иностранные дела, но, по крайней мере, он будет осторожен и не будет так легко относиться к различным чрезвычайно важным событиям, как отно-сился отчасти князь Лобанов-Ростовский и, в особенности, граф Муравьев. Если же Вы желаете выбрать кого-нибудь из дипломатического корпуса, то я не вижу из послов никого, кто бы мог с пользою занять это место, и мог бы Вам указать только на графа Ламсдорфа, товарища графа Муравьева. Хотя он в посольстве никогда не служил, но всю свою карьеру сделал в министерстве иностранных дел и представляет собою как бы ходячий архив этого мини-стерства и затем, по своим умственным качествам, человек безу-словно выдающейся и достойный.
   Его Величеству благоугодно было принять во внимание мою рекомендацию и Ламсдорф был назначен сначала управляющим министерства, а затем и министром иностранных дел.
   Я с своей стороны всегда делал упрек этому благородному человеку, графу Ламсдорфу, за то, что он допустил графа Муравьева сделать захват Порт Артура и возбудить ту "бучу", которая затем привела к самым страшным событиям на Дальнем Востоке, разы-грывающимся и до настоящего времени, и которые еще очень и очень долго будут разыгрываться. Мне кажется, что граф Ламсдорф мог бы остановить Муравьева. Вероятно, он его не остановил, не желая ссориться со своим начальником.
  
   В вооруженном вмешательстве мы шли во глав с европейскими державами. Сначала английские, японские и наши суда с адмиралом Алексеевым появились в Чифу, бомбардировали его, а затем английский адмирал Сеймур пошел экспедицией сначала к Тянь-Цзиню, потом к Пекину для того, чтобы освободить посольства, который находились под страхом быть насилованными китайцами.
   Сеймур оказался несостоятельным со своим маленьким отрядом, и было решено отправить усиленный отряд под главенством генерал-фельдмаршала Вальдерзэ. Но пока этот генерал ехал в {161} Китай из Германии морем, события в Китае разыгрались не ожидая его и мы приняли на себя инициативу экспедиции в Пекин.
   Тут опять произошло полное разногласие между мною и Куропаткиным. Я уговаривал Куропаткина, просил Его Величество оставить Пекин в покое, не двигаться с нашими войсками для подавления беспорядков в Пекине, предоставив эту задачу иностранным державам.
   Куропаткин же наоборот настаивал на том, чтобы мы играли доминирующую роль в наказании китайцев в Пекине и на пути в Пекин.
  
   Я убеждал Его Величество, что нам не следует вмешиваться в это дело, потому что мы, собственно в Пекине, да и вообще в Китае, -- за исключением Манджурии -- не имеем никаких серьезных интересов, что нам нужно защищать наше положение в Манджурии, не раздражая китайцев и Китай. Пусть это делают те державы, который заинтересованы в положении дел в Пекине и южном Китае.
  
   Тем не менее, вопреки моему совету и совету министра иностранных дел гр. Ламсдорфа, наши войска, под начальством генерала Линевича, вместе с японскими войсками были двинуты к Пекину.
  
   Таким образом, мы взяли на себя экзекуцию над Китаем. Мы осадили Китай. Вдовствующая императрица-регентша и богдыхан бежали из Пекина. Мы вместе с японцами взяли Пекин и взятие это ознаменовалось, главным образом, тем, что войска занялись гра-бежами, -- дворец богдыханши был разграблен.
   После взятия Пекина никаких экзекуций над китайцами не производили. Но только частные имущества были сильно разграблены, в особенности ценности дворца, причем, -- как это ни больно и ни грустно сознаться, -- до нас доходили слухи, что русские военачальники в этом отношении не отставали от других военачальников, что, впрочем, было подтверждено мне не официально агентом министерства финансов в Пекине -- будущим посланником в Пекине -- Покотиловым.
   После взятия Пекина мы образумились и в скором времени, благодаря моему настоянию и настоянию министра иностранных дел, наши войска оттуда ушли.
   И настояния наши увенчались бы успехом, если бы боксерское восстание не распространилось на Манджурию, которое сперва {162} выражалось отдельными инцидентами, захватом некоторых служащих на железных дорогах, пожарами некоторых железнодорожных зданий, а засим, восстание это выразилось и в более значительной степени.
   Когда началось восстание, то Куропаткин сейчас же хотел вести войска в Китай, т. е. двинуть их из Приамурской области в Манджурию. Я долго уговаривал этого не делать и, действительно, в Манджурии все было спокойно -- за исключением некоторых отдельных незначительных инцидентов, -- но после того, как мы совершили экспедицию в Пекин, событие это, вместе с захватом Квантунского полуострова, совершенно вооружило против нас китай-ское население. Начались такие грозные явления, что я сам был вынужден просить вести наши войска из Приамурской области в Манджурию.
  
   Но и в этом деле Куропаткин действовал со свойственным ему легкомыслием и не прозорливостью. Так, он отправил войска не только из Приамурской области, но и двинул войска морем из Европейской России и двинул войска в значительном количестве.
   Я указывал на то, что Китай находится в таком положении, что самый незначительный отряд может положить предел всем беспорядкам.
   Тем не менее, Куропаткин отправил войска в значительном количестве.
  
   Но вскоре обнаружилось, что несмотря на довольно произвольные действия наших войск в отношении Китая в Манджурии, население Китая, после того, как только несколько тысяч войск наших было введено в Манджурию, скоро успокоилось.
   Таким образом, войска, отправленные из Европейской Poccии морем, доехав до Порт-Артура и Да-лянь-вана, сейчас же верну-лись обратно. Но те части, которые пришли в Приамурскую область и Сибирь по железной дороге, прочно оккупировали, как юг, так и север Манджурии.
  
   Как только войска вошли в Манджурию, так началась двойственность власти в направлении действий русских властей в Китае. Вся администрация железной дороги, все служащие железной дороги, а в том числе пограничная или охранная стража, держались политики {163} миролюбивой. Они, во время пребывания там, успели установить хорошие отношения с китайскими властями и населением, а поэтому утверждали, что если бы мы сами поступали в отношении Китая корректно, то Китай оставался бы самым верным нашим союзником, а поэтому следует загладить все ошибки, которые были сделаны, как по захвату Квантунского полуострова, -- что повело за собой сооружение южной ветви к Порт-Артуру -- так и по занятию нами Пекина, тогда как мы не имели там никаких интересов; вместо того, чтобы предоставить делать эту экзекуцию европейским державам, заинтересованным в Пекине, Среднем и Южном Китае -- мы сами добровольно на себя взяли эту экзекуцию.
   Куропаткин же держался той идеи, которую он мне высказал с такою радостью, когда началось боксерское восстание, а именно, что необходимо захватить, пользуясь этим случаем, всю Манджурию. Он проводил совсем другие идеи -- идеи не мирные. Наши войска распоряжались в Китае совершенно произвольно, т. е. так, как поступает неприятель в захваченной стране, да и то в стране азиатской.
   Таким образом была создана та почва, на которой неизбежно должна была разразиться катастрофа.
  
   Я и граф Ламсдорф убеждали Его Величество вывести войска из Манджурии и восстановить те нормальные и дружелюбные отношения, которые были до захвата нами Квантунской области. Мы выражали надежду, что, в конце концов, Китай может с этим захватом примириться, если только далее мы не будем совершать произвольных шагов и вообще всяких насилий.
   Наоборот, Куропаткин и, под его влиянием, военные чины держались того мнения, что раз мы можем захватить Манджурию если не юридически, то, по крайней мере, фактически, то следует этим воспользоваться, а поэтому в их интересах было, чтобы в Манджурии постоянно происходили различные инциденты.
   В первое время, когда разыгралось боксерское восстание в Манджурии, после того, как мы захватили Пекин, действительно в Китае были некоторые силы, имеющие подобие сил военных организованных, но в скором времени они были уничтожены нашими войсками. Наиболее сильный боксерский отряд находился около Мукдена и был побит нашим небольшим отрядом под командою генерала Субботича. Генерал Субботич получил за это Георгиевский {164} крест, впрочем, он получил Георгиевский крест, главным образом потому, что был товарищем Куропаткина, был с ним на "ты".
   После разбития этого ничтожного китайского отряда, в сущности говоря, китайское население в Манджурии совершенно успокоилось.
   Но военное ведомство делало все, чтобы иметь предлог не выводить войска из Манджурии. В течение lҐ года происходили в этом отношении постоянные разногласия, с одной стороны, между министерством финансов, всею массою служащих на восточно-китайской железной дороге и агентами министерства иностранных дел, а с другой стороны -- военным министром и подчиненными ему воен-ными чинами, находящимися в Манджурии.
  
   Его Императорское Величество никаких твердых решений по этому предмету не предпринимал. С одной стороны не высказывал категорично, что он не согласен с воззрениями министра иностран-ных дел и министра финансов, а, с другой стороны, как бы поддерживал тенденции Куропаткина, клонившиеся, в конце концов, к захвату Манджурии.
   Такое положение дела вытекало не из обстоятельств, которые заключались в разногласии между министром финансов и министром иностранных дел, с одной стороны, и Куропаткиным -- с другой, а вытекало из обстоятельств другого порядка, именно: как только был захвачен Квантунский полуостров и мы, так сказать, ушли от Кореи, передав доминирующее влияние в Корее японцам, явилась другая сила, сила неофициальная, так сказать, вневедомственная, кото-рая начала вести свою политику.
  
   Явился некий отставной ротмистр кавалергардского полка Безобразов. Безобразов один из целой плеяды авантюристов, проявивших себя в последнее время в России, как то: Вонлярлярский, Мачюнин, ротмистр Санин и другие. Между ними разница заклю-чается только в образовании и общественном состоянии, но у всех у них доминирующей чертой является авантюра, причем разве только один Безобразов, по существу, представляет собою честного человека, чего нельзя сказать о всех прочих.
   Что касается Безобразова, который сыграл такую видную роль в авантюре, приведшей нас к войне с Японией, то относительно {165} его личности является естественно вопросы каким образом мог он, будучи честным человеком, проделать всю эту авантюру.
   На этот вопрос могла бы лучше всего ответить его почтеннейшая жена, которая по нездоровью постоянно жила в Женеве, куда часто приезжал и подолгу жил с ней ее муж.
   Когда перед Японской войной Его Величество сделал Безобра-зова статс-секретарем и он начал играть такую выдающуюся роль в судьбах России, то он привез сюда свою жену, для того, чтобы представить ее при дворе. И madame Безобразова, эта честная, очень милая и образованная женщина, была чрезвычайно смущена и говорила:
   "Никак не могу понять: каким образом Саша может играть такую громадную роль, неужели не замечают и не знают, что он полупомешанный?"
   Безобразов начал проповедывать, что, мол, мы не должны покидать Корею, а раз мы после захвата нами Квантунского полуострова, были вынуждены ее покинуть для того, чтобы не вызвать немедленного столкновения с Японией, и раз мы официально это сделали, то нужно стараться добиваться нашего влияния в Kopeе неофициально, так сказать скрытым путем, посредством установления в Корее различных концессий, имеющих по виду совершенно частный характер, но в действительности, поддерживаемые и руководимые правительством, которые постепенно, по системе паука, захватили бы Корею.
   Эту мысль Безобразов представил с одной стороны графу Воронцову-Дашкову, который в то время жил в Петербурге, находясь не у дел, в качестве члена Государственного Совета. Граф Воронцов-Дашков знал Безобразова, потому что Безобразов состоял при нем молодым офицером, когда вступил на престол Император Александр III, и граф Воронцов-Дашков был начальником охраны Его Величества.
   С другой стороны, Безобразов подъехал с этою же самою идеей к Великому Князю Александру Михайловичу.
   Вот эти два лица ввели Безобразова к Его Величеству, вполне поддерживая его идею захвата Кореи по системе паука, посредством фальсифицированных частных обществ, руководимых и поддерживаемых как материально, так и, в случае нужды, силою авторитета русского правительства.
   Граф Воронцов-Дашков этому сочувствовал, просто потому, что он не соображал последствия такой политики; а Его Император-ское Высочество Великий Князь -- по склонности ко всем {166} государственным, мягко выражаясь, выступлениям, могущим или его выдвинуть, или дать пищу его неспокойному духу.
   Вследствие решения попробовать осуществить план Безобразова, были добыты концессии в Корее, затем были посланы туда экспедиции для исследования Кореи с точки зрения коммерческой и, главным образом, стратегической, -- хотя все это делалось с форме довольно детской.
   Затем Безобразов, получая постепенно влияние у Его Величе-ства, устранил от этого дела графа Воронцова-Дашкова и Великого Князя Александра Михайловича, которые, вероятно, ушли довольно охот-но после того, как через некоторое время они поняли, что все дело может кончиться катастрофой.
   Таким образом, Безобразов начал действовать на свой, так сказать, счет и страх.
  
   Все это, конечно, было вполне известно японцам и японцы поняли, что с одной стороны мы им официально уступили Корею, а с другой -- не официально -- хотим все таки властвовать в Корее. Такое положение дела, естественно, крайне настроило японцев против нас и уже не столько китайцы -- как японцы, поддерживаемые, между прочим, Англией и Америкой, настаивали на удалении нас из Манджурии.
  
   Когда мы ввели наши войска в Манджурию, то мы тоже громогласно объявили, что мы вводим в Манджурию войска только для того, чтобы поддержать Пекинское правительство и прекратить боксерскую смуту, которую не может прекратить законное китайское прави-тельство и что, коль скоро эта смута будет прекращена, мы сейчас же уйдем из Манджурии.
   Между тем смута была прекращена, китайское правительство вернулось в Пекин и там воссело, а мы все же оставались в Манджурии. Китайское правительство нас всячески просило, уговари-вало оставить Манджурию, но мы, тем не менее, под тем или другим предлогом не уходили.
   Таким образом, понятно, что Китай начал сочувствовать японцам и иностранным державам, которые как бы в соответствии с его интересами, требовали удаления наших войск из Манд-журии.
   {167} После захвата нами Квантунского полуострова и введения наших войск в Манджурию под предлогом поддержания законного правительства Китая и подавления боксерского восстания, а затем неухода нашего из Китая -- вследствие вот этих 2-х наших действий,-- Китай перестал нам окончательно в чем либо верить.
   Затем, если бы мы исполнили в точности наше соглашение с Японией от 13-го апреля и не начали в Корее тайных махинаций, имея в виду там доминировать, -- Япония, наверное, успокоилась бы и не начала довольно решительно действовать против нас; но так как Япония увидела, что на нас ни в чем положиться нельзя, что, с одной стороны, мы, удалив японцев с Ляодунского полуострова, сами, затем, захватили этот полуостров, а, с другой стороны, заключив с ними соглашение, которое должно было им компенсировать наш захват, -- начали тайно, обходным путем его нарушать -- то и Япония перестала совершенно нам верить.
   Поэтому составилась против нас общая коалиция; Китая, Японии, Америки и Англии; все перестали нам верить и начали настоятельно требовать нашего ухода из Манджурии.
  
   После того, как был разграблен Пекин, генерал-лейтенант Линевич, получивший за взятие Пекина Георгия на шею, вернулся на свой пост корпусного командира, в Приамурский край и вместе со своим багажом привез 10 сундуков различных ценных вещей из Пекина. К сожалению, примеру ген. Линевича последовали и другие военные чины и также вывезли вещи из китайских дворцов и жилищ.
   Я очень сожалел, что не знал об этом тогда, когда сундуки эти были вывезены, если бы я об этом знал, то я, конечно, приказал бы их раскрыть и сделать по этому предмету скандал.
   Когда быль разграблен дворец богдыхана, то между прочим, были захвачены там различные документы.
  
   И вот, вдруг министр иностранных дел граф Ламсдорф получил из нашего посольства взятое из дворца нашими военными подлинное соглашение, заключенное мною и князем Лобановым-Ростовским, с одной стороны, и Ли-Хун-Чаном с другой, во время коронации и затем получившее ратификацию, как Императора Нико-лая II, так и богдыхана.
   {168} Оказывается, что китайская императрица-мать регентша -- придавала этому соглашению такое большое значение, что держала его в своей спальне в особом шкафу.
   Когда при осаде Пекина вдовствующая императрица и весь императорский дом экстренно покинули дворец и ухали из Пекина, то не успели захватить с собой это соглашение.
   Тогда явился вопрос: что же делать с этим соглашением? Граф Ламсдорф советовался со мной и я высказывал мнение, что хотя это соглашение безусловно нами нарушено, тем не менее следует его вернуть, дабы показать, что мы все таки от него не отказы-вались и желаем продолжать дружбу с Китаем.
   Конечно, соглашение это мы вернули, но Китай убедился в том, что нам верить нельзя, потому что и после того, как мы вернули это соглашение, -- все таки мы продолжали настойчиво пребывать в Манджурии.
  
  
  
  
  
  
   {169}
  

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

  

МОЯ ПОЕЗДКА В ПАРИЖЕ НА ВСЕМИРНУЮ ВЫ-СТАВКУ.

ЗАЕЗД В КОПЕНГАГЕН. БОЛЕЗНЬ ГОСУДАРЯ.

ВОПРОС О ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИИ

  
   Осенью 1900 г. я ездил в Париж на всемирную выставку в качестве министра финансов и торговли и промышленности Российской Империи. Проездом туда мне было дано знать из Копенгагена, где в то время находилась Императрица Мария Феодоровна, что она желала бы, чтобы я туда заехал. Я поехал туда, захватив с собою Грубе, который был агентом министерства финансов в Персии. Захватил потому, что он сам датчанин, его знала Императрица и он был в очень хороших отношениях с Орлеанской принцессой Марией Датской, ныне умершей, которая была женой принца Датского, брата Императрицы Марии Феодоровны и которая очень содействовала в царствование Императора Александра III сближению Франции с Poccией.
  
   В Копенгагене я был всего полутора суток, так как спешил в Париж, виделся с Ее Величеством и Ее Величество интересова-лась положением боксерского восстания. Я Ее Величеству кратко доложил, отчего восстание произошло и, с своей стороны, заверил, что если только мы будем благоразумны, то никаких особенных последствий, чрезвычайных для России, ожидать нельзя. К сожалению, мы были очень неблагоразумны и после долгих перипетий довели Poccию до несчастной и довольно бесславной войны с Японией.
   В то время, когда я разговаривал с Императрицей Mapией Феодоровной, в комнату вошла ее сестра, королева Английская, которой она меня представила. Затем распростившись с ними я ушел, но {170} мне адъютант короля, престарелого почтеннейшего Христиана, отца вдовствующей Императрицы, сказал, что король желает меня видеть.
  
   Я отправился к королю. Ему представился. Король был со мною очень милостив и подарил мне свой портрет с надписью, который висит до сих пор в кабинете, что он делал чрезвычайно редко, так как свои портреты давал только членам своей семьи, и сказал, что он ничего не может больше дать, так как я имею ордена выше датского ордена. Король спросил, видел ли я его дочь, Императрицу, я доложил, что видел, и вкратце сказал наш разговор. Затем он обратился ко мне со следующим вопросом: "мне моя дочь гово-рила, что вы занимаетесь с моим внуком Мишей и что между вами и Мишей существуют отличные отношения. Скажите мне пожалуйста, что собой представляет Миша, т.е. Великий Князь Михаил Александрович". Я ему сказал, что действительно, я имею высокую честь и радость преподавать Великому Князю и его знаю хорошо, но что мне очень трудно обрисовать его личность в нескольких словах, что вообще, чтобы охарактеризовать человека, то самый лучший способ это провести его через горнило различных, хотя и воображаемых событий и указать, как по его характеру он в таких случаях поступил бы, т. е. написать нечто вроде повести или романа; так как в характере человека есть такие сложные аппараты, что их несколькими словами описать Очень трудно. На это мне король заметил: "ну, а все таки вы можете в нескольких словах охаракте-ризовать; я его знаю, как мальчика, я с ним серьезно никогда не говорил". Тогда я позволил себе сказать королю: Ваше Величество, Вы хорошо знаете моего державного повелителя Императора Николая?" Тогда он говорит: "Да, я его хорошо знаю". Я говорю: "само собой разумеется, Вы отлично знаете и Императора Александра III". Король сказал: "Ну, да я его отлично знаю". "Так я приблизительно именно в самых таких общих контурах, чтобы определить личность Михаила Александровича, сказал бы так: что Император Николай есть сын своей матери и по своему характеру и по натуре, а Великий Князь Михаил Александрович есть больше сын своего отца". Ко-роль на это рассмеялся и затем мы расстались. Я больше никогда не имел случая видеть этого достойнейшего во всех отношениях монарха.
  
   Будучи в Даши я сделал визит и принцессе Марии, вместе с Грубе. Принцесса очень интересовалась в то время образованием {171} датского пароходного Азиатского Общества, беседовала со мною по этому предмету в том смысле, чтобы оказать содействие этому об-ществу.
  
   Затем я уехал с Грубе по направлению Гамбурга и Кельна, в Париж, причем Грубе вернулся в Петербург, я же прибыл в Париж. Хотя всемирная выставка уже была открыта несколько месяцев, но некоторые отделы и в том числе русский отдел не были еще окончены. Комиссаром этой выставки со стороны России был назначен мною князь Тенишев, весьма богатый человек, сделавший состояние собственным трудом, начав службу на железной дороге техником с содержанием в 50 рублей в месяц. Он в Париже очень широко устроился, принимал и по своим практическим знаниям был совершенно на месте. Сын этого Тенишева теперешний член Государственной Думы был тогда еще мальчиком.
  
   Я, конечно, в деталях осматривал всю выставку, сделал надлежащие визиты и затем был приглашен президентом республики почтеннейшим Лубэ приехать к нему в дачное его местопребывание "Рамбулье". Я поехал туда в сопровождении нашего посла Урусова. Там были некоторые из министров, а именно министр финансов Кайо, который вот только несколько недель тому назад оставил министерство, в котором он уже фигурировал в качестве прези-дента министерства. Там был тогдашний министр внутренних дел известный Дюпюи, который и ныне тоже состоит министром одного из министерств, человек не имевший никаких средств, но со-ставивший себе громадное состояние на газете "Petit Journal". Там был министр иностранных дел Делькассе и еще несколько мини-стров. Во время обеда я сидел по правой стороне Лубэ и Кайо по левой сторон Лубэ. В это время президентом министерства был Вальдек Руссо, но его не было в Париж. Во время всего обеда, я и Кайо с одной стороны и Лубэ с другой стороны спорили о денежном обращении. Он все продолжал поддерживать теорию биметаллизма, а я и Кайо поддерживали, конечно, теорию монометаллизма, т. е. основания, на которых я совершил реформу денежного обращения в России.
   Этот спор был в высокой степени бесстрастный и дипломатичный, хотя Кайо тогда в очень вежливой форме пускал стрелы в почтеннейшего президента республики. После обеда была иллюминация и к вечеру мы вернулись со всеми министрами в Париж, причем во {172} время путешествия я много с ними говорил. Затем, я, будучи в Париже, несколько раз виделся, как с Кайо, так и с Делькассе. Делькассе был знаком с моей женой, когда он приезжал в Петербург, тогда и познакомились -- и поэтому Делькассе несколько раз катался с моей женой и подростком дочерью в автомобиле в окрестностях Парижа и ездил показывать им Версаль.
   В июне месяце 1899 года умер Наследник-Цесаревич Георгий Александрович и Наследником Престола был объявлен Великий Князь Михаил Александрович. По моему мнению, объявление Великого Князя Наследником Престола не вытекало непосредственно из закона: по закону само собою разумеется, что если у Государя до его смерти не было бы сына, то Михаил Александрович вступил бы на престол прямо, как лицо Царствующего дома, имеющий первенствую-щее право на Престол. Но объявление его Наследником было в таком случае неудобно, ибо в это время Государь был уже женат и следовательно мог всегда иметь сына, что и случилось, так как после четырех дочерей у Государя, наконец, родился сын, нынешний Наследник Цесаревич Алексей Николаевич, которому в настоящее время минуло только семь лет, но тем не менее с рождением его пришлось как бы разжаловать Великого Князя Михаила Александровича из Наследников и ввести в ряды просто Великих Князей.
   Как я говорил, Наследник Цесаревич Алексей Николаевич явился на свет, когда у Государя было четыре дочери и поэтому одно время, насколько мне было известно от бывшего министра юстиции Николая Валериановича Муравьева, у Их Величеств как бы появи-лась мысль, или вернее вопрос, нельзя ли в случае, если они не будут иметь сына, передать престол старшей дочери. Я подчеркиваю, что это не было отнюдь решение, а лишь только вопрос. Этим вопросом занимался, как Николай Валерианович Муравьев, так и Константин Петрович Победоносцев, который к такой мысли отно-сился совершенно отрицательно, находя, что это поколебало бы существующие законы о престолонаследии, изданные при Императоре Павле и которые имели ту весьма важную государственную заслугу, что с тех пор русский престол в смысле прав на престолонаследие сделался устойчивым и прочным.
  
   После посещения мною парижской выставки в 1900 г. я отправился через Петербург в Крым. В Крыму, кроме меня, были министр граф Ламсдорф, военный министр Куропаткин, конечно, {173} министр двора барон Фредерикс, Великий Князь Михаил Нико-лаевич. Я жил в доме министерства путей сообщения, на шоссе, идущем из Ялты в Ливадийский дворец. Вскоре после моего приезда Его Величество заболел инфлуэнцой и по обыкновению не желал серьезно лечиться. Это как будто семейная Царская черта. Его Отец, по моему глубокому убеждению, умер преждевременно потому, что начал лечиться серьезно, когда уже было поздно. Главный диагноз болезни производился профессором Военно-Медицинской Академии Поповым, который по моей мысли был вызван из Петербурга, так как до этого времени Государя лечил лейб-медик старик Гирш, хирург, который, если когда-нибудь что и знал, то наверное все перезабыл. По диагнозу этого профессора оказалось, что Государь Император болен брюшным тифом.
   Государь Император болел тифом в Ялте с 1-го по 28 ноя-бря; только 28-го ноября процесс тифа закончился и наступило выздоровление.
  
   Во время болезни Государя, которая чрезвычайно встревожила всех окружающих, а в том числе и меня, произошел следующий инцидент.
   Как то раз, когда с Государем по сведениям от докторов было очень плохо, утром мне телефонировал министр внутренних дел Сипягин и просил меня приехать к нему. Я поехал к Сипягину в гостиницу Россия, где он жил, и застал у него графа Ламсдорфа -- министра иностранных дел, министра двора барона Фредерикса и Великого Князя Михаила Николаевича. Как только я приехал, был поднять вопрос о том, как поступить в том случае, если случится несчастье и Государь умрет? Как по-ступить в таком случай с престолонаследием?
   Меня вопрос этот очень удивил и я ответил, что, по моему мнению, здесь не может быть никакого сомнения, так как наследником престола Его Величеством уже объявлен Великий Князь Михаил Александрович; но, если бы даже он не был объявлен, то это ни-сколько не меняло бы положения дела, ибо согласно нашим законам о престолонаследии, по точному смыслу и духу этих законов, Великий Князь Михаил Александрович должен немедленно вступить на престол.
   На это мне делали не то возражения, не то указания, что Императрица может быть в интересном положении (вероятно, министру {174} двора было известно, что Императрица находилась в интересном положении), и следовательно может случиться, что родится сын, который и будет иметь право на престол. На это я указал, что законы престолонаследия такого случая не предвидят, да думаю -- и пред-видеть не могут, так как, если Императрица и находится в инте-ресном положении, то никоим образом нельзя предвидеть, какой бу-дет конечный результат этого положения и что, во всяком случае, по точному смыслу закона, немедленно вступает на престол Великий Князь Михаил Александрович. Невозможно поставить Империю в такое положение, чтобы в течение, может быть, многих месяцев страна самодержавная оставалась без Самодержца, что из этого совершенно незаконного положения могут произойти только большие смуты.
   Мои собеседники несколько раз просматривали и читали законы, которые безусловно подтверждали мое мнение.
   Тогда старый Великий Князь Михаил Николаевич поставил мне вопрос:
   -- Ну, а какое положение произойдет, если вдруг через несколько месяцев Ее Величество разрешится от бремени сыном.
   Я ответил, что в настоящую минуту едва ли возможно на это дать определенный ответ, и мне кажется, что во всяком случае, ответ на этот вопрос мог бы дать только сам Великий Князь Михаил Александрович, если произойдет такое великое несчастие и Государь скончается, тогда, он в качестве Императора должен будет судить: как надлежит в этом случае поступить. Мне кажется, насколько я знаю Великого Князя Михаила Александровича, он настолько честный и благородный человек в высшем смысле этого слова, что, если он сочтет полезным и справедливым -- сам откажется от престола в пользу своего племянника.
   В конце концов все со мною согласились и было решено, чтобы об этом нашем совещании частным образом доложить Ее Величеству.
  
   Через несколько дней после этого, генерал Куропаткин, едучи от всеподданнейшего доклада Государю (а Государь, несмотря на свою болезнь, в экстренных случаях принимал всеподданнейшие доклады министров), из Ливадийского дворца заехал ко мне, в дом министерства путей сообщения, завтракать. Так как дом этот нахо-дится на пути из Ялты в Ливадию, то обыкновенно министры, если имели всеподданнейший доклад и не оставались во дворце завтракать, на обратном проезде заезжали ко мне завтракать.
   {175} Так вот генерал Куропаткин после завтрака, когда я остался с ним наедине, спросил меня:
   -- Скажите, пожалуйста, какое это совещание вы имели у Сипягина? Я ему ответил, что, как мне говорил Сипягин, ведь и вы на это совещание были приглашены и жаль, -- сказал я -- что вы не приехали, так как был обмен мнений по очень важному вопросу.
   Он говорит: "Я не мог приехать", -- а затем встал в тра-гическую позу и, ударяя себя в грудь, сказал мне очень громким голосом:
   -- Я свою Императрицу в обиду не дам.
   Зная Алексея Николаевича за комедианта балаганных трупп, я этому выражение его не придал никакого значения и сказал:
   -- Почему, Алексей Николаевич, вы принимаете на себя привилегию не давать в обиду никому -- Императрицу? Это право принадлежит всем, а в том числе и мне.
   Так как Государь вскоре, к величайшему счастью, выздоровел, то об этом больше и речи не было; только при выезде из Ялты, я нарочно заехал к барону Фредериксу и сказал ему, чтобы он доложил Государю о том затруднении, в которое мы были поставлены по вопросу о престолонаследии в случае могущего произойти с ним несчастия; что, по моему мнению, во избежание в этом вопрос каких бы то ни было неопределенностей, если Его Величеству угодно будет дать какие-нибудь новые указания, то указания эти должны быть сделаны и оформлены совершенно категорически в закон.
   * В Петербурге мне говорил К. П. Победоносцев (обер-прокурор Святейшего Синода) и министр юстиции Муравьев, что им было поручено составить соответствующий указ, который не был опубликован и затем, вероятно, потерял силу с счастливым событием рождения Великого Князя Алексея Николаевича. Более по по-воду этого исторического эпизода мне ничего не было известно.*
  
   Затем, через много лет, а именно в прошлом 1910 году как то раз в Биаррице я зашел к известной в обществе даме Александре Николаевне Нарышкиной. Дама эта главным образом известна тем, что была замужем за Эммануилом Дмитриевичем Нарышкиным, обер-гофмаршалом Императора Александра III и сыном незаконного сожития Императора Александра I с известной Нарышки-ной по происхождению полькой. (См. изданные по этому поводу несколько лет тому назад мемуары Великого Князя Николая Михайловича.)
   {176} Этого Нарышкина я лично знал; это был честнейший, благороднейший дворянин и царедворец. Он умер в глубочайшей старости восемь лет тому назад.
   Когда я разговаривал с Нарышкиной, она вдруг обратилась ко мне с вопросом:
   -- Сергей Юльевич, знаете вы или нет, почему Императрица к вам относится так, если не сказать враждебно, то во всяком случае не симпатично?
   Я ответил, что понятия об этом не имею и даже вообще не имею понятия о том, чтобы Императрица ко мне так относилась; видел я ее очень мало и говорил с нею в жизни только несколько раз.
   На это Нарышкина мне сказала:
   -- Мне известно, что такое чувство ее происходит от того, что вы в Ялте, когда Император был болен в предположении, что Император может умереть, настаивали на том, чтобы на престол вступил Великий Князь Михаил Александрович.
   Я сказал, что это совершенно правильно, но я ни на чем не настаивал, а только открыто в совещании высказал свое мнение, и к этому мнению пристали все члены совещания, в том числе и Великий Князь Михаил Николаевич, сын Императора Николая I, которого, кажется, никто уж не может заподозрить ни в нелояльности, ни в недостатке безусловной преданности к Государю Императору. Вообще я высказал не свое мнение, а только объяснил точный смысл существующих законов.
   * Я тогда понял, что, вероятно, благороднейший и честнейший барон Фредерикс, но не обладающей гениальным умом что либо сбрякнул Императрице и с тех пор, вероятно, получила основание легенда, которая многим была в руку, а потому весьма распространи-лась -- а именно, что я ненавижу Императора Николая II. Этой легенде, муссированной во всех случаях, когда я был не нужен, легенде, которая могла приниматься всерьез только такими прекрасными, но с болезненною волею или ненормальною психикою людьми, как Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна и объясняются мои отношения к Его Величеству и моя государственная деятельность. *
  
   Я имел большое счастье преподавать Великому Князю Михаилу Александровичу народное и государственное хозяйство (политическую {177} экономию и финансы). Преподавание это я начал в 1900 году и кончил в 1902.
   Я преподавал уже в течение нескольких месяцев Великому Князю, когда произошел вышеописанный инцидент в Ялте.
   Способ моего изложения, манера моего изложения, а может быть и другие причины, мне неизвестные, сделали то, что Великий Князь очень охотно со мною занимался и мне часто после лекции, во время антракта от одной лекции до другой, приходилось с ним разгова-ривать, иногда завтракать, а иногда и ездить на автомобиле по парку. Поэтому я в конце концов очень хорошо познакомился с Михаилом Александровичем.
   Как по уму, так и по образованию Великий Князь Михаил Александрович представляется мне значительно ниже способностей своего старшого брата Государя Императора, но по характеру он совершенно пошел в своего отца.
   Ранее этого я преподавал Великому Князю Андрею Владимировичу, вследствие просьбы его отца Великого Князя Владимира Александровича, с которым я был в отличных отношениях.
   Великий князь Андрей Владимирович уже в 1902 году начал несколько уклоняться от правильной нормальной жизни, особенно присущей столь высоким лицам, каковы Великие Князья, поведением и действиями которых интересуется все общество и преимущественно та часть общества, которая склонна к всевозможным пересудам.
   Мне как то раз пришлось говорить с Великим Князем Михаи-лом Александровичем, который был очень дружен с Андреем Владимировичем, что вот Андрей Владимирович начинает несколько пошаливать, и я боюсь, чтобы это не кончилось дурно.
   Вел я этот разговор главным образом с целью предостеречь Великого Князя Михаила Александровича от подобных увлечений. На это я получил от Великого Князя ответ:
   -- Я решительно не понимаю, Сергей Юльевич, каким образом человек, который сознает, что то или другое дурно, что этого не следует делать -- может это делать? Я по крайней мере уверен, что, если я убежден, что что-нибудь дурно, то никакие силы не в состоянии меня заставить совершить это дурное.
  
   Теперь Великому Князю Михаилу Александровичу 33 года. Послед-нее время говорят, что он будто бы запутался в каком то романе; {178} впрочем, мне этому не хочется верить. Но, если бы даже случилось такое несчастное обстоятельство, то я должен сказать, что в этом во многом виновато его воспитание. Его ведь воспитывали совершенно как молодую девицу и тогда, когда ему уже минуло 29 лет.
   Затем, он несколько лет тому назад увлекся своей двоюродной сестрой принцессой Кобургской, дочерью Великой Княгини Марии Александровны и хотел на ней жениться. На это не последовало согласия, потому что она его двоюродная сестра.
   Теперь на этой принцессе женился испанский принц.
   Я сожалел тогда о том, что Великому Князю Михаилу Александровичу не было дозволено на ней жениться, хотя и находил это решение совершенно правильным.
   Очень жалко, что впоследствии такое принципиальное решение, касающееся бракосочетаний Великих Князей, а в особенности тех из них, которые более или менее близки к трону -- было нарушено.
   Так, Великому Князю Кириллу Владимировичу было разрешено жениться тоже на своей двоюродной сестре, на сестре той самой принцессы, на которой не разрешили жениться Великому Князю Михаилу Александровичу, да еще на сестре разведенной и, кроме того, мужем которой был великий герцог Дармштадский, брат Государыни Императрицы.
   Точно также было разрешено Великому Князю Николаю Николаевичу жениться на сестре жены его брата Петра Николаевича, также разведенной с принцем Лейхтенбергским, двоюродным братом Великого Князя Николая Николаевича.
   Может быть от того, что в 1900 году я начал читать лекции Великому Князю Михаилу Александровичу, и может быть потому, что Великий Князь отзывался обо мне чрезвычайно симпатично, явились какие-нибудь неправильные, скажу больше, бесчестные предположения относительно мотивов моего мнения о престолонаследии, которое я должен был высказать в Ялте.
   Хотя я Великого Князя Михаила Александровича почитаю и сердечно люблю, но эти мои чувства к нему не могут идти в сравнение с теми чувствами, которые я питал к Николаю Александровичу и которые я поныне питаю к моему Государю Николаю II.
  
  
  
  
  
   {179}
  

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

УБИЙСТВО П. Н. БОГОЛЕПОВА И

Д. С. СИПЯГИНА

  
   14 февраля 1901 года последовало покушение на министра народного просвещения Боголепова. Покушение это произошло таким образом:
   Во время приема явился к Боголепову бывший студент Московского университета Карпович и выстрелил ему в шею.
   Это было первое анархическое покушение; оно было как бы предвестником всех тех событий, которые мы переживали с 1901 по 1905 годы и которые, в другой форме, мы переживаем и ныне, но уже по причинам иного порядка, не потому, чтобы России не было дано того, чего она желала. В конце концов Его Величеству благоугодно было 17-го октября 1905 года дать России то, о чем лучшие ее люди мечтали, начиная с царствования Императора Александра Благословенного.
   Но нынешнее положение дела происходит от других причин, а именно от того, что Столыпин по соображениям личным, не будучи в состоянии уничтожить 17 октября 1905 года, -- постепенно его коверкал и коверкал в направлении политического распутства.
   Боголепов был весьма порядочный, корректный и честный человек, но он держался крайне реакционных взглядов. Его реакционные меры несомненно возбудили университет, -- хотя я не могу не при-знать, что все таки Боголепов действовал закономерно, и что его режим в 1901 году, хотя и был реакционный, но закономерный и благородный.
   Вообще, когда сравнишь тот режим, который был в 1901 году с тем, который ныне водворил министр народного просвещения Кассо, то приходится дивиться тому, каким образом {180} такой режим, режим полнейшего произвола и усмотрения, мыслим после 17-го октября 1905 года.
   Это удивление может быть умалено сознанием, что, в сущ-ности говоря, Кассо -- есть продукт общей распутной политики, внедренной Столыпиным, которая и породила Кассо.
   Как только Боголепов был ранен, я поехал к нему и застал там его жену, весьма почтенную женщину (урожденную княжну Ливен), также его товарища Зверева (ныне члена Государственного Совета), человека мелкого, но не дурного и крайнего реакционера. Вообще Зверев человек без всяких талантов и очень слабой учености.
  
   Я настоял на том, чтобы из Берлина немедленно был выписан знаменитый хирург Бергман.
   Боголепову пуля прострелила шею.
   Бергман приехал; осмотрел Боголепова, а потом был у меня и дал мне весьма успокоительные сведения. Но, к несчастью, предсказания Бергмана не сбылись и через несколько дней после отъезда Берг-мана Боголепов 2-го марта 1901 года скончался.
  
   Вместо Боголепова министром народного просвещения был назначен бывший военный министр генерал-адъютант Ванновский вероятно потому, что, с одной стороны, он по своей службе был известен за человека крайне консервативных воззрений, а с другой -- потому, что ему было поручено расследование студенческих беспорядков, бывших во время министерства Горемыкина, -- о чем я говорил ранее.
  
   2-го апреля 1902 г. был убит министр внутренних дел, благороднейший дворянин Дмитрий Сергеевич Сипягин. Он был убит в вестибюле подъезда в комитете министров. Было заседание комитета министров. Члены комитета начали собираться, приехал Дмитрий Сергеевич Сипягин. В вестибюле к нему подошел офицер, одетый в адъютантскую форму, и протянул руку с пакетом. Сипягин спросил, от кого этот пакет, и этот офицер ответил: от Великого Князя Сергея Александровича из Мос-квы. Когда Сипягин протянул руку, чтобы взять этот пакет, в него последовало несколько выстрелов, т. е. этот офицер в него сделал несколько выстрелов из браунинга. Сипягин упал, но {181} был в сознании. Его перевезли в Максимилиановскую лечебницу, находящуюся невдалеке от помещения комитета министров, т. е. Мариинского Дворца. Когда последовали выстрелы, то все члены комитета спустились по лестнице вниз в вестибюль. Министр Ванновский, посмотрев на этого офицера, сказал: это не офицер, это человек, наряженный офицером; офицер так одеваться не может, это не военный. Когда я спустился, этого офицера раздевали в соседней комнате. Он был высокого роста, блондин. Он сознался сейчас же, что он не военный, а анархист, что фамилия его Балмашов, что он бывший студент. Я все время не отходил от Сипягина и на моих глазах, через несколько часов после покушения, он умер, что возбудило во мне искреннее, сердечное сожаление.
   Как я уже имел случай говорить, это был прекраснейший и благороднейший человек. Он знал, что находится в большой опас-ности. Перед самой смертью, за несколько дней, я с ним вел беседу в присутствии его жены и говорил ему о том, что в некоторых случаях, по моему мнению, он принимает чересчур резкие меры, которые по существу никакой пользы не приносят, а между тем возбуждают некоторые слои общества и слои благонамеренные и, во всяком случае, умеренные, на что он мне сказал: может быть, ты прав, но иначе поступить я не могу, наверху находят, что те меры, которые я принимаю, недостаточны, что нужно быть еще боле строгим.
   Явился вопросы кого же назначить министром внутренних дел.
  
   Еще за несколько недель до убийства Сипягина мы обедали у князя Мещерского, редактора пресловутого "Гражданина". Сипягин был в некотором родстве с Мещерским и он имел ту неосто-рожность, что ввел Мещерского в фавор к Его Императорскому Величеству, после того, как Его Императорское Величество со дня вступления на престол и слышать не хотел о Мещерском, отзыва-ясь о нем весьма резко. Так как князь Мещерский человек весьма вкрадчивый и угодливый, то, если можно так выразиться, он влез в уголок души Государя Императора.
   Во время обеда у Мещерского, а за обедом были только я, Сипягин и Мещерский, Сипягин заговорил, что его положение такое трудное, что он иногда подумывает о том, чтобы просить Государя Императора, чтобы его отпустить. Тогда возбудился вопрос, кто же мог бы его заменить, причем было названо имя Плеве. Сипягин {182} сказал, что это будет величайшее несчастье, если будет назначен Плеве, так как он был прежде отрицательного мнения о Плеве и бывши министром внутренних дел и познакомившись с дея-тельностью Плеве, когда он служил в министерстве внутренних дел, убедился, что это такой человек, который сделавшись мини-стром будет преследовать только свои личные цели и принесет Россия величайшие несчастия. Со всеми этими рассуждениями Сипягина вполне согласился князь Мещерский; тем не менее, как только Сипягин умер, Мещерский виделся с Плеве и написал Его Величеству письмо о том, что единственный возможный кандидат на пост мини-стра внутренних дел есть Плеве. Действительно, через два дня после смерти Сипягина Плеве был назначен.
   * Вспоминая о Сипягине, чтобы обрисовать характер Государя, при-веду следующий факт. Сипягин, став главноуправляющим комиссией прошений, а затем министром внутренних дел, вел еже-дневно свой краткий дневник. Когда его убили, первым вошел в его кабинет его товарищ П. Н. Дурново, но он бумаг не трогал. Затем было поручено Его Величеством дворцовому коменданту генерал-адъютанту Гессе и Дурново разобрать бумаги покойного Сипя-гина. Бумаги ими были разобраны, все обыкновенные министерские были переданы по назначению, а личные официальные переданы Гессе, частные же жене Сипягина.
   Александра Павловна Сипягина знала, что ее муж писал днев-ники, причем первая тетрадь обнимала время, когда ее муж был главноуправляющим комиссией прошений, а вторая -- его министерство. Она спросила Дурново, где дневники мужа. Он ответил, что их взял Гессе. Весь этот и дальнейший рассказ я знаю от А. П. Сипягиной и Шереметьева, мужа ее сестры.
   Через несколько дней А. П. Сипягина ездила благодарить Государя и Государыню за внимание, причем Государь сказал А. П. Сипягиной, что Ему переданы дневники ее мужа и что разрешит ли она на некоторое время задержать их, потому что Он, Государь, инте-ресуется их прочесть. Конечно, Сипягина согласилась.
   Прошло много месяцев, а Сипягина все не получала обратно записок мужа. Тогда она обратилась к своему племяннику графу Шереметьеву, флигель-адъютанту, бывшему другу детства Государя, прося при одном из дежурств напомнить Государю о записках мужа ее.
   {183} Через некоторое время А. П. Сипягина представлялась Государыне и когда она собиралась удалиться, Государыня попросила ее обождать, сказав, что ее желает видеть Государь. Через несколько минут появился Государь, и, вручив ей пакет, сказал, что Он с благо-дарностью возвращает мемуары ее покойного мужа, прибавив, что мемуары очень интересны.
   Возвратившись домой, А. П. Сипягина увидала, что ей возвращены лишь мемуары за время, когда Сипягин был главноуправляющим комиссией прошений. В виду этого она просила старика графа Шере-метьева разъяснить это недоразумение.
   Граф Шереметьев обратился к Гессе, который ему довольно неделикатно ответил: чего они там носятся с записками Сипягина. После такого ответа граф Шереметьев прервал разговор.
   Через несколько дней Государь был в Москве, говел и затем провел там первые дни великого праздника. Во время одного царского обеда граф Шереметьев сидел рядом с Гессе и не говорил с ним. Тогда Гессе сам с ним заговорил и сказал:
   "Что касается мемуаров Сипягина, то могу вас уверить, что я передал Государю все, что получил".
   По возвращении Государя в Петербург он позвал к себе графа Шереметьева и сказал ему, что Ему, Государю, известно, что одна тетрадь мемуаров Сипягина пропала и что, как он, Шереметь-ев, думает, как это могло случиться. Граф Шереметьев сказал, что он спрашивал Дурново, который удостоверил, что было две тетради мемуаров, которые он вручил Гессе, и что он уверен, что Дурново говорит правду, так как ему не было никакого инте-реса присваивать вторую тетрадку; да, наконец, Гессе сам не отрицает, что он получил две тетрадки.
   Тогда Ею Величество заметил, что Гессе не был в ладах с Сипягиным и что, может быть, в мемуарах Сипягин что-нибудь написал о Гессе, а потому Гессе их уничтожил, чтобы Он, Госу-дарь, это не прочел. Затем граф Шереметьев мне сказал:
   -- А я знаю достоверно, что эту тетрадку уничтожил Сам Государь.
   Тогда я с графом Шереметьевым был еще из за Сипягина в очень хороших отношениях. Мы с ним разошлись после 17 октя-бря, когда граф Шереметьев, прочитав манифест 17 октября, приказал портреты Государя в своем дворце перевернуть, повесив изображение к стене и подсадку наружу, а один портрет отнесли на чердак.
   {184} Я мемуаров Сипягина не читал, но жена его мне говорила, что он писал в них все совершенно откровенно. Сипягин же был честнейший и благороднейший человек, совершенный дворянин, ультраконсерватор, он в последние полгода своего министерства откро-венно и с большою горечью мне говорил, что на Государя полагаться нельзя и главное, что Государь не правдив и коварен. Это он в отчаянии говорил и своей жене. *
  
   Вскоре после назначения Плеве уволился от должности мини-стра народного просвещения Ванновский. Оказалось, что Ванновский та-кой ярый консерватор, такой военный человек до мозга костей, что не мог ужиться с Плеве, так как Плеве, как министр внутренних дел, предъявлял ему такие требования, которые Ванновский признавал невозможными; так как он видел, что Его Величество сочувствует направлению Плеве, то он и уволился от должности ми-нистра народного просвещения.
   Вместо него назначен министром народного просвещения Зенгер, бывший профессор Варшавского университета, человек кристальной чистоты, но не от мира сего. Классик, до такой степени увлекавшийся классическим языком, что перевел и очень хорошо на латинский язык Евгения Онегина Пушкина. Зенгер вел министерство народного просвещения в духе порядка, но не реакционном, потому в скором времени он должен был оставить свой пост и на его место назначен был генерал Глазов, начальник военной академии. Зенгер по краткости времени ничего хорошего не мог сделать, но он сделал одну вещь непохвальную, это то, что он назначил товарищем к себе начальника института экспериментальной меди-цины Лукьянова, бывшего профессора в Варшаве, потому что он был его товарищем по профессуре в Варшаве, а также, может быть, и не без протекции принца и принцессы Ольденбургских.
  
  
  
  
  
   {185}
  

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В. К. ПЛЕВЕ

  
   * Плеве имел против меня личный зуб потому, что он думал, что я дважды помешал ему стать министром внутренних дел, он был злопамятен и мстителен. Мы с ним расходились и от-носительно государственной политики (я не говорю по убеждениям, так как таковых он не имел) по большинству вопросов. Мое убеждение, что pyccкий Государь должен опираться на народ, Плеве же считал, что Он должен опираться на дворянство.
   В течение более чем десятилетнего моего управления финансами, я их привел в блистательное состояние, но очень мало мог сделать для экономического состояния народа, ибо не только не встречал сочувствия реального (а не на словах) в правящих сферах, а напротив встречал противодействие и во главе оного за кулисами стоял всегда Плеве.*
  
   Когда он сделался министром внутренних дел, то уже в то время началось крестьянское движение. Крестьяне в различных местностях бунтовали и требовали земли. Бывший в то время в Харь-кове губернатор князь Оболенский вследствие крестьянских беспорядков произвел всем крестьянам усиленную порку, причем лично ездил по деревням и в своем присутствии драл крестьян.
   Плеве, сделавшись министром внутренних дел, сейчас же отправился в Харьков и весьма поощрил действия князя Оболенского, который за такую свою храбрость затем был назначен генерал-губернатором Финляндии и был сделан генерал-адъютантом.
  
   * Я расходился также с Плеве по поводу политики на Кавказе. До князя Голицына все правители Кавказа, начиная с светлейшего {186} князя Воронцова ставили себе задачею сперва покорение Кавказа, а затем приобщение его к Российской Империи посредством привития к нему общих начал русской государственности.
   Освободительные начала, произведшие смутное движение в Империи, отразились и на Кавказе, причем или русские, живущее и приезжающие на Кавказ, или туземные молодые, люди, воспитывавшиеся в учебных заведениях в России дали толчок освободительному движению на Кавказе, связанному со смутой. Без этих русских и туземцев, воспитывавшихся в России, Кавказ, т. е. его туземные жители были бы спокойны.
   Смуте отчасти содействовало все более и более развившееся взяточничество, т. е. порочность администрации. Когда умер главноначальствующий Кавказа, почтенный, умный, но слабый Шереметьев, на его место Государь назначил князя Голицына, честного, хорошего человека, но с удивительным сумбуром в голове. Голицын по собственной инициативе, или следуя общему модному паролю, явился на Кавказ с программой его русифицировать, причем и эту про-грамму проводил со страстностью и свойственной ему сумбурностью.
   Покуда Плеве не был министром внутренних дел, министры его, Голицына, сдерживали, хотя часто безуспешно. Но когда появился Плеве и пронюхал, что Государь сочувствует князю Голицыну, то сейчас же начал его поддерживать. Опять по общему правилу, каждый удар с одной стороны вызывал реакцию с другой.
   Постепенно смута росла и скоро Кавказ возгорелся так, что многие говорят (хотя в этом есть большое преувеличение), что Кавказ нужно снова покорять. Нужно покорить Poccию, тогда не трудно будет покорить Кавказ и привести к благоразумию окраины.
   Ну вот, пусть покорят Россию. Не по режиму "истинно русских" людей это может быть сделано. Наибольшее неудовольствие вызывали на Кавказе армяне, как лица торгующие с долею эксплоататорского начала.
   Князь Голицын пошел против всех национальностей, обитающих Кавказ, так как он всех хотел обрусить, но естественно враждебнее всего отнесся к армянам. К тому в последние годы вследствие преследования турецких армян в Турции многие тысячи обреволюционизировавшихся турецких армян переселились на Кавказ. Они, конечно, как опытные революционеры стали революционизировать своих единоверцев и братьев русских подданных.
   Вообще смута на Кавказе приобрела особый оттенок, ибо племена Кавказа суть азиаты, у которых особая психология и особые понятия о гражданственности и в особенности о цене жизни человеческой.
   {187} Чтобы обуздать армян, князь Голицын выдумал секвестрировать имущества армянских церквей. У армян церковь живая, это душа жизни армян, в ней сосредоточена вся благотворительность и все образование народа. По его докладу было образовано совещание, чтобы решить этот вопрос, под председательством Э. В. Фриша, состоя-щее из Победоносцева, министра иностранных дел графа Муравьева, министра юстиции Муравьева, Сипягина, Голицына и меня.
   Я самым решительным образом протестовал против этой безобразной затеи, как с политической, так и с этической точек зрения.
   С политической потому, что эта мера должна была восстановить всех армян и не только русских, но и иностранных. С этической потому, что армяне такие же христиане, как и мы, и их церковь наиболее близка к нашей православной. Когда обсуждалась предло-женная князем Голицыным мера с политической стороны, К. П. Победоносцев ее поддерживал, но когда я представил все фарисейство наше, которое выразилось бы в этой мере с религиозной точки зрения, он стал на мою сторону.
   Таким образом все совещание высказалось против этой меры за исключением князя Голицына. Журнал совещания остался у Государя без резолюции.
   Когда Плеве сделался министром, то при первом приезде Голицына в Петербург тот же вопрос возбужден был снова и на этот раз он был внесен в комитет министров, причем защитником его явился Плеве.
   Обыкновенно во всех мелких вопросах, когда есть признаки, что Государь желает, чтобы дело было решено в таком то направлении, как в комитете министров, так и в Государственном Совете большинство членов отмалчивалось и искало какого-нибудь повода к промедлению или такому направлению дела, чтобы не получилось определенного решения, а чтобы спустить, по выражению Победоносцева, дело "в песок".
   Поэтому в заседании говорили преимущественно Плеве и я. Я резко против, а Плеве резко за.
   Все члены за исключением трех присоединились ко мне и в том числе Великий Князь Михаил Николаевич, бывший наместник Кавказа. Таким образом меньшинство составилось из Плеве, Голицына и Зенгера, министра народного просвещения. Последний присоединился к Плеве, вероятно, по недоразумению. Он чистый, честный, но слабый человек. По профессии классик и к тому же классик -- поэт.
   {188} Великий Князь Михаил Николаевич упрашивал Государя утвердить мнение большинства, но Его Величество утвердил мнение мень-шинства. Меру эту начали приводить в исполнение. Это окончательно взбаламутило всех армян. Начались со стороны армян резкие революционные выступы. Затем борьба властей с армянами перешла в борьбу армян с мусульманами. Говорят, что это дело рук местных властей. Потом на Голицына последовало покушение. Он приехал в Петербург и более на Кавказ не возвращался. Удивительно, что этот в сущности честный и хороший человек вооружил на Кавказе всех против себя, в том числе русских и военных. Впрочем; как военный Голицын будучи еще командиром Грузинского полка во время наместничества Великого Князя Михаила Николаевича (тогда я был мальчиком и жил на Кавказе, где я родился), не пользовался симпатиями военных.
   Вместо князя Голицына был назначен граф Воронцов-Дашков, который наместничествует там до сего времени. Он повел традиционную политику лучших правителей Кавказа князя Воронцова, князя Барятинского..., прекратив теснение туземцев. По его представлению отменили решение секвестра имущества армянских церквей, хотя теперь не могут в этом деле практически распутаться, так как боль-шинство имущества уже было отобрано. Его на Кавказе любят, уважают. Но теперь покуда не прекратятся смуты в России, невозможно прекратить смуты на Кавказе. Повторилось общее явление, взбаламутив-шее Российскую Империю. Все же благоразумные меры опаздывают.
   On vient toujours trop tard.
   Я советовал назначить графа Воронцова-Дашкова на Кавказ после Шереметьева, когда назначили Голицына. Если бы его назначили тогда, то не произошел бы весь сумбур, который наделал Голицын, и теперь Кавказ был бы гораздо спокойнее.
   Граф Воронцов человек немудреный, но благородный, честный, благонамеренный. Его большой недостаток заключался в том, что он не умеет выбирать людей. Конечно, все "истинно русские" люди и консервативные газеты его травят и часто поговаривают об его уходе.
  
   Я расходился с Плеве и по еврейскому вопросу. В первые годы моего министерства при Императоре Александр III, Государь как то раз меня спросил:
   "Правда ли, что вы стоите за евреев?"
   {189} Я сказал Его Величеству, что мне трудно ответить на этот вопрос, и просил позволения Государя задать Ему вопрос в ответ на этот. Получив разрешение, я спросил Государя, может ли Он потопить всех русских евреев в Черном море. Если может, то я понимаю такое решение вопроса, если же не может, то единственное решение еврейского вопроса заключается в том, чтобы дать им воз-можность жить, а это возможно лишь при постепенном уничтожении специальных законов, созданных для евреев, так как в конце концов не существует другого решения еврейского вопроса, как предоставление евреям равноправия с другими подданными Государя.
   Его Величество на это мне ничего не ответил и остался ко мне благосклонным и верил мне до последнего дня своей жизни. Несчастный день для России...
   Я и до ныне остаюсь при высказанном мною Александру III убеждении по еврейскому вопросу. Поэтому, когда я был министром финансов, я систематически возражал против всех новых мер, которые хотели принимать против евреев. Я был бессилен за-ставить пересмотреть все существующие законы против евреев, из которых многие крайне несправедливы, а в общем законы эти принципиально вредны для русских, для России, так как я всегда смотрел и смотрю на еврейский вопрос не с точки зрения, что приятно для евреев, а с точки зрения, что полезно для нас русских и для Российской Империи. Все наиболее существенные законы, ограничивающие права евреев, пошли в последние десятилетия не в законодательном порядке, а через комитет министров, как законы временные.
   Всегда употреблялась одна фарисейская формула впредь до пересмотра всех законов об евреях (причем всегда давалось понять, что законы эти будут пересматриваться с точки зрения расширительной, а не ограничительной) повелеваем и пр.". Законодатели не имели государственного мужества ставить вопрос открыто. Они знали, что государственный совет (старый, составленный исключительно по ныне модному выражению из бюрократов) или большинством выскажется против или спустит представление "в песок" или по меньшей мере наговорит много неприятных истин для министров, внесших проект новых стеснений евреев. Поэтому в государственный совет, как бы то по закону следовало, таких законов не вносили, а проводили их через комитет министров, а если и тут опасались возражений, то через особые совещания или просто всеподданнейшими докладами.
   Особенно ярым противником евреев был Великий Князь Сергей Александрович. Он вообще был ультраретроград, крайне {190} ограниченный и узкий человек, но он несомненно был человеком честным, мужественным и прямым. Он сам управлять московским генерал-губернаторством не мог, за него всегда управляли его подчиненные, которые входили в его фавор, ему потакая, и затем держали его вполне в руках.
   Последние годы его управления таким подчиненным был обер-полицеймейстер, прославившийся генерал Трепов. Он своею поли-тикою довел Москву до состояния вполне революционного. Москва -- сердце России, оплот русской государственности, обратилась в центр российской революции. Известный адмирал Дубасов, человек прямой, честный, мужественный, бывший генерал-губернатором в Москве после 17-го октября, во время моего министерства, мне несколько раз говорил после московского восстания, что В. К. Сергей и Трепов в сущности революционировали всю Москву и довели ее до такого со-стояния.
   Меры, принятые Великим Князем относительно евреев в Москве, не только не прошли через государственный совет, но даже не могли пройти через комитет министров. Некоторые прошли через особые совещания, а другие прямо по всеподданнейшим докладам министра внутренних дел, так как министр внутренних дел, вынужденный Великим Князем провести ту или другую меру, сомневался даже получить на нее согласие в совещании из подлежащих министров. Если бы после Александра II продолжали вести политику относи-тельно евреев в духе Его царствования, т. е. постепенно уничтожали исключительные законы относительно евреев, то еврейского вопроса в том положении, в котором он находится в России ныне, не было бы. Евреи бы не стали одним из злых факторов нашей проклятой революции, еврейский вопрос существовал бы в том виде, в котором он существует в тех странах, где имеется изрядное количество евреев. Для того, чтобы этот вопрос был оконча-тельно предан забвению, конечно, нужно десятки и, вероятнее, сотни лет. Расовые особенности евреев могут изгладиться только постепенно и медленно. После же Александра II вместо того, чтобы вести политику относительно евреев в смысле постепенного уничтожения специальных еврейских законов, начали принимать ряд самых резких законодательных стеснений.
   Так как вся груда еврейских за-конов представляет смесь неопределенностей с возможностью широкого толкования в ту или другую сторону, то на этой почве создалась целая куча всяких произвольных и противоречивых толкований. В результате явился источник самого разнообразного взяточничества. Ни {191} с кого администрация не берет столько взяток, сколько она поль-зуется с евреев. В некоторых местностях прямо создана особая система взяточнического налога на жидов. Само собою разумеется, что при таком положении вещей вся тяжесть антиеврейского режима легла на беднейший класс, ибо чем еврей более богат, тем он легче откупается, а богатые евреи иногда не только не чувствуют тяжесть стеснений, а напротив, в известной мере, главенствуют, они имеют влияние на высших чинов местной администрации. В начале 80-х годов сенат боролся с таким положением вещей, стараясь не допускать произвольных толкований законов и стеснений евреев, но затем со стороны министров внутренних дел последовали всякие наветы на некоторых сенаторов, как противодействующих администрации. Начали обходить таких сенаторов наградами, переводить их из одних департаментов в другие, даже были случаи увольнения наиболее строптивых, наконец, начали назначать новых послушных сенаторов. В результате и сенат начал давать по еврейским законам такие толкования, которые по правде никоим образом из законов не следовали.
   Все это способствовало крайнему революционированию еврейских масс и в особенности молодежи. Этому содействовали также и русские школы. Из феноменально трусливых людей, которыми были почти все евреи лет 30 тому назад, явились люди, жертвующие своею жизнью для революции, сделавшиеся бомбистами, убийцами, разбойни-ками ... Конечно, далеко не все евреи сделались революционерами, но несомненно, что ни одна национальность не дала в России такой процент революционеров, как еврейская. Громадное количество евреев при-стало к самым крайним партиям. Ожидая от освободительного движения облегчения своей участи, почти вся еврейская интеллигенция, кончившая высшие учебные заведения, пристала к "партии народной свободы", которая сулила им немедленное равноправие. Партия эта в громадной степени обязана своему влиянию еврейству, которое питало ее как своим интеллектуальным трудом, так и материально. Я неоднократно предупреждал глав русского и иностранного еврейства, что они стали на весьма рискованный и некорректный путь, что следуя этому пути они еще более обострят еврейский вопрос в России, что они должны добиваться облегчений корректными путями, что они должны явить пример верноподданности, что облегчений они могут добиться только через царя, что их лозунг должен быть не стремление ко всяким свободам, а только "мы просим лишь одного, чтобы для нас не создавалось исключений". Но в пылу освободительных {192} и революционных стремлений и доверившись вожакам партии "народной свободы", т. е. кадетов, на мои советы не обращалось никакого внимания. Как это я им советую благоразумие и корректность, когда они находятся у порога тризны равноправия!...
   В результате, конечно, явилась сильнейшая реакция, многие сочувствовавшие евреям или индифферентные к ним, стали антисемитами и весьма резкими. В России никогда не было столько врагов евреев, как ныне, никогда еврейский вопрос не стоял так неблагоприятно для евреев. Такое положение очень тягостно для них и крайне неблагоприятно для России, т. е. для ее успокоения. Я убежден в том, что покуда еврейский вопрос не получит правильного, неозлобленного, гуманного и государственного течения, Россия окончательно не успо-коится; но вместе с тем весьма опасаюсь, чтобы сразу данное равноправие евреям не наделало много новых смут и опять не обострило дело. Подобные, как и всякие политические вопросы, касающиеся масс, затрагивающее, так сказать, исторические предрассудки, в некоторой степени, основанные на расовых особенностях, тем более несимпатичных особенностях, могут решаться только постепенно, испод-воль; -- всякие быстрые, резкие решения расстраивают равновесие, лучше временное равновесие, хотя бы оно было искусственное, косо-бокое.
  
   Государство есть живой организм, а потому нужно быть очень осторожным в резких операциях. С государственной точки зрения граф Н. П. Игнатьев (официальный автор антиеврейского закона 1882 г.) и И. Н. Дурново наделали много вреда своей глупой политикой в еврейском вопросе. Такой ультраконсерватор, но умный человек, как граф Толстой, бывший министр внутренних дел при Александре III, не допустил бы этих ошибок. Он не успел исправить ошибки Игнатьева, но при нем еврейский вопрос успокоился. После его смерти Дурново взял прежний курс Игнатьева, хотя лично был в самых дружеских отношениях с некоторыми еврейскими крезами и не из материальных расчетов, ибо он денежно был человек честный. Он просто был крайне недалек и угодлив. Такой курс был в дворцовой камарилье и он угодничал. Душою же и сочинителем всех антиеврейских проектов и административных мер был Плеве, как при графе Игнатьеве, так и при Дурново. Лично, как это было ясно из многочисленных разговоров с Плеве по еврейскому вопросу, он против евреев ничего не имел, он был настолько умен, что понимал, что политика эта неправильна, но она {193} нравилась В. Кн. Сергею Александровичу, по-видимому, и Его Вели-честву, а потому Плеве старался во всю.
   Еврейский вопрос сопровож-дался погромами. Они были особенно сильны при графе Игнатьеве. Граф Толстой, вступивший вместо Игнатьева, сразу их прекратил. Затем, когда министром внутренних дел стал Плеве, то он, ища психологического перелома в революционном настроении масс во время Японской войны, искал его в еврейских погромах, а потому при нем разразились еврейские погромы, из которых был особенно безобразен дикий и жестокий погром в Кишиневе.
   Граф Мусин-Пушкин, генерал-адъютант закала Императора Николая I, бывший тогда командующим войсками Одесского округа, рассказывал, что немедленно после погрома он приехал в Киши-нев, чтобы расследовать действия войск. Описывая все ужасы, которые творили с беззащитными евреями, он удостоверял, что все произошло от того, что войска совершенно бездействовали, а бездействовали они от того, что им не давали приказания действовать со стороны гражданского начальства, как того требует закон. Он возмущался всей этой ужасной историей и говорил, что этим путем развращают войска.
   Пушкин не любил евреев, но он был честный человек. Еврейский погром в Кишиневе, устроенный попустительством Плеве, свел евреев с ума и толкнул их окончательно в революцию. Ужасная, но еще более идиотская политика!...
   Я не решусь сказать, что Плеве непосредственно устраивал эти погромы, но он не был против этого, по его мнению, антиреволюционерного противодействия. После того, как еврейский погром в Кишиневе возбудил общественное мнение всего цивилизованного мира, Плеве входил с еврейскими вожаками в Париже, а равно и с русскими раввинами в такие разговоры -- "заставьте ваших прекратить революцию, я прекращу погромы и начну отменять стеснительные про-тив евреев меры". Ему отвечали: "мы не в силах, ибо большая часть -- молодежь, озверевшая от голода, и мы ее не держим в руках, но думаем и даже уверены, что, если вы начнете проводить облегчительные относительно еврейства меры, то они успокоятся". Он начал проводить такие меры перед его убийством (например: объявлением многих местечек на западе, как места, допустимые для еврейского жительства)...
   Вообще мне приходилось расходиться со взглядами Плеве и по большинству других вопросов. Поэтому он, конечно, не скупился {194} представить Государю всякие самые нелепые обо мне сведения, доходящие до того, как это выяснилось после его смерти из архивов департамента полиции, что я чуть ли не революционер, конспирирующий на священную для всякого честного русского жизнь Государя Императора. Плеве знал, что я не дам хода его полицейским вожделениям, крайне революционировавшим Россию, а потому, чтобы сохранить пост министра внутренних дел, он во чтобы то ни стало решил меня устранить. Может быть, отчасти это побудило его стать во главе политической затеи Безобразова, приведшей к войне с Японией, в уверенности, что я скорее уйду, нежели сдамся на эту пагубнейшую авантюру.*
  
   Министр внутренних дел Плеве старался всячески аппланировать сильно развившееся революционное настроение, но так как он был лишь умный, культурный и бессовестный полицейский, то конечно, он и не мог придумывать никаких мер для устранения этого общественного возмущения, кроме мер полицейских, мер силы или мер по-лицейской хитрости. Чтобы сдержать рабочее движение, он начал усиленно проводить зубатовщину.
   Такими же полицейскими путями он думал устранить беспорядки в учебных заведениях и в обществе, причем во все время его управления он иначе не выезжал и не выходил, как окруженный полицейскими; так, когда он ездил в карете, то всегда вокруг кареты ездило несколько агентов на велосипедах, и это делалось так неискусно, что его переезды обращали на себя всеобщее внимание.
   Хотя Плеве происходил от поляков и он переменил свою фамилию еще будучи молодым человеком, но, как всегда бывает с ренегатами, он начал проявлять особенно неприязненное чувство ко всему, что не есть православное. Я не думаю, чтобы он верил более в Бога, нежели в чорта, но тем не менее, он, чтобы по-нравиться наверху, а также Московскому генерал-губернатору Вели-кому Князю Сергею Александровичу проявлял свою особую набож-ность; так: как только он сделался министром внутренних дел, он отправился в Москву на поклонение в Сергиевско-Троицкую Лавру.
  
   * Идея зубатовщины столь же проста, как и наивна. Рабочие уходят в руки революционеров, т. е. всяких социалистических и анархических организаций, потому что революционеры держат их сторону, {195} проповедуют им теории, сулящие им всякие блага. Как же бороться с этим? Очень просто. Нужно делать то же, что делают революционеры, т. е. нужно устраивать всякие полицейско-рабочие организации, защищать, или главным образом кричать о защите интересов рабочих, устраивать всякие общества, сборища, лекции, проповеди, кассы и пр. Революционеры идут против современной организаций общества, но что особенно соблазнительно рабочим -- против капитала. Нам же какое дело до капиталистов, до промышленности, основанной на современной организаций общества; нам нужно лишь спокойствие, т. е. сохранение полицейско-государственного режима, дающего внешнее спокойствие. Конечно, Зубатовы, Треповы и пр. не могли разобраться, в чем заключается дело анархического социализма. Они полагали, что теми же средствами можно достигать диаметрально противоположные цели. Затеи Зубатова, который, в сущности говоря, держал в руках и Великого Князя Сергея Александровича и Трепова, произ-водили в Москве большие сенсации. Фабричная инспекция с ними боролась. Я поддерживал инспекцию, но ничего существенного к уничтожению этих затей сделать не мог. Великий Князь делал все, что хотел, ничем не стесняясь. Министр внутренних дел Горемыкин, ничтожный чиновник, конечно, всячески угождал Великому Князю.
   Когда министром внутренних дел стал Сипягин, он начал бороться с "зубатовщиной", но все, что мог достигнуть -- это локали-зировать "зубатовщину" в Москве; с Великим Князем он тоже бороться не мог. Когда Сипягина убили и на его место был назначен Плеве, я при первом же моем с ним свидании, обратил его внимание на эту опасность. Он мне сказал, что едет в Москву являться к Великому Князю и надеется все устроить; о затее Зубатова высказался, как о вредном и глупом эксперименте.
   Но после, вдруг Зубатов очутился главным деятелем в департаменте полиции и начал организовывать охранные отделения, которые все находились в его ведении. Таким образом в его руки поступила вся секретная часть департамента полиции. Насколько Плеве ценил Зубатова, видно из того, что еще месяца за три до оставления мною поста министра финансов, я как то спросил Плеве, что он думает делать летом, -- он мне ответил, что поедет на некоторое время в деревню. Я ему сказал, как же вы это сделаете, когда мне говорили, что Лопухин едет по делам за границу. На это он мне ответил, что в сущности теперь вся полицейская часть, т.е. полицейское спокойствие государства в руках Зубатова, на которого можно положиться.
   {196} Зубатов, зная, что я против его рабочих организаций, никогда ко мне не являлся и я его никогда не видел. Вдруг в начал июля (1903 г.) месяца за полтора до моего ухода с поста министра финансов мне докладывают, что меня желает видеть Зубатов. Я его принял. Он мне начал подробно рассказывать о состоянии России по его секретным сведениям охранных отделений. Он мне докладывал, что в сущности вся Россия бурлит, что удержать революцию поли-цейскими мерами невозможно, что политика Плеве заключается в том, чтобы вгонять болезнь внутрь и что это ни к чему не приведете кроме самого дурного исхода. Он прибавил, что Плеве убьют и что он его уже несколько раз спасал.
   Выслушав его подробный рассказ, я его спросил, для чего вы мне все это рассказываете, вы должны все это говорить Плеве, на что он мне ответил, что Плеве все это он говорил, но что Плеве, взявши чисто полицейский курс, от него отойти не хочет или не может. В заключение я ему сказал, что по настоящему я должен бы был поехать к Плеве и передать ему все, что вы мне рассказывали, но я, не желая вам вредить, этого не сделаю и буду считать, что между нами никакого разговора не было, но советую вам все, что вы мне сказали, внушить Плеве.*
  
   Затем, мне сделалось известным, что Зубатов отправился к князю Мещерскому и тоже самое говорил князю Мещерскому, причем сказал, что он был у меня, говорил все это и просил моего вмешательства, чтобы я уговорил Плеве перестать его мракобесную по-литику и что я от этого отказался. Тогда князь Мещерский поехал к Плеве и все ему рассказал, причем сказал, что Зубатов был у меня. Это было достаточным поводом для того, чтобы Зубатова не только устранить от его места, но даже сослать в город Владимир.
  
   * Через несколько недель разразилась общая забастовка в черноморских портах относительно морских перевозок (Рабочие организации по системе Зубатова были в Одессе организованы агентом Департамента полиции "доктором философии" Шаевичем.). Великий Князь Александр Михайлович, который был начальником главного управления мореплавания (характерно было также создание этого своего рода министерства для большого интригана и нехорошего человека Александра Михайловича), потребовал объяснений от портовых управлений и к удивлению своему получил ответ, что эта забастовка устроена по приказу из Петербурга правительственными агентами, а потому они удивляются сделанному им запросу. В это время я уже {197} получил донесение местной фабричной инспекции, из которого было видно, что все это устроено зубатовскими организациями. Плеве вынужден был своих же агентов (в том числе главного -- еврейку из Минска) арестовать и выслать с юга.
   Великий Князь Александр Михайлович, полагая, что портовые управления указывают, как на организаторов стачки, на фабричную инспекцию, приехал ко мне для объяснений. Я ему передал все донесения фабричных инспекторов и весь материал по "Зубатовщине".
   Тогда же я подробно докладывал Его Величеству о всей этой истории, напомнив Государю всю "зубатовщину", и указывал на весь вред этой затеи. Это было за несколько недель до моего ухода с поста министра финансов.
   Его Величество меня спокойно выслушал, но не сказал ни одного слова. Великому же Князю сказал, что Он думает, что я неправ, так как Плеве и Великий Князь Сергей Александрович вполне доверяют Зубатову. Когда через несколько недель я был уволен, то на следующий день я был у Великого Князя Александра Михайловича, который меня поздравил телеграммой с высоким назначением на пост председателя комитета министров. Великий Князь мне сказал:
   "Вчера вечером Государь изволил сказать -- а знаешь, Витте прав, оказалось, что Зубатов устроил всю эту забастовку и делал все рабочие организации; он (Витте) не прав только в том направлении, что говорит, что Плеве обо всем этом знает. Плеве ничего не знал, только теперь все открыл и представил мне об увольнении Зубатова".
  
   Для меня было совершенно очевидно, что все это повышенное революционное настроение России кончится или катастрофой или большим переворотом, что и случилось 17 октября 1905 года, и что меры принимаемые Плеве, приведут к тому, что он будет убит, ибо если есть тысячи и тысячи людей, которые решаются пожертвовать собою для того, чтобы убить того или другого сановника, то можно избегать этой катастрофы месяцы, наконец год, но, в конце концов, человек этот будет непременно убит и я помню, за несколько месяцев до его убиения, как то раз я к нему заехал, для того, чтобы с ним объясниться по поводу одного из его заявлений, сделанных в Государственном Совете, что будто бы я принципиально буду всегда идти против всякой его меры. Плеве думал, что я хочу занять {198} его место, вследствие сего я хотел его убедить, чтобы он оставил эти опасения. *
   *Я ему старался объяснить, что, если ему иногда возражаю, то потому, что мои воззрения расходятся с его воззрениями по боль-шинству государственных вопросов и что в моем положении доби-ваться поста министра внутренних дел значит быть глупым, а этого, по крайней мере, до настоящего времени мне никто не приписывал. Затем я старался убедить его, что принятый им курс политики кончится дурно и для него и для государства.*
   Что при той политике, какую он ведет, он в самом непродолжительном времени будет устранен от всякой деятельности, потому что он неизбежно погибнет от руки какого-нибудь фанатика. Он такое мое предсказание выслушал, был им очень подавлен, но ничего на это не ответил.
   * Конечно, этот разговор на него мало подействовал. Нужно сказать, что петербургский режим создал массу людей, которые за-нимаются тем, что травят друг друга ложью и клеветою, ища для себя через это мимолетной выгоды. Многие личности (в том числе и Государь) легко поддаются на эти наветы.
   Плеве так долго добивался поста министра, что, добившись своей цели, он готов был задушить всякого, кого он мог подозревать в способствовании его уходу с министерского места.*
  
   В июле месяце я поехал в Германию заключать с канцлером Бюловым новый торговый договор. 16-го июля я был в Берлине и шел по главной улице и, проходя мимо нашего посольства, узнал, что вчера, т.е. 15 июля, был убит Плеве Сазоновым.
   Когда я приехал в Петербург, то я узнал о следующих подробностях убийства Плеве: он ехал к Государю Императору на Балтийский вокзал с докладом, по обыкновению в карете, окружен-ной велосипедистами охранниками. Сазонов бросил под карету бомбу. Плеве был убит, кучер сильно ранен. Портфель Плеве остался невредимым. Затем портфель этот со всеподданнейшими докладами был осмотрен его товарищем Петром Николаевичем Дурново, причем в портфеле было найдено письмо, будто бы агента тайной полиции, какой то еврейки одного из городов Германии, если я не ошибаюсь Кисингена, в котором эта еврейка сообщала секретной полиции, что, будто бы, готовится какое то революционное выступление против Его Величества, связанное с приготовлением бомбы, которая {199} должна быть направлена в Его Величество и что будто бы я принимаю в этом деле живое участие.
   Как потом я выяснил, это письмо было ей продиктовано. Очевидно план Плеве был таков, чтобы получать такие письма от агентов его, в которых бы сообщалось о том, что я принимаю участие в революционных выступлениях и, в частности, в покушении на жизнь моего Государя Императора Николая, с тем, чтобы Плеве мог невинным образом подносить эти письма Государю, под тем предлогом, что он не может их скрыть от Государя, причем, конечно, он сказал бы, что хотя он не может скрыть, но сам то он сообщаемому не верит, думает, что это ложь; но тем не менее представление этих писем имело определенную цель как можно более вооружить чувство Государя Императора против меня.
  
  
  
  
  
   {200}
  

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

  

ПЕРЕГОВОРЫ С МАРКИЗОМ ИТО.

МОЯ ПОЕЗДКА НА ДАЛЬНИЙ ВОСТОК. ОБРАЗОВАНИЕ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ТОРГОВОГО МОРЕПЛАВАНИЯ И ПОРТОВ

  
   Около 15-го ноября 1901 г. прибыл в Петербург замечательный и даже великий государственный деятель Японии маркиз Ито. Целью приезда маркиза Ито было установить, наконец, соглашение между Россией и Японией, которое предотвратило бы ту несчастную войну, которая затем случилась. Базисом этого соглашения было сле-дующее начало. Россия должна окончательно уступить Корею полному влиянию Японии. Япония примиряется с фактом захвата Квантунской области и сооружения восточной ветви Китайской дороги к Порт-Артуру, но с тем, чтобы мы вывели из Манджурии наши войска, оставив лишь охранную стражу железной дороги, и затем ввели бы в Манджурии политику открытых дверей. В этом, собственно, заключалась сущность его предложений, которые были оформлены особым проектом, излагающим то же самое, но в иной дипломати-ческой форме.
   Ито был встречен в Петербурге весьма холодно. Он пред-ставлялся Его Величеству, был у министра иностранных дел, но никаких особых знаков внимания или радушия ему оказано не было. Со мною он вел насколько раз продолжительные беседы, так как знал, что я являлся ярым сторонником соглашения с Японией, предвидя, что если мы не заключим такого соглашения, то произойдут на Дальнем Востоке катастрофы, результаты которых предвидеть нельзя.
   {201} Так как одновременно японский посланник в Англии вел с Англией переговоры, то Ито спешил со своими переговорами c Россией дабы предотвратить соглашение Японии с Англией и во всяком случае дать этому соглашению другое направление. К сожалению, мы медлили. На проект соглашения, представленный Ито, мы никакого определенного ответа не дали. Министр иностранных дел запросил по этому предмету отзывы подлежащих министров, т.е. морского, военного и мое мнение и я выразил мнение о желательности скоре покончить дело с Японией, но другие министры делали различные возражения. Нако-нец предложение Ито не встретило сочувствия наверху. В конце концов, вместо его предложения, мы составили свое предложение, в котором на самые существенные вещи, которые желала Япония, не согла-шались. Проэкт этого соглашения мы послали вслед за Ито в Берлин, но затем на этот проект нам никакого ответа Ито не дал, да и не мог дать, потому что, видя какую встречу его мирные предло-жения получили в Петербурге, он уже не препятствовал соглашению Японии с Англией, по которому Англия являлась защитником Японии в дальнейших с нами распрях, которые привели к печальной для нас войне с японцами.
   В то время влияние Безобразова и Компании, которое вело Poccию к авантюре на Дальнем Востоке, уже имело надлежащую силу, а потому, хотя Ито и не сказал нет, но поставил такие условия, при которых соглашение с Японией было немыслимо.
   Вероятно в то время, т.е. в конце 1901--1902 года уже авантюра Безобразова при-няла значительные размеры.
   Министр внутренних дел Димитрий Сергеевич Сипягин, кото-рому доступны всевозможные секретные сведения, неоднократно обра-щался ко мне с вопросом: "Скажи мне, пожалуйста, кто это такое Безобразов, Вонлярлярский и Абаза. Я по всему вижу, что они имеют какое то тайное, серьезное влияние наверху, и очень боюсь последствий тех авантюр, которые они затевают".
  
   Летом 1902 года Государь Император ездил в Ревель на морские маневры. В июне месяце на маневры приезжал Германский Импе-ратор, причем после маневров совершилось следующее интересное событие, показывавшее настроение Германского Императора: когда его яхта начала отходить, то началось обыкновенное сигнальное прощание, причем Германский Император дал следующий сигнал: Адмирал {202} Атлантического океана шлет привет Адмиралу Тихого океана. Госу-дарь очень был стеснен, что ему на этот привет ответить. Я не знаю, как Его Величество ответил, но знаю положительно, что Германский Император дал нашему такой сигнал, который значил, если перевести его на обыкновенный язык: я стремлюсь к захвату или к доминирующему положению в Атлантическом океане, а, мол, тебе советую и буду поддерживать в том, чтобы Ты принял домини-рующее положение в Тихом океане.
   Как я уже имел случай говорить, Император Вильгельм втюрил (так в оригинале - ; ldn-knigi) нас в дальневосточную историю, понимая, что если нас отвлечет на Дальний Восток, то он развяжет ceбе руки в Европе и этим сигналом он продолжал ту же самую характерную комедию.
   Не знаю, влияние ли Императора Вильгельма, выразившееся между прочим, в сказанном сигнале, или нечто другое, но с того времени, а еще более в 1903 году, в депешах, даваемых наместнику Его Величества на Дальнем Востоке и в других актах, неоднократно высказывалась Государем мысль о том, что он желает, чтобы Poccия имела доминирующее влияние в Тихом океане.
  
   После отъезда Его Величества 14 сентября 1902 г. в Крым и кажется даже ранее этого, я совершил путешествие на Дальний Восток, был в Порт-Артуре, был во Владивостоке, в Дальнем, совер-шенно ознакомился с тем, что там делается на дальней окраине, и из всего моего осмотра вывел мрачные заключения.
   По возвращении моем, я составил Его Величеству подробный всеподданнейший доклад, в котором высказал о всей ненормаль-ности положения дела. Горячо настаивал, чтобы эта ненормальность была кончена, чтобы наши войска из Манджурии были выведены, чтобы край вошел в мирную жизнь. Высказал снова о необходимости соглашения с Японией, предсказывал, что в противном случае все кончится большими бедствиями.
   Извлечения из моего всеподданнейшего доклада были помещены в Правительственном Вестнике, но самый всеподданнейший доклад представлял такой документ, который, конечно, обнародованию не подлежал. Значительная часть его была обнародована после Портсмутского договора. Я подробно о том, что я видел и что я докладывал Государю, здесь не излагаю. В моем архиве находится экземпляр моего всеподданнейшего доклада, из которого видно, что если {203} бы угодно было принять во внимание мои мнения и указания, то мы избе-гли бы ужасной и несчастнейшей Японской войны и всех последствий от того происшедших.
  
   Часто говорят, что Япония готовилась к войне и все равно как бы мы себя не вели, она бы нам объявила войну. Это рассуждение безусловно не верное. Если бы мы в точности исполнили наши договоры с Китаем, если бы мы не завели сказочную для конца 19-го века авантюру в Корее, авантюру, которая может быть названа по автору ее "Безобразовщина", если бы мы приняли искренние предложения, которые были нам сделаны Ито и дальнейшее предложение, даже перед самой войной, сделанное нам японским послом Курино, то войны бы не было.
   О том, насколько неосновательно мнение, что Япония готовилась к войне и поэтому война должна была быть, может служить лучшим примером следующий факт: как только я кончил курс в университете, сначала служа на западных железных дорогах, потом в качестве директора департамента железнодорожных дел, министра путей сообщения, министра финансов, наконец председателя комитета министров, все время слышал разговоры о том, что нам в ближайшие годы, если не месяцы предстоит война с Германией. В течение 20 лет, мы все время, по железным дорогам, по финансам, в военном ведомстве всегда все меры принимали, главным образом имея в виду войну на Западе, точно также и Германия при-нимала и ныне принимает меры, имея в виду войну с нами.
   Перед самой Японской войной, когда не хотели верить в эту войну и ведя самую задорную политику, к войне не приготовлялись, все помыслы военного ведомства были направлены к возможной войне с Германией.
  
   Как я говорю, за несколько месяцев до войны, высшее воен-ное начальство занималось не возможною войною с Японией, а неизбежно, будто бы, предстоящей войной с Германией. Уже были назначены главнокомандующие армиями, так: армией, которая должна была сражаться с войсками германскими, главнокомандующим был назначен Великий Князь Николай Николаевич, а главнокомандующим армией, которая должна была сражаться с австрийской армией, был назначен военный министр Куропаткин. Между тем, слава Богу этой войны {204} не было и до сих пор ее нет и если мы будем вести разумную, невызывающую и добросовестную политику, то я уверен, что войны этой еще долго не будет.
   Таким образом, тот факт, что государства приготовляются к бойне, еще никоим образом не служит основанием заключению, что поэтому война в непродолжительном времени неизбежна, напротив, именно разумное приготовление к войне при разумной не ребяческой политике служить гарантией к тому, чтобы война без самых неизбежных причин не разразилась.
  
   С Дальнего Востока я прямо приехал в Ливадию и кратко доложил Государю о моих впечатлениях. Но Государь подробно меня не выслушивал, прося меня прислать ему свой доклад. Этот доклад я составил в Петербурге и Ему представил уже в Петербурге.
   В то время уже Безобразов посредством Великого Князя Александра Михайловича снова вошел в полный фавор к Его Величе-ству. Этим и объясняется, что Его Величество не был склонен особенно много говорить со мной о моих впечатлениях на Дальнем Востоке, ибо, если Его Величество склонялся более к взглядам Безобразова, то эти взгляды вели к авантюре, к риску, к войне, без серьезного приготовления к ней.
  
   Во время пребывания моего в Ялте произошел другой характеристичный факт -- образование главного управления торгового мореплавания и назначение главноуправляющим Великого Князя Александра Михайловича.
   * Насколько Великий Князь Михаил Николаевич пользовался общим уважением и любовью приближенных и знавших его лиц -- настолько же этим не пользовалась его супруга Великая Княгиня Ольга Федоровна, принцесса Баденская. Красивая, умная, с волею, она обладала прескверным характером, имела постоянных фаворитов и была дамой хитрой и бессердечной. Она совершенно держала мужа в своих руках. Была распространена сплетня, что действительный ее отец был некий банкир еврей, барон Haber. Император Александр III иногда называл ее в интимном кружке "тетушка" Haber.
   Великий Князь Александр Михайлович совсем пошел в мать и в интригах перещеголял ее. Красивый по наружности, не глупый, {205} полуобразованный, с большим самомнением, скрытный и страстный интриган, в отношениях довольно симпатичный. Старшую дочь Ксению нужно было выдать замуж. Государю, по его чисто русской натуре, нежелательно было выдавать ее за иностранного принца, да и к тому же старшую дочь Императора Александра III нельзя было выдавать за какого бы то ни было принца, Ксении же полюбился Александр Михай-лович. Свадьба была решена, хотя Александр Михайлович, как и все Михайловичи, не особенно то нравился Императору.
   (Сравнить с воспоминаниями ВК Александра Михайловича на нашей странице - ldn-knigi: ..."Длинная лестница вела от дворца прямо к Черно-му морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным ступенькам, полный радостных впечатлений, я налетел на улыбавшегося маленького мальчика моего возраста, который гулял с няней с ребенком на руках. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:
   -- Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья гово-рили мне, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой кузен Никки, а это моя маленькая сестра Ксения.
   Его добрые глаза и милая манера обращения удиви-тельно располагали к нему. Мое предубеждение в отношении всего, что было с севера, внезапно сменилось желанием подружиться именно с ним. По-видимому, я то-же понравился ему, потому что наша дружба, начавшись с этого момента, длилась сорок два года.
   Старший сын Наследника Цесаревича Александра Александровича он взошел на престол в 1894 году и был последним представителем династии Романовых.
   Я часто не соглашался с его политикой, и хотел бы, чтобы он проявлял больше осмотрительности в выбор высших должностных лиц и больше твердости в проведении своих замыслов в жизнь. Но все это ка-салось "Императора Николая II" и совершенно не затраги-вало моих отношений с "кузеном Никки".
   Ничто не может изгладить из моей памяти образа жизнерадостного мальчика в розовой рубашке, который сидел па мраморных ступеньках длинной Ливадийской лестницы и следил, хмурясь от солнца, своими удивительной формы глазами, за далеко плывшими по мо-рю кораблями. Я женился на его сестре Ксении девят-надцать лет спустя..".; ldn-knigi)
  
   Перед свадьбой, летом, приблизительно за год до своей смерти, Александр III, уже будучи не вполне здоровым, совершал свою обыденную прогулку по финляндским шхерам. Александр III почему то не мог выкупаться в своей ванне, Александр Михайлович предложил Государю свою гуттаперчевую ванну. Он согласился и после ванны сказал Александру Михайловичу в присутствии других лиц, что Ему ванна очень понравилась. После этого Александр Михайло-вич сказал одному из флигель-адъютантов Государя, с которым он был в хороших отношениях, саркастически, что он рад, что, наконец, Императору понравилось хотя что либо до него касающееся.
   Ксения была весьма дружна с Наследником Николаем, потому, конечно, Николай весьма подружился с Александром Михайловичем. Покуда Император Александр III был жив, само собою разу-меется, Александр Михайлович никакой роли не играл.
   Когда воца-рился Николай II, то он сейчас же завел свои интриги, что ему было тем легче разыгрывать, так как Николай II по свойству своего характера переживал по отношению к Александру Михайловичу "la lune de miel".
   Александр Михайлович был моряк, но не совершил полага-емого по цензу плавания, поэтому он не мог двигаться и с тою протекциею, которую имел. Но какое там плавание при молодой жене, сестре Императора. Ему хотелось сделать карьеру сразу и добиться поста генерал-адмирала. (ВК плавал еще до женитьбы!; ldn-knigi)
   Морской министр генерал-адъютант Чихачев и, в особенности, генерал-адмирал Великий Князь Алексей Александрович, зная склонность Александра Михайловича к интригам, стояли на том, чтобы он проходил установленный ценз. Поэтому со вступлением на престол Николая II началась борьба. Как это всегда бывает, лица почему либо недовольные данным ведомством, т. е. его начальством, сейчас же становятся во враждебный лагерь. Одним из таких лиц был Кази. Он имел старые счеты с Чихачевым. Когда последний был директором русского общества пароходства и торговли, тогда весьма {206} процветавшего, Кази был его помощником. Так как Кази хотел занять место Чихачева, то он должен был оставить службу. С тех пор он стал его врагом.
   Кази был лейтенант в отставке, нигде серьезного образования не получил, но сам себя образовал, долго жил в Англии и был человек весьма даровитый и способный. В общем он был выдающийся человек и несомненно хорошо понимал морское дело. Александр Михайлович с ним сошелся и они начали борьбу с морским министерством. Кази писал записки, проекты и они передава-лись Императору Николаю. Император говорил, что он их вполне разделяет, что Он приведет их в действие, но по обыкновению не становился прямо ни на одну, ни на другую сторону. Внутренне Он желал бы осуществления идеи Александра Михайловича и Кази, Он хотел бы видеть их во главе морского дела, но тогда Он был еще под полным влиянием Императрицы Матери, которая любила любимого брата своего мужа генерал-адмирала Алексея, а Алексей поддерживал своего подчиненного Чихачева.
   Я думаю, что идеи Кази об организации флота были более правильны, нежели Чихачева, а следовательно, Кази и Александр Михайлович были ближе к истине по существу и обладали большим талантом, нежели Великий Князь Алексей Александрович и Чихачев. Но несомненно также, что последние были более порядочные, нежели первые. Кази по натуре был склонен к интриге, а об Александре Михайловиче в этом отношении и говорить не стоить. Первый, по крайней мере, был весьма умный, талантливый и в общем поря-дочный человек.
   Генерал-адъютант Чихачев несомненно был благородный и порядочный человек, а также умный, хотя может быть ему не было дано дара создателя русского флота, но все таки он был способнее всех тех лиц, которые были после него морскими министрами до настоящего времени.
   Таким образом, завязалась с самого воцарения Николая II борьба между Алексеем (Чихачев) и Александром (Кази). Борьба эта пре-жде всего разыгралась в Либаве. Государь говорил мне, что Он непременно приведет желание почившего отца в исполнение и постро-ит порт на Мурмане. Прошло несколько месяцев и вдруг по-явился указ о том, что Либавский порт сооружается согласно желанию Императора Александра III и что военному порту, который будет там сооружен, даруется именование порта Императора Александра III. После этого указа, само собою разумеется, пошли громадный затраты {207} на этот порт, а теперь возбудился вопрос, что делать с этим портом на случае войны. Есть специалисты, которые чуть ли не советуют его уничтожить. Генерал-адъютант Дубасов теперь поехал на Мурман опять исследовать, не следует ли сооружать порт в Мурмане. В тот же самый день, когда Государь подписал указ о порте Александра III, Он был у Великого Князя Константина Кон-стантиновича и сетовал на то, что указ этот у Него вырвали.
   Тогда я сочувствовал этому сетованию и понимал его, но с тех пор прошло более десяти лет, а Государь всякий раз, когда подпишет какой либо документ, который затем Ему не нравится, говорит Сам или сие возглашает придворная камарилья, что доку-мент этот у Него вырван. Ведь придворная камарилья и Сама Императрица не стесняются говорить, что будто бы я вырвал у Государя манифест 17-го октября, а насколько это утверждение ложно, будет видно из последующего.
   Конечно, после подписания указа о порте Александра III, Александр Михайлович, пользуясь затаенным неудовольствием Государя за то, что генерал-адмирал Алексей и Чихачев "вырвали" у Него указ, пустил свои интриги во всю. Одну из его записок, составлен-ную Кази, Государь передал, как заслуживающую внимания, генерал-адмиралу Алексею. Так как эта записка критиковала действия морского министерства, то Алексей потребовал увольнения со службы офицера флота Александра Михайловича. Этим борьба обострилась до крайности. Конечно, Александр Михайлович и Кази победили бы, но Государь тогда еще не смел идти против матери.
   Кончилось тем, что около коронации Чихачев был уволен с поста управляющего морским министерством, но на его место был назначен адмирал Тыртов по выбору Алексея.
   Таким образом, жертвой этой интриги и борьбы явился Чихачев. Алексей все таки победил Александра Михайловича. В морском министерстве все осталось по старому с тою разницею, что Тыртов, будучи также порядочным человеком, как Чихачев, был значи-тельно менее умнее последнего. Государь "показал свой характер" и успокоился. Александр Михайлович был устранен из морских советчиков, но зато Алексей Александрович сделался точным исполнителем предначертаний Его Величества, до того точным, что не имел мужества возражать против затеи Безобразова и Ко, поведшей к японской войне. Он и мне советовал тот же образ действия -- "все равно Государь сделает по своему, только себе повредите". Александр Михайлович и не мог больше плодотворно интриговать по {208} морским делам, так как сейчас же после коронации Кази, будучи со мною на Нижегородской выставке, неожиданно скончался, а сам Александр Михайлович был большой мастер на интриги, но полу-образованный, а во многих случаях просто невежественный дилетант во всех областях знания, конечно, ни о чем никакой толковой запис-ки составить не мог.
   Так как после перемены положения с уходом Чихачева Алек-сандр Михайлович увидел, что ему блестящая карьера в морском ведомстве была закрыта, то он обратил свои помыслы на другие пути к достижению власти. Ближе всего к его специальности, несколько она выражалась мундиром, им носимым, было морское дело, а потому, потерпев неудачу в области военного морского дела, он начал интриговать, чтобы составить себе положение в области торгового мореходства.
   Он прежде всего подал мысль об отделении из морского ведомства "Добровольного флота", созданного под покровительством Александра III К. П. Победоносцевым, как вспомогательное орудие морского ведомства. Встретив опять отпор от генерал-адмирала Алексея, у него естественно обратились взоры на торговое мореплавание вообще, которое находилось, как все касающееся торговли, в ведении главного управления торговли и мануфактур министерства финансов.
   Вообще в России торговое мореплавание по причинам экономическим и географическим развито весьма мало, причем внешнее (морское) было в ведении главного управления торговли и мануфак-тур, как сказано выше, а внутреннее (речное) в ведении министер-ства путей сообщения. Вот Александр Михайлович и пожелал за-няться внешним торговым мореплаванием. Он через своих сотрудников, или вернее, приспешников, передал мне о сем желании. Я доложил об этом Его Величеству, который, по-видимому, к этой мысли был совершенно подготовлен, и предложил образовать при министерстве финансов комиссию из представителей различных ведомств и торговли для предварительного обсуждения всех вопросов, касающихся торгового мореплавания, причем коллегия эта имела характер совещательный, не связывающий подлежащих министров.
   Соответствующий законопроект прошел через Государственный Совет и председателем совещания был назначен Александр Ми-хайлович. Одновременно я был по какому то делу у генерал-адмирала Алексея, который заговорил со мною о назначении Алексан-дра Михайловича, спросил меня, знаю ли я его, и предупредил меня, {209} чтобы я был с ним осторожен, так как он большой интриган. Тогда я действительно очень мало его знал. На вид он мне казался приличным и симпатичным.
   Как только сказанное совещание открыло свои действия, начались истории. Около Александра Михайловича сейчас же появилась масса приспешников со всевозможными проектами. В совещании при всей склонности членов уступать мнениям Великого Князя, мужу любимой сестры Императора, постоянно являлись разногласия. Мне приходи-лось не утверждать мнения, поддерживаемые Великим Князем. Таким образом, отношения все обострялись. Наконец, произошел та-кой инцидент.
   Совещание выработало положение о портовых управлениях, причем часть совещания с Александром Михайловичем пожелала совершенно обособить эти управления, сделавши их независимыми не только от местных губернаторов (градоначальников), но и от контроля. Конечно, такой проект я не утвердил. Тогда Александр Михайлович, будучи в это время в Крыму (летом 1901 г.), телеграфировал мне, что, если я не утвержу выработанного проекта, то он уйдет и что вообще в виду постоянных разногласий он тяготится положением председателя совещания.
   Я доложил эту телеграмму Государю, выяснив невозможность некоторых наиболее существенных положений проекта. Его Величество совершенно со мною согласился и сказал, ответьте ему, что если он не хочет быть председателем, пусть уходит. Не ссылаясь на Государя, я ответил Александру Михайловичу, что утвердить про-екта не могу. Месяца через два Его Величество уехал в Крым, где был Великий Князь Александр Михайлович, а через некото-рое время и я туда приехал, после моей поездки на Дальний Восток.
   При первом моем докладе Государь меня спросил, правда ли, что при портовых сооружениях делаются большие злоупотребления. Я ответил, что не имею по этому предмету фактов, но знаю, что подрядчики часто весьма наживаются, потому что контракты с ними вероятно определяют по преувеличенным ценам.
   После доклада Государь меня пригласил завтракать. Завтракала вся семья Его Величества, лица ближайшей свиты, а из посторонних я и командующий войсками Одесского округа, благороднейший и почтеннейший человек генерал-адъютант граф Мусин-Пушкин. После завтрака все вышли на террасу Государь подошел ко мне и очень ласково спросил:
   {210} -- Как вы думаете относительно образования главного управления торгового мореплавания и портов?
   Я ответил, что ныне торговое мореплавание ведается одним столом в департаменте торговли, что может быть следует несколько усилить эту часть, но во всяком случай эту часть торговли нерационально отделять от торговли вообще, а тем более образо-вывать из этой части особое министерство. Если же образовать новое министерство, то нужно выделить из министерства финансов все касающееся торговли и образовать министерство торговли.
   Государь ответил:
   -- Я говорю об образовании главного управления, а не министерства.
   Я ответил, что разница только в наименовании, по существу же это одно и то же и добавил, что если образовывать новые министерства, то в России есть много отраслей народного труда, заслуживающих большого внимания, нежели торговое мореплавание, например, министерство труда, министерство кустарных промыслов, министерство хлебной торговли.
   На это Государь сказал:
   -- Вы так думаете?
   Я ответил утвердительно, добавив, что я уверен в том, что если такое министерство (мореплавания) будет основано, то оно просуществует недолго. (Так оно и случилось. После 17 октября главное управление торгового мореплавания было уничтожено.)
   Государь сказал на это: "увидим" и отошел от меня. Через несколько минут подошел ко мне граф Мусин-Пушкин и спросил:
   -- Какой это неприятный разговор вы вели с Государем на террасе?
   Я ответил, что по поводу мореплавания, но что ничего неприятного не было.
   Граф Пушкин ответил:
   -- Однако, я заметил, что у Государя, когда Он от вас ото-шел, было крайне рассерженное лицо, -- и добавил, что это все интриги Александра Михайловича.
   На другой день утром я явился к Его Величеству откланяться, так как в тот же день выезжал в Петербург. Его Величество был со мною ласков и о делах не изволил ничего говорить. Как только я приехал в Петербург и вошел к себе в кабинет, курьер мне доложил, что приехал ко мне от Государя фельдъегерь {211} с пакетом. Я был очень удивлен, так как только что сам приехал из Крыма. Распечатав пакет, я нашел в нем указ, подписанный Его Величеством, об образовании главного управления торгового мореплавания и торговых портов и приказ о назначении начальником этого главного управления на правах министра Великого Князя Александра Михайловича. Все сие прошло без Государственного Совета и совещания с кем бы то ни было, т. е. совсем конспира-тивно.
   Александр Михайлович начал с того, что взял себе в това-рищи адмирала Абазу, двоюродного брата Безобразова, одного из главных виновников японской авантюры. Александр Михайлович был прародителем этой проклятой затеи, составившей несчастие Poccии. Он ввел Безобразова и Абазу к Государю.
   (Сравнить с воспоминаниями ВК Александра Михайловича на нашей странице - ldn-knigi:
   ..."Тогдашний военный министр генерал Куропаткин произвел "инспекторский смотр" наших азиатских владений. Конечно, он возвратился из командировки и доложил, что "все обстоит благо-получно". Если ему можно было верить, то наше положение на Дальнем Востоке представлялось совершенно неуязвимым.
   "Японская армия не являлась для нас серьезной угрозой, продуктом пылкого воображения британских агентов. Порт-Артур мог выдержать десятилетнюю осаду. Наш флот покажет микадо, "где раки зимуют". А наши фортификационные сооружения, воздвигнутые нами на Кинджоуском перешейке, были положительно неприступны. "
   Не было никакой возможности спорить с этим слепым человеком. Я спокойно выслушал его доклад, с нетерпением ожидая, когда он его окончит чтобы немедленно ехать в Царское Село. "К черту церемонии!" думал я по дороге к Никки: "русский Царь должен знать всю правду!"
   Я начал с того, что попросил Никки отнестись серьезно ко всему тому, что я буду говорить.
   -- Куропаткин или взбалмошный идиот, или безумец, или же и то, и другое вместе. Здравомыслящий человек не может сомневаться в прекрасных боевых качествах японской армии. Порт-Артур был очень хорош, как крепость, при старой артиллерии, но пред атакой современных дальнобойных орудий он не устоит. То же самое следует сказать относительно наших Кинджоуских укреплений. Японцы снесут их, как карточный домик. Остается наш флот. Позво-лю себе сказать, что в прошлом году, во время нашей морской игры в Морском Училище, я играл на сто-роне японцев и, хотя я не обладаю опытом адмиралов микадо, я разбил русский флот и сделал успешную вылазку у Порт-Артурских фортов.
   -- Что дает тебе основание думать, Сандро, что ты более компетентен в оценке вооруженных сил Японии, чем один из наших лучших военачальников? -- с оттенком сарказма спросил меня Государь.
   -- Мое знание японцев, Никки. Я изучал их армию не из окон салон-вагона и не за столом канцелярии военного министерства. Я жил в Японии в течение двух лет. Я наблюдал японцев ежедневно, встречаясь с самыми разнообразными слоями общества.
   Смейся, если хочешь, но Япония -- это нация великолепных солдат.
   Никки пожал плечами.
   -- Русский Император не имеет права противопоставлять мнение своего зятя мнению общепризнанных авторитетов.
   Я вернулся к себе, дав себе слово никогда не давать более советов...".; ldn-knigi)
  
   Сделавшись министром, Великий Князь, конечно, начал вмешиваться в дела, до него не касающиеся. Посколько это вмешательство касалось министерства финансов (и торговли), я давал ему постоян-ный отпор, а потому Александр Михайлович сделался надежным передатчиком Государю всяких записок против меня и моих сотрудников. Как только кто либо осмеливался не соглашаться с каким-нибудь корыстным предложением, он сейчас же аттесто-вался Государю, как изменник. Так Государь несколько раз указывал мне на неблагонадежность директора кредитной канцелярии Малешевского, честнейшего и надежнейшего человека, до сих пор занимающего этот пост. Я категорически возражал против его увольнения.
   Что же сделал Александр Михайлович с новым министерством? Ничего положительного, а только развел злоупотребления. Когда я уходил с поста министра финансов, то дела Международного банка были довольно запутаны благодаря увлечениям главного управителя Ротштейна, берлинского еврея, замечательно даровитого финансиста-банкира, честного и умного человека, но довольно нахального и мало симпатичного в обращении. Говорили, будто он наживает миллионы спекуляциями, а когда он умер, оказалось, что он оставил жену с самыми ограниченными средствами.
  
   Когда я еще был министром финансов, то в последний год я не принимал Ротштейна в наказание за то, что он расстроил дела банка. Я узнал об этом стороною, так как из отчетов это было трудно усмотреть.
   Через несколько месяцев после моего ухода Ротштейн просил меня его принять. Он мне сказал, что явился для того, чтобы доложить, что дела банка приведены им в порядок и что, хотя {212} теперь я не министр финансов, но он счел долгом мне это до-ложить, так как считает себя виновным за то, что не доложил мне о расстройств дел, когда я был еще министром, рассчитывая их поправить.
   На мой вопрос, каким образом это достигнуто, он ответил, что самые шаткие дела им ликвидированы, так, например, завод Ланге (кажется в Риге), который за ссуду остался на шее банка, был продан главному управлению торгового мореплавания с большою выгодою. На мой вопрос, как это случилось, он мне ответил: мы запросили настоящую цену, но лицо, которое было уполномочено купить, сказало, что за эту цену оно купить не может, но согласно купить за цену в два раза большую, но с тем, чтобы банку была внесена настоящая цена...
   С этим заводом Ланге мне пришлось встретиться вторично после 17 октября, когда я был председателем совета. Когда нача-лась японская война, был образован комитет для добровольного сбора денег с целью устройства дополнительных военных судов. Председателем комитета стал Великий Князь Михаил Александрович, а вице-председателем Великий Князь Александр Михайлович. В сущности последний затеял все дело и держал его в руках, а милейшего и честнейшего славного Великого Князя Михаила Алексан-дровича поставил как ширму.
  
   Суда начали заказывать упомянутому заводу Ланге, у него не было денег, ему дали из добровольных пожертвований ссуду, туда же ухлопали часть портовых сборов. Война кончилась, а заимствованные деньги не вернули.
   Министр торговли Тимирязев сделал представление по повелению Государя в совет министров о регулировании этого дела.
   Морской министр Бирилев в заседании заявил, что завод негоден для морского ведомства, да и построенные там суда не лучше.
   Тогда явился вопрос о покрытии недостачи денег из казны. Зная из предыдущего рассказа, что все это дело нечисто, я категорически отказался рассматривать это дело в совете министров. Тогда его внесли в Государственный Совет, куда я тоже на заседание не явился.
   Граф Сольский, председатель Государственного Совета, меня спрашивал, почему я не пришел в Государственный Совет. Я ему от-кровенно объяснил причину, причем он мне сказал, что Великий Князь Александр Михайлович был у него по этому делу, просил его выручить, причем прослезился.
   {213} Я сказал Сольскому, что я не сомневаюсь в том, что Великий Князь денежно честный человек, но не имея никакого понятия о делах, его подчиненные развели воровство, и если бы я был на его месте, то вместо того, чтобы слезиться, заплатил бы недостачу из своих великокняжеских средств.
   Приходилось мне часто слышать о вреде замужеств русских Великих Княжен за иностранных принцев. Может быть указания эти имеют некоторое основание, но если рассматривать обратный опыт -- женитьбу царской дочери на русском Великом Князе, например брак Ксении Александровны с Александром Михайловичем, то едва ли этот опыт дал лучшие результаты. Впрочем, не все Великие Князья Александры Михайловичи !...*
  
   (дополнение, ldn-knigi - о том, насколько эти корабли были "непригодны" (частично они были в строю до 1962 года) и как контролировались пожертвования, см. ниже:
   источник - http://www.voskres.ru/articles/kursk2.htm
  

От "Варяга" до "Курска"

   В мае 1905 года в Цусимском проливе погибли 20 боевых кораблей российского императорского флота и около 7 тысяч православных душ менее чем за сутки преставились "в защиту русского флага". Трагедия всколыхнула движение по сбору пожертвований на "усиление военного флота".
   "Необходимость для России иметь сильный флот сознавалась до начала войны 1904 года лишь немногими. Но грянули выстрелы в Порт-Артуре и Чемульпо... И русский флот, до того времени мало обращавший на себя внимание общества и признаваемый подчас излишней для России роскошью, сделался дорогим русскому сердцу. Безотлагательная необходимость постановки флота на должную для подержания силы России высоту представилась с поразительной ясностью. Это из документов "Особого Комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования". В его руководство и рабочие органы вошли представители всех сословий Российской империи. Всего же на 1 марта 1910 года было собрано 219 386 рублей 10 и 3/4 копейки.
   Несколько слов о деятельности Комитета, которая имеет громадное нравственное звучание и по сей день. "Комитет положил в основание своей деятельности принцип гласности и строжайший контроль над поступлением пожертвований и их расходом." Ежемесячно публиковались результаты проверок финансового отдела. Объем сводного отчета составил 150 страниц, точность - 1/4 копейки. Членами Комитета могли быть лица "как возымевшие мысль усиления флота на добровольные пожертвования, так и те, кто своими знаниями и опытом мог принести пользу делу".
   Именно поэтому в списке членов Комитета наряду с сиятельными фамилиями великого князя Михаила Александровича, графа А. А. Мусина-Пушкина - гофмейстера, камергера М. В. Родзянко - Председателя Государственной думы и т. п., мы встречаем поручика Ильина, отставного поручика Н. Ф. Плещеева, лейтенанта С. Ф. Дорожинского.
   Комитет пользовался полнейшей самостоятельностью в заключении контрактов на постройку кораблей и поставки оборудования, в т. ч. и правом контроля за качеством принимаемых изделий от промышленности.
   Любопытно распределение вступивших взносов по социальным категориям. Так, дворянство пожертвовало два миллиона 196 тысяч рублей, т. е. 12,7% от всей суммы, военнослужащие - два миллиона 329 тысяч рублей, крестьяне - два миллиона рублей (11,5%), духовенство - 591 тысячу рублей (3,4%), купечество - полмиллиона рублей (3%), рабочие, приказчики и мелкие торговцы - 126 тысяч рублей (0,8%), учащиеся, учителя и профессора - 276 тысяч рублей (1,6%), общественные благотворительные общества и клубы - 419 тысяч рублей (2,4%), высочайшие особы - один миллион 110 тысяч рублей.
   Следует учесть, что кроме городских управ, земств и дум все взносы производились только частными лицами. В одной Петербургской губернии было собрано почти 3 миллиона или 17% от общей суммы внутренней России. Петербургская - то хоть возле моря, а татары Казани и казаки Дона, собравшие больше миллиона? Им - то что этот флот и Цусима?
   Еще более чудесные вещи случились с гражданами других государств, сиречь "дальнего зарубежья". В малюсенькой горной Сербии нашлись люди, собравшие на русский флот 1200 рублей. Монахи Святой горы отдали "милитаристскому молоху" имперской России 7967 рублей, китайские кули - 11004 рублей. Даже из Турции- "извечного врага" России поступило 2 798 рублей.
   Понятия "патриотизм" и "гражданская совесть" не были тогда пустым звуком для российских подданных. Некие "студент - электротехник" и "старый профессор" подали флоту по 1000 руб., "маленький Андрюша, Полинька, мама и няня" тоже изыскали тысячу. Жертва Цусимской трагедии "капитан А. А. Андржеевский от базара" положил 762 рубля, "вдова старшего инженера - механика М. Г. Раевская" - 3000 руб., сумму в 500 рублей осилил и Федор Шаляпин.
   Ну, какими мотивами руководствовался забайкальский золотопромышленник Золотарев, внесший 30 тыс. золотым песком? Что за комиссары принудили "кочующие народы Ставропольской губернии" собрать 300 тыс.? С чего бы это в кондовой гужевой Тамбовщине "Чрезвычайное Тамбовское Губернское Земское Собрание" отщелкнуло 100 тыс. И самое - самое: эмир Бухарский положил 1 млн. руб. (Чем навечно сохранил свое имя в списках Военно-Морского Флота, т. к. один из новейших минных крейсеров носил его имя.)
   В списке жертвователей на российские корабли - немцы - поселяне Бессарабской губернии, евреи Подольской губернии, киргизы Актюбинского уезда, башкиры, узбеки, калмыки, мусульмане и старообрядцы...
   Можно поразмышлять и над цифрами взносов купечества двух самых богатых столичных губерний: купцы Московской губернии пожертвовали 49 тысяч рублей, а С. - Петербургской - 38 тыс. рублей. В то же время священники и монахи малочисленной Тобольской губернии собрали 12 тысяч рублей, земства сельских губерний, Полтавской и Херсонской - по 100 тысяч, а Московское - 50 тысяч рублей. Жители Киева сделали именной вклад на миноносец "Киев", а молдоване - на миноносец "Бессарабец", были взносы на "Школьник" и "Русский рабочий".
   Всего на собранные деньги было построено 18 минных крейсеров, в т. ч. самый быстроходный миноносец типа "Новик", 4 подводные лодки.
   Не остался Комитет в стороне и от военно-технических новаций. 30 января 1910г. общее собрание комитета ходатайствовало перед императором: "об обращении оставшихся неизрасходованными на морской флот 900 000 рублей на создание военного воздушного флота и о разрешении Комитету продолжить сбор добровольных пожертвований на ту же цель". Спустя всего неделю был издан указ Николая , которым предписывалось воздушный флот, построенный на средства, собранные Комитетом, оставить "в ведении и распоряжении Комитета, а в случае открытия военных действий, передавать его с подготовленной командой морскому и военному ведомствам для усиления боевых сил Империи".
   Уже в марте 1910 г. было отобрано и уехало на учебу во Францию 6 офицеров и 6 нижних чинов, к осени того же года первые 7 самолетов были доставлены в Россию. К ноябрю в Севастополе закончено оборудование школы авиации и аэродрома. Первыми инструкторами стали пилоты, обучавшиеся во Франции, а первый набор составили 10 офицеров и 20 нижних чинов.
   Осенью 1911 года отряды Севастопольской авиашколы, впервые в русской армии принимали участие в маневрах Санкт - Петербургского, Варшавского и Киевского военных округов.
  
   (Завод "Ланге и сын" в Риге построил в 1904-1906 гг. 8 эсминцев типа "Украйна" и выполнял ремонтные работы на кораблях этого класса.)
  
   http://infoart.iip.net/history/navy/rusdd102.htm

Класс "Украйна"

   "Войсковой"       "Украйна"       "Туркменец-Ставропольский"       "Забайкалец"
"Донской казак"       "Страшный"       "Стерегущий"       "Казанец"
   ..."Строились на средства "Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования". Решение о постройке минных крейсеров водоизмещением около 500 тонн определялось острой потребностью флота в кораблях, обладавших более высокими боевыми способностями, чем "стандартные" 350 тонные эсминцы, и непродолжительными сроками постройки таких кораблей при сравнительно малой стоимости (порядка 1 млн. рублей за единицу, в ценах 1904 года). Был использован проект дивизионного эсминца германской фирмы "Вулкан", который в целях секретности именовался "Паровой яхтой водоизмещением 500 тонн" (т.к. все страны Европы и Америки объявили строгий нейтралитет). Контракт с заводом "Ланге и сын" в Риге на постройку первых 4-х минных крейсеров был заключен 26 марта 1904 года. 5-й и 6-й минные крейсера ("Стерегущий" и "Страшный") были заказаны 20 августа 1904 года, 7-й и 8-й ("Донской казак" и "Забайкалец") - 18 октября 1904 года. Артиллерийское и минное вооружение устанавливалось за счет Морского ведомства и в сметную стоимость заказов не включалось.
   Тактико-технические даные:
   Водоизмещение:
   700 - 730 тонн
   Размеры:
   длина - 73.18 метра
ширина - от 7.1 до 7.24 метра
осадка - 3.35 метра
   Силовая установка:
   2 вертикальные паровые машины тройного расширения, 4 котла, 2 винта, от 6,200 до 7,200 л.с.
   Скорость:
   25 - 26 узлов
   Дальность плавания:
   206/600 миль (25/12 узловым ходом)
   Экипаж:
   82 человек
   Вооружение:
   на 1912 год: 2х1 102/60 и 1 37-мм орудие, 4х1 7.62-мм пулемета, 2 надводных 457-мм торпедных аппарата
с 1916 года: 2х1 102/60 мм орудий, 1 40-мм зенитка, 1 37-мм орудие, 2х1 7.62-мм пулемета, 2 надводных 457-мм торпедных аппарата

"Войсковой"

   (с 15.06.1920 по 08.1920 года - "Фридрих Энгельс", с 25.03.1923 года - "Маркин")
   24 сентября 1904 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 26 ноября 1904 года, вступил в строй в июне 1905 года. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1917 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. С 10 по 18 апреля 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт. 24 октября 1919 года убыл по Мариинской водной системе из Петрограда в Астрахань и 7 мая 1920 года вошел в состав Волжско-каспийской военной флотилии. С 5 июля 1920 года входил в состав Морских сил Каспийского моря и с 27 июня 1931 года - Каспийской военной флотилии. В декабре 1920 года участвовал в боях с контрреволюционерами и бандитами в районе Ленкорани. В июне 1922 года и июне 1928 года нанес визиты в Энзели (Пехлеви, Персия). Прошел капитальный ремонт в 1922-1923 гг. и с 17 февраля 1929 года по 1 июня 1931 года (модернизация). 23 августа 1926 года переклассифицирован в канонерскую лодку. В годы Великой Отечественной войны обеспечивал воинские и народнохозяйственные перевозки на Каспии (с августа 1942 года по февраль 1943 года). 18 июля 1949 года исключен из состава ВМФ с передачей организации ДОСФЛОТ города Сталинграда для использования в качестве учебного судна, а 28 июня 1958 года исключен из списков судов ДОССАФ с передачей "Главвторчермету" для разборки на металл.

"Украйна"

   (с 15.06.1920 года по 08.1920 года - "Карл Маркс", с 31.12.1922 года - "Маркин", с 25.03.1923 года - "Украина", с 29.02.1924 года - "Бакинский рабочий")
   24 сентября 1904 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 4 октября 1904 года, вступил в строй в 1905 году. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. В кампании 1905-1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. С 1909 года в составе 1-ой минной дивизии. 29 марта 1909 года зачислен в состав гвардейского экипажа. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона 1-ой минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением. Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. С 10 по 18 апреля 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт. 24 октября 1919 года убыл по Мариинской водной системе из Петрограда в Астрахань и 7 мая 1920 года вошел в состав Волжско-каспийской военной флотилии. С 5 июля 1920 года входил в состав Морских сил Каспийского моря и с 27 июня 1931 года - Каспийской военной флотилии. В декабре 1920 года участвовал в боях с контрреволюционерами и бандитами в районе Ленкорани. В июне 1922 года и июне 1928 года нанес визиты в Энзели (Пехлеви, Персия). Прошел капитальный ремонт в 1922-1923 гг. и с 17 февраля 1929 года по 1 июня 1931 года (модернизация). 23 августа 1926 года переклассифицирован в канонерскую лодку. В годы Великой Отечественной войны обеспечивал воинские и народнохозяйственные перевозки на Каспии (с августа 1942 года по февраль 1943 года). 18 июля 1949 года исключен из состава ВМФ с передачей организации ДОСФЛОТ города Баку для использования в качестве учебного судна, а в июле 1961 года использован в качестве мишени и потоплен в районе Баку при обеспечении боевых упражнений. В августе 1964 года был поднят аварийно-спасательной службой Каспийской флотилии и разобран на металл.

"Туркменец-Ставропольский"

   (до 19.10.1908 года - "Трухменец", с 15.06.1920 года по 28.07.1920 года - "Мирза Кучук", с 31.12.1922 года - "Альфатер", с 04.05.1945 года - "Советский Дагестан", после 1949 года - "ДОССАФ")
   24 сентября 1904 года (по другим данным 19 сентября) зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 18 февраля 1905 года, вступил в строй в 1905 году. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1917 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. С 10 по 18 апреля 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт. С 24 октября по 21 ноября 1918 года перешел по Мариинской водной системе в Астрахань и был зачислен в состав Волжской военной флотилии и 13 мая 1919 года - в состав Азово-Каспийской военной флотилии. С 31 июля 1919 года входил в состав Волжско-Каспийской военной флотилии, с5 июля 1920 года - в состав Морских сил Каспийского моря и с 27 июня 1931 года - Каспийской военной флотилии. В июле-сентябре 1920 года участвовал в боях с контрреволюционерами и бандитами в районе Ленкорани. В 1922 году нанес визит в Энзели (Пехлеви, Персия). В 1922 году - стационар в Энзели и Астаре (Персия). Прошел капитальный ремонт с 26 мая 1925 года по 30 мая 1929 года (модернизация). 23 августа 1926 года переклассифицирован в канонерскую лодку. В годы Великой Отечественной войны обеспечивал воинские и народнохозяйственные перевозки на Каспии (с августа 1942 года по февраль 1943 года). 18 июля 1949 года исключен из состава ВМФ с передачей организации ДОСФЛОТ города Астрахани для использования в качестве учебного судна, а 30 июля 1962 года исключен из списков судов ДОССАФ с передачей "Главвторчермету" для разборки на металл.

"Забайкалец"

   26 октября 1905 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1905 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 27 апреля 1906 года, вступил в строй весной 1907 года. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1916 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота.
   С 11 по 19 апреля 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт, после чего находился в порту на долговременном хранении. 21 апреля 1921 года вошел в состав Морских сил Балтийского моря, а в 1923 году сдан Комгосфондов для разборки на металл и 21 ноября 1925 года исключен из состава РККФ.

"Донской казак"

   15 апреля 1905 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1905 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 10 марта 1906 года, вступил в строй летом 1906 года. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1916 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. 22 августа 1916 года в Ирбенском проливе подорвался на мине заграждения, но остался на плаву и после ремонта вновь введен в строй. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. С 10 по 18 апреля 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт, после чего находился в порту на долговременном хранении. 21 апреля 1921 года вошел в состав Морских сил Балтийского моря, а в 1924 году сдан Комгосфондов для разборки на металл и 21 ноября 1925 года исключен из состава РККФ.

"Страшный"

   15 апреля 1905 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 5 января 1906 года, вступил в строй летом 1906 года. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1911-1912 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1917 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. В апреле 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт, после чего находился в порту на долговременном хранении. 21 апреля 1921 года вошел в состав Морских сил Балтийского моря, а в 1924 году сдан Комгосфондов для разборки на металл и 21 ноября 1925 года исключен из состава РККФ.

"Стерегущий"

   15 апреля 1905 года зачислен в списки судов Балтийского флота, 20 августа 1904 года заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 4 июля 1905 года, вступил в строй летом 1906 года. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1909-1910 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1917 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской и с 12 по 19 октября 1917 года в Моонзундской операциях. Прошел капитальный ремонт корпуса и главных механизмов в 1916 году с заменой трубок в котлах и перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". Принимал участие в февральской революции. 7 ноября 1917 года вошел в состав Красного Балтийского флота. В апреле 1918 года совершил переход из Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт, после чего находился в порту на долговременном хранении. 21 апреля 1921 года вошел в состав Морских сил Балтийского моря, а в 1924 году сдан Комгосфондов для разборки на металл и 21 ноября 1925 года исключен из состава РККФ.

"Казанец"

   24 сентября 1904 года зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904 году заложен на судоверфи завода "Ланге и сын" в Риге, спущен на воду 11 мая 1905 года, вступил в строй в 1906 году. В кампании с 1905 по 1908 гг. входил в состав Практического отряда обороны побережья Балтийского моря. До 10 октября 1907 года классифицировался как минный крейсер. С 1909 года - в составе 1-ой минной дивизии. Прошел капитальный ремонт корпуса в 1911-1912 гг. на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко" с заменой водогрейных трубок в котлах и громоздких вентиляционных дефлекторов котельных отделений на "грибовидные". Кроме того, грот-мачту перенесли к кормовому мостику. В 1917 году прошел ремонт корпуса, главных и вспомогательных механизмов с перевооружением на заводе акционерного общества "Крейтон и Ко". В период первой мировой войны входил в состав 6-го дивизиона минной дивизии. Участвовал в набеговых операциях на коммуникации и дозоры противника, обороне Курляндского побережья и Рижского залива, минных постановках в юго-восточной и центральной частях Балтийского моря. Эскортировал и осуществлял противолодочную оборону главных сил флота. С 8 по 21 августа 1915 года участвовал в Ирбенской операции. 28 октября 1916 года при конвоировании вместе с эсминцем "Украйна" из Моонзундского пролива в Ревель (Таллин) транспорта "Хабаровск" в районе острова Вормси был торпедирован и потоплен германской подводной лодкой. Торпеда попала в середину правого борта, корабль переломился и затонул.)
  
  
  
  
  
  
   {214}
  

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

  

УСИЛЕНИЕ ВЛИЯНИЯ БЕЗОБРАЗОВА.

МОЯ ОТСТАВКА

  
   В 1903 г., после открытия мощей Серафима Саровского, Его Величество вернулся в Петергоф 20 июля, а 30 июля последовало неожиданно для всех министров утверждение наместничества на Дальнем Востоке и назначение на пост наместника Алексеева.
   В течение 1902--1903 гг. шла интрига Безобразова и компании, и когда к этой интриге пристал Плеве, как министр внутренних дел, то Его Величество склонился на сторону этих господ, вопреки мнений, как министра иностранных дел, моего, так отчасти и военного министра генерала Куропаткина.
  
   По мере приобретения Безобразовым и компанией все большого и большого влияния -- было несколько совещаний; во всех этих совещаниях я всегда являлся самым несговорчивым из членов; всегда в самых резких и решительных выражениях я указывал, что вся эта авантюра приведет Россию и Государя к несчастью.
   Его Величеству было благоугодно стараться склонить меня, если не к противоположному, то по крайней мере, к тому, чтобы мои возражения не были столь решительны, а часто и резки, -- в последнем -- я признаю себя виновным, ибо нахожу, что в присутствии Государя его верноподданные должны уметь себя сдерживать. Но это ласковое внимание Его Величества не могло поколебать меня в моих убеждениях и я продолжал настаивать на своем мнении.
  
   Еще ранее, перед 6-м маем 1903 года, когда я увидел, что Его Величество все более и более склоняется к опасному мнению {215} Безобразова и компании, и так как в то время на Государя имел некоторое влияние князь Мещерский, то я как то раз специально поехал к князю Мещерскому для того, чтобы понудить его написать Государю Императору об опасности принимаемого им курса.
   Должен отдать справедливость князю Мещерскому: он всё мои доводы вполне понял и разделил; тогда же он написал Государю Императору, на что получил от Его Величества ответную записку, весьма характерную, по содержанию и обращению, показывающую на край-нюю интимность, которая в то время существовала между князем Мещерским и Его Величеством.
   В этой записке Государь высказался против предупреждений князя Мещерского и в конце добавил: "6-го мая увидят, какого мнения по этому предмету я держусь".
   Получив эту записку, я помню, князь Мещерский приехал ко мне и все недоумевал: что такое произойдет 6-го мая?
   Я ему сказал, что решительно никакого понятия об этом не имею.
   6-го мая Безобразов быль сделан статс-секретарем Его Вели-чества, что являлось событием, при положении Безобразова, крайне исключительным и знаменательным.
   А сотрудник Безобразова генерал Вогак, опять таки в совер-шенно исключительном порядке, быль сделан генералом свиты Его Величества.
  
   Об учреждении наместничества на Дальнем Востоке и о назначении Алексеева -- я, граф Ламсдорф и министры (за исключением, конечно, Плеве) узнали утром, читая газеты.
   Для меня было ясно, из хода всех предыдущих отношений моих и Безобразова к Алексееву, что Алексеев, увидев, что сила на сторон Безобразова, в конце концов склонился перед ним и по-ступил к нему в услужение, вследствие чего он из начальника Квантунской области и был возведен в наместники.
   Со дня утверждения наместничества, я уже считал дело Дальнего Востока проигранным и был уверен, что все это поведет к войне, а потому поставил на этом деле крест.
  
   В начале августа Его Величество ездил на несколько дней в Псков на маневры. Перед отъездом на маневры, ко мне неожиданно {216} зашел Безобразов (в виду моих отношений с Безобразовым, -- я за все время виделся с ним раза 2-4, не более). В последний раз он пришел ко мне, -- не знаю, по своей ли инициативе, или по инициативе свыше -- опять попробовать: не может ли он склонить меня на примирение с новым курсом политики.
   Он сказал мне, что Государь Император такого то числа поедет на Путиловский завод, для того, чтобы осмотреть миноноски, которые там делают. Безобразов сказал, что советует мне приехать в такой то час к заводу для того, чтобы встретить Государя.
   Нужно сказать, что Путиловский завод находился, в сущности говоря, под управлением Государственного банка; вследствие несостоятельности Путиловского завода Государственный банк должен был взять его в администрацию.
   Одним из директоров завода был Альберт, который в последние годы, помимо министра финансов, по представлению той же партии Безобразова, был сделан коммерции советником. Этот Аль-берт, по происхождению из евреев, поступил также в услужение Безобразова и компании, что, однако, не помешало Альберту, когда он как то раз был у меня, издеваться над сумасбродством Безобразова и его компании. На мое замечание, каким же образом он находится в этой компании, -- Альберт мне ответил: "Рыба идет туда, где вода глубже".
   Безобразову я ответил, что считаю себя обязанным встречать Его Величество везде, где Его Величеству угодно, но поеду лишь тогда, когда получу официальное уведомление от подлежащих лиц, что Государю Императору угодно посетить Путиловский завод, а сам по себе, по собственной инициативе или по указке его, Безобразова, -- не поеду.
   Его Величество, как оказалось, в точности согласно с тем, как говорил Безобразов, действительно был на Путиловском за-воде, где его, между прочим, встретил Управляющий Государственным банком Плеске.
  
   Другой характерный пример того отношения Его Величества ко мне, которое создалось благодаря разнообразным причинам, в особенности, моей несговорчивости по вопросу о политике на Дальнем Востоке, произошел, приблизительно в то же время. Тогда начальником конвоя свиты Его Величества был генерал-майор Мейендорф, {217} очень милый, хороший человек, но в высшей степени пустой и бессодержательный.
   Он женат на княжне Васильчиковой, женщине содержательной, в том смысле, что она понимает свои интересы и материальные расчеты.
   В это время в Петербурге появился некий Завойко. Как я узнал впоследствии, Завойко этот, желая получить значительные ссуды из дворянского или крестьянского банка, которые ему не были выданы, подал особую записку по поводу этих банков, которая в результате сводилась к тому, что высшее управление этими банками следует передать из министерства финансов в министерство внутренних дел.
   Записка эта была внушена ему и составлена Плеве; передана же она была Его Величеству через генерала Мейендорфа. Мейендорф сделал это для того, чтобы угодить Завойко, который предлагал барону Мейендорфу купить имение в Западном крае за очень дешевую цену, что, -- по мнению Завойко, -- должно было послужить к значитель-ному обогащению Мейендорфа.
   Нужно сказать, что ни барон Мейендорф, ни его супруга, урожденная Васильчикова, личного состояния не имели, а если и имели, то крайне ограниченное. Поэтому супруга Мейендорфа искала каких-нибудь афер для мужа, которые могли бы воссоздать их материальное благосостояние.
   Для покупки имения, о котором я только что упоминал, кроме дворянских ссуд, была еще необходима выдача 250 тыс. рублей.
   В июле месяце ко мне вдруг явился генерал свиты Его Вели-чества барон Мейендорф и заявил, что он приехал ко мне от Государя Императора с повелением, чтобы ему была выдана ссуда из Государственного банка в 250 тыс. рублей.
   Я сказал генералу Мейендорфу, что мне Высочайшее повеление могут передавать или статс-секретарь Его Величества или генерал-адъютант, и так как он ни то и ни другое, а кроме того дело, которое он мне передает, лично и непосредственно его, Мейендорфа, касается, то я, конечно, никакого Высочайшего распоряжения исполнить не могу, доколе не получу от Государя приказа.
   Через несколько дней я получил от Его Императорского Величества записку о выдаче ссуды. Хотя выдача этой ссуды совершенно не соответствовала Уставу Государственного банка, тем не менее, в виду резолюции Его Величества, конечно, она была немедленно выдана, но инцидент этот, как мне впоследствии сделалось известно, {218} -- послужил к тому, что Государю и Государынь Императрице ска-зали: что, вот, мол, министр финансов Витте дошел до того, что не желает слушаться Государя Императора.
  
   В начале августа, в четверг перед 16-м числом, вечером, я получил от Государя Императора записку, в которой Его Вели-честву угодно было мне приказать: когда я приеду завтра, в пятницу, к Государю с всеподданнейшим докладом в Петергоф, то чтобы привез с собою и управляющего Государственным банком Плеске.
   Я, признаться, недоумевал: почему именно Государю Императору угодно, чтобы я привез ему Плеске. Но, с другой стороны, у меня было убеждение, что при данном положении вещей я остаться министром финансов не могу, так как в противном случае приму на себя ответственность за все те последствия, которые произойдут в случае японской войны. Я отлично понимал, что если другие ми-нистры могли иметь оправдание, что, мол, так Государю Императору было благоугодно, то я этого оправдания в общественном мнении не получу, ибо Россия уже достаточно хорошо знала и мой характер, и мою решительность, и мою твердость, и никто не поверил бы, что я, с своей стороны, сделал все, чтобы не было войны и что, только склонившись перед необходимостью, остался на своем посту. Но тем не менее, мне казалось, что если Его Величеству и угодно будет кого-нибудь назначить, то это будет сделано обыкновенным порядком; что Его Величеству благоугодно будет меня вызвать и об этом мне сказать. И я вполне понимал это желание Государя Императора, ибо, очевидно, если Государь решил вести политику совершенно обратную моим убеждениям, то я, оставаясь на посту влиятельного министра, -- министра, который имел такое большое значение в делах Дальнего Востока, -- буду всегда служить препятствием к введению нового курса, и какое бы ни было решение, то или другое -- но самое худшее из них -- это двойственность.
   Итак, я все таки не мог понять: для чего Его Величеству угодно было, чтобы я привез к нему Плеске? Мне представлялось, что, если Его Величеству угодно будет назначить вместо меня другого министра -- то почему Государь остановился именно на Плеске, которого он совершенно не знал и видел его, вне официальных приемов, только на Путиловском заводе.
   {219} Я дал знать Плеске, чтобы он утром приехал ко мне на Елагин остров, а оттуда мы отправились на пароходе пограничной стражи, который обыкновенно меня возил в Петергоф.
   Плеске спрашивал меня дорогою: для чего он вызван? Я не мог ответить ему определенно, а только высказывал до-гадки, что, может быть, Государю Императору угодно его назначить на какой-нибудь пост.
  
   Затем, приехав в Петергоф, я вместе с Плеске в карете поехали к Его Величеству. Плеске остался в приемной комнате, а я пошел к Государю в кабинет.
   Государь очень милостиво меня встретил. Как всегда, доклад мой продолжался около часа. Во время доклада я сообщал Его Вели-честву мои различные предположения относительно будущего и просил разрешения Государя, когда он уедет за границу, поехать по обыкновению по России, во все те губернии, где я еще не был и где была открыта питейная монополия.
   Его Величество это одобрил, сказав, что я хорошо делаю, что сам лично осматриваю учреждение этого весьма важного дела.
   Когда я уже встал, чтобы проститься с Его Величеством, Госу-дарь Император, видимо несколько стесненный, сконфуженный, обра-тился ко мне с вопросом: привез ли я Плеске? Я сказал, что привез. Тогда Государь спросил меня: "Какого вы мнения о Плеске?" Я ответил, что самого прекрасного.
   И действительно, я почитал и почитаю Плеске, как человека в высокой степени порядочного, прекрасного, имевшего значительную практику и сведения в некоторых отраслях финансового управления. Он все время был одним из моих ближайших сотрудников.
   После такой, сделанной мною, рекомендации Плеске, Государь Император сказал мне:
   -- Сергей Юльевич, я вас прошу принять пост председателя Комитета министров, а на пост министра финансов я хочу назначить Плеске.
   Меня это неожиданное решение, -- неожиданное, главным образом, по своей форме, -- весьма удивило.
   Его Величество, заметив, вероятно, что я выразил на своем лице удивление, сказал мне:
   -- Что, Сергей Юльевич, разве вы недовольны этим назначением. Ведь место председателя комитета министров это есть самое высшее место, которое только существует в Империи.
   {220} На это я сказал Государю, что если это назначение не выражает собою признака неблаговоления ко мне Его Величества, то я, конечно, буду очень рад этому назначению, но я не думаю, чтобы на этом месте я мог быть полезным, сколько я мог бы быть полезным на месте более деятельном.
  
   Затем, простившись с Его Величеством, я ушел из кабинета и согласно повелению Государя сказал Плеске, чтобы он пошел к Императору.
   Вероятно, Императрица Мария Феодоровна знала о том, что должно было произойти, а потому пригласила меня к себе завтракать.
   Из дворца Государя Императора я поехал к Императрице. Императрица была ко мне в высокой степени милостива и любезна.
   Мой уход с должности министра финансов с высшим назначением на бездеятельное положение председателя комитета министров, как я говорил, объясняется почти исключительно моим несогласием с той политикой относительно Дальнего Востока, которая привела нас к Японской войне.
   Естественно, рождается вопрос: почему же остался на своем посту граф Ламсдорф, который с тех пор, как он, после смерти графа Муравьева, был назначен министром иностранных дел, все время поддерживал одинаковые со мной взгляды.
   Произошло это, с одной стороны, от разности характеров -- моего и графа Ламсдорфа, -- а с другой стороны, от разности внешних приемов действий.
   По этому предмету, один из деятелей того времени, стоявший близко ко двору, представил положение дела в форме следующего рассказа.
   Он говорил: -- Представьте себе отца семейства, который имеет сына и дочь, и представьте себе, что этот отец семейства делает нечто такое, что, по мнению его детей, гибельно для самого отца се-мейства. Положим, например, что этот отец семейства, уже в пожилых летах, хочет развестись со своей женой и жениться на молодой девушке; дети уговаривают его этого не делать, но способы отговоров сына и дочери совершенно различны.
   Сын приходит к отцу и говорит: "Отец, не делай этого; ведь если ты это сделаешь, ты повредишь себе, повредишь всем твоим родичам и потеряешь престиж". И говорит это в такой {221} резкой форме, что, наконец, отец выходит из себя и, после многих предостережений сыну, чтобы он перестал говорить с ним на эту щекотливую тему, говорить ему: "Уходи вон", -- и удаляет сына из дома.
   А затем приходить тихая и скромная дочка и говорить тоже самое, но в другом тоне: "Милый папа, я тебе советую этого не делать. Ты знаешь, как я тебя люблю. Ты себе повредишь и потому, ради того, что я тебя так люблю и боюсь, что ты навредишь себе -- я умоляю тебя, пожалуйста, не делай этого".
   В таком случае отец семейства треплет свою дочку по щечке и говорит:
   "Ах ты милая, моя душечка, иди погуляй немножко, а вечером я поеду с тобой в театр".
  
   Вот аналогичный отношения были у Его Величества ко мне и графу Ламсдорфу. Точно также и способ разговора моего и графа Ламсдорфа уподобляется разговору неугомонного сына и скромной дочки.
  
   Когда я ушел с поста министра финансов, то товарищ графа Ламсдорфа, князь Валериан Сергеевич Оболенский, и другие его сослуживцы очень ему советовали подать прошение об отставке, но граф Ламсдорф их совету не последовал.
   Граф Ламсдорф имел по этому предмету совершенно откро-венный разговор со мною; он сказал мне: одно из двух -- или наш Государь Самодержавный, или не Самодержавный. Я его считаю Самодержавным, а потому полагаю, что моя обязанность заключается в том, чтобы сказать Государю, что я о каждом предмете думаю, а затем, когда Государь решит -- я должен безусловно подчиниться и стараться, чтобы решение Государя было выполнено.
   С известной точки зрения нельзя отвергать логичности такого рассуждения, хотя для такого образа действий, нужно иметь крайне эластичное "я", чем, к сожалению, я не отличаюсь.
  
   Почему Государь Император остановился на назначении вместо меня министром финансов Плеске, -- я не знаю, но думаю, -- вероятно, потому, что он был рекомендован Его Величеству, между прочим, Безобразовым и компанией, а Безобразов и компания полагали, что Плеске, как человек мягкий и не укрепившийся еще на своем посту, будет им очень сподручен; впрочем, кажется, в этом отношении они несколько ошиблись, потому что Плеске был человек весьма {222} принципиальный, весьма нравственно чистый, вследствие чего он не шел на различные компромиссы с Безобразовым и компанией.
   В этом отношении Безобразов лучше бы сделал, если бы рекомендовал Государю Владимира Николаевича Коковцева, который, вследствие своей натуры, легче плавает по различным течениям, нежели мог плавать Плеске; хотя, с другой стороны, Коковцев все таки является лицом гораздо более характерным, нежели Плеске.
   Во время этого назначения Коковцев был в Париже и, как я потом узнал, был очень огорчен этим назначением, так как он считал, что имеет гораздо больше права на место министра финансов, нежели Плеске, что несомненно верно.
  
   Я обязан по долгу совести сказать, что пока министры в отно-шении политики, которой необходимо держаться в Корее после захвата Квантунского полуострова, были в единогласии, -- Его Императорское Величество, несмотря на влияние и графа Воронцова-Дашкова и Великого Князя Александра Михайловича, и Безобразова, -- который, по-видимому, особенно нравился Его Величеству, -- все таки в конце-концов, склонялся к поддержанию мнения своих ответственных министров и лишь тогда начал склоняться ко мнению Безобразова и компании, а равно и генерал-адъютанта адмирала Алексеева, когда явился на сцену министр внутренних дел Плеве, который явно встал на сторону ска-занной авантюры Безобразова.
   Конечно, сделал это Плеве для того, чтобы избавиться от нежелательных для него министров финансов и иностранных дел. И так как министр внутренних дел по своему положению имеет различные средства для влияния на Его Величество, которых другие министры не имеют, то он и передвинул весы на сторону Безобразова.
  
   Таким образом, долгом моей совести считаю отметить, что Его Величество, после некоторых колебаний по различным частным случаям, в конце концов, все таки становился на сторону своих ответственных министров и лишь тогда, когда появился на сцену зло-получный во всех отношениях министр Плеве, который стал на сторону авантюристов, -- во главе которых был Безобразов, -- и поощрял это направление, Его Величество склонился на сторону мнения {223} статс-секретаря Безобразова и министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве.
   За год до этого времени вопрос о том: какого направления держаться, -- держаться ли направления, представителем которого был я, или держаться направления Безобразова -- был резко поднят.
   Как мне впоследствии сделалось известным от дворцового коменданта, генерал-адъютанта Гессе, Его Величество колебался как ему поступить: избавиться ли ему от меня, -- так как Государь знал, что я от своих мнений и убеждений не отступлю, а, следовательно, буду делать всякие препятствия тому направлению, которого держался Безобразов, -- или же избавиться от Безобразова?
   И, несмотря на то, что Безобразов был Государю весьма симпатичен, а я по многим соображениям уже сделался Государю не вполне приятным -- Его Величество все таки решил держаться моей политики, так как эту политику поддерживает и министр ино-странных дел, -- и избавиться от Безобразова.
   Вследствие этого Безобразов должен был тогда уехать в Женеву к своей жене.
  
   И только через год, когда я уехал на Дальний Восток, а Государь был в Ялте, Великий Князь Александр Михайлович опять выудил из Женевы Безобразова и только тогда Безобразов вошел опять в силу и, будучи поддержан Плеве, довел дело до катастрофы.
  
   Я это рассказываю в самых общих и не полных чертах. Потомство, которое, может быть, прочтет настоящую мою стеногра-фическую запись, когда меня не будет в живых, найдет по этому предмету в моем архиве самые обстоятельные, фактические, подробные и вполне разработанные данные.
  
   Во время моего министерства финансов наш бюджет оконча-тельно укрепился и не только в течение всего времени моего управления не было дефицита, но напротив того, всегда был значительный излишек доходов над расходами, что дало мне возможность всегда держать свободную наличность государственного казначейства в значительных размерах, доходивших до нескольких сот миллионов рублей.
   Должен сказать, что Его Величество в отношении поддержания равновесия бюджета оказывал мне полное доверие и только при таком, {224} со стороны Государя, отношении я мог довести наш бюджет до такой прочности.
   Вопрос о том, что я держал значительную свободную налич-ность, служил предметом постоянной критики; многие, в особенности газеты, находили, что это неправильная система и что лучше эту сво-бодную наличность употреблять на производительные цели; говорили, что нигде такой системы накопления наличности не существует, причем ссылались, обыкновенно, на страны с вполне благоустроенными финансами -- на Францию, Англию и даже Германию.
   Я эти мнения никогда не разделял и нахожу, конечно, и теперь, что Российская Империя имеет такие особенности, что держать свобод-ную наличность в несколько сот миллионов рублей не только всегда полезно, но часто и необходимо.
   Те лица, которые критикуют эту систему, не принимают во внимание следующих обстоятельств, а именно, что, с одной стороны, Россия -- страна исключительной иностранной задолженности; ни Англия, ни Франция, ни Германия в этом отношении несравнимы с Россией; это есть одна из слабейших сторон русской государственной жизни. И раз страна имеет столь громадную задолженность за границей -- необходимо держать такой резерв, который, при неблагоприятных обстоятельствах, мог бы остановить паническое движение русских фондов, находящихся за границей и в России, а, следовательно, и падение русских фондов.
   С другой стороны, Poccия, к несчастью, до настоящего времени, представляет собою такую страну, которая в смысл земледельческом живет при самой низкой культуре. Главный фактор -- ее урожай -- заключается в стихиях, -- один или два дождя, которые упадут во время, могут дать прекрасные урожаи и несколько недель бездождия во время сильной жары -- уничтожают все хлебные посевы и производят полнейший неурожай.
   Когда главный источник богатства страны -- земледелие, -- нахо-дится в зависимости от стихии, является необходимым всегда иметь в резерве значительные суммы на случай неурожаев и опять таки в этом отношении нельзя сравнивать Россию с Германией, Англии, Франции и прочими культурными странами.
   Наконец, я всегда старался держать значительную свободную наличность и потому, что я все время со вступления на престол Императора Николая II чувствовал, что в ближайшее время должна вообще, в том или другом месте, разыграться кровавая драма.
   {225} Это происходило от стечения двух обстоятельств: с одной стороны, явились многие лица и преимущественно военные, -- среди них первую роль играл Алексей Николаевич Куропаткин, -- кото-рые толкали Его Величество на создание таких международных отно-шений, которые могли получить разрешение посредством войны.
   При таком настроении военных советчиков Государя было бы очень удивительно, если бы молодой Император, с темпераментом, если не воинственным, то, во всяком случае, не спокойным и не миролюбивым -- не поддался искушению, -- особливо, когда лица, которые входили в его доверие, уверяли, что те затеи, которые они проповедывали, не повлекут к войне, ибо, в конце концов, будто бы все должны преклониться перед желаниями русского Императора.
   В действительности, вследствие моей системы накопления налично-сти, когда я ушел, я оставил свободную наличность, приблизительно в 380 милл. рублей, которая и дала возможность Российской Империи, когда началась японская война, жить несколько месяцев без займа; эта наличность дала возможность сделать заем более спокойно и на более выгодных условиях, нежели это имело бы место, если бы видели, что Россия так нуждается в деньгах для ведения войны, что должна во что бы то ни стало экстренно, немедленно, сделать большой заем.
  
   В течение моего управления министерством финансов я совершил громаднейшие конверсии русских займов, т. е. переход с займов с более высокими процентами на займы с меньшими про-центами; кроме этих громадных финансовых операций, я совершил и несколько прямых займов, исключительно на нужды строительства железных дорог и увеличения золотого фонда при введении денежной реформы.
   В этом отношении я также всегда встречал полнейшую под-держку и полнейшее доверие Его Величества.
  
   (дополнение ; ldn-knigi:
   http://www.pr.kg/articles/n0135/13-kiss.htm)

Инвестиционный бум в России обычно заканчивается скандалом

Французский поцелуй

   "Наше правительство никогда не привлекало иностранцев участвовать в финансировании российской промышленности, оно им лишь дозволяло это делать".
   С. Витте, 1899 год
  
   Европейские инвесторы впервые поверили в Россию в начале 80-х годов XIX века. До этого времени иностранный капитал попадал в российскую экономику лишь в форме межгосударственных займов, начиная же с 1880 года прямые частные инвестиции потоком устремились в акционерный капитал российских предприятий.
   Причиной тому послужил не только процесс стабилизации российской экономики, но и некая полулегальная схема влияния на русский минфин, разработанная группой французских финансистов. За 20 лет Россия смогла привлечь в промышленность иностранных инвестиций более чем на 1,5 млрд. руб., в итоге к началу XX века иностранцам принадлежало 55% акционерного капитала российских компаний. В нефтедобывающей промышленности иностранцам принадлежало более 60% капитала, в текстильной -- более 40%, а в металлургии -- около 70%. Деньги, вложенные в русские акции, приносили невиданные по европейским меркам дивиденды -- до 70% годовых, но при этом иностранцам было трудно понять, в какие именно российские компании нужно инвестировать деньги.
  
  

Французское эхо Шипки

   Поток инвестиций своим происхождением обязан русско-турецкому конфликту 1878 года: Россия бросила войска на помощь братьям-славянам -- православным народам Балкан, терроризируемым Османской империей. Поскольку европейские союзники Османской Турции -- Пруссия и Великобритания одновременно являлись крупнейшими держателями русских государственных обязательств, "гуманитарная акция" едва не обернулась для России крахом всей национальной экономики. Прусский банковский дом Блейхредеров и британские Ротшильды -- главные кредиторы России -- напомнили о скорых сроках погашения принадлежащих им железнодорожных займов на сумму более 200 млн. руб.
   Эти ценные бумаги выпускались для финансирования программы строительства первых железных дорог в Российской империи, и к концу 1870-х годов они являлись самыми дорогими кредитными обязательствами в мире. Российский минфин вел переговоры с Блейхредерами и Ротшильдами о реструктуризации этих долгов. Соглашение было уже достигнуто, но политический конфликт спутал карты.
   Россия оказалась отрезана от традиционных рынков капитала: правительства Пруссии и Великобритании запретили размещение новых русских ценных бумаг на национальных биржах. В Петербурге вспыхнула фондовая паника, похоронившая несколько сотен молодых российских предприятий.
   На помощь стране, жившей в ожидании дефолта, пришло правительство Французской республики, также находившейся в конфронтации с Пруссией и Британией по турецкому вопросу. Кредитная канцелярия министерства финансов Франции выразила готовность принять на себя проведение реструктуризации российского внешнего долга, а парижская биржа "голосовала франком" за русские ценные бумаги. Крупнейшие кредитные общества Credit Foncier и Societe Generale, финансовый пул Ноэля Бардака и банковский дом местных Ротшильдов объединились в синдикат, цель которого была сформулирована следующим образом: "перенести весь оборот русских ценных бумаг с лондонской и берлинской бирж во Францию". В 1880-х годах эта группа помогла российскому минфину разместить на парижской бирже займов на сумму более 8 млрд. руб., за счет которых были покрыты обязательства России перед британскими и немецкими кредиторами.
   Сотрудничество Франции и России вскоре вышло за пределы финансовой сферы и к середине 1880-х годов приобрело черты политического союзничества. Во франко-русском союзном договоре впервые был провозглашен принцип государственного покровительства для частных инвесторов из дружественного государства. Расстановка сил в союзе не вызывала никаких сомнений: бедная капиталами Российская империя превращалась в получателя частных инвестиций из Франции, где денежное предложение в тот момент сильно превышало спрос.
   Правительство Российской империи в качестве ответного жеста открыло перед французами все двери российской экономики. Благожелательное отношение российского правительства к французским капиталам означало на практике упрощение правил регистрации, процедуры покупки недвижимости. Российские государственные оборонные заказы потекли на дружественные французские предприятия. Франция немедленно заняла лидирующие позиции в российской промышленности: уже в первые годы франко-русского союза в создание новых промышленных предприятий было инвестировано почти 200 млн. руб. К 1917 году эта цифра превысила порог 700 млн. Приоритетными отраслями стали горная промышленность, металлургия и машиностроение. Новые предприятия полностью окупались за 2-2,5 года и начинали приносить французским акционерам прибыль порядка 35-40% в год.
    []

Русская угроза

   Министр финансов Иван Вышнеградский в 1889 году подписал со своим французским коллегой Жозефом Кайо предварительное соглашение о размещении на парижской бирже нового пакета российских государственных кредитных облигаций на 125 млн. руб. под 2% годовых. Подготовка выпуска заняла около года, в течение которого и во Франции, и в России произошли серьезные перемены.
   Вышнеградского, перенесшего сердечный приступ, на посту министра финансов сменил Сергей Витте, который тогда был еще убежденным славянофилом и сторонником самостоятельной российской экономики. "Развитие отечественного капитализма с привлечением западных кредитов и по западноевропейскому образцу привела бы к болезненной ломке традиционного уклада жизни",-- утверждал он в тот период.
   Во Франции отношение к русским ценным бумагам также подверглось ревизии, на закрытом заседании французского правительства директор кредитной канцелярии министерства Шарль Делатур сделал доклад, где доказывалось, что введение на французский рынок новых русских облигаций создает угрозу для национальной экономики. Месье Делатур подсчитал, что, "по прогнозам, составленным с учетом намерений русского министерства финансов по выводу на парижскую биржу новых заемных бумаг, к концу столетия сумма русских заимствований во Франции превысит 10 млрд. руб. Постоянный французский государственный долг при этом составляет эквивалент 22 млрд. руб. Французские держатели уже сейчас склоняются к тому, чтобы заменить французскую ренту на более выгодные русские бумаги.
   Быстрое высвобождение вкладчиками национальных госзаймов грозит серьезным кризисом и делает совершенно невозможными новые заимствования на внутреннем рынке". Делатур считал возможным удовлетворить требования русского правительства только в том случае, если это было необходимо сделать по "соображениям политическим", и предложил дать послу в Петербурге Франсуа Монтебелло инструкцию "впредь не очень-то соглашаться с проектами русского минфина".

Грехопадение Витте

   Витте, разместив на парижской бирже заем, доставшийся ему по наследству от Вышнеградского, с удивлением обнаружил, что облигации не пользуются спросом. Когда цена составила 50% от номинала, он связался с Ноэлем Бардаком и попросил во имя дружбы Франции и России поддержать цену бумаг, однако в ответ получил предложение сыграть за счет русской казны на повышение турецких гособлигаций, которыми в тот момент, не афишируя этого, занимался "синдикат франко-русской дружбы". По результатам операций с турецкими фондами финансист и его партнеры соглашались вложить некоторую сумму в русские займы.
   По поручению Витте агент российского министерства финансов в Париже Александр Рафалович съездил в Лондон, чтобы уговорить британских Ротшильдов выкупить русские облигации. В качестве платы англичанам предлагались льготные инвестиционные программы в России, доходность которых обещала превысить 70% годовых. Предположительно речь шла об эксклюзивном праве на разработку бакинских нефтяных месторождений. Однако Ротшильд попросил передать Витте, что "в Англии экономические интересы никогда не возьмут верх над политическими. Мы будем открыты для переговоров лишь в том случае, если Россия даст официальное согласие на разграничение сфер влияния с Великобританией в Китае и Турции".
   Попытка привлечь к скупке русских фондов американских инвесторов также закончилась неудачей.
   Назревал скандал, который грозил России полной утратой кредитоспособности. Русские агенты носились по всему миру, пытаясь пристроить заём, но в конечном счете минфину пришлось самому выкупать его на бирже. Представитель Credit Foncier предложил Витте следующую схему: кредитное общество может вступить с русскими в мнимую сделку, принять на хранение ценные бумаги, а затем тайно отправить их в Петербург. За это министр финансов посодействует Волжскому пароходству, в котором Credit Foncier имеет интересы, получить ссуду госбанка. Витте пришлось согласиться на эти условия, но очевидно, что Credit Foncier не удержало сделку в тайне. С тех пор практически каждый новый выпуск русских облигаций во Франции предварялся соглашением о финансовой поддержке российским государственным банком того или иного российского предприятия, выплачивающего дивиденды французским пайщикам.
  

Керченский скандал

   Подобные схемы, ставшие нормой в отношениях Витте и парижской биржи, привели к появлению в России "особых" французских предприятий, которые процветали и выплачивали огромные дивиденды благодаря государственному покровительству. Довольно типична для того времени история успешной деятельности Общества Брянского завода, которое было основано в начале 1880-х на средства Societe Generale и группы французских вкладчиков, среди которых, как считалось, присутствовали несколько членов французского кабинета министров.
   Брянский завод к началу 1890-х годов являлся лидером российского рельсопроката и металлообработки. Чистая прибыль общества достигала 4 млн. руб. в год, акционеры получали до 38% прибыли на капитал. В 1894 году Общество брянского завода получило от государственного банка кредит в размере 12 млн. руб. под залог облигаций для покупки Керченского железного рудника и постройки металлургического комбината. Керченское предприятие было оформлено как отдельное акционерное общество еще до того, как началось его строительство. Половина акций керченского предприятия была продана мелким французским вкладчикам, а половина перешла в собственность Брянского общества. Довольно скоро обнаружилось, что достроить керченский комбинат невозможно, поскольку практически весь 12-миллионный кредит был истрачен на повышение дивиденда для акционеров Брянского общества.
   Деньги ушли во Францию, строительство остановилось, и новый комбинат приступил к выпуску единственной возможной в его положении продукции - корпоративных облигаций. Брянское общество, насколько позволяло законодательство, переводило на "мертворожденную дочку" собственные долги, но главной проблемой оставался 12-миллионный долг госбанку, который необходимо было погасить к 1899 году.
   В 1888 году Брянский завод обратился в канцелярию государственного банка с предложением принять в счет погашения кредита керченские облигации.
   Директор госбанка Борис Малешевский рассмотрел этот проект и поставил окончательную резолюцию: "Отказать. Операция невыгодна и крайне сомнительна с точки зрения законности".
   Однако французские инвесторы вовсе не собирались мириться с перспективой лишиться дивидендов на несколько лет вперед. Бомбардировка госбанка запросами из Брянска не прекращалась. Наконец в 1899 году обсуждение "керченского дела" вышло на уровень министров финансов. Посол Франции в Петербурге передал Витте телеграмму от Кайо, в которой положительная резолюция Малешевского на проект обмена облигаций объявлялась важнейшим условием размещения нового займа на парижской бирже. Россия предлагала французским рантье 3% обязательства Дворянского банка на общую сумму в 2 млрд. франков. От успешного размещения бумаг зависела судьба золотого обеспечения рубля, за счет этих средств русский минфин планировал гасить старые и уже просроченные международные обязательства. Отказать Кайо и стоявшему за ним Societe Generale было невозможно.
   Тем не менее Витте, взбешенный императивным тоном телеграммы, ответил крайне резко: "Наш Государственный банк, так же как и французский, действует на основании собственного устава. Как французский министр финансов не может давать указания, противоречащие уставу банка, точно так же я не могу давать приказания банку о выдаче ссуд, которые, по мнению совета банка, противны его интересам... Если Керченское общество действительно может представить все необходимые гарантии, то ему нетрудно получить ссуду во Франции, так как общеизвестно, что Брянск и Керчь всегда были финансируемы французами, и ваши акционеры более других заинтересованы в процветании сих предприятий".
  

"Чтобы доставить удовольствие"

   Выпустив пар, Витте приказал созвать экстренное совещание совета госбанка, в ходе которого сделал следующее заявление: "Сильное падение курса акций Брянского общества произведет удручающее впечатление на французском денежном рынке. Оно также подорвет доверие к прочим русским ценным бумагам и поставит в неловкое положение французское правительство, поощрявшее инвесторов покупать русские займы и бумаги русских предприятий". Малешевский ответил, что "банк уже не в первый раз вынужден идти на подобные сделки, грозящие ему крупными потерями, но мнение представителей министерства, безусловно, будет решающим". Витте утвердил решение совета государственного банка и немедленно дал язвительную телеграмму в Париж: "Вы отлично понимаете, Кайо, что подобное решение с моей стороны не сообразуется со здоровыми принципами предпринимательства. Я решился сделать это исключительно ради того, чтобы доставить удовольствие вам, мой дорогой коллега, и всем близким друзьям членов французского правительства".
   С 1900 по 1902 год Брянское общество восемь раз обращалось в государственный банк с просьбами о предоставлении кредитов и каждый раз получало поддержку. В 1902 году Societe Generale выкупило у госбанка обязательства Брянского общества номинальной стоимостью 10,8 млн. руб. за 3,6 млн. руб.
   Попустительство подобным схемам вызывало резкую критику деятельности Витте на посту министра финансов, а затем премьер-министра. С 1898 года регулярно собиралась особая комиссия во главе с императором Николаем II, на которой обсуждались возможности ограничения свободы частной инициативы иностранных инвесторов России.
   Трудно сказать, для какой из сторон франко-русского союза схемы кредитного и инвестиционного сотрудничества оказались более губительными. В начале ХХ века во Франции разразился кризис государственного долга: русские займы не встречали на своем пути никаких препятствий благодаря личной заинтересованности Жозефа Кайо в процветании отдельных российских предприятий.
   В результате новый президент Франции Клемансо начал свое правление с того, что освободил министра финансов от должности, а также лишил его всех почетных званий и орденов.
   Павел Жаворонков)
  
   В мое управление министерством финансов в значительной степени развилась наша железнодорожная сеть. После восточной войны с Турцией, в конце 70-х годов, сооружение железных дорог было временно приостановлено и только в мое министерство я опять начал быстро строить и развивать сеть железных дорог.
   В то время и эта мера подвергалась критике; уверяли, что я иду очень быстро. Ну, а теперь этих нареканий не слышно, так как все {226} поняли, что эти вновь сооруженные железные дороги принесли и приносят государству значительную пользу, так что в последние годы начали опять довольно энергично строить еще новые дороги.
  
   (дополнение ; ldn-knigi:
   http://www.stolica-s.com/rezepov/02-05-08.htm
  

Взятка для "министра Вити"

  

В двадцать пятом выпуске: открытие публичной библиотеки; события вокруг железной дороги; взятки для "министра Вити"; игра в карты на 7 километров; первые лампочки в Саранске освещают склады с мылом.

Перед исторической ошибкой

  
Тот факт, что магистральная железная дорога прошла не через Саранск, отбросил наш город на сто лет назад. Саранск хоть и числился вторым по величине городом Пензенской губернии, но рос медленно, строительство путей затянулось, а крупных промышленных предприятий не было. Расположение города на плодородных землях, ежегодные крупные ярмарки создавали нынешней столице Мордовии предпосылки стать экономическим и культурным центром северной части Пензенской и близлежащих районов Симбирской и Новгородской губерний.
   Появись тогда у нас железная дорога -- глядишь, центром Поволжья был бы сегодня не Нижний Новгород, а Саранск.
   Тем не менее регулярное железнодорожное сообщение в районе Саранска появилось позже, чем во всем Поволжье, да и предшествовали этому драматические события.
Все на борьбу с огненным дьяволом!
   По первоначальному плану рельсы в мордовском крае должны были пройти по территории плодородных земель ромодановских помещиков. Те, естественно, возражали. Население Саранска было в ужасе, узнав, что через их город пройдет железная дорога. Отношение к ней в то время было неоднозначным. Ее презрительно обзывали "чугункой", а простых строителей железной дороги - "чугунками". Среди них было много бродяг, воров, хулиганов и других темных личностей. Представители "чугунки" обладали большой физической силою, их присутствие в городе сопровождалось пьянкой и драками. Подрядчики их обманывали, и тогда этот сброд нападал на местное население.
   Железная дорога влекла за собой и множество неприятных факторов для тихого городка -- грохот, крушения, увеличение численности рабочего класса, создание ремонтной базы, угольная копоть, развитие железнодорожного сервиса и связанные с этим порок и разврат. Патриархальная часть саранского населения считала паровоз и рельсы дьявольским изобретением.
  

Первая взятка для "Вити"

  
   В этой ситуации саранское купечество сделало очень хитрый ход. Были собраны деньги для дачи взятки Витте, директору департамента железных дорог министерства финансов Российской империи. Он много лет работал в железнодорожных обществах, имел дело с акциями, брал взятки.
   Его фамилию в стране коверкали и говорили так: "Надо поднести нашему Вите". Деньги для "Вити" были собраны немалые.
   Тот нисколько не удивился нежеланию саранских властей иметь рядом современное сообщение -- подобное настороженное отношение к строительству "чугунки" встречалось в стране часто. Железнодорожную магистраль решили пустить через неприметное село Рузаевка. Благодаря этому оно превратилось в станцию, можно сказать, общероссийского значения, и в 1891 году через нее пошли практически все поезда в столицу великой империи. Денежные реки потекли рекою. Это был шок. Рузаевка росла как на дрожжах.
   В Саранске кусали локти, но было поздно. Город навсегда оказался в стороне от важных торговых путей. Горожане сами себя загнали в исторический тупик и заплатили за это деньги. Устаревшие взгляды лишили город будущего. Когда о "чугунке" в Саранске заговорили вновь, то горожане стали хвататься за нее руками и ногами в прямом смысле слова.


Последний шанс

  
   Сам проект соединения железнодорожным путем Москвы с Казанью через Рязань появился в начале 1891 года. Экономические расчеты свидетельствовали, что гораздо целесообразнее вести новую дорогу от Рязани через Шацк, Саранск и Алатырь. Однако вскоре возник еще один вариант дороги с более короткой протяженностью от Коломны через Касимов, Елатьму и Алатырь. Таким образом, второй вариант снова оставлял Саранск в стороне. Такое положение вещей никоим образом не устраивало местные власти, тем более что их поддержала хитрая казанская городская дума. В Петербург срочно была отправлена саранская делегация, которая встретилась с министром внутренних дел и изложила ему свою просьбу.


Вторая взятка для Витте

  
   Позднее к этому подключили и пензенского губернатора. Он связался с Витте, который уже стал министром путей сообщения. Тот, в свою очередь, отвечал, что "комитет министров постановил избрать для казанской линии направление от Рязани по правому берегу Оки, оставляя к югу Шацк, через Саранск и Алатырь на Казань". Некоторые историки утверждают, что представителям Саранска пришлось давать Витте взятку второй раз, чтобы хоть как-то исправить сделанную ошибку. Саранские купцы так и говорили: "Ох, опять надо тряхнуть мошной для Вити!"


Как выбрали место для станции Саранск

  
   Так или иначе, вопрос о строительстве железнодорожной линии был решен в пользу Саранска. Сначала станцию намечалось построить на правом берегу реки Инсара, чтобы избежать сноса значительной части городских строений. Но с этим не согласилась городская управа: считалось, что вокзал должен находиться в черте города. Поэтому решено было перенести строения. Эти расходы взял на себя город. Поздней осенью 1893 года строительные работы были завершены и в декабре началось регулярное движение поездов через станцию Саранск.
   Позднее, в 1898 году, министру финансов России графу Витте присвоили звание почетного гражданина Саранска в знак искренней признательности местного общества за сочувственное отношение Витте к городу.; ldn-knigi) )
   В мое время значительно возросла русская промышленность. Благо-даря систематичному проведению протекционной системы и защите с моей стороны, и приливу к нам иностранных капиталов, промышленность у нас быстро начала развиваться и в мое управление министерством, можно сказать, прочно установилась национальная русская промышленность.
   В этом отношении я также встречал поддержку Его Величества, но уже в меньшей степени. Я был и остаюсь сторонником не стеснения иностранных капиталов, идущих в Россию на пользу ее раз-вития. Некоторые же, из-за узко-национальной точки зрения, были не особенно склонны к притоку иностранных капиталов в Россию, и только тогда оказывали этому содействие, когда лично, в той или другой форме, были заинтересованы в создании этого или другого завода, или в той или другой эксплоатации наших натуральных богатств.
   Эта заинтересованность большею частью выражалась в том, что эти господа получали места в правлениях частных обществ или получали выгоду в других формах.
   Как один из тысячи подобных примеров, я вспоминаю следующий случай:
   У нас на Камчатке и в других местах Азиатской России есть золото и многие иностранные или русские же фирмы при иностранных капиталах желали бы получить концессию на обработку этого золота. Против этого возражали все и именно с точки зрения национальной:
   "Нужно, мол, чтобы русские богатства разрабатывались русскими людьми и на русские деньги" (которых, между прочим, было, да и теперь -- сравнительно мало). Под этим флагом некий отставной полковник Вонлярлярский, как истинно русский человек, который должен разрабатывать национальные богатства руками русских людей и посредством русских капиталов, получил, в конце концов, по желанно Его Величества, концессию на разработку золотых приисков на Чукотском полуострове. Через несколько месяцев после того, как эта концессия была дана Вонлярлярскому, он ее продал иностранцам, получив, таким образом, в свой карман совершенно незаслуженную прибыль.
   (дополнение ; ldn-knigi:
   http://www.scgis.ru/russian/cp1251/h_dgggms/4-99/gold-chuk.htm
  
   В конце XIX - начале ХХ вв. слухи о "золотой лихорадке" в северной Канаде и на Аляске завладели умами промышленников, двигающихся с Азиатского континента. В 1900 году Министерство Госимущества России вынуждено было высказать пожелание снарядить правительственную. экспедицию на Чукотку, хотя в казне не было денег. Однако у гв. полковника в отставке Владимира Михайловича Вонлярлярского деньги были и он 12 января 1900 года подал заявление с предложением организовать экспедицию за свой счет. А в марте того же года Фридрих Бекер, представитель английской финансовой группы, обратился к министру с предложением отправить свою экспедицию в эти же края. К этому времени В.М. Вонлярлярский уже договорился об откомандировании в его распоряжение горного инженера К.И. Богдановича, впоследствии известного российского геолога. 10-го апреля 1900 года Вонлярлярский получил "исключительное право разведки и попутных разработок золота и прочих полезных ископаемых на Чукотском полуострове в течение 5 лет". И уже 13 сентября К.И. Богданович сообщает в Горный департамент: "...Золото было найдено, но не богатое". Экспедиция провела исследования в устье Колючинской губы, мыс Дежнева, бухт Св. Лаврентия и Провидения. В этом же году на средства В.М. Вонлярлярского были опубликованы К.И. Богдановичем труды экспедиции " Очерк Нома" и "Чукотский полуостров".
   В 1901 году неугомонный В.М. Вонлярлярский отправляет на Чукотку геологоразведочную экспедицию под руководством геолога Иванова, ранее работавшего в Приморье Дальнего Востока. Иванов отправился на Чукотку через США и Канаду и попутно выяснил, что американские промышленники не рискуют проводить работы на русской территории. Результаты не очень успешной экспедиции Иванов изложил в очерке "Забытая окраина", который В.М.Вонлярлярский направил в Горный департамент. В конце 1901 года Ф. Бекер, так и не преуспевший в деле изучения Чукотки, передал все свои права и обязанности Джону Розину-американскому гражданину, но по договору с В.М. Вонлярлярским. Последний совместно с кандидатом права Федором Михайловичем фон-Кузе учредил Русское акционерное общество. Однако за три года (1900-1902) деятельности Общества промышленных месторождений золота на Чукотке не было обнаружено.)
  
   Я бы мог привести тысячи таких примеров.
   {227} Его Величество всегда был более склонен поддерживать тех, которые препятствовали мне в создании обществ для разработки наших национальных богатств при помощи иностранных капиталов и иностранцев.
   Собственно говоря, никто не препятствовал тому, чтобы иностранные деньги на различные предприятия к нам шли, но наивно желали, чтобы иностранные деньги шли, но чтобы распоряжались этими деньгами россияне, и распоряжались не имея в деле никакого интереса со свойственным русским дельцам новейшей формации денежным распутством.
   С одной стороны тенденция эта шла от крупных русских промышленников, которые вообще не желали иметь в России в различных промышленных производствах -- конкурентов.
   С другой стороны, эту мысль -- препятствовать водворению в России иностранных капиталов постолько, посколько они связаны с иностранцами, -- поддерживали все лица, входящие в торговлю и промышленность после того, когда они профершпилились. (нем. "проигрались"; ldn-knigi)
   Этот контингент людей -- в большинстве случаев -- составляет наше дворянство.
   Я несколько раз принципиально ставил вопрос о том, что необходимо признать, что водворение в России иностранных капита-лов для развития торговли и промышленности есть вещь желательная, которую нужно поощрять. По этому предмету были разные совещания в Зимнем дворце под председательством Императора Николая II.
   Mне прямо не говорили: "нет" и главным образом потому что не могли представить надлежащих доводов. Все доводы, которые мне представляли, всегда были мною разбиваемы. Но Государь Император, -- под чьим влиянием не знаю, -- всегда как будто бы не сочувствовал этой идее. Мне представляется, что это несочувствие происходило прямо от того, что Государь Император -- близко не знакомый ни с финансовой историей, ни с финансовой наукой -- боялся того, чтобы посредством этого пути не внести в Россию значительного влияния иностранцев.
   Вообще я никогда не слышал серьезных доводов против иностранных капиталов; но это было всегда и теперь остается для многих чем то вроде Островского "жупела".
   Конечно, большинство членов финансового комитета и членов комитета министров вполне сознавали всю неправильность воззрений о вредности иностранных капиталов. Но чувствуя, что иностранные {228} капиталы не в особенном фаворе на верху, боялись категорически по этому предмету высказаться.
   Вследствие этого, хотя я во все время моего министерства и не покидал мысли об иностранных капиталах для русской промышлен-ности и в значительной степени вводил их, но это происходило исключительно благодаря моему личному влиянию, причем я большею частью всегда встречал те или другие препоны в комитете министров.
   Затем, в области чистого управления министерством финансов, которое в мое время было и министерством торговли, я тоже не встречал поддержки Его Величества во всем, что касалось организации и функций фабричной инспекции.
   Фабричная инспекция была основана при министре финансов Бунге и всегда находилась в подозрении, как такое учреждение, которое, будто бы, склонно поддерживать интересы рабочих и против интересов капиталистов; хотя это была, да и в настоящее время есть совершенная неправда.
   Фабричная инспекция как прежде, так и в настоящее время относилась и относится к интересам рабочих и фабрикантов вполне объективно, и только в надлежащих случаях поддерживает рабо-чих от несправедливой эксплоатации их труда некоторыми фабри-кантами и капиталистами. А так как многие из фабрикантов и капиталистов принадлежат к дворянским семьям и имеют гораздо больший доступ в высшие сферы, нежели рабочие, то они распро-страняли и распространяют легенду о том, что будто бы фабричная инспекция -- есть институт крайне либеральный, имеющий в виду лишь поддержку рабочих и их либеральных стремлений.
   Когда в последние годы прошлого столетия и в первые годы этого столетия брожение между рабочими значительно увеличилось и в среду русских рабочих начали постепенно проникать идеи социалистические, которые так сильно завладели умами всех рабочих за границей, что это вынудило заграничные страны пойти на целый ряд капитальнейших мер для большего обеспечения рабочих, мер, которые были проведены все в законодательном порядке, как законы: о страховании рабочих, о рабочем дне, о рабочих ассоциациях, об обязанностях фабрикантов по отношению лечения рабочих и помощи им в случае происшедших с ними несчастий, -- когда все эти законы и меры начали проводиться в иностранных государствах {229} и такими несомненными консерваторами, как, например, князь Бисмарк, то и в России явилось движение не только между рабочими, но и другими классами -- между интеллигентами и либералами, которые видели необходимость проведения более или менее аналогичных мер и в России.
  
   Но все подобные меры встречали в реакционных кругах решительный отпор. Так, например, мне с большим трудом удалось провести в Государственном Совете закон о вознаграждении рабо-чих в случае увечий и несчастных случаев. Но закон этот был весьма урезан сравнительно с подобными же законами, существую-щими за границей.
   Подобное положение вещей служило значительным поводом к обострению отношений рабочих и фабрикантов у нас в России и к развитию и распространению между рабочими крайних воззрений с социалистическим, а иногда и революционным оттенком.
  
   В мое управление я значительно расширил в департаменте торговли отдел образования коммерческого и во главе этого дела поставил бывшего члена совета министра просвещения Анопуло.
   Я провел через Государственный Совет положение о коммерческом образовании, благодаря которому последовало значительное расширение сети коммерческих училищ.
   По этому положению я возбудил инициативу между самими промышленниками и коммерческим людом, дав им значительную инициативу, как в учреждении коммерческих школ, так и в их управлении. Вследствие этого они охотно начали давать средства на устройство и поддержание своих коммерческих училищ.
  
   Анопуло по образованию был технолог. Я познакомился с ним, как только я сделался министром финансов, потому что он в это время был директором ремесленного училища Цесаревича Николая, а когда я после смерти Вышнеградского был назначен министром финансов, то я в то же время занял должность председателя дома призрения и ремесленного образования бедных детей в С. Петербурге, находившегося под особым покровительством Императора Але-ксандра III, так как по уставу этого дома почетным председателем его считается Государь Император.
   {230} Таким образом, я занимался этим домом, в котором было 2 училища: ремесленное училище Цесаревича Николая и женская школа Императрицы Марии Александровны.
   Вот этими двумя училищами я занимался весьма ретиво и с большим удовольствием и так как в это время директором ремесленного училища был г. Анопуло, то я тогда с ним и позна-комился.
  
   Развив сеть коммерческого образования в Россия y меня явилась мысль устроить высшие заведения коммерческие и технические универси-теты в России, в форме политехнических институтов, которые содер-жали бы в ceбе различные отделения человеческих знаний, но имели бы организацию не технических школ, а университетов, т. е. такую организацию, которая наиболее способна была бы развивать молодых людей, давать им общечеловеческие знания, вследствие соприкосновения с товарищами, занимающимися всевозможными специальностями.
   Мною был создан при помощи моих сотрудников устав С. Петербургского Политехнического Института, который ныне составляет одно из главных высших учебных заведений Петербурга. Этот устав был проведен не без затруднений через Государ-ственный Совет.
   В этом политехническом институте в Петербурге имеются отделения: экономическое и техническое. Это техническое отделение длится на различные отделы: на механически, отдел кораблестроения и химический.
   Я относился к этому делу с полным увлечением; вследствие этого мне удалось устроить политехнический институт в смысл помещения -- прекрасно. Будучи министром финансов, мне было ко-нечно, легче, чем другим министрам иметь средства на устройство этого Института.
   Должен сказать, что устройство этого Института было мною осуществлено не без различных затруднений и только благодаря моему влиянию, которым я в это время пользовался, как у Его Величества, так и в Государственном Совете, мне удалось провести это великолепное учреждение.
   Явился вопрос: кого назначить директором этого Института. Нужно было назначить человека, который не возбуждал бы в высших сферах каких-нибудь сомнений, ибо, как я уже сказал, я {231} встречал затруднения в организации и устройстве этого Института не только в смысле денежных затрат, ибо мне указывали, когда я задумаю что-нибудь такое сделать, то нахожу деньги, а когда другие просят у меня деньги на свои потребности, -- я скуплюсь; но кроме того я встречал затруднения и политические: мне указывали, что я устраиваю такое заведение, которое впоследствии может внести смуту; говорили: разве мало у нас университетов и с университетскими сту-дентами мы не можем справляться, постоянные беспорядки, а тут Витте под носом желает устроить еще новый громаднейший университет, который будет новым источником всяких беспорядков.
  
   При таких условиях мне приходилось выбирать директора Института, относительно которого не встречалось бы сомнений. Я остано-вился на князе Гагарине.
   Князь Гагарин -- артиллерийский офицер, кончивший курс в артиллерийской академии. Он был склонен и до сих пор остался весьма склонным по своей натуре к ученым техническим исследованиям; он считался по артиллерийской части одним из лучших специалистов. Князь Гагарин человек идеальной чистоты. Мать его была статс-дамой при Императрице Марии Александровне и поль-зовалась самым большим почетом при дворе. Женат он на княжне Оболенской.
   Жена князя Гагарина -- сестра членов Государственного Совета Александра Дмитриевича и Алексея Дмитриевича Оболенских и генерала свиты Его Величества Николая Дмитриевича Оболенского, состоящего ныне при Императрице Mapии Феодоровне.
   На князя Гагарина, как на человека, имеющего, так сказать ценз знаний, мне указал генерал Петров (ныне член Государственного Совета и почетный академик).
   Казалось бы все эти данные безусловно не могли бы возбуждать никаких сомнений.
   Перед самым назначением Гагарина, вечером был у меня Сипягин. Я сказал ему, что имею в виду просить Государя о назначении директором Политехнического Института кн. Гагарина и спросил Сипягина, какого он мнения о князе Гагарине.
   Сипягин сказал мне, что Гагарина он знает близко, знает его с самого детства и про него ничего, кроме самого прекрасного, сказать не может. Одно только -- это, что по натуре князь Гагарин соб-ственно "блаженный" и поэтому, -- сказал мне Сипягин, -- он боится, чтобы это качество князя не повредило ему.
   {232} Князь Гагарин был утвержден Его Величеством в должности директора Политехнического Института с полной охотой. Он действительно был прекрасным директором Политехнического Института и пользовался всеобщим уважением, как среди профессоров, несмотря на то, что эти профессора имеют всевозможные ученые цензы и гораздо старше князя Гагарина, -- так и среди студентов.
   Вообще князь Гагарин такой человек, который не может не пользоваться уважением. Но тем не менее, даже такого человека все таки убиенный председатель совета министров Столыпин почел нужным сделать революционером. В конце концов, его судил Сенат и он был уволен от службы без прощения. Конечно, такое решение было заранее подсказано.
   Жена князя Гагарина, близкая родственница Столыпина, весьма почтенная женщина. Как она мне говорила, она знала Петю Столы-пина с детства и когда это случилось -- она мне сказала: "Вот никогда бы не думала, чтобы Петя, в конце концов, сделался таким подлецом".
   Семейство кн. Гагарина, когда Столыпин выказался во всем его полицейском блеске, конечно, прервало с ним всякие сношения.
  
   Кроме С. Петербургского Политехнического Института, в то время, когда я был министром финансов, приблизительно по тому же прин-ципу мне удалось основать еще два политехнических института: один в Варшаве, а другой в Киеве.
  
  
  
  
  
  
  
  
   {233}
  

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

  

МОЯ ПОЕЗДКА В ПАРИЖ ОСЕНЬЮ 1903 ГОДА.

ХАРАКТЕРИСТИКА ПРАВЯЩИХ КРУГОВ.

  
   * Пост председателя комитета министров представляется совершенно бездеятельным. Комитет министров был уничтожен после преобразований, вызванных 17-м октябрем 1905 года. До 17-го ок-тября 1905 года объединенного правительства (кабинета министров) не было. Комитет представлял высшее административное учреждение, ко-торое весьма мало служило к объединению правительства; в него вносилась масса административного хлама -- все, что не было более или мене точно определено законами, а также важные законодательные акты, которые рисковали встретить систематическое и упорное сопротивление со стороны государственного совета.
   Таким образом через комитет министров прошли почти все временные законы, ограничивающие права евреев, поляков, армян и иностранцев, различные полицейские меры о всевозможных охранах, всякие опеки различным лицам, протежируемым свыше, коль скоро давались льготы вне за-кона и т. п. дела. Комитет состоял из всех министров или их заместителей, председателей департаментов государственного совета и лиц по назначению Государя. В комитете играли роль обыкновенно два, три лица, которые в данное время пользовались особым благоволением Его Величества, а все остальное к ним прислушивалось.
   Такими лицами в мое время были граф Толстой (министр внутренних дел); И. Н. Дурново, очень недалекий человек, но житейски умный и хитрый; Плеве, очень умный агент тайной полиции, недурной юрист, оппортунист, поверхностно образованный, хитрый и ловкий карьерист-чиновник, вообще весьма неглупый, но без всякого государственного ин-стинкта; Победоносцев, выдающегося образования и культуры {234} человек, безусловно честный в своих помышлениях и личных амбициях, большого государственного ума, нигилистического по природе, отрицатель, критик, враг созидательного полета, на практике поклонник полицейского воздействия, так как другого рода воздействия требовали преобразовании, а он их понимал умом, но боялся по чувству критики и отрицания, поэтому он усилил до кульминационного пункта полицейский режим в православной церкви.
   Благодаря ему провалился проект зачатка конституции, проект, составленный по инициативе графа Лорис-Меликова и который должен был быть введен накануне ужасного для России убийства Императора Алексан-дра II и в первые дни воцарения Императора Александра III.
   Это его, Победоносцева, великий грех; -- тогда бы история России сложилась иначе и мы, вероятно, не переживали бы в настоящее время подлейшую и безумнейшую революцию и анархию.
   В комитете играл также роль генерал-адъютант Ванновский, военный министр, а потом министр народного просвещения, недурной человек, с военным характером, мало образованный, не без здравого смысла и с упрямым характером. Иногда в комитете играли роль умные мнения и вообще люди, умнее других, но лишь в тех случаях, когда вопросы ранее не были, по крайней мере в принципе, предрешены.
   Забыл упомянуть об А. А. Абазе. Это человек с громадным здравым смыслом, большой игрок, весьма ленивый, кончил курс в университете, но затем мало учившийся. Благодаря природному уму, петербургскому чиновничьему такту и связям, он играл боль-шую роль в Государственном Совете и в комитете министров. Воспитанный в салонах Великой Княгини Елены Павловны, вследствие сего был начинен либерализмом, хотя не пожертвовал бы ни одним вечером картежной игры для проведения той или другой либе-ральной меры.
   Будучи председателем комитета министров, я подобно некоторым моим предшественникам употреблял все меры, чтобы укло-ниться по возможности от рогатых дел, которые обыкновенно сплавляли в комитет, дабы не участвовать в одиозных решениях, и потому стремился передавать их по назначению в Государственный Совет или предоставить министрам испрашивать утверждения всепод-даннейшими докладами.
   Вообще, председатель комитета министров имел очень редкие доклады у Государя, все доклады посылались управляющим комитета {235} я же, как находившийся в то время в некоторого рода опале, совсем Его Величества наедине не видел.
  
   Я покинул пост министра финансов в августе 1903-го года. Через несколько дней Император уехал морем за границу и до-вольно долго был у брата Императрицы в Дармштадте. Я уехал через несколько дней в Берлин, а потом в Париж.
   В Париже я прожил с месяц времени, старался никого не видеть, в особенности официальных лиц. Тогда я был убежден, что война неизбежна и на носу, говорить же кому либо cиe или, вернее, проговориться, конечно, не хотел. Меня в Париже удивляло французское правительство, в особенности министр иностранных дел Делькассэ, который, по-видимому, в возможность войны не верил а потому так пела и французская пресса (Делькассэ всюду авторитетно говорил, что по имеющимся у него достоверным сведениям войны быть не может. Как впоследствии оказалось, эти достоверные сведения заключались в том, что наш посол кн. Урусов уверил Делькассэ. что войны с Японией быть не может, что же касается дипломатических сведений из других французских источников -- из Пекина и Toкио, то министр иностранных дел Делькассэ этих сведений совсем не имел, что явно доказывало всю неудовлетворительность постановки дипломатической части Франции на Дальнем Востоке. Когда я приехал в Париж и увидел, что там существует такое оптимистическое настроение, то, боясь проговориться, я старался ни с кем не видеться и уехал поскорее в Виши.)...
   В Париже я несколько раз виделся с главою дома Ротшильдов -- бароном Альфонсом, 70-тилетним старцем, человеком большого государственного ума и отличного образования. Я был с ним в прекрасных отношениях и любил говорить с этим умным и много знающим человеком. Он был в прекрасных отношениях с Наполеоном III и вообще со всеми выдающимися деятелями второй Империи. В душе империалист, уживался, но не любил республику. Много знал, видел и был весьма начитанный.
   Из Ротшильдов он в сущности был единственный выдающийся человек. Между его братьями, кузенами, детьми и племянниками есть люди весьма порядочные, все очень светские, но с выдающимися способностями нет, -- может есть между молодыми, но еще не выказались.
   Сын барона Альфонса Эдуард -- очень милый, молодой человек, но едва ли пойдет по деловитости в отца. Конечно, при свидании с {236} бароном Альфонсом он заводил речь о Дальнем Востоке, от которой я систематически уклонялся, но более всего он говорил о дурном, по его мнению, признаке при нашем дворе, о водворении странного мистицизма.
   Он несколько раз возвращался к этому раз-говору, указывая на то, что история показывает, что предвестником крупных событий в странах, в особенности событий внутренних, всегда является водворение при дворах правителей странного ми-стицизма, конечно, всегда связанного с именами крупных шарлатанов. Он мне прислал затем целую книгу по этому предмету, в которой автор на основании исторических фактов поддерживает эту мысль. На мой вопрос, почему он мне все это говорит, он ответил, что по поводу всяких разговоров, распространяемых во Франции о влиянии на Их Величеств и некоторых Великих Князей и Княгинь доктора Филиппа (из Лиона); затем он мне рассказал некоторые из этих слухов, добавил, что много, вероятно, преуве-личено, но факт все-таки несомненный, что шарлатан доктор Филипп видится с Их Величествами, почитается ими чуть ли не за святого и имеет существенное влияние на их психику. Все эти рассказы, распространяемые во Франции, производили на нас русских, конечно, тяжелое впечатление. О Филиппе, конечно, я много слышал и в Петербурге. Сообщаю кратко то, что мне известно достоверно или почти достоверно.
  
   Филипп нигде оконченного образования не получил, проживал он в окрестностях Лиона. Дочь его вышла замуж за маленького доктора. Когда Филипп начал практику лечения различными чудодейственными средствами, то, как обыкновенно в этих случаях бывает, имел некоторые случаи успеха лечения и также предсказания. Лица, его знавшие, говорили, что он вообще человек умный и имеет какую-то мистическую силу над слабовольными и нервнобольными. Он имел также полицейские процессы вследствие жалоб некоторых лиц на его шарлатанство. Правительство ему запретило лечить и потому иногда преследовало.
   Тем не менее он составил себе небольшую кучку поклонников, преимущественно в числе националистов (история Буланже-Дрейфус). К этой кучке поклонников принадлежал также наш военный агент в Париж полковник генерального штаба граф Муравьев-Амурский (младший брат министра юстиции Н. В. Муравьева, которому дядя не пожелал передать титула вследствие его дурного {237} поведения -- процесса со своею матерью и пр.) Этот граф был человек положительно ненормальный, он все хотел нас втащить в историю с ненавистным ему республиканским правительством, а так как я был в числе лиц, препятствовавших сей авантюре, по-лагая, что нам не следует вмешиваться во внутренние дела Франции, и так как в результате граф Муравьев-Амурский был сменен, то он меня возненавидел, хотя лично он меня не знал; граф Муравьев-Амурский и другие поклонники Филиппа провозгласили его святым, во всяком случае они уверяли, что он не родился, а с небес сошел на землю и так же уйдет обратно. С этим Филиппом познакомилась за границею жена Великого Князя Петра Николае-вича, черногорка N 1, или жена принца Лейхтенбергского, черногорка N 2. Ох уж эти .... черногорки, натворили они бед России...
  
   Чтобы рассказать, какие пакости он натворили -- нужно написать целую историю; не добром помянут русские люди их память.....
  
   Это две дочери князя Николая Черногорского. Он их девочками отдал в Смольный институт, там на них очень мало обраща-ли внимания. Они кончили курс, как раз когда Император Александр III разорвал традиционные узы с Германией и союз с Францией был в зародыше. Тогда он за обедом, данным в честь князя Николая Черногорского, провозгласил знаменитый тост "за моего единственного друга, князя Николая Черногорского". Тост этот, ко-нечно, был провозглашен не столько по любви к князю Николаю, как для того, чтобы сказать всему свету "у меня нет союзников и я в них не нуждаюсь". С своей стороны князь Николай делал все от него зависящее, чтобы заслужить расположение Императора. Это расположение впрочем, совершенно естественно вытекало из того, что князь Николай был князь рыцарского народа -- черногорцев, из всех славян всегда заявлявших свою наибольшую привязанность к нам русским. При таком положении вещей, естественно, что Импера-тор Александр III оказывал внимание кончившим в Смольном институт черногорским княжнам. Этого было достаточно, чтобы явились из царской семьи женихи.
   Ведь в это время у нас всяких Великих Князей размно-жилось целое стадо. Слабогрудый Петр Николаевич, младший сын Великого Князя Николая Николаевича (главнокомандующего в последнюю турецкую войну), женился на черногорке N 1, а принц Юрий Лейхтенбергский, третий сын Великой Княгини Марш Николаевны, {238}
   женился на черногорке N 2. Но последний, женившись на черногорке
   N 2, (вторым браком), продолжал свою связь с куртизанкою за границей, где большею частью и проживал. Такое его поведение, ко-нечно, не могло нравиться такому в высшей степени нравственному человеку, как Александр III, и я помню, как то раз, на общем приеме представляющихся, Он спросил одного из представлявшихся, приехавшего из Биаррица -- много ли там русских. Он ответил и указал, что там, между прочим, находится принц Юрий Максимилианович, на что Государь заметил: "а, и он там полоскал свое поганое тело в волнах океана". Впрочем, должен сказать, что Юрий Максимилианович был в сущности безобидный человек и совсем недурной, это тип великих князей последних формаций. И так, благодаря Александру III, черногорки были пристроены за второстепенных Великих Князей и этим бы при Александре III все бы и кончилось, но вступает на престол Николай II и женится на Alix. (так в книге!; ldn-knigi)
   Молодая Императрица встретила со стороны Императрицы матери и русских Великих Княгинь самый радушный прием и сердечное отношение, но не такое отношение, как к Императрице. А ведь она Императрица. Только черногорки не только гнулись перед нею, как перед Императрицей, но начали проявлять к Ней бесконечную лю-бовь и преданность.
   Как раз Императрица заболела какою то желудочною болезнью; черногорки тут, как тут, ее не покидают, устраняют горничных и сами добровольно принимают на себя эту неприятную в подобных болезнях обязанность. Таким образом, они втираются в Ее фавор и делаются Ее первыми подругами. Покуда Государь не разо-шелся, это было не особенно заметно, но по мере того, как Он начал расходиться и Императрица мать начала терять свое влияние -- влияние черногорок все усиливалось и усиливалось.
   Конечно, прежде всего явилось у них желание раздобыть побольше денег. Вот на этой почве мне пришлось сталкиваться с черногор-ками. Как то раз черногорка Лейхтенбергская заявила мне, что им трудно жить, и что она просила помощи у Государя через Императрицу и просила и моего содействия к устройству этого дела. Вопрос сводился к тому, чтобы казна выдавала Лейхтенбергскому ежегодно 150.000 рублей. Конечно, я признал это невозможным и дело устрои-лось так, что бюджет министерства двора был увеличен на 150.000 рублей, a сие министерство уплачивает Лейхтенбергскому равную сумму.
   {239} Как это устроится теперь, когда черногорка N 2 покинула своего мужа Лейхтенбергского и вышла замуж за Великого Князя Николая Николаевича, не знаю.
   Такой простой способ устройства пособия черногорке N 2 вытекал из особого Высочайшего повеления относительно бюджетов министерства двора.
   Делами Великого Князя Петра Николаевича управлял молодой человек, сын его бывшего гувернера (кажется, фамилия его Дюмени). Он заигрался, вероятно, не без ведома Великого Князя на бирже и крайне одно время расстроил его дела. Тогда Велики Князь обра-тился ко мне, дабы я помог ему из государственного банка. Я, конечно, отказал, так как это противоречило уставу банка. В результате Великому Князю помог Государь, кажется из уделов, но супруга, черногорка N 1, такую мою дерзость простить не могла.
   Нужно отдать справедливость черногоркам: он были преданные дочери и постоянно хлопотали о всяких денежных субсидиях своему княжескому родителю. Вся игра велась на том, что в интересах России в случае столкновения ее с Германией, поставить Черногорию в такое положение, чтобы она могла оказать России содействие. Черно-горцы молодцы; нужно только сформировать постоянные части, а для этого нужны деньги. Вот по особым высочайшим повелениям и начали отпускать черногорскому князю на содержание сказанных частей войск особые суммы и теперь в смете военного министерства таких расходов значится около миллиона рублей, если не больше, но как именно расходуются эти деньги, никому в России неизвестно. Князь Николай по этому предмету писал Государю самые убедительные пись-ма, уверяя, что война с Германией неизбежна и весьма нелестно отзы-вался о Вильгельме. У меня в архиве одно такое интересное письмо сохранилось.
   Но l'appИtit vient en mangeant. В 1901 или 1902 году вдруг появился Николай Черногорский в Петербурге. Затем, я ви-жусь с черногоркой N 2, которая мне говорит, что ее отец просил Государя помощи, что Государь на это согласился и, вероятно, я на днях получу повеление. Она прибавила, что очень просит меня ока-зать содействие. Я пожелал узнать, о какой помощи идет речь. Чер-ногорка мне ответила, что ее отец просит Государя, чтобы ему была уступлена контрибуция, которую платит Турция России -- около 3.000.000 рублей в год и что Государь на это согласился, а потому князь Николай благодарил уже Государя и уехал к себе обратно в Черногорию. Я сказал черногорке, что это, по моему мнению, невозможно.
   {240} На ближайшем всеподданнейшем докладе Государь мне сказал, что князь Черногорский просил, чтобы Poccия ему оказывала денежную помощь, что Он сказал князю, что не считает возможным из денег, платимых русским народом, оказывать денежную помощь иностранным, хотя бы более нежели дружественным народам. Тогда князь Николай Ему ответил, что и он не счел бы возможным про-сить о такой помощи, а потому он просит, чтобы ему давали не русские деньги, а турецкие, т.е. чтобы Турция следуемую от нее еже-годную контрибуцию до 3.000.000 рублей в год передавала не России, a Черногории.
   Я доложил Его Величеству, что турецкая контрибуция согласно закону ежегодно вносится в государственную роспись и затем в отчет государственного контроля и что об исчезновении этой статьи дохода сделается сейчас же всем известным. Я добавил, что это такие же русские деньги, как и всякие другие, входящие в роспись, что Турция нам платить контрибуцию в возмещение лишь части расходов, произведенных русским народом в последнюю восточную войну и что исчезновение из доходов этой суммы русскому народу в той или другой форме придется восполнить, и, наконец, что такая новая подачка Черногории по своим размерам переходит всякие пределы. В ответ на это Государь мне говорит:
   "Что же делать -- я уже обещал".
   Его Величество меня часто обезоруживал этим доводом, но в данном случае я доложил Государю, что если Он обещал, то по-тому, что князь Николай вольно и невольно ввел Его в заблуждение, указав, что он сам не считает возможным брать русские деньги и потому просит турецкие, а так как оказывается, что это деньги русские, то следовательно весь Его разговор с князем падает. Государь склонился к моим убеждениям и я с министром иностранных дел дело это уладил, но все таки пришлось по бюджету военного министерства увеличить субсидию на несколько сот тысяч рублей. После этого мне черногорка N 2 с яростью сказала:
   "Ну, я вам это не забуду, -- будете помнить..."
   Я воображаю, сколько эти сестры потом на меня клеветали Императрице. Вообще эти особы крепко присосались к русским деньгам. На одной из их сестер (старшей) был женат князь Петр Карагеоргиевич, теперешний Сербский король, поэтому они также ин-триговали против короля Александра, так ужасно погибшего от рук убийц, вместе со своей женой.
   Незадолго до этого события, когда Государь был в Ялте, король Александр по-видимому хотел приехать к Государю с женой с {241} визитом, но визит этот был отклонен, что произошло не без интриг черногорок.
   Замечательно, что когда король Александр женился на бывшей фрейлине своей матери, сделав таким образом mИsalliance, то черно-горка N 2 говорила, что король дурно кончит.
   Незадолго до убийства короля Александра и воцарения Петра Кара-георгиевича, последний у меня был, чтобы просить также денежной помощи, и опять о нем просила черногорка N 2. Он имел такой несчастный вид, что вот уж я никак не думал, что через несколько месяцев он будет королем. У него было имение в Румынии и вопрос заключался в том, чтобы ему выдать ссуду под это имение. Я не согласился на выдачу ссуды ни из казны, ни из Государствен-ного банка. Но с высочайшего разрешения ему была выдана ссуда из правления Бессарабско-Таврического банка. Высочайшее разрешение потребовалось только потому, что по уставу банк не мог выдать ссуду под землю за границей. В этом году имение было продано ко-ролем и ссуда возвращена.*
  
   Я помню, что, когда пришел ко мне Петр Карагеоргиевич, я, как раз случайно, сию минуту принять его не мог и заставил его ждать с четверть часа в моей приемной.
   Затем, ко мне вошел в кабинет человек уже пожилых лет, очень скромный, весьма приличный в своих манерах и разговоре. Конечно, мне в то время и в голову не могло прийти, что этот скром-ный, пожилых лет человек может через неколько лет сделаться королем Сербии, хотя для того, чтобы эта вещь, о которой я тогда и думать не мог, осуществилась, нужно было ране жестоким образом убить короля Сербии Александра и его жену.
   Когда случилось это возмутительное убийство, то род, династия Обреновичей -- прекратилась и престол достался старшему лицу из рода Карагеоргиевичей, как принадлежащему к династии, из которой происходили прежние владетельные князья Сербии, -- и таким образом этот Петр Карагеоргиевич, который являлся ко мне в виде про-сителя, неожиданно сделался королем Сербии.
   Многие держатся того мнения, что в заговоре, который привел Петра Карагеоргиевича к престолу, участвовал, между прочим, и сам Петр Карагеоргиевич, что ему было известно об этом заго-воре, о том, что будут убиты король и королева Сербии.
   Насколько это верно, я не знаю. Должен только сказать, что со времени вступления Петра Карагеоргиевича на престол конституционного государства, к каким принадлежит Сербия, он себя держит {242} в высокой степени корректно-конституционно, так что он представляет собою короля, против которого нельзя сделать никакого упрека. Вероятно, это происходит и от того, что продолжительная его жизнь, как простого обывателя французской республики, дала ему такие политические принципы и устои, которым чужды государства не конституционные, или псевдо-конституционные, я говорю, такие принципы, следуя которым, Петр Карагеоргиевич представляет собою короля весьма корректного.
   Итак, возвращаюсь снова к упомянутому Филиппу. Через черногорок Филипп влез к Великим Князьям Николаевичам и затем и к Их Величествам. Таким образом, Филипп насколько раз проживал секретно по месяцам в Петербурге и преимущественно в летних резиденциях, он постоянно занимался беседами и мистическими сеансами с Их Величествами, Николаевичами и черногорками. На даче Великого Князя Петра Николаевича около Петергофа с Филиппом виделся и Иоанн Кронштадтский. По-видимому, там и родилась мысль о провозглашении старца Серафима Саровского святым. Об этом эпизоде мне рассказывал К. П. Победоносцев так:
   Неожиданно он получил приглашение на завтрак к Их Величествам. Это было неожиданно потому, что К. П. в последнее время пользовался очень холодными отношениями Их Величеств, хотя он был один из преподавателей Государя и Его Августейшего батюшки.
   К. П. завтракал один с Их Величествами и после завтрака Государь в присутствии Императрицы заявил, что он просил бы К. П. пред-ставить Ему ко дню празднования Серафима, что должно было последовать через насколько недель, указ о провозглашении Серафима Саровского святым. К. П. доложил, что святыми провозглашает Святейший Синод и после ряда исследований, главным образом, основанных на изучении лица, который обратил на себя внимание святою жизнью и на основании мнений по сему предмету населения, основанных на преданиях. На это Императрица соизволила заметить, что "Государь все может". Этот напев имел и я случай слышать от Ее Величества по различным поводам. Государь соизволил принять в резон доводы К. П. и последний при таком положении вопроса покинул Петергоф и вернулся в Царское Село, но уже вечером того же дня получил от Государя любезную записку, в которой он соглашался с доводами К. П., что этого сразу сделать нельзя, но одновременно повелевал, {243} чтобы к празднованию Серафима в будущем году Саровский старец был сделан святым. Так и было исполнено.
   Государь и Императрица изволили ездить на открытие мощей. Во время этого торжества было несколько случаев чудесного исцеления. Императрица ночью купалась в источнике целительной воды. Говорят, что были уверены, что Саровский святой даст России после четырех Великих Княжен наследника. Это сбылось и окончательно и безусловно укрепило веру Их Величеств в святость действительно чистого старца Серафима. В кабинете Его Величества появился боль-шой портрет -- образ святого Серафима.
   Во время революции, после 17-го октября, обер-прокурор Святейшего Синода, князь А. Д. Оболенский, насколько раз мне стонал, что черногорки все вмешиваются в духовные дела и мешают Святейшему Синоду и что как то раз по этому предмету он заговорил с Его Величеством о святом Серафиме Саровском, на что Государь ему сказал: "Что касается святости и чудес святого Серафима, то уже в этом я так уверен, что никто никогда не поколеблет Мое убеждение. Я имею к этому неоспоримые доказа-тельства". *
   Их Величества пробыли в Сарове несколько дней. Эти торжества имели большое влияние на укрепление расположения Его Величества к двум лицам: к министру внутренних дал Плеве, который был на этих торжествах, и к губернатору Лауницу.
   Оба эти лица впоследствии были убиты. Плеве ранее 17-го октября 1905 года (15 июля 1904 г.) и уже после, во время революции -- Лау-ниц.
   Должен по совести сказать, что будучи против всяких убийств, а особенно анархических, -- я там не менее не могу не сознаться, что беспринципность этих двух лиц во многом содействовала такой трагической их смерти.
   Беспринципность Плеве, по крайней мере в некоторой степени, оку-палась его умом и знаниями, а беспринципность Лауница соответствовала его невежеству и ограниченности.
   * Покрывало к мощам Серафима рисовал князь Путятин, помощник обергофмаршала (полковник, как его прозвали, от котлет). Он приобрел особенное благоволение Его Величества и сделался секретным проводником между двором и так называемыми "черносотен-цами"
   (г. г. Пуришкевичи, Грингмуты, Юзефовичи и прочая полити-ческая с....ь). Я князя Путятина лично мало знал; когда бывал {244} при дворе и даже теперь перед выездом из России он мне постоянно расшаркивался.
   С Саровским Серафимом связан отец Серафим, недавно еще артиллерийский офицер, потом иеромонах в Москве; он на этих поприщах оставил по себе не особенно лестную память, а теперь он уже состоит архиереем в Орле. Еще перед моим отъездом теперь из Петербурга почтеннейший архимандрит Полиостровского монастыря Варнава мне говорил, что сего архиерея Серафима прочат в митрополиты петербургские и что именно потому самые безобразнейшие из всех русских газет, т. е. газеты "черносотенные", которые между прочим во всех отношениях поддерживаются свыше, газеты полные самой нелепой клеветою и ложью, систематически травят митро-полита Антония, надеясь вынудить его покинуть пост.
   По словам архи-мандрита Варнавы наверху существует убеждение, что для того, чтобы настал в России покой, нужно, чтобы Петербургский митрополит на-зывался Серафимом. Таково предсказание. Что cиe весьма вероятно, я сужу по тому, что полковник от котлет Путятин во время войны с Японией несколько раз выражал свое удивление в том, что есть люди и, казалось ему, порядочные люди, которые полагают, что мы можем быть сокрушены японцами, тогда как существует несомненное предсказание Серафима, что нами победоносный мир будет заключен в Токио. Это Путятин с полным спокойствием еще вы-ражал после Цусимы.
   В связи с Саровским Серафимом сделал себе карьеру прокурор Московской синодальной конторы князь Ширинский-Шахматов, приготовивший все для открытия мощей. После этого торжества он был назначен губернатором в Твери, но так как он там потребовал от священников, чтобы они ему аттестовали политическую благонадежность населения, то князь Мирский, будучи министром внутренних дел, после Плеве, его уволил, хотя и не без неудовольствия со стороны Его Величества. Как только князь Ширинский приехал в Петербург, Государь его принял, спокойно выслушал всякие инсинуации на князя Мирского и назначил вопреки обыденным правилам сенатором.
   Затем, когда я был вынужден, собрав первую Думу, поки-нуть пост председателя совета министров, князь Ширинский был назначен обер-прокурором синода в кабинете Горемыкина, а когда после 72-х дней вместо Горемыкина был назначен председателем совета Столыпин, князь Ширинский опять должен был уйти, но Его Величество сейчас же назначил его членом Государственного {245} Совета. Теперь он присутствует в Государственном Совете в качестве председателя черносотенной банды. Князь Ширинский имеет все пороки К. П. Победоносцева, не имея даже тени его положительных качеств: образования, культуры, опытности, знаний и даже полити-ческой порядочности.
  
   Может быть, далее мне придется говорить о "черносотенном" движении, которое сыграло уже громадную роль в нашей революции и анархии, но теперь должен оговориться тем, что партия эта сыграет еще громадную роль в дальнейшем развитии анархии в России, так как в душе она пользуется полною симпатией Государя, а в особенности несчастной для Poccии Императрицы и имеет свои положительные и симпатичные стороны. Эта партия в основе своей патриотична, а потому при нашем космополитизме симпатична.
   Но она патриотична стихийно, она зиждется не на разуме и благородстве, а на страстях. Большинство ее вожаков политические проходимцы, люди грязные по мыслям и чувствам, не имеют ни одной жизнеспособной и честной политической идеи и все свои усилия направляют на разжигание самых низких страстей дикой, темной толпы. Партия эта, находясь под крылами двуглавого орла, может произвести ужасные погромы и потрясения, но ничего кроме отрицательного создать не может.
  
   Она представляет собою дикий, нигилистический патриотизм, питаемый ложью, клеветою и обманом, и есть партия дикого и трусливого отчаяния, но не содержит в ceбе мужественного и прозорливого созидания. Она состоит из темной, дикой массы, вожаков -- политических негодяев, тайных соучастников из придворных и различных, преимущественно титулованных дворян, все благополучие которых связано с бесправием и лозунг которых "не мы для народа, а народ для нашего чрева". К чести дворян эти тайные черносотен-ники составляют ничтожное меньшинство благородного русского дво-рянства. Это -- дегенераты дворянства, взлелеянные подачками (хотя и миллионными) от царских столов.
   И бедный Государь мечтает, опираясь на эту партию, восстановить величие России. Бедный Госу-дарь ... И это главным образом результат влияния Императрицы. (курсив наш; ldn-knigi)
   Пишу эти строки, предвидя все последствия безобразнейшей телеграммы Императора проходимцу Дубровину, председателю союза рус-ского народа (3 июня 1907 года). Телеграмма эта в связи с манифестом о роспуске второй Думы показывает все убожество полити-ческой мысли и болезненность души Самодержавного Императора...
   {246} В связи с Серафимом Саровским, конечно, еще несколько десятков лиц сделали себе служебную карьеру. Но возвращаюсь к пресловутому Филиппу.
   Когда одна из черногорок была в Париже, она потребовала к себе заведывавшего там нашею тайною полицией Рачковского и выра-зила ему желание, чтобы Филиппу разрешили практиковать и дали ему медицинский диплом. Конечно, Рачковский объяснил этой черномазой принцессе всю наивность ее вожделения, причем недостаточно почтительно выразился об этом шарлатане. С тех пор он нажил в ней опасного при дворе врага. Покуда занимал пост министра внутренних дел благородный и честный человек Сипягин, Рачковского не трогали, так как он по части своей профессии имел несомненные заслуги в Париже... Но после того, как Сипягина безвинно злодейски убили и вступил на пост министра внутренних дел Плеве, с Рачковским скоро расправились. Еще Сипягин несколько раз смущенно мне говорил о том, что ему очень не нравится эта история с Филиппом, но что он ничего сделать не может, так как она не входит в сферу его действий и влияний.
   Что касается Филиппа, то будучи в России, он находился на особом попечении дворцового коменданта Гессе, который (как и ныне дворцовый комендант) имеет свою секретную полицию по охране. Генерал-адъютант Гессе счел нужным запросить Рачковского, что представляет собою Филипп. Рачковский составил относительно этой личности рапорт, где он фактически представил Филиппа шарлатаном. Этот рапорт он привез в Петербург с собою, куда приехал по делам.
   Ранее нежели представить его Гессе, он прочел его Сипягину. Сипягин ему сказал, что как министр внутрен-них дел, он об этом рапорте ничего не знает, так как он ему не адресован, а как человек советует бросить его в топившийся камин. Рачковский тем не менее представил рапорт по назначению. Как только Плеве стал министром внутренних дел, Рачковский был уволен, причем ему было воспрещено жить в Париже и, кажется, вообще во Франции. Тогда же я спрашивал Плеве, почему это случилось, на что он мне ответил, что так от него потребо-вали. Гессе всячески защищал Рачковского, но безуспешно. Впрочем, после, при Трепове (род диктаторства) Рачковский был снова призван занять выдающийся пост в департаменте полиции.
   Так как Филиппу не удалось получить диплома во Франции, то вопреки всем законам, при военном министри Куропаткине, ему {247} дали доктора медицины от Петербургской военной медицинской академии и чин действительного статского советника. Все это без всяких оглашений. Святой Филипп пошел к военному портному и заказал себе военно-медицинскую форму. Императрицу Mapию Федо-ровну не мало смущали ночные сеансы с Филиппом, хотя они держа-лись в секрете. Великий Князь Николай Николаевич и принц Лейхтенберский, второй и первый супруг черногорки N 2, на вопросы их друзей о Филиппе категорически отвечали, что во всяком случае, это святой человек. Понемногу около Филиппа образовалась немного-численная секта своего рода иллюминатов. Насколько Филипп воздействовал на психоз Императрицы, а следовательно, и Царя, видно из следующего, достоверно мне известного факта.
   Когда Император последний раз был во Франции, то во время смотра на площади перед атакой кавалерии вдруг заметили на середине площади человека. Стоявшие около Императрицы лица, обратив на cиe внимание Ее Величества, испугались, но Императрица, узнав в нем Филиппа, преспокойно заметила, что замеченный человек во всяком случае останется целым.
   Филипп через несколько лет, еще до окончания войны, умер, но по уверению его поклонников, поднялся живым на небо, окончив на нашей планете свою миссию. Кажется, в особенности увлекался Филиппом Великий Князь Николай Николаевич, который вообще мисти-чески тронут. Благодаря верчению столов и вызову духов он сошел-ся с купчихой Бурениной, с которой долго жил maritalement, а Буренина на этом, кажется, совсем помешалась. С тех пор он постоянно занимался шарлатанами мистицизма. Чтобы судить о его психологии, приведу такой разговор, который я с ним однажды имел.
   Я познакомился с ним у его матери Великой Княгини Алексан-дры Петровны в Киеве, у которой я часто бывал. В то время я был управляющим юго-западными дорогами, а он полковником генерального штаба. Иногда я с ним играл в карты. Мать его была прекрасная женщина, но тоже была мистически тронута. После я с ним хотя встречался, но никогда не имел случай беседовать.
   Когда я был министром, он на праздники завозил или присылал мне свои карточки. В то время, когда я был в опале и занимал пост председателя комитета министров, то до меня дошли сведения, что в доме его брата как то рассказывали сплетню о моей жене. Я думаю, ни один государственный деятель в России, и {248} всего мира не был подвергаем стольким самым ужасным и отвратительным сплетням, как я. Я никогда на них не обращал и до сего времени не обращаю никакого внимания, но когда дело касалось моей жены, то это иногда меня задевало. Вот по моим старым отношениям я заехал к Великому Князю Николаю Николаевичу и говорю ему, что до меня дошло, что в доме его брата говорили то-то и то-то и что все это ложь. Он ответил, что ничего об этом не слыхал, но если когда-нибудь услышит, то скажет свое мнение. Затем мы заговорили о Государе и вдруг он мне задает такой вопрос:
   -- "Скажите мне откровенно, Сергей Юльевич, как вы считаете Государя, человеком или нет?"
   Я ответил:
   -- "Государь есть мой Государь и я Его верный на всю жизнь слуга, но хотя Он Самодержавный Государь, Богом или природою нам данный, Он все таки человек со всеми людям свойственными особенностями".
   На это Великий Князь мне ответил:
   -- "Видите ли, а я не считаю Государя человеком, Он не человек и не Бог, а нечто среднее..."
   Так мы с ним и расстались. Впрочем, несмотря на многие недостатки Великого Князя Николая Николаевича, я его считаю человеком крайне ограниченным, но недурным и честным, безусловно преданным Государю, имеющим некоторые военные способно-сти. Он натворил и, вероятно, еще натворит много бед России, но способен приносить пользу. Он оказал России громадную услугу, помогши мне уничтожить поразительный и грозивший самыми ужас-ными последствиями России договор, заключенный Императором и Вильгельмом в Биорках, по секрету от министра иностранных дел в то время, когда я, на пути в Америку, чтобы вести мирные переговоры с Японией, был в Париже. Император Вильгельм много способствовал втащить нас в несчастную японскую войну, а когда мы искалеченные выбрались из этого несчастья в Портсмуте он хотел совсем нам навязать петлю на шею (В Биорке.).
  
   Во время моего пребывания в Париже как то ко мне зашел некто Мануйлов, один из духовных сыновей редактора "Гражда-нина", князя Мещерского (так он называл молодых людей его {249} забавлявших), который был назначен Плеве после Рачковского в Париж по секретным делам, чтобы сказать мне, чтобы я на него не гневался, если узнаю, что за мною следят тайные агенты не его, а сопровождавшие меня прямо из Петербурга -- Плевенские.
   Действительно на другой день некоторые члены французского мини-стерства сообщили мне через третье лицо, что за мною следят русские филеры. Когда затем я начал обращать внимание, то заметил их и вернувшись в Петербург благодарил Плеве за заботу о моей безопасности, что немало его сконфузило. Плеве имел против меня громаднейший зуб. Я никогда не скрывал моего о нем мнения, часто излагал в различных письмах знакомым, которые он, сделавшись министром внутренних дел, конечно, читал. Это подогревало его злобу.
  
   К концу моего пребывания в Париже, приехал туда из Дармштадта барон Фредерикс, министр двора. Он мне передавал, что Государь в отличном расположении духа, отдыхает, катается на автомобилях, много гуляет по городу пешком. Его несколько смущало, что Государь не имеет внушительного Царского вида вследствие малого роста, из-за чего Ему пришлось отказаться от ношения некоторых германских форм, которые еще больше уменьшают Его вид.
   На вопрос мой: ну, а как же идут переговоры с Японией, барон Фредерикс мне ответил, что, несмотря на присутствие в Дармштадте министра иностранных дел графа Ламсдорфа, все дипломатические и прочие сношения по вопросам Дальнего Востока ве-дутся Государем непосредственно с наместником (большим карьеристом) генерал-адъютантом Алексеевым помимо графа Ламс-дорфа, поэтому походной военной канцелярии приходится целыми днями дешифрировать, составлять и шифровать телеграммы. На мое замечание, что такое положение дела чрезвычайно опасно, барон Фредерикс, весьма недалекий человек, но с рыцарским характером, мне ответил, что он на это указывал Государю и даже был вынужден пере-дать обо всем графу Ламсдорфу. В результате граф Ламсдорф объяснился с Его Величеством и последствием этого разговора было то, что копии телеграмм Алексеева и Его Величества передавались графу Ламсдорфу, но тут же барон Фредерикс заметил, что хотя, к сожалению, не все.
   Граф Ламсдорф мне впоследствии говорил, что при этом объяснении Государь изволил высказать, что все дела, касающиеся {250} Дальнего Востока, Он поручил наместнику, который и отвечает за результаты. Его Величество прибавил, что ему будут посылаться копии депеш и что Он его просит составить ответ на последнюю теле-грамму Алексеева, в которой Алексеев, выражая мнение, что перего-воры с Японией вследствие ее нахальства не приведут к соглашению, советовал прибегнуть к силе. Графу Ламсдорфу на этот раз уда-лось отвратить открытие военных действий. При этом Его Величество высказал, что Он войны не желает. Что Государь этой войны не хотел -- это верно, но по внушению банды авантюристов (Безобразов и Ко), Он полагал, что может предписывать свои условия и желания и что, если Япония и Китай не подчиняются, то это потому, что мы с ними церемонились; с ними можно действовать только внушая страх и не делая уступок, если же и сделать какую-либо уступку, то как милость белого русского царя. Одним словом я войны ни за что не начну, а они не посмеют -- значит войны не будет.
   Когда Государь был в Дармштадте, Император Вильгельм Ему сообщил, что по его сведениям Япония сильно приготовляется к войне, на что Его Величество с полным спокойствием ответил:
   "Войны не будет, так как Я ее не хочу".
   (Германское министерство иностранных дел получало с Дальнего Востока сведения весьма грозные относительно возможности японской войны. По сведениям, которые доставлялись в Берлин, оказывалось, что Япония чрезвычайно усиленно готовится к войне, что при том способе действий, какой усвоила Россия, в Японии войну считают неизбежной. К заклю-чению о неизбежности войны Япония пришла после того, как узнала, что я удалился от дел, -- так как ей было известно, что я являюсь главным элементом, сдерживающим воинствующее направление.)
  
   В это время в отношении военных приготовлений мы гораздо более заботились о военных приготовлениях на западной границе, нежели на Дальнем Востоке. На западной границе мы как будто чего-то ожидали. В это время остро поднялся вопрос о командовании армии в случае войны на Западе...
   Было решено, что главнокомандующим армией, которая должна будет идти против Германии, будет Великий Князь Николай Николаевич, а главнокомандующим армией, которая будет действовать про-тив Австрии будет военный министр генерал-адъютант Куропаткин.
   Между Вел. Кн. Николаем Николаевичем и Куропаткиным уже начали происходить всевозможные разногласия по вопросам этой войны.
   {251} Николай Николаевич, в вид приготовлений, требовал различных мероприятий, в том числе проведения некоторых веток железных дорог, и, так как в то время Куропаткин -- будущий главнокомандующий армией против Австрии -- был военным министром, то Великий Князь Николай Николаевич не мог проводить этих подготовительных мер без участия Куропаткина. Куропаткин же во многом не соглашался с Великим Князем и вот на этой то почве у них и происходили пререкания, причем я несколько раз слышал от Куропаткина самые отрицательные отзывы относительно проектов Ни-колая Николаевича и вообще относительно его различных способностей, как военного.
   Что касается оценки Великого Князя Николая Николаевича, как человека, очень мягко выражаясь, самоуверенного и неуравновешенного, с весьма малым запасом логики -- я был в этом отношении со-вершенно согласен с Куропаткиным.
   Факт тот, что относительно приготовлений наших к военным действиям на Дальнем Востоке мы не принимали почти никаких серьезных мер, будучи уверены, что ранее всего нам грозить война на Западе.
   Тогда в Японии посланником был барон Розен, который затем был послом в Америке и состоял при мне вторым уполномоченным при заключении мирного договора в Портсмуте.
   Барон Розен человек честный, рассудительный, но с немецким мышлением. Он предупреждал правительство, что в Японии вол-нуются, советовал бросить затеи ("заслон") на Ялу, войти в соглашение с Японией относительно Кореи, но держался того мнения, что Манджурия должна быть наша. Он держался этого мнения с немец-ким благородным упрямством.
   Между тем Манджурия не могла быть нашей; было бы хорошо, если бы за нами осталась восточно-китайская дорога и коварно захваченный Квантунский полуостров с Порт-Артуром. Ни Америка, ни Англия, ни Япония, ни все их союзники явные или тайные, ни Китай никогда не согласились бы нам дать Манджурию, а потому держась убеждения, что так или иначе, а нужно захватить всю Манджурию, устранить войну было невозможно. Этого не понимал барон Розен, а потому и не представлялся удобным дипломатом для ведения переговоров в такое критическое время с Японией, в особенности под руководством в сущности по уму хитрого армяшки, как Алексеев.
   {262} Само собою разумеется, что характеризуя так Алексеева, я не хочу обидеть этим армян, ибо действительно сравнение натуры всех армян с низенькою натурою Алексеева для них было бы обидно. Я хочу сказать, что Алексеев по натуре мелкий и нечестный торгаш, а не государственный дипломат.
   Камарилье Государя всегда нужны козлы искупления, на которых спускают свору полубешенных псов в случае неудачи полити-ческой охоты.
   После 17 октября таким козлом оказался я и свора псов черной масти была спущена при молчаливом соизволении Его Величества на меня. Но я Бог даст сие выдержу, а затем история, надеюсь, скажет свое правдивое слово.
   Графа Ламсдорфа в конце концов стремились сделать козлом искупления за нелепейшую, бессмысленнейшую, бездарнейшую, а потому и несчастнейшую японскую войну. Конечно, Государь сам этого не делал, это делала прокаженная дворцовая камарилья, но должен сказать, что Государь сие знал и допускал. Грустно сказать, но это черта благородного Царского характера.
   На такие (впрочем и на многие другие вещи) никогда бы не пошел благороднейший Царь -- Его Отец -- Император Александр III. Царь, не имеющий царского характера, не может дать счастья стране.
   Александр III был простой человек, но был Царь и дал России 13 лет покоя. Вильгельм I был не мудрее Александра III и сделался великим потому, что у него был царский характер.
  
   Коварство, молчаливая неправда, неумение сказать да или нет, и затем сказанное исполнить, боязненный оптимизм, т.е. оптимизм как средство подымать искусственно нервы -- все это черты отрицательные для Государей, хотя не великих.
   Так как может быть публика когда либо прочтет эти строки, то я чувствую нравственную потребность сказать несколько слов о графе Ламсдорфе. Граф был благороднейшим и во всех отношениях порядочным человеком. Умный, бесконечно трудолюбивый, будучи сорок лет в министерстве и правою рукою cepии последних министров иностранных дел, он отлично знал свое дело. Это не был орел, но дельный человек. Он пользовался уважением всех дипломатов, так как, если что говорил, то говорил правду.
   {253} Человек с изысканными светскими манерами, но не любящий и даже не переносящий общества. В заседаниях не мог говорить; наедине или в близком кругу всегда выражал свое мнение толково и с большим знанием. Что касается японской войны, то первым шагом к ней было взятие Порт-Артура (Квантунской области) и как последствие сего -- сооружение южной ветки восточно-китайской дороги. Это сотворил бывший тогда министр иностранных дел гр. Муравьев, недурной человек, но типичный легкомысленный хлыщ.
   Он играл шута при дворе и имел счастье забавлять Их Вели-чества, в особенности молодую Государыню своими анекдотами, впро-чем, насколько мне известно, весьма плоскими.
   Тогда граф Ламсдорф был товарищем графа Муравьева и затем, когда он сделался министром и мне приходилось указывать ему на крупнейшую ошибку взятия Порт-Артура, он, граф Ламс-дорф, хоть и не защищал легкомысленной политики графа Муравьева, но старался находить различные оправдания. Граф Муравьев сделал эту глупость, желая подладиться к Императору, а Император, с одной стороны по молодости, с другой стороны, вероятно, по естест-венно родившемуся в нем дурному чувству к японцам после покушения на Его жизнь во время пребывания Его в Японии (хотя Он об этом никогда не говорил) и, наконец, главное, по склонности Его прославиться, в глубине души желал победоносной войны. Я даже думаю, что если бы не разыгралась война с Японией, то явилась бы на границе Индии и в особенности в Турции из-за Босфора и она затем, конечно, распространилась бы.
   После коронации Его Величества, поездки во Францию и смерти князя Лобанова-Ростовского, вследствие беспорядков в Малой Азии, Нелидов (тогдашний посол в Константинополе) чуть-чуть не втащил нас в войну с Турцией. Я один высказался в заседании, под председательством Государя, против нее и хотя Государь решил дело вопреки моему мнению, но затем благодаря помощи, оказанной мне некоторыми лицами (Великим Князем Владимиром Александровичем и К. П. Победоносцевым), Его Величество принял решение согласно моему мнению.
   Будучи министром иностранных дел, граф Ламсдорф проводил всегда честно и мудро политику миролюбивую. Что касается Дальнего Востока, он всегда шел со мною, избегая всяких мер, которые могли бы расстроить наши отношения с Китаем и Японией, которые впрочем после захвата Квантуна уже были порядочно испор-чены. Он делал все от него зависящее, чтобы избегнуть войны с {254} Японией, но его влияние было ничтожно, а поведение, как министра по отношению к своему Государю, несоответственно.
   Он в сущности по отношению к этой несчастной войне говорил всегда то же, что и я, но он говорил мягко, я решительно, а иногда резко (в чем меня часто упрекали и в чем, может быть, я и был иногда виноват по отно-шению к моему Государю). Граф Ламсдорф избегал видеться со всею сворою, которая тащила Государя на войну. Я с ними виделся, по крайней мере не избегал их, старался их обессилить и они знали, что я на их сторону не стану и буду сражаться до конца. В конце концов, так как Его Величество не без основания убедился, что я буду в этом вопросе всегда против войны и потому уже никоим образом не буду содействовать этой пагубной затее, то Он меня, по-просту сказать, прогнал с поста министра финансов, поставив на, пожалуй, очень почетный, но бездеятельный пост.
   Граф же Ламсдорф не имел мужества сам уйти, а прогнать его было не за что, так как он только выражал свои мнения, а не спорил. Государь знал, что он далее мнений, выраженных в очень дипломатической форме, не пойдет и не обращал на него внимания. Ему даже дали мысль, что граф Ламсдорф так говорит потому, что я так говорю, а как только я буду устранен, он переме-нить свое мнение. Мнение он не переменил, но продолжал ограничи-ваться мягкими, а иногда и несколько противоречивыми дипломати-ческими нотами на имя Его Императорского Величества.
   Когда же война так дурно кончилась, произошло 17 октября и наконец и явилось открытие Думы, я на этот раз сам потребовал отставки, так как убедился, что дело вести не могу и быть игрушкой в руках всей тайной и явной камарильи не желал, то вслед за мною уволили графа Ламсдорфа (без его просьбы). Когда на другой день я спросил барона Фредерикса и других придворных, для чего уво-лили Ламсдорфа, мне цинично ответили, что нужно было дать удовлетворение общественному мнению за японскую войну.
   Конечно, сейчас открылся лай в органах известного направления. Во всяком случае бедный и благороднейший граф Владимир Николаевич Ламсдорф виновен только в том, что он до войны не подал в отставку. Конечно, это войны не устранило бы, но избавило бы его память, во всех отношениях достойную, от нареканий.
  
   Что же касается влияния подачи в отставку со стороны министров, как акт государственного воспитания Государя, то по этому предмету {255} я, будучи при Императоре Николае более 8 лет министром, слышал совершенно противоречивые упреки и обвинения. Вы должны были настоять, чтобы было сделано так или не сделано этак. Я говорю: я не мог, Государь со мной не соглашался. В таком случае, вы должны были подать в отставку, если бы министры так поступали, то Государь в конце концов их слушался бы.
   Вы не имели права уходить с поста министра финансов перед войной, -- так патриоты не поступают. -- Да, я не ушел, меня про-гнали. -- Да, прогнали потому, что вы все время возражали и боролись; если бы подчинялись желаниям Государя, то не прогнали бы.
   С вашей стороны было преступление покинуть пост председателя совета министров перед первой Думой -- если бы вы остались, дело бы уладилось, много последовавших затем ужасов не произошло бы. -- Да я же не мог оставаться, когда меня не слушались, при таком положении вещей я был бесполезен и кончилось бы тем, что меня опять прогнали бы. -- Это еще вопрос, прогнали ли бы или нет, а все-таки вы сами настояли на отставке, -- не просить же Государю вас остаться, тогда бы он должен был вас слушаться.
   Вы очень резко говорите с Его Величеством в заседаниях, так спорить нельзя, а потом вас Государь не слушается потому, что вы не настаиваете на своем мнении и даете Ему в ваших доводах выход и в другие стороны.
   Где тут истина, Бог знает. Я знаю достаточно только то, что, когда узнали, что я покинул пост министра финансов, и спросили весьма приближенного к Императрице, что же сказал Государь, когда это разрешилось -- ему ответили, что Государь сказал "Уф". *
  
  
   Во время пребывания Государя Императора в Дармштадте был поднят вопрос о необходимости со стороны Государя отдать визит итальянскому королю Виктору Эммануилу, ибо в то время Его Величество уже отдал визиты всем другим монархам; единственно кому не отдал визита -- это итальянскому королю.
   Между тем, то смутное настроение, которое царствовало в те годы в России, т. е. так сказать подпольно революционное настроение, имело свои отголоски и в Италии. Различные произвольные меры, которые у нас принимались, как в отношении России, так и ее окраин -- в особенности в министерство Плеве -- служили предметом неблагоприятного обсуждения в Италии, в партиях левых социалистических (а в Италии левые и социалистические партии {256} представляли тогда, да и теперь представляют собою партии наиболее сильные). Поэтому, когда появились в прессе сведения, что наш Император поедет в Италию, то большинство итальянских газет начали протестовать против такого визита, называя нашего Императора "деспотом". Это настроение распространилось в Италии.
   В Риме все газеты прямо говорили, что если Император приедет, то против него будет сделана демонстрация.
   Так как в то время русская анархическая партия, скрывающаяся за границей, находилась в особо цветущем положении, то и боялись, чтобы члены этой партии, пользуясь пребыванием Императора в Риме, не устроили какого-нибудь анархического выступа. -- С другой же стороны, король Италии Виктор Эммануил писал, что он берет на себя лично ответственность за Государя Императора, во время пребывания его в Италии, что он убежден в том, что все крики ни к чему серьезному повести не могут, что могут быть только какие-нибудь единичные демонстрации уличные, но ничего серьезного, что могло бы в какой-нибудь степени угрожать личности Его Величества, быть не может, что он берет на себя ручательство в этом.
   Вследствие этого в Дармштадт был вызван тогдашний директор департамента полиции Лопухин (ныне находящейся в ссылке в Сибири по весьма жестокому приговору нашего суда). Лопухин ездил в Италию для того, чтобы ориентироваться в положении дел и потом, возвратясь в Дармштадт, докладывал Его Величеству (как он, Лопухин, впоследствии говорил мне), что он уверен, что никакого анархического выпада не будет; что против такой случай-ности несомненно будут приняты меры, но он не может поручиться, что не будет некоторых уличных демонстраций.
   В конце концов, Его Величество, который ранее заявил, ко-ролю Виктору Эммануилу, что приедет к нему с визитом, от этого визита уклонился, что весьма обидело короля Виктора Эммануила, причем король нашел, что во всем этом инциденте весьма двусмысленно действовал наш посол в Риме Нелидов. Виктор Эммануил обвинял посла Нелидова в том, что он делал донесения в Дарм-штадт, несоответствующие тому, что он, Нелидов, говорил ему. Поэтому король Виктор Эммануил потребовал, чтобы посол Не-лидов был заменен другим лицом.
   Тогда Его Величество хотел прямо назначить Нелидова членом Государственного Совета (т. е. своего рода отставка), но за него заступился граф Ламсдорф.
   {257} Граф Ламсдорф мне сам говорил, что хотя он считает Не-лидова весьма тупым дипломатом, но все таки он не может допу-стить, чтобы посол, который так долго служил в этом звании за границей, по такому инциденту мог бы быть чуть ли не уволен в отставку. Вследствие этого, он упросил Его Величество перевести Нелидова в Париж, а парижского посла Урусова перевести в Рим.
   * В Париже был у меня Лопухин директор департамента полиции при Плеве. По-видимому, он хотел узнать у меня, как случилось увольнение Зубатова, и не передал ли я Плеве, что Зубатов был у меня и то, что он мне рассказал. Я подтвердил, что ни Плеве, ни кому другому о рассказе Зубатова ничего не говорил и что, насколько мне известно, он уволен за рабочие организации, на что Лопухин мне ответил:
   -- "Да ведь все организации делались с ведома и одобрения Плеве, у меня есть по этому предмету официальные резолюции".
   Когда я вернулся в Петербург, я узнал, что Зубатов в виду моего холодного приема поехал потом к князю Мещерскому (он играл в то время громадную роль тайного советника и конфидента) и все, что говорил мне, рассказал ему. Мещерский передал все Плеве, тут Плеве и представил Зубатова к увольнению за рабочие организации.
   Князь Мещерский, редактор-издатель "Гражданина", играл в последние 25 лет довольно видную роль в нашей политической жизни.
   Он человек не глупый, талантливый, но беспринципный и до мозга костей безнравственный. Он постоянно был окружен несколькими молодыми людьми, которым всеми правдами и неправдами делал карьеру. Сколько он в своей жизни написал изобличительных статей по адресу власть имеющих только потому, что эти лица не устроили так, как этого желал князь Мещерский, его молодых людей.
   Император Николай II в первые годы своего царствования не хотел иметь с ним никаких сношений. Так продолжалось несколько лет. Когда стал министром внутренних дел Сипягин, мне сделалось известным, что князь Мещерский начал снова писать Государю, и что Его Величество к нему относится благосклонно.
   Когда же Сипягина убили, Мещерский написал Государю, умоляя Его назначить Плеве на пост министра внутренних дел. Как это устроилось, мне неизвестно, но Плеве был назначен и затем Мещерский более уже не стеснялся секретом и начал показывать письма {258} Государя к нему. Государь ему писал "ты" вполне нараспашку, а вообще никому не писал "ты", кроме своих родных.
   Князь Мещерский одно время приобрел самое решительное влияние на Государя. Так как Плеве не всегда исполнял желания Мещерского, то между ними начали пробегать кошки. Мещерский писал Его Величеству, критикуя Плеве, на что Плеве как то и мне жаловался.
   Когда Плеве убили -- Мещерский сейчас же окатил его по-моями. Это в порядке вещей для Мещерского. Это он. Наконец, князь Святополк-Мирский сломал ему шею. Государь перестал писать Мещерскому, но последний продолжал писать Государю, и ничего не будет удивительного, если опять начнет влиять на Его Величество. Впрочем, теперь ему придется столкнуться с такою сволочью, как Пуришкевич, Дубровин и пр., которые, что касается интриг, подлости, лжи и угодничества, едва ли Мещерскому уступят.
   Еще до увольнения моего с поста министра финансов, когда я еще не терял надежды остановить войну, я через князя Шервашидзе, состоящего при Императрице Марии Феодоровне, счел необходимым предупредить Императрицу, что, если резко не переменят курс поли-тики, война с Японией неизбежна, и советовал Ей вызвать графа Ламсдорфа. Он был немедленно вызван и подтверждал мои предсказания, но по обыкновенно мягко и уклончиво. Затем мне известно, что Императрица говорила с сыном и Его Величество вполне Ее успокоил, заявив, что Он войны не хочет. Тем не менее, когда Государь меня уволил, Императрица Мария Феодоровна поняла при-чину моего увольнения и пригласила в тот же день меня завтракать в своем семейном кругу и была особенно относительно меня любезна. О делах не говорила, но только сказала, что Она чует, что Плеве доведет Государя до беды, прибавив, "не даром мой покойный муж ни за что не хотел назначить Плеве на самостоятельный пост".
   Возвращаясь из Парижа в Берлин, я виделся с членом палаты господ Эрнестом фон Мендельсон-Бартольди, лицом близко знающим канцлера кн. Бюлова и пользующегося уважением Германского Императора. Он часто наедине или в интимном кругу у Императора завтракал и обдал. Мендельсон мне тогда передавал, что император очень смущен, что наш Государь находится у него в империи и не показывает никакого желания с ним видеться.
   {259} Такие отношения происходили потому, что Вильгельм довольно строго и свысока относился к великому герцогу Дармштадтскому, брату нашей Императрицы. Я просил передать Бюлову, что очень ему советую устроить свидание Императоров и что для сего пусть Вильгельм сделает первый шаг.
   Затем свидание состоялось в Потсдаме, на обратном пути Государя из Дармштадта. Оно было кратковременное, в течение одного дня. Император Вильгельм был наедине с Государем, лишь предложив ему сделать прогулку в шарабане в парке.
   После этого свидания Император Вильгельм рассказывал, что он был весьма удивлен, что в течение всего времени Государь с ним ни слова не говорил о политике вообще и, в частности, от-носительно дел на Дальнем Востоке. Может быть, это произошло вследствие того, что Государь чувствовал, что в сущности Император Вильгельм Его вовлек в капкан Дальнего Востока, вырвав согласие на Киао-Чау или, может быть, вообще Ему было неприятно выслуши-вать советы, может быть, благоразумные, а, может быть, коварные, немецкого Императора.
  
   Государь не возвратился прямо в Петербург, а пробыл нисколько недель в Царстве Польском (в Скерневицах). Граф Ламсдорф вернулся в Петербург, да он и не был нужен, так как пере-говоры с Японией вел Алексеев. Граф Ламсдорф не терял еще надежды вывернуться и избегнуть войны, но при разговорах со мною я всегда разбивал его иллюзии, которые, впрочем, исходили не от разума, а от нервного желания, чтобы войны не было. Думать, что не будет войны, мог только тот, кто не знал характера (или бесхарактерности, как хотите) Государя и всю обстановку, неизбежно влекшую к войне. Я чуял, что во главе всего стоит Плеве, но он не демон-стрировался. Когда он был убит и стали разбирать его кабинет, то оказалось, что все документы, касавшиеся дел Дальнего Востока, или в подлинниках, или в копиях, очутились у него. Бумаги его разбирал И. Н. Дурново.
   Все бумаги, касавшиеся Дальнего Востока, Его Величество приказал передать адмиралу Абазе, управляющему делами комитета Дальнего Востока, сподручному и родственнику Безобразова. О нем говорить много не стоит.......*
  
  
  
  
  
  
   {260}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ

  
   * По возвращении моем в Петербург как то заехал ко мне Курино, японский посланник, человек умный, и его point d'honneur как посланника был, чтобы войны не было. Он любил Poccию, на-сколько японец мог ее любить. Он мне передал, что переговоры ведутся так, что Россия видимо хочет войны. Япония дает ответы немедленно, а Россия через недели или месяцы.
   Ламсдорф ссылается на Алексеева. Розен и Алексеев на то, что Государь в отъезде.
   Если бы в это время Россия не делала приготовления к войне, то Япония могла бы не беспокоиться. Между тем со всех сторон говорят о приготовлениях. Общественное мнение в Японии все более возгорается и правительству очень трудно его удержать. Япония такая же независимая страна, как и всякая другая, для нее унизительно вести переговоры с каким то наместником Дальнего Востока, точно Дальний Восток принадлежит России или Россия протектор Дальнего Востока. Я отвечал, что сделать ничего не могу, так как вне власти, и советовал обратиться к графу Ламсдорфу. Курино ответил, что Ламс-дорф играет роль передатчика и в этих пределах себя держит.
   В конце года Государь переехал в Петербург и в начале января начались придворные балы, как ни в чем не бывало. *
   На одном из них я встретил японского посла в Петербурге -- Курино, который подошел ко мне и сказал, что он считает нужным меня предупредить, чтобы я повлиял на министерство иностранных дел, чтобы оно дало скоре ответ на последнее заявление Японии; что вообще переговоры с Японией ведутся крайне вяло, ибо на заявление Японии, в течение целой недели, не дается ответа, так что, очевидно, все переговоры с Японией об урегулировании Корейского {261} и Манджурского дела нарочито замедляются, что такое положение дела вывело из терпения Японию, что он как друг наш, умоляет дать скорее ответ, ибо, если в течение нескольких дней не будет дан ответ, то вспыхнет война.
   Этого Курино я знал еще до моего ухода с поста министра финансов; он мне и графу Ламсдорфу в июле месяце 1903 года, за месяц до моего ухода с поста министра финансов, представил проэкт нашего соглашения между Японией и Россией относительно дальневосточных дел, который, если бы был принят, устранил бы разрешение дальневосточного дела посредством войны.
   По моему соглашение это было вполне приемлемо и я на этом настаивал; но мои настояния ни к чему не привели и все это согла-шение было послано на заключение наместника Алексеева. Там за-стряло, или вернее говоря, вследствие этого заявления и начались бесконечные переговоры, которые тянулись с июля до января и ничем не кончились.
   Такое решительное заявление Курино заставило меня передать его слова графу Ламсдорфу; граф Ламсдорф мне ничего определенного не ответил, а сказал только: "Я в этом отношении ничего не могу сделать, так как переговоры ведутся не мною".
   Это было так, в середине января.
  
   В конце концов, во время мы ответа не дали и 26-го января японские суда напали на нашу эскадру, около Порт-Артура, и потопили несколько из наших судов, а 27-го января последовал манифест о войне.
   На другой день был торжественный молебен в Зимнем дворце; молебен этот был довольно печальный в том смысле, что тяготело какое-то мрачное настроение.
   Когда Его Величество вышел из церкви и направился в свои покои, я был недалеко от Его Величества; когда Государь проходил мимо генерала Богдановича, Богданович закричал ура и это ура было поддержано только несколькими голосами.
   Затем, в тот же самый день, я видел Его Величество проезжающим около моего дома на Каменно-островском проспекте, в коляске с Императрицей; Государь ехал с визитом к принцессе Альтенбергской. Его Величество, проезжая мимо моего дома, обернулся к моим окнам и, видимо, меня увидел, -- у него было выражение {262} и осанка весьма победоносные. Очевидно, происшедшему он не придавал никакого значения в смысле, бедственном для России.
   * Началось ужасное время. Несчастнейшая из несчастнейших войн и затем, как ближайшее последствие -- революция, давно под-готовленная полицейско-дворянским режимом или, вернее, полицейско-дворцово-камарильным режимом. Затем революция перешла в анархию. Что Бог сулит нам далее? Во всяком случае еще много придется нам пережить. Жаль Царя. Жаль России. Сердце и душа исстрадались и покуда нет просвета. Бедный и несчастный Государь. Что Он получил и что оставит. И ведь хороший и не глупый человек, но безвольный, и на этой черте Его характера раз-вились Его государственные пороки, т. е. пороки как правителя, да еще такого самодержавного и неограниченного. Бог и Я.
   Администрацией был устроен ряд уличных манифестаций, но они не встретили никакого сочувствия. Было сразу видно, что война эта крайне не популярна, что народ ее не желает, а большинство проклинает. Уже по одному этому ожидать хороших результатов от войны было невозможно.
   Когда Куропаткин покинул пост военного министра и поручение ему командования армией еще не было решено, он упрекал Плеве, что он -- Плеве -- был только один из министров, который эту войну желал и примкнул к банде политических аферистов. Плеве, уходя, сказал ему:
   "Алексей Николаевич, вы внутреннее положение Россия не знаете. Чтобы удержать революцию, нам нужна -
   маленькая п о б е д о н о с н а я война."
   Вот вам государственный ум и проницательность... Государь был, конечно, глубочайше уверен, что Япония, хотя может быть с некоторыми усилиями, будет разбита вдребезги. Что же касается денег, то бояться нечего, так как Япония все вернет посредством контрибуции.
   В первое время обыкновенное выражение Его в резолюциях было "эти макаки". Затем это название начали употреблять так называемые патриотические газеты, которые в сущности содержались на казенные деньги. *
   Главнокомандующим армией был назначен Алексеев, наместник на Дальнем Востоке; он мог быть таким же главнокомандующим, как и я, никогда он воином не бывал, дел с сухо-путными войсками не имел и сделал свою морскую карьеру, более своею дипломатичностью, нежели морскою службою.
   {263} Будучи молодым морским офицером, Алексеев совершал путешествия с Великим Князем Алексеем Александровичем. Когда этот Великий Князь, будучи молодым, женился на Жуковской, то он был послан Императором Александром II, для отрезвления, в кругосветное путешествие. Как говорят, в Марсели, молодой Великий Князь с компанией товарищей моряков отправился ночью в веселое заведение с дамами. В этом заведении Великий Князь совершил различные буйства, и поэтому был привлечен к ответственности. Но вместо него явился молодой офицер Алексеев, который уверил, что это он совершил буйства и что буйства эти только по ошибке приписали Великому Князю, потому что фамилия его Алексеев, а французские власти не разобрали и вообразили, что буйства эти учинил Великий Князь -- Алексей.
   Затем, Алексеев понес наказание в виде денежного штрафа и все время был в большой дружбе с Великим Князем, который впоследствии при Император Александра III сделался генерал-адмиралом.
   Таким образом, Алексеев и сделал свою карьеру; по рекомендации же Великого Князя он был назначен и начальником Квантунской области.
   Конечно, генерал-адмирал никогда не мог и вообразить, что Алексеев потом сделается наместником Дальнего Востока, а в особенности, главнокомандующим русской громадной действующей армией. Это было такое сказочное явление, которое не могло придти и в голову Великому Князю Алексею Александровичу.
   Я помню, что, когда я в 1903 году приехал в Порт-Артур, то когда Алексеев сделал смотр войскам и я, в качестве шефа пограничной стражи, имеющий поэтому военный мундир, пришел на смотр в военном мундире -- думал, что Алексеев сядет верхом и будет делать смотр верхом, поэтому я сам собрался поехать верхом, так как проезжая по Восточно-Китайской дороге и осматривая пограничную стражу -- я всегда ездил на эти смотры верхом. К моему удивлению Алексеев не сел верхом. Оказалось, что Алексеев не может ездить верхом и боится лошади.
   Мне рассказывали анекдоты относительно Алексеева и его отношения к сухопутным войскам... И вот, вдруг такого человека сделали -- шутка ли -- главнокомандующим действующей армией, которая в то время состояла из нескольких сот тысяч человек, а потом дошла до миллионного состава.
   {264} Под давлением общественного мнения, которое относилось крайне недоверчиво к назначению Алексеева, вскоре, а именно 8-го, февраля, командующим армией быль назначен военный министр Куропаткин.
   Это назначение последовало по желанию общественного мнения; общественное мнение единогласно требовало назначения Куропаткина, питая к нему большое доверие. Таким образом, можно сказать, что это назначение было сделано не по инициативе Его Величества, и даже вопреки симпатиям Его Величества, -- исключительно, по единогласному желанию общественного мнения, насколько оно выражалось в газетах.
   Самое это назначение все таки являлось довольно абсурдным, оказывалось: русская армия будет под командою двух лиц -- с одной стороны -- главнокомандующего, наместника Дальнего Востока Алексеева, а с другой -- командующего армией, бывшего военного министра, генерал-адъютанта Куропаткина. Очевидно, что такая комбинация противоречит самой азбуке военного дела, требующего всегда единоличия начальства, а в особенности во время войны. Поэтому, от такого назначения, конечно, кроме сумбура ничего произойти не могло.
   Когда Куропаткин уезжал, то он отправлялся на войну со всевозможною помпою, говорил различные речи, как будто бы он уже возвращался с войны победителем Японии. Конечно, было бы гораздо тактичнее и умнее с его стороны, уехать на войну спокойно и возвращаться с помпою с войны уже будучи победителем. К сожалению, вышло совершенно обратное.
   Вечер перед своим выездом он провел у меня и вот какой у меня с ним был разговор.
  
   Он говорил, что я, как лицо очень близко знающее Дальний Восток и положение дела, как в Китае, так и в Японии, может быть, ему бы дал совет относительно общего плана ведения войны. Я просил Куропаткина изложить свой взгляд, он мне сказал, что так как мы к ведению войны не подготовлены, потребуется много месяцев для того, чтобы усилить нашу действующую армию, то он полагает вести войну по следующему плану: покуда не соберется армия в должном составе, с действующими нашими на Дальнем Востоке силами постоянно отступать к Харбину, замедляя лишь наступлеше японской армии; Порт-Артур предоставить своей участи, причем по его соображению Порт-Артур должен был держаться {265} много месяцев. В это время собирать армию недалеко от Харбина и когда наша отступающая армия дойдет до этого места, то лишь после этого начать наступление на японские силы и эти силы раз-громить.
   Я с своей стороны сказал ему, что его план действия разделяю; что, по моему мнению, другого плана быть не может, так как мы к войне не приготовлены, а Япония к ней приготовлена. Театр военных действий находится почти под рукой Японии и в громадном расстоянии от Европейской России, центра всех наших, как военных так и материальных сил.
   Когда мы обменялись мыслями, то Куропаткин встал с кресла, на котором он сидел, чтобы со мною проститься, и обратился ко мне с такою речью: "Сергей Юльевич, вы человек такого громадного ума, таких громадных талантов, наверное, вы на прощанье могли бы дать мне хороший совет, что мне делать". Я ему сказал: "Я бы мог вам дать хороший совет, но только вы его не послушаете". Он с жадностью накинулся на меня, прося сказать, в чем заклю-чается мой совет.
   Я его спросил: "вы с кем едете на Дальний Восток"; он сказал, что с несколькими адъютантами и лицами, который составят на месте его штаб, и на мой вопрос: лица эти таковы, что можно им вполне доверять, он ответил: "ко-нечно". Тогда я ему сказал: "теперь главнокомандующий адмирал Алексеев находится в Мукдене; вы, конечно, поедете прямо в Мукден, и вот, что я бы на месте вас сделал: приехавши в Мукден, я бы послал состоящих при мне офицеров к главно-командующему, приказав этим офицерам арестовать главнокомандующего. В виду того престижа, который вы имеете в войсках, на такой ваш поступок не будут реагировать. Затем бы я посадил Алексеева в тот поезд, в котором вы приехали, и отправил бы его под арестом в Петербург и одновременно бы телеграфировал Государю Императору следующее: Ваше Величество, для успешного исполнения того громадного дела, которое Вы на меня наложили, я счел необходимым, приехавши в действующую армию, прежде всего арестовать главнокомандующего и отправить его в Петербург, так как без этого условия успешное ведение войны немыслимо; прошу Ваше Величество за мой такой дерзкий поступок приказать меня расстрелять, или же в видах пользы родины, меня простить".
   Тогда Куропаткин засмеялся, начал махать руками и сказал мне: "Вот, Сергей Юльевич, вы всегда шутите"; на что я ему ответил: "я, Алексей Николаевич, не шучу, ибо я убежден, что в {266} том двоевластии, которое обнаружится со дня вашего приезда, заклю-чается залог всех наших военных неуспехов".
   * Куропаткин ушел, сказав: -- "а, вы правы".
   На другой день он уехал, провожаемый, как победитель японцев. Таких проводов нигде и никогда не устраивали полководцам, "идущим на рать".
  
   Приехавши в действующую армию, Куропаткин не только не обосновался в Мукдене, а еще было бы правильнее севернее его, не только не начал проводить в исполнение разумный план им мною высказанный, но сразу начал проводить двойственный план: смесь своего с планом, или вернее, мыслями Алексеева, ибо у последнего никакого плана не могло быть, да и мыслей своих не было, а было то, что казалось ему, что будет приятно Государю, а ведь тогда еще сохранились все остатки сумасбродных мыслей Безобразова и Ко. и Государь не мог отойти от того, что Ему сими дельцами было внушено. Японцы это "макаки", мы их уничтожим.
   Так как главная квартира главнокомандующего была в Мук-дене, а Куропаткин не без основания не желал иметь свою главную квартиру там, где был Алексеев, то он обосновался значительно южнее Мукдена. Затем главнокомандующий Алексеев совсем не разделял системы пассивного отступления, а напротив проводил систему активного наступления, в особенности, для выручки Порт-Артура.
   Командующий войсками Куропаткин не без основания считал Алексеева полным ничтожеством, гражданским моряком, а глав-ное, карьеристом. Главнокомандующий же Алексеев ненавидел Куропаткина и желал ему в душе всяких неудач. Первый телеграфировал в Петербург одно, второй другое, но первый все таки не хотел разрыва со вторым, а потому шел на полумеры, а второй покрывался высочайшими повелениями, иногда сам их внушая.
   Мне Куропаткин после войны говорил, что у него есть теле-граммы из Петербурга, которые могли бы представить в истинном свете неудачи первой части кампании. Вероятно, когда-нибудь он появятся в свет.
   Государь также желал в душе наступлений, но по обыкновению двоился: сегодня -- направо, завтра -- налево, а главное, желал, как всегда, обоих провести. Проводил же Он всегда больше всего Самого Себя. Я не знаю подробностей первой части кампании, покуда Алексе-ев не был вызван в Петербург и Куропаткин не был назначен {267} главнокомандующим, но могу безошибочно утверждать, что первая часть, кампании разыгралась бы совершенно иначе, если бы не было этой двойственности; она была бы более для нас благоприятной. А неудача вначале несомненно имела влияние на вторую часть действий.
   Затем Куропаткин мне говорил также в оправдание свое, что ему назначили бездарных генералов помимо его воли и вмешивались все время из Петербурга. На эти сетования я ему ответил, что во всем он сам виноват, так как не исполнил моего совета, данного ему, когда он уезжал в армию. Если бы он сумел себя сразу поставить так, чтобы никто не вмешивался и его слушались, то ему не пришлось бы ссылаться на других. Если же это ему было невоз-можно, что я совершенно понимаю, зная характер Государя, то ему следовало уйти. *
  
   Насколько в то время оптимистически смотрели на войну с Японией, между прочим может служить доказательством следующее: когда война была объявлена 27-го января 1904 года, то бывший воен-ный министр Ванновский совещался с Куропаткиным относительно шансов этой войны, причем они разошлись в своих мнениях по следующим вопросам: Куропаткин считал, что нам нужно выста-вить на театр военных действий на полтора солдата японских -- одного русского, а Ванновский находил, что совершенно достаточно на двух солдат японских выставить одного нашего солдата. Вот как бывший в то время военный министр и его предшественник оценили сравнительное достоинство японской армии и нашей.
  
   Когда началась война, то Его Величество весь 1904 год все время ездил напутствовать войска, отправляемые на Дальний Восток. Так, в начале мая Государь с этой целью ездил в Белгород, Полтаву, Тулу, Москву, затем в июне в Коломну, Пензу, Сызрань и другие города. В сентябре в Одессу, Ромны и другие места на запад. В сентябре ездил также в Ревель для осмотра наших некоторых судов. Затем в октябре в Сувалки, Витебск и другие города. Наконец, в декабре в Бирзулу, Жмеринку и другие южные города.
   Все эти поездки имели целью напутствования войск и новобранцев, следовавших на Дальний Восток, причем Его Вели-чество и Ее Величество раздавали войскам образа и между прочим, образ Серафима Саровского.
   {268} А так как в течение всего этого года, так и 1905 года мы все время на театре военных действий терпели поражения самый жестокие, то это и дало повод генералу Драгомирову сказать злую шутку, которая затем распространилась по России. Он сказал: вот мы японцев все хотим бить образами наших святых, а они нас лупят ядрами и бомбами, мы их образами, а они нас пулями.
   В главных чертах в 1904 году война протекла в следующих событиях: 31-го марта погиб наш броненосец Петропавловск с адмиралом Макаровым и частью команды. Так как адмирал Макаров был начальником нашего дальневосточного флота, то с гибелью броненосца Петропавловска, после других уронов в наших судах, наш дальневосточный флот можно было признать обреченным на полное бездействие.
   17 и 18 апреля мы проиграли Тюренченский бой. 28 апреля япон-цы высадились в Бидзиво, что было началом гибели Порт-Артура. 28-го мая произошел морской бой у Порт-Артура, где мы опять потеряли несколько наших судов. 17-23 августа мы проиграли боль-шой бой при Ляояне и начали отступление к Мукдену.
   Когда мы отступили к Мукдену, то Куропаткин в приказах по армии объявил, что уже далее он не отступит ни на один шаг. 22 декабря пал Порт-Артур, а затем дальнейший наш разгром уже происходил в 1905 году, причем мы потеряли громаднейшее сражение в Мукдене и должны были отступить по направлению к Харбину.
   {269}
  
  
  
  
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

  

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВТОРОГО ТОРГОВОГО ДОГОВОРА С ГЕРМАНИЕЙ В 1904 ГОДУ.

  
   * Когда я покинул пост министра финансов, то Его Величество просил меня взять на себя ведение переговоров с Германией относительно возобновления торгового договора, срок коего истекал в 1904 г., ибо 10 лет тому назад мною был заключен договор в качестве министра финансов. Я уже начал предварительный обмен мыслей и дипломатические шаги, подготовлявшие почву. Это дело находится в связи вообще с отношениями России к Германии и к Императору Вильгельму II, поэтому я остановлюсь на нем боле по-дробно.
   Когда я вступил в должность министра финансов, то, застал такое положение наших внешних торговых отношений.
   Император Александр III в 1892 году ввел систематически и серьезный покрови-тельственный тариф. Тариф этот был выработан в совещании под председательством министра финансов Вышнеградского, в котором я в качестве директора департамента состоял членом. Бисмарк провел также через рейхстаг покровительственный тариф, но не только покровительственный, но и боевой, т. е. одновременно общий тариф для стран, с которыми Германия имеет торговые договоры, а другой просто воспретительный для стран, с которыми не имеется торговых договоров. Россия не имела торгового договора с Германией и по традиционной дружбе, основанной главным образом на династическом родстве, они всегда трактовали друг друга по прин-ципу наибольшего благоприятствования. Но уже к этому времени отношения России к Германии существенно изменились.
   Во первых, Александр III был женат на датской принцессе. Между домом Гогенцоллернов и датским были самые холодные {270} отношения после захвата Германией, вернее Пруссией, Шлезвиг-Гольштинии. Императрица Марш Феодоровна помнила все горе, причиненное бывшему своему отечеству этим захватом.
   Во вторых, Берлинская Конференция, в которой Бисмарк явился честным маклером, оскорбила национальное чувство России. Я не зна-ком с подноготной стороной всех пружин, двигавших в то время дипломатию, но на сколько можно судить по актам, которые были доступны публике, Бисмарк действительно не проявил в то время такой дружбы к России, на которую она могла рассчитывать.
   Может быть Бисмарк быль честный маклер, но он забыл, что, благодаря в значительной степени России, прусский король стал германским Императором. Ведь Россия, как в 1866 году во время войны Пруссии с Австрией, так и в 70-м во время войны с Францией, могла совершенно изменить результаты этих войн, но она держала формальный нейтралитет, в действительности же нейтралитет, благоприятный Пруссии. Конечно, отчасти это произошло потому, что Россия не забыла роль Франции в Севастополь-скую войну и Австрии в первую половину XIX столетия, но главным образом вследствие близкого родства нашего Императорского Дома с Гогенцоллернами. Таким образом отношения между Германией, т. е. Пруссией и Poccией несколько охладели. Бисмарк с его умом, ко-нечно, мог бы это загладить, но он не знал Александра III, а с другой стороны, придал смуте в России, повлекшей за собою 1 марта и дальнейшие революционные выступы, преувеличенное значение. Он решил возможным несколько форсировать нового молодого Импера-тора. Если бы он знал, что Александр III обладал железной волей и характером и что -- что, а уж никакого шокирования Он ни от кого не допустит, то, вероятно, Бисмарк поступил бы иначе.
   При таком положении вещей традиционные дружеские отношения постепенно охлаждались и в конце концов привели Бисмарка к созданию тройственного союза, a Poccию к постепенному сближению с Французской Республикой, кончившемуся реализацией двойственного союза (Россия и Франция).
   При таких обстоятельствах Германия заявила, что она желает заключить с Россией торговый договор, так как в противном случае применит максимальный тариф. Начались переговоры. Они велись вяло. В это время я стал министром финансов. Наш покровительственный тариф имел в виду развить у нас промышлен-ность обрабатывающую, а германский -- покровительствовать сельскому {271} хозяйству посредством вздорожания всех сельскохозяйственных продуктов. Этим путем Германия имела в виду усилить интенсивность сельского хозяйства, но главным образом удовлетворить аграриев и в особенности юнкерство. Такой экономически принцип явился мировым новшеством в экономической политике, идущим совершенно в разрез с экономическими теориями. Существовал столетний спор практики и теории о преимуществе покровительства или свободы тор-говли (фритредерство). По этому предмету исписано сотни тысяч томов. Покровительство всегда имело в виду обрабатывающую промышленность, но не сырые продукты. Мысль о покровительстве посред-ством таможенных пошлин на сырые продукты питания, особенно хлеба насущного, была бы почтена в первую половину XIX столетия не только за ересь, но просто за сумасшествие и вдруг явился государственный деятель, который вздумал и привел в исполнение широчай-шее покровительство посредством усиленных таможенных пошлин на самые необходимые продукты питания народных масс. Затем за Германией пошла Италия, Франция и некоторые другие страны.
   Правильный ли это принцип или нет, по этому вопросу экономическая история не сказала еще своего последнего слова.
   Мне думается, что историко-экономическая наука в конце концов признает принцип сей неправильным вообще, но экономическая наука не есть чистая математика. Ее принципы не абсолютны и видоизменяются соответственно мировым конъюнктурам. Широчайшее покровительство усиленным таможенным обложениям, ныне вошедшее в жизнь первоклассных европейских держав, это очевидно доказывает. Но эта мера имеет свою обратную сторону -- она несомненно способствует развитию социализма.
   В то время, когда я вел переговоры с Германией, она, чтобы понудить нас на уступчивость, применила к нам максимальный, бое-вой тариф, т. е. вывоз России был обложен значительно более высокими пошлинами, нежели однородные продукты других стран и нашего главного конкурента по вывозу сырых продуктов -- Америки, хотя Америка также не имела торгового договора с Германией. По-добный образ действия побудил меня не на уступчивость, а на тор-говую войну. Как только я вступил в должность министра финан-сов, предвидя возможность такого оборота вещей, я также провел через Государственный совет боевой тариф на всякий случай. Госу-дарственный Совет согласился на мое предложение, рассчитывая, что закон этот останется на бумаге. Я уверил Государственный Совет, что никогда не воспользуюсь этой мерой без самой крайней {272} необходимости. Применение этого тарифа могло бы последовать только по Высо-чайшему Указу, и Государственный Совет рассчитывал, что во всяком случае министр иностранных дел не допустить его применения.
   Когда Германия применила к нам свой максимальный тариф, Его Величество соизволил, по моему докладу, подписать указ о применении к Германии нашего максимального тарифа. Германия на это от-ветила новыми стеснительными мерами, на что Государь, по моему докладу, подписал указ помимо Государственного Совета о возвышении максимального тарифа. В сущности, торговые отношения с Германией сделались невозможными. Германские правительственные сферы этот наш образ действий премного озадачил.
   Тогда уже Бисмарк был в отставке и его место занял генерал Каприви.
   Не менее перепугались наши правительственные сферы. Многие ожи-дали, что вспыхнет настоящая война. Я помню, как раз в это время был выход в Петергофе. Когда я появился, все от меня сторони-лись и меня громко критиковали, как молодого человека, неудержимого, который Poccию втянет в войну. Из министров только один воен-ный министр Ванновский стал на мою сторону. Император же был невозмутимо спокоен, и я за Его спиной чувствовал себя в полном равновесии, будучи убежден, что Государь меня не оставит, будет меня как министра поддерживать до конца, и только при таких условиях можно делать в самодержавном государстве дело.
   Если бы Император Николай II после 17-го октября не начал сейчас же, при первой кажущейся неудаче, меня ослаблять и за моею спиною и помимо меня не начал принимать всякие меры, самые ретроградные и жестокие, а одновременно безумно по несвоевременности либе-ральные, то, вероятно, дело 17-го октября не кончилось бы так, как оно -- если не кончилось, то во всяком случае доныне тянется в полной анархии...
   Замечательно, что Бисмарк после принятых мною решительных мер обратил на меня особое внимание и несколько раз через знакомых высказывал самое высокое мнение о моей личности.
   Когда разразилась торговая война и обе стороны, а в особенности Германия начала чувствовать разорительность подобного образа действий, то переговоры приняли серьезный характер, и Германия под влиянием общественного мнения начала соглашаться на уступки, на которые ранее не только не соглашалась, но и слышать о них не хотела. Каприви, поддержанный весьма усиленно Императором Вильгельмом, провел через рейхстаг торговый договор, предоставивший России {273} все блогоразумные уступки, несмотря на крайнее противодействие аграриев и немецкого юнкерства. Вскоре договор был подписан в Берлине Каприви и нашим послом графом Шуваловым.
   Война кончилась. Вильгельм возвел Каприви в графа, но аграрии и юнкерство начали против него усиленную войну. Он вышел в отставку.
   Что касается меня, Император меня благодарил и эта благодарность для меня была выше всяких наград и графства, которым меня удостоил Император Николай II после Портсмутского договора. При этом я имел с Императором Александром III следующий разговор.
   Вильгельм II имеет страсть к мундирам. Он очень желал получить мундир русского адмирала, о чем мне передали из Берлина, прося, буде возможно, это устроить. Когда Государь меня благодарил за окончание торгового договора, то я просил Его Вели-чество обратиться к Нему с одною просьбою. Получив Его разрешение, я обратил Высочайшее внимание на то, что Император Виль-гельм весьма содействовал утверждению сего договора рейхстагом, рассказал о сильном желании Вильгельма получить русский адмиральский мундир и просил, не соизволит ли Государь исполнить это желание. Государь, который не особенно симпатизировал германскому Императору, улыбнувшись, когда я Ему сказал о таком желании Виль-гельма, ответил мне, что действительно в этом случае германский Император вел себя вполне корректно, что Он исполнит мою просьбу при первом удобном случае, о чем разрешил мне Ему напомнить.
   Такого случая до скорой кончины Императора не пред-ставилось. Я после рассказал об этом случае Императору Нико-лаю II, который при ближайшем свидании поднес германскому Импе-ратору адмиральский мундир. Упомянув о страсти Вильгельма к мун-дирам, приведу другой подобный случай. Когда я был уже председателем комитета министров, то Вильгельм пожелал иметь русский генерал-адъютантский мундир. Я был в опале, а потому Государю сказать об этом не мог. Дело это не клеилось. Наконец, Великий Князь Михаил Николаевич, возвратившись раз из заграницы, гово-рит мне, что Император Вильгельм обратился к нему при свидании, как к старейшему члену Императорской Семьи, знавшему все традиции родственных домов Гогенцоллернов и Романовых-Гольштинских и просил его передать Императору или, вернее, удостоверить тот традиционный обычай этих домов, что если Император одного дома снабжает себя каким либо своим отличием, то тем самым без разрешения другого Императора он имеет право на такое же {274} отличие дружественной соседней страны, т. е. если например германский Император надевает фельдмаршальский мундир германский, то тем самым он имеет право на русский фельдмаршальский мундир. Великий Князь удостоверил Государю этот факт и я не интересовался затем, как этот инцидент кончился.
  
   Упомянув о ходе дела по заключению первого торгового дого-вора с Германией, который затем послужил базисом для заключения договоров с другими державами, и о том, что договор этот был заключен успешно только благодаря железной воле Государя, я не могу воздержаться, чтобы не сказать несколько слов об этом выдающемся Императоре. Прежде всего скажу о том, почему я пре-выше всего чту Его память. Я до сих пор держусь того убеждения, что наилучшая форма правления, в особенности в России при инородцах, достигающих 35 % всего населения, есть неограниченная монархия, но при одном условии -- когда имеется налицо наследственный Самодержец, если не гений, чего, конечно, всегда ожидать невозможно, то лицо с качествами, более нежели обыкновенными. Прежде всего и более всего от Самодержца требуются сильная воля и характер, за-тем возвышенное благородство чувств и помыслов, далее ум и образование, а также воспитание.
   Последние два качества в XIX и XX столетиях суть атрибуты довольно естественные и обыкновенные не только в царской семье, но во всяких аристократических и богатых семьях. Природный ум есть качество весьма полезное, но и с изрядным и даже ограниченным умом можно быть не только хорошим, но даже великим монархом. Cиe лучше всего доказал Император Вильгельм I Великий. Я мог бы, конечно, привести массу подобных примеров. По нынешним временам не может быть Самодержца, который бы не принес несчастья своей стране и самому себе, если он не имеет крепкую волю и не обладает царским благородством чувств и помыслов. Если же он обладает сиими качествами в пропорции ниже средней даже для обыкновенного человека, то страна уподобляется безрульной лодке в бушующем океане.
   Кто создал Российскую Империю так, как она была еще десять лет тому назад? -- Конечно, неограниченное самодержавие. Не будь неограниченного самодержавия, не было бы Российской Великой Империи. Я знаю, что найдутся люди, которые скажут: "Может быть, но насе-лению жилось бы лучше". Я на это отвечу: "Может быть, но только может быть". Но несомненно то, что Российская Империя не создалась {275} бы при конституции, данной, например, Петром I или даже Александром I. Но неоспоримо также и то, что при самодержавном неограниченном правлении в те периоды, когда являются несоответствующие и особливо совершенно несоответствующие неограниченные правители, то страна подвергается самым ужасным испытаниям. Неограниченный Самодержец в самое короткое время может разрушить все сделанное Его предшественниками "истинными" (по модному выражению, пущен-ному Императором Николаем II) неограниченными правителями-пред-ками, ибо разрушение есть легчайшая стихия; четырехлетний младенец может уничтожить в самое короткое время такое творение ума, таланта и труда, над которым люди работают десятки и сотни лет.
   К чему мог бы привести Россию, например, Павел Петрович, если бы он процарствовал десяток или более лет?!..
   Положение неограниченного правления весьма осложняется, когда в порядке престолонаследия нет лица, вокруг коего могли бы сосредоточиться надежды, хотя бы такие, которые могут и не оправдаться. Мы ныне, например, находимся в таком положении, когда Наследнику Алексею всего три года. Сохранить самодержавие, когда неогра-ниченный Самодержец многолетними не только несоответственными, но губительными действиями расшатал государство и когда подданные Его не видят более или менее основательных надежд в будущем, особенно трудно в XX веке, когда самосознание народных масс зна-чительно выросло и питается тем, что у нас названо "освободительным движением".
   Таким образом, как по моим семейным традициям, так и по складу моей души и сердца, конечно, мне любо неограниченное самодержавие, но ум мой после всего пережитого, после всего того, что я видел и вижу наверху, меня привел к заключению, что другого выхода, как разумного ограничения, как устройства около широкой дороги стен, ограничивающих движения самодержавия, нет. Это, по-видимому, неизбежный исторический закон при данном положении существ, обитающих на нашей планете. Нельзя жить так, как хочется, а как непреодолимые препятствия к сему побуждают и приводят.
   Все страны перешли к конституционному правлению и при-шли к нему не без конвульсии. При таком положении вещей, хотя бы основанном на человеческом заблуждении, трудно, а при данных обстоятельствах невозможно, держаться на образ правления, посте-пенно уже откинутом не только всеми более или менее культурными народами, но также и такими, которые по общей культуре далеко ниже русской. У нас в России уже давно нет пророка в своем отечестве, все, что ни делается, хотя, может быть, и хорошего, {276} принимается или озлобленно, или критически, или равнодушно. Меры, гораздо худшие, если они будут проходить через представительство, будут почитаться хорошими, ибо это исходит от нас, а не от бюрократов, без коих никакое самодержавие неограниченное немыслимо. Весьма вероятно, что нынешний мировой конституционализм есть истори-ческая фаза движения народов. Через десятки, сотни лет челове-чество найдет другие формы, соответствующие своему вновь появивше-муся самосознанию. Может быть, опять родится стремление к едино-личному управлению судьбами народов, но теперь этого нет, и как бы ни была несовершенна система парламентского управления, ныне она выражает собою политическую психологию народов и от нее не уйти.
   Поэтому, когда по поводу 17-го октября и всего за сим происшедшего и происходящего я слышу разговоры о том, что конституционализм есть гнилая форма правления, разговоры эти на меня производят впечатление в роде того, как если бы я слышал, что жизнь человеческая, основанная на дыхании воздуха, гнилая, что такая жизнь не возможна, ибо воздух заражает организмы содержащимися в нем бактериями.
   Будучи в душе поклонник самодержавия неограниченного, как своего рода влюбленный в фею изредка лишь появляющуюся, а чаще под видом феи представляющую особу с недостатками обыкновенной кокетки, хотя и добродетельной, и имев счастье быть министром действительно Самодержца Императора Александра III-го, я помимо личных чувств благоговею как государственный деятель перед Его памятью. Александр III имел стальную волю и характер. Он был человек своего слова, царски благородный и с царскими возвышенными помыслами, у Него не было ни личного самолюбия, ни личного тщеславия, Его "Я" было неразрывно связано с благами России так, как Он их понимал.
   Он был обыкновенного ума и образования, Он был мужествен и не на словах и театрально, а попросту. Он не давал телеграмм "мне смерть не страшна", как это делает Николай II, но своим поведением, своею жизнью cиe обнаруживал, так что никому и в голову не могло придти, что "ему смерть страшна". Александра III могли не любить, критиковать, находить Его меры вредными, но никто не мог Его не уважать. И Его уважал весь мир и вся Россия. Он был по натуре Самодержец и Он мог поддержать и сохранить исто-рически сложившееся в России неограниченное Самодержавие. Если бы Он не скончался так рано, или если бы Его Сын обладал хотя частью Его качеств Самодержца, то, конечно, ничего подобного, что произошло, произойти не могло.
   {277} Перед моим выездом из Петербурга, в мае месяце, за неделю до манифеста 3-го июня 1907 года ко мне пришел министр двора барон Фредерикс спрашивать мое мнение, как помочь горю. Находя излишним, вернее говоря, бесплодным давать советы в особенности в моем положении травленного зверя (между прочим псами царской псарни), я показал ему портрет Александра III, около места, где я у себя занимаюсь, висящим, и сказал: "я знаю верное средство кончить расчленяющую Россию анархию -- воскресение Его хоть на три месяца".
   Когда критикуют Александра III, то забывают совершенно исключительные условия, в которых Он находился.
   Он сел на трон, залитый кровью мученически убиенного своего отца.
   И какого отца?.. Александра II Освободителя.
   То что у нас ныне есть светлого -- это дело Его рук, Его воли. За что Его убили?
   Найдутся люди, которые скажут: за то, что он в освобождении колебался, не шел так быстро, как хотелось многим политическим негодяям. Но тем не менее Он сделал столько, сколько никто до него не сделал. Он был Освободителем не только русского народа, но стремился дать возможную свободу всем своим подданным и родственным нам племенам. Его образ останется вечно в памяти славян. Некоторые говорят: "Он шел колеблясь, не так быстро, как того хотели бы", с не меньшим основанием можно сказать и многие говорят: "Он шел часто чересчур быстро, может быть следовало идти тише, но без колебаний".
   А кто виновен в этих колебаниях? -- безумное покушение Березовского, Каракозова с одной стороны, нелепое восстание поляков и всюду и всегда смердящее влияние придворной камарильи с другой. Александр III взошел на престол, не только окровавленный мученическою кровью своего отца, но и во время смуты, когда практика убийств слева приняла серьезные размеры. При этих условиях до-вольно понятно, что Он стал на путь реакции. Многие из принятых в Его царствование мер я не разделяю, нахожу, что он дали в дальнейшем неблагоприятные результаты. Тем не менее после тринадцатилетнего царствования Он оставил Россию сильною, спокойною, верующею в себя и с весьма благоустроенными финансами. Он внушал к себе общее уважение, ибо Он был Царь миролюбивый и высоко честный.
   После несчастного случая в Борках, где вследствие крушения поезда Он и вся Его семья подвергнулись страшной опасности (некоторые думают, что и болезнь, от которой Он почил, была {278} результатом этого потрясения) чувствовалось, что вся Россия, други и недруги, искренно перекрестились за сохранение Его жизни. Когда Он приехал в Петербург и поехал в Казанский Собор, учащаяся, вечно волнующаяся молодежь, со свойственным молодым сердцам благородным энтузиазмом, сделала Ему шумную овацию на Казанской площади, никем и ни от кого не охраняемой. С тех пор Он душевно примирился с этой молодежью и всегда относился к заблуждениям ее снисходительно.
   Успокоив Россию в последние годы своего царствования, Он видимо пошел в другую сторону во внутренней политике. Он начал все более и более благосклонно относиться к окраинам и инородцам. Победоносцев потерял на него всякое влияние.
   Я помню такой случай. Как только я стал министром финансов, я внес проект ответственности предпринимателей за увечье рабочих на фабриках. В департаментах проект этот прошел с разногласиями. В общем собрании восстал против проекта К. П. Победоносцев и объявил меня социалистом. Конечно, это усилило противодействие. Я ответил, что если я социалист, то во всяком случае миниатюрный сравнительно с Бисмарком и предпочитаю быть с ним в компании, нежели с Победоносцевым. Тем не менее посыпался ряд критических замечаний. Я был новичок и взял проект обратно для переработки. На другой день я был у Государя со всеподданнейшим докладом. Государь меня спросил, верно ли, что я согласился взять мой проект обратно, и когда я это подтвердил, сказал мне: "имейте в виду, что К. П. Победоносцев всегда все критикует и если его слу-шаться, можно застыть". Его нельзя было подбить ни на какие аван-тюры, ни на какие несправедливости, ни на какие резкие меры, раз люди спокойны. Он был не на словах, а на деле истинно русский, понимал, что Он Император Российской Империи и имеет 35 % подданных не русских.
   В начале Его царствования с Его разрешения была образована "Святая Дружина", нечто в род "Союза Русских Людей", но как только она вздумала принимать некорректные меры, которые могут почитаться невинно-детскими сравнительно с тем, что ныне творит "Союз русского народа", который теперь рекомендуется Николаем II как оплот Государства, в который должны войти все Его верные подданные, Он -- Александр III мгновенно на всегда и без остатка прикрыл эту дружину, несмотря на то, что в нее входили самые высшие и близкие к Нему персоны.
   Это был серьезный человек. Если бы Он ныне почел спасение в погромах {279} "истинно русских людей", то Сам посредством Своего правительства мужественно привел бы их в исполнение и не основывался бы на политической сволочи, помешанных и недоумках. Его действия всегда соответство-вали Его убеждениям.
   Он ничего не делал исподтишка, что к несчастью ныне возве-дено в принцип и почитается тонкой дипломатией. Но главнейшая заслуга Александра III заключается в том, что своими прямыми бесхитростными и честными действиями Он несмотря на многие осложнения, явившиеся на Балканском полуострове и некоторый разлад с Германией, поставил политический престиж России так высоко, как он никогда до Него не стоял. Россия была главною шашкою на шахматной доске мировой политики. Поэтому я считаю критику царствования Александра III вполне недобросовестной.
   Вечная память неограниченному Самодержцу Императору Алексан-дру III, русскому, первому между русскими, человеку!..
  
   Но возвращаюсь к Вильгельму II. Александру III, человеку простому, несуетливому, нелюбящему ничего показного, нетерпящему поз, конечно, молодой Вильгельм не мог быть лично симпатичным, но Он, как и всегда, держал Себя в должном равновесии, а после заключенного торгового договора относился к личности Вильгельма вполне примирительно.
   Когда вступил на престол Николай II, Он тоже относился к Вильгельму, к его суетливым выходкам несимпатично просто потому, что помнил, как к нему относился Отец. Вскоре к этому совер-шенно пассивному чувству примешались другие.
   Во-первых, ощущения некоторого личного соревнования. Он -- Вильгельм, как личность, видимо стоял или по крайней мере почи-тается в общественном не только русском, но и мировом мнении выше Его. Вильгельм и фигурою гораздо больше Император, нежели Он. При самолюбивом в известных сферах характере Императора Николая II это Его коробило. Я помню, что после первого Его свидания с Вильгельмом появились cartes postales, на которых были изобра-жены оба Императора, причем Вильгельм держал свою руку на плечах Государя, как бы обнимая Его. Государь же по росту подходит прямо ниже плеча Вильгельма, так что рука Вильгельма шла не к верху, а горизонтально или даже скорее книзу. Было приказано немедленно конфисковать все эти карточки. Чувство же Государя к Вильгельму особенно обострилось вследствие отношений Вильгельма к {280} Его beau frХre'y, a также к Императрице. Вильгельм относился свы-сока к брату Императрицы, Герцогу Дармштадскому и также отно-сился к Александре Феодоровне часто не как к Русской Императрице, а как к немецкой мелкой принцесс Alix. Это вообще его манера относиться довольно санфасонно к людям, в особенности к немецким принцам и принцессам, а тем более к тем, к которым не питает уважения. Еще недавно около Франкфурта были маневры, на которых присутствовал Герцог Дармштадский. Вдруг к нему обратился Вильгельм и сказал: "Я знаю, что ты очень же-лаешь получить черного орла первой степени. Хочешь, я тебе его дам сейчас, но если ты мне ответишь на следующий вопрос: когда гусар садится на лошадь, то какую ногу он прежде всего ставит в стремя, правую или левую"?
   В последние годы отношения Его к нашей Императрице и Ее брату значительно изменились. Несколько лет тому назад в начале войны в частных разговорах канцлер Бюлов и германский посол в Петербурге мне сетовали на то, что Государь не любезен к их Императору, что Он по долгу не отвечает на письма, не отвечает взаимностью на мелкие любезности и знаки внимания, и что это несколько влияет на ход взаимных отношений, и просили меня, не могу ли я содействовать устранение этих отношений.
   Я им ответил, что мне кажется, что это зависит прежде всего от самого Вильгельма. Если Он начнет особенно предупредительно относиться к Императрице, бывшей принцессе Alix и к Ее брату, то я уверен, что отношения сами собою сделаются лучшими. В последние годы Александра Феодоровна сделалась совершенно благосклонною к Германскому Импе-ратору, когда Он с своей стороны стал особенно любезен к Ней и внимателен к Ее брату. Он оказал особое внимание к Ее брату при его разводе с женою, двоюродной сестрою Императора Николая II-го, дочерью В. Кн. Марии Александровны Кобургской. С тех пор Импе-ратрица совсем переменила свои чувства к Вильгельму, что видимо отразилось на отношениях Государя к нему. Между ними началась интимнейшая корреспонденция и Вильгельм начал иметь значительное влияние на Государя. Вильгельм сначала в личных сношениях с Государем как бы не стеснялся, относился к Нему несколько покро-вительственно, менторски, но затем понял, что это, по натуре Николая II-го, самое верное средство обострять отношения и тогда начал обратное поведение как, в некотором роде, младшего к старшему. Император Николай II с трудом терпит людей, которых Он в душе почитает выше Себя п моральном и умственном отношении -- {281} только при нужде.
   Он же в своей сфере, т.е. чувствует Себя в своей тарелке тогда, когда имеет дело с людьми, которые менее да-ровиты, нежели Он, или которых Он считает менее даровитыми и знающими нежели Он или, наконец, которые, зная эту Его слабость, представляются таковыми. Мне граф Ламсдорф неоднократно говорил, что Вильгельм с тех пор, как установилась Его интимная переписка с Государем, постоянно самым наивным и дружеским образом старается подвести Его Величество и расстроить Его отношения к другим державам, в особенности к Франции и что ему -- графу Ламсдорфу постоянно приходится с этим бороться. Вероятно поэтому Вильгельм терпеть не мог гр. Ламсдорфа. Ламсдорф мне передавал, что если когда-либо были бы напечатаны секретные бумажки, у него лично находящиеся, то это произвело бы не малое удивление в Европе. Кстати относительно секретных бумажек.
   У графа Ламсдорфа был целый архив неофициальных или полуофициальных особенно секретных и пикантных политических бумажек не только за то время, когда он был министром, но и за время других министров начиная с царствования Александра III-го. Он мне говорил, что это такого рода бумаги, которые он не может передать в архив. Возвратясь из заграницы прошлою зимой, я уже застал графа совершенно больным. Через несколько месяцев его пришлось отправить полуумирающего в Сан-Ремо. Я, между прочим, спросил его, что он думает делать со своими бумагами. Он мне ответил, что в случае его смерти он должны быть переданы его другу, князю Валериану Оболенскому, его товарищу, который знает, как с ними поступить. Через несколько недель по приезде в Сан-Ремо граф Ламсдорф умер. Его тело привез князь Оболенский. Как только похоронили Ламсдорфа, Его Величество назначил своего генерал-адъютанта кн. Долгорукого и одного чиновника министерства иностранных дел разобрать бумаги гр. Ламсдорфа. Князь Оболенский вмешался в этот инцидент, указав на волю покойного графа. Тогда князя Оболенского допустили разбирать бумаги с Долгоруким, но через несколько дней умер и князь Оболенский. Что теперь будет с этими бумагами? Конечно, наиболее пикантные будут уничтожены и таким образом многие политические секреты будут похоронены.
  
   Итак, будучи уже председателем комитета министров, я должен был вести с Германией переговоры о возобновлении торгового дого-вора. Я стоял на том, чтобы возобновить действующий договор на {282} новое десятилетие или хотя бы на меньший срок. В начале 1904 года вспыхнула Японская война, которую Вильгельм вполне предвидел, впрочем, это должны были предвидеть все не слепые, умеющие хотя немного разбираться в действующих политических элементах.
   Как только война вспыхнула, Вильгельм начал выражать Государю свою преданность и верность. Он удостоверил Государя, что Он -- Госу-дарь может быть покойным относительно западной границы -- Германия не двинется. Но между прочим выразил желание, чтобы Россия помогла Германии заключить торговые договоры на началах нового таможенного тарифа, только что проведенного через рейхстаг, по которому значи-тельно повышались таможенные пошлины, в особенности, на сырье сравнительно с прежним Бисмарковским тарифом, по которому на это сырье и без того были весьма высокие пошлины. Я предложил дер-жаться прежней точки зрения, не желая ничего уступать Германии. Все мои ноты, составленные в этом направлении и передаваемые в Берлин через министра иностранных дел, предварительно одобрялись Его Величеством, но вдруг возбудился вопрос о необходимости об-судить это дело в совещании. Председателем совещания был назначен я, а членами министр иностранных дел граф Ламсдорф, министр внутренних дел Плеве, министр финансов Коковцев, главноуправляющий торговым мореходством Великий Князь Александр Михайлович и, кажется, еще военный и морской министр. На этом совещании было придано особое значение просьбе Вильгельма, адре-сованной Государю, дабы он оказал содействие к заключению столь нужного Германии торгового договора, причем было обращено внимание на обещание Вильгельма -- быть покойным относительно западной границы во время нашей войны с Японией. Уже тогда произошли все наши первые неудачи на поле и водах брани.
   Великий Князь Александр Михайлович особенно настаивал на необходимости оказать внимание Императору Вильгельму и во всяком случае не доводить дело торгового договора до резкости, а тем более до разрыва.
   Плеве, подозревая, что Великий Князь, женатый на сестре Государя, выражает Его желание, начал поддерживать эту точку зрения, что урон, причиненный нашему сельскому хозяйству возвышением германских пошлин, нужно покрыть другими путями.
   Министр финансов объяснил, что теперь ведется война на те резервные фонды, которые, уходя с поста министра финансов, я оставил, что приходится уже для войны прибегать к займам, что мы нуждаемся в немецких денежных рынках, а потому нужно быть {283} уступчивым в торговом договоре, но взамен того выговорить у германского правительства, чтобы оно не препятствовало нашим зай-мам. Граф Ламсдорф высказался, что собственно с чисто диплома-тической точки зрения к особой уступчивости прибегать нет на-добности, но одновременно наш посол в Берлине граф Остен-Сакен доносил совершенно противное.
   Я заявил, что с экономической точки зрения делать уступки против существующего торгового равновесия России крайне невы-годно, что я до сих пор решительно отказывал Германии в ее требованиях, заявляя о необходимости сохранения существующего дого-вора, а в случае желания Германии изменить свои пошлины, мы соответственно повысим свои, в мере сохранения суммою обложения существующего равновесия. Я рассчитывал на этом держаться, не входя в компромиссы, но если в виду войны признается необходимым с политическо-стратегической точки зрения и в виду необходи-мости займов пойти на уступки, то это должно быть сделано, но лишь исключительно по этим соображениям, с явным уроном экономи-ческому положению России.
   В заключение совещание постановило, что нам необходимо достигнуть соглашения с Германией, не доводя дело до резкостей, что нужно идти на уступки, но с тем, чтобы я выговорил открытие для России германского денежного рынка, причем было решено по поводу заключения торгового договора не подымать вопроса о гарантии неприкосновенности нашей западной границы во время японской войны и во-обще о нравственном содействии нам Германии, так как это область личных сношений Монархов...
   Журнал заседаний сего совещания удостоился утверждения Государя и быль дан мне к руководству. Один экземпляр его нахо-дится в моих бумагах, а другой в министерстве финансов или торговли. Затем явился вопрос, где должны съехаться представи-тели. В виду моего назначения уполномоченным, канцлер Бюлов сам решил, вероятно, по желанию Императора, вести со мной пере-говоры. Вследствие летнего времени мы решили съехаться в Нордерней. Туда я прибыл с Тимирязевым, товарищем министра финан-сов, а Бюлов с графом Посадовским, статс-секретарем (помощником рейхсканцлера) по внутренним делам; затем при нас состояли еще другие лица.1
   (1 Вариант: * Я по особому уполномочию Императора вел письменно эти переговоры и на уступки не шел. Я был уверен, что это лучший путь ведения переговоров с немцами. В этом меня, между прочим, убедили обстоятельства ведения переговоров в 1893-4 годах, когда я благодаря доверию ко мне Императора Александра III вынудил Германию на большую уступчивость. Но в 1904 году, когда мы втюрились в несчастную ребяческую войну, то западная наша граница оказалась в довольно печальном положении в смысле обороны. Ловкий Вильгельм II уверил Николая II, что последний может быть покоен относительно западной границы, а затем частным письмом просил нашего Государя оказать ему одолжение и сделать весьма большие уступки в торговом договоре, на которые я не согласился и был уверен, что заставлю немцев уступить. Вследствие письма Вильгельма я получил указание уступить и затем выехал в Германию вести переговоры словесно и заключить договор. *)
  
   {284} В Нордерней я пробыл около двух недель. Там почти все время я проводил с рейхсканцлером Бюловым. Днем на официальном заседании, а после обеда глаз на глаз или вместе с графиней. Графиня Бюлова итальянка, вероятно была очень красива, женщина образованная и большая музыкантша. Наедине мы говорили о политике, а в присутствии графини на общие темы. В то время графиня читала книгу о декабристах. Она увлекалась графом Л. Толстым. Она, вероятно, думала и во мне встретить поклонника графа Толстого, но насколько я преклонялся перед ним, как перед великим художником, настолько я отрицательно отношусь к его политико-религиозным проповедям. Все, что исходит из его пера, изложено чрезвычайно талантливо, но что касается сути его учения, то все это старое младенчество. Ни одной новой идеи, ни одной мысли, все и всегда повторение того, что провозглашено ранее Евангелием и философами, но в популярно-талантливой форме с старческо-младенческими заключениями и выводами. Великий художник, наивный мыслитель и большой поклонник своего "я".
   С графом Бюловым мы прежде всего говорили о войне. Он, между прочим, сказал мне, что в их министерстве иностранных дел хранится dossier, из которого видно, что еще при захвате Kиao-Чао, а затем Порт-Артура я предупреждал, что это есть начало больших катастроф для России, что тогда они (кто они?) сомневались в моих предсказаниях, но теперь оказалось, что я прав, что Император Вильгельм еще недавно требовал этот dossier к себе для того, чтобы возобновить все факты в своей памяти. Бюлов очень интересовался моим мнением о ходе войны. Я высказал, что на море мы потерпим неудачи, но на суше в конце концов явимся победителями. Высказывая это мнение, во мне тогда являлось сомнение в Куропаткине и в его уверенности победить японцев на суше. Бюлов часто возвращался к разговору о том, что Вильгельм делает все, чтобы быть приятным нашему Государю, что в последнее {285} время отношения между двумя монархами установились самые интимные, так как Вильгельм показал, что он истинный друг России.
   Что касается переговоров по торговому договору, то чувствовалось, что Бюлов уверен, что я переговоров не прерву. Вообще они боялись моих резкостей, помня переговоры, бывшие десять лет тому назад. Вероятно, они из Петербурга получили удостоверение, что мне дана инструкция мирно кончить дело торгового договора. Много торговались, но в конце концов пришли к соглашению. Нельзя ска-зать, чтобы соглашение было свободным. С нашей стороны оно в значительной степени было стеснено фактом японской войны и от-крытою западною границею.
   Еще перед окончанием переговоров о торговом договор я начал вести с Бюловым беседу о том, что вследствие войны нам придется делать займы и что, в случае заключения торгового договора, мы между прочим рассчитываем на германский денежный рынок. Граф Бюлов ежедневно сносился по телеграфу с Императором, который в это время находился в норвежских водах.
   На мое заявление о займе, он мне ответил, что с своей стороны находит это естественным и не видит препятствий, но что Император в последнее время вообще против открытия германского денежного рынка для иностранных держав, провозглашая принцип "немецкие деньги для немцев". В подтверждение сего он показал мне несколько телеграмм, полученных им по этому предмету от Императора. Я с своей стороны предложил подписать договор в Берлине, куда и выехал.
   На другой день туда приехал Бюлов. Тогда я заявил, что не подпишу договора, который уже лежал на столе в готовом виде, пока не получу официального обязательства об открыли немецкого денежного рынка. Бюлов, увидав с моей стороны такую решимость, через четверть часа дал мне письмо, разрешающее заем, а я с своей стороны тогда подписал договор.
   Продолжительные переговоры мои с Бюловым оставили во мне такое о нем мнение. Это человек недурной, хитрый, не особенно деловитый и не особенно умный, но умеет хорошо говорить; вообще, как человек государственный, считаю его совершенно второстепенным. Главное его дипломатическое качество (?) это хитрость, по-жалуй в хорошем смысле этого слова, и главное употребление этого своего качества он практикует относительно своего Императора. Зная его слабости, он на них хорошо разыгрывает и часто прячет в карман не только личное самолюбие, но и достоинство, связанное с нравственной ответственностью первого министра.
   ( ldn-knigi:
   А вот что говорит об этой встрече сам Бюлов -- из Восп. Коковцова, см т. I, на нашей странице ldn-knigi
  
   (.....В его (Витте) характере всегда было немало склонности к довольно смелым заявлениям. Самовозвеличение, присвоение себе небывалых деяний, похвальба тем, чего не было на самом деле, не раз замечались людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение и часто это происходило в такой обстановке, которая была даже невыгодна самому Витте. Я припоминаю рассказ его спутника в поездке {88} его в начале 1903 года в Германию для выработки и заключения торгового договора с Германией. Этот рассказ 10 лет спустя был дословно повторен мне тем же Князем Бюловым в Риме при свидании моем с ним в апреле 1914 года, когда я был уже не у дел.
   Витте вел часть переговоров лично и непосредственно с Князем Бюловым в его имении в Нордернее. При переговорах присутствовал, с русской стороны, один Тимирязев.
   Они тянулись долгое время и вечерние досуги проводились обыкновенно среди музыки и пения. Княгиня Бюлова, итальянка по происхождению, сама прекрасная певица и высокообразованная женщина, постоянно просила Витте указывать ей, что именно хотелось бы ему услышать в ее исполнении. Ответы его поражали всех своею неожиданностью; было очевидно, что ни одного из классиков он не знал и отделывался самыми общими местами. Тимирязев, сам прекрасный пианист, -- постоянно старался выручать своего патрона тем, что предлагал сыграть то, что особенно любит его шеф, и тогда не раз происходили презабавные кви-про-кво: Витте спорил, что играли Шуберта, когда на самом деле это был Шопен, а по части Мендельсона он всегда говорил, что его можно разбудить ночью и он без ошибки скажет с первой ноты, что именно сыграно.
   Верхом его музыкального хвастовства было, однако событие, рассказанное мне по этому поводу тем же спутником Витте В. И. Тимирязевым. Княгиня Бюлова как-то спросила Витте за обедом, на каком инструменте играл он в его молодые годы. Он ответил, не запинаясь, что играл на всех инструментах, и когда хозяйка попыталась было сказать, что такого явления она еще не встречала во всю свою музыкальную жизнь, то Витте без малейшего смущения парировал ее сомнение неожиданным образом, сказавши, что это в Германии музыкальное образование так специализировалось, что каждый избирает себе определенный инструмент, тогда как в их доме все дети играли на всех инструментах, почему он и мог при поступлении в университет в Одессе организовать чуть ли не в одну неделю первоклассный оркестр из 200 музыкантов, которым он дирижировал во всех публичных концертах.
   После этого рассказа, заключил Тимирязев, разговоры на музыкальные темы по вечерам и за обедами как-то прекратились, и сама хозяйка, со свойственным ей тактом, переводила разговоры на иные, более упрощенные темы.
   {89} Так и в описываемом мною случае, Витте задался целью просто "очаровать" своих собеседников и говорил им то, что ему казалось должно было им быть особенно приятно, ни мало не справляясь с тем, верно ли это или просто неверно и еще менее справляясь с тем, не может ли его заявление выйти на свет Божий.)
  
   {286} Это, конечно, не Бисмарк, и даже не прямолинейный и честный Каприви, это наш бывший министр иностранных дел, граф Муравьев, но умнее и гораздо более образованный, нем граф Муравьев.
   Из его сотрудников-министров единственно выдающейся человек по своему трудолюбию и знанию, это граф Посадовский. Соб-ственно я с ним вел все деловые разговоры по торговому договору. Подписавши договор, я в тот же день выехал обратно в Петербург. В этот же день был убит Плеве, о чем утром в Берлине получилась телеграмма. Как по приезде моем в Берлин, так и по окончании переговоров я получил прелюбезные телеграммы от Императора Вильгельма.
  
   Когда я вернулся, в Петербурге шла речь о том, кого назна-чить вместо Плеве. Государь меня холодно поблагодарил за заключение торгового договора, но ни о чем, ни о внутренних, ни о внешних делах не говорил.
   Между тем, перед выездом моим из Берлина я получил от агента министерства финансов в Лондоне д. с. с. Рутковского письмо, к которому было приложено донесение его нашему послу по поводу делаемого японским послом в Лондоне Гаяши через бывшего немецкого дипломата, проживающего в Лондоне, предложения его встретиться со мною где либо на пути из Нордерней и войти в соглашение о мире до падения Порт-Артура, причем Гаяши заявил, что в таком случае условия мира будут более легкие для России, нежели после того, как Порт-Артур будет взять японцами. Действительно Гаяши делал это предложение.
   Тогда был самый удобный случай покончить ужасную войну. Замечательно, что почти в то же время наш герой Порт-Артура генерал Кондратенко имел мужество писать Стесселю, упрашивая его до-нести Государю откровенно о положении дела, рекомендуя, чтобы из-бегнуть больших бедствий для Poccии, войти в мирные переговоры с Японией.
   Если бы тогда мне было поручено вести переговоры, то вероятно, дело ограничилось бы тем, что мы потеряли бы Квантунскую область с Порт-Артуром и влияние наше в Kopee, но за нами осталась бы вся южная ветвь восточно-китайской ж. д. и весь Сахалин, а главное в нашей истории не было бы позорных Ляоянов, Мукденов и Цусим.
   {287} В Германии я не получил никаких указаний по поводу предложения Гаяши. Вернувшись в Петербург, граф Ламсдорф мне сказал, что соответствующее донесение нашего посла графа Бенкен-дорфа было получено и представлено Его Величеству, но не имело никаких последствии. Государь вообще, не разговаривая со мною ни о каких делах, не говорил и об этом деле. Тогда я был в первой моей опале. Я сейчас же после представления Государю уехал к себе в Сочи, где и пришлось пережить известие о поражении при Ляояне.
   Куропаткин, отступив в Мукдене издал упомянутый приказ, что больше отступлений не будет, но я уже перестал верить Куропаткину, убедившись в правильности сделанного мне много лет тому назад определения его А. А. Абазой "умный, храбрый генерал, но с душою штабного писаря". Меня не смущали отступления, как система действий, ибо они входили или должны были входить в план действий, но они внушали мне сомнения и разочарования, потому что отступали вынужденно, с громадными потерями, тогда, когда хотели идти вперед. Мы к войне не были готовы, потому что не хотели ее. Никто к ней серьезно не готовился. Главным образом потому мы ее и проиграли, но мы ее проиграли позорно и ужасно, потому что все, что делалось в последние годы, а в том числе и ведение войны -- была ребяческая игра, часто науськиваемая самыми дурными инстинктами.
   Все что мы пережили не образумило Того, Кого это прежде всего должно было образумить. Эта игра ведется и теперь и ох, как дурно она может кончиться!.. (cиe писано 13 августа нашего стиля 1907 г.).
   Не желая войны, ответственные министры хотели соответственно и вести дела и войны бы не было, но неответственная банда внушила Государю, что можно не желать войны, но действовать, не признавая ничьих интересов, "моему нраву не препятствуй". Государь не желал войны, но действовал так, что война сделалась неизбежной. *
  
   30 июля 1904 г. произошло выдающееся событие в истории Poccийской Империи, а именно рождение наследника Алексея Николаевича. 11 августа произошло его крещение. Я часто себе задаю гамлетовский вопрос, что будет с этим августейшим юношей, и молю Бога о том, чтобы в нем Россия нашла успокоение и начала новой своей жизни в полном величии, соответствующем духу и силе великого русского народа. Дай Бог, чтобы это было так.
  
  
  
  
  
  
   {288}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

  

НАЗНАЧЕНИЕ СВЯТОПОЛК-МИРСКОГО

МИНИСТРОМ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ.

УКАЗ 12 ДЕКАБРЯ 1904 ГОДА

  
   * После убиения Плеве явились различный интриги, кого провести в министры внутренних дел: так некоторые рекомендовали Штюрмера, бывшего директора канцелярии у Плеве и даже Штюрмер представился Государю. Какой он имел с Государем разговор, мне неизвестно. Другие указывали на генерала Валя, который был товарищем министра внутренних дел одно время при Плеве, наконец, Государь остановился на Мирском, главным образом вследствие осо-бой рекомендации его Государю со стороны Милашевич (Гендов), которая по первому мужу была Шереметьева (начальник конвоя при Александре
   III-м), а по рождению графиня Строганова, дочь прин-цессы Лейхтенбергской, дочери Императора Николая I Mapии Нико-лаевны.
   Государь, еще будучи наследником, часто бывал у Шереметьевых и с ней был в очень хороших отношениях и она оказала большое влияние на назначение Мирского. Мирский сам по себе, как я уже имел случай говорить, представлял и ныне представляет человека выдающегося по своей нравственной чистоте. Это человек совер-шенно кристально чистый, безукоризненно честный, человек высоких принципов, редкой души человек и очень культурный генерал генерального штаба.
   Конечно, назначение Мирского представляло собой своего рода флаг. Когда Мирский был назначен, я был на Кавказе; в Сочи. Мирский почему то считал, что я должен быть назначен вместо Плеве, а потому, когда он сделался министром, то дал мне {289} телеграмму, как будто оправдывая себя. Я ему от всей души ответил, выражая глубокую радость и удовлетворение по поводу его назначения. К сожалению Мирский был назначен очень поздно, когда уже Poccия была так революционизирована внутренними событиями, а ранее неуда-чами на войне, что переменить положение дела было для него непо-сильно, тем более, что Государь, назначив его, все-таки продолжал слушать советы крайних реакционеров, которые мешали Мирскому принять новый курс внутренней политики. При этом я должен ска-зать, что Мирский при всех его высоких нравственных качествах, с точки зрения государственной опытности, был новичком, да и характер у него довольно мягкий. С этой точки зрения, конечно, он не соответствовал тому трудному положению дела, в котором нахо-дился бы всякий министр внутренних дел.
   * Святополк-Мирский был губернатором при Горемыкине, товарищем министра внутренних дел и начальником жандармов при Сипягине. Уже при Сипягине он собирался уйти, хотя был большим его приятелем. Он упрекал Сипягина в различных мерах, напрасно раздражающих общественное мнение.
   Я тоже часто говорил Сипягину, что меры эти не успокаивая смуту, только раздражают благоразумных людей. Достаточно сказать, что член Государственного Совета, бывший начальник уделов, гене-рал, раненый во время восточной войны, был сослан в свое имение за то, что во время беспорядков на Казанской площади революционеров и молодежи, вошел в пререкания с полицейским, действия коих ему показались некорректными, -- князь Вяземский, крупнейший землевладелец, ныне один из самых правых членов Государ-ственного Совета. Как то раз, когда я говорил Сипягину в присутствии его жены, что меры эти не приведут к добру, он, оправ-дывая их и находя их необходимыми, сказал мне:
   -- Если бы ты знал, что от меня Государь требует. Государь считает, что я весьма слаб.
   Когда после убийства Сипягина на его место был назначен Плеве, Мирский откровенно с ним объяснился и высказал, что, зная его идеи, не может оставаться его помощником. Плеве просил его некоторое время остаться, дабы его уход не имел вид демонстрации и очень скоро после того, Мирский был назначен генерал-губернатором в Вильну.
   Везде, где Мирский служил, его всюду любили и уважали. Он несомненно благороднейший, честнейший и благонамереннейший человек с малым государственным опытом, довольно слабый {290} физически, по природе умный и образованный. Вступив в управление министерством, он объявил принцип, что управление России должно зиждиться на доверии к обществу. Это им было сказано одной депутации и сделалось лозунгом того времени. Затем тоже самое им было сказано и развито какому то иностранному корреспонденту, который свое интервью напечатал.
   Прочитав это в Сочи, я сейчас же подумал: не сдобровать Мирскому. Еще в Сочи мне писали, что Государь недоволен ин-тервью Мирского с иностранным корреспондентом. В октябре я возвратился в Петербург. Я хорошо знал и очень дружен с Мирским. Как только я приехал в Петербург, я поехал к нему. Тогда должен был собраться так называемый съезд общественных деятелей, составленный из земцев, городских деятелей и некоторых политиканов, сделавшихся затем коноводами, так называемых кадетов (Милюков, Гессен, Набоков и пр.). Съезды эти Плеве запрещал, так как они проводили идею водворения конститу-ции. Замечательно, что многие из деятелей этого съезда ныне броси-лись совсем вправо, но тогда все образованные и, так называемые, ин-теллигентные люди, за самыми малыми исключениями, требовали перево-рота, т.е. объявили войну бюрократии, а когда их спрашивали, что они подразумевают под бюрократий, то они отвечали: неограничен-ную верховную власть, но что они не могут так писать и говорить в виду цензуры и peпpeccий.
   При Плеве съезды эти собирались конспиративно, на частных квартирах, но затем решения их делались всем известными. Теперь они обратились к Мирскому с просьбою разрешить им этот съезд гласно. Мирский разрешил с тем, чтобы съезд собрался в Петербург и затем поставил некоторые ограничительные условия.
  
   При первом моем свидании с Мирским я ему поставил вопрос, как относится Государь к его действиям. Он мне ответил, что когда Его Величество предложил ему занять пост министра внутренних дел, он Ему доложил, что ни физические силы, ни спо-собности не дозволяют ему принять этот пост, но Государь настаивал на том, чтобы он исполнил Его желание, обещав ему несколько месяцев в году отдыха. На это Мирский доложил Его Вели-честву, что кроме того он имеет свои политические взгляды и убеждения и что он не может поступить иначе, как велит ему его совесть.
   {291} Взгляды его таковы, что правительство и общество в настоящее время составляют два воинствующих лагеря, что такое положение дела зарождалось издавна, но несчастная война это положение довела до крайности и что такое положение вещей невозможно, так как государство при таких условиях долго существовать не может. Таким образом он считает, что необходимо примирить правительство с обществом, а это возможно только путем удовлетворения назревших и справедливых желаний общественных кругов, а равно и удовлетворением справедливых желаний инородцев.
   Государь, ему сказал, что Он сам того же мнения и, что потому он не встретит препятствий к проведение этих мыслей. Тогда Мирский верил, что это будет так. По поводу съезда я ему сказал, что, по моему мнению, относительно этого съезда у него выйдет недоразумение и что съезд в той или другой форме постановит желание конституции а это, конечно, будет отвергнуто и что, следовательно, вместо начала примирения правительства с общественным мнением произойдет еще большее обострение.
   Так и случилось. На его вопрос, буду ли я его поддерживать по поводу его политики, я ему ответил, что мои чувства и отношения к нему таковы, что я его, как Мирского, буду всегда поддерживать, а что касается его политики, то при теперешнем отношении ко мне Государя, мои мнения не будут иметь значения в Его глазах... Но, если Государь меня будет призывать на совещания, то я буду выска-зываться так, как это все время делал с полной откровенностью, не обращая внимания на то, нравятся ли мои суждения Государю и членам совещания, или не нравятся.
  
   Когда я вернулся в Петербург, то ко мне зашел один чиновник из министерства внутренних дел, чтобы мне сказать, что в департаменте полиции все ищут какую-то брошюру, мною написанную по поводу войны. Встретив через несколько дней Мирского, я его спросил, какую это брошюру ищет департамент полиции. Он мне ответил, что ничего не знает, и был удивлен этим вопросом. На другой день он приехал ко мне и рассказал следующее.
   Дворцовый комендант генерал-адъютант Гессе, помимо его, Мирского, передал директору департамента полиции Лопухину Высочайшее повеление, чтобы была разыскана брошюра, мною написанная по обстоятельствам, предшествовавшим войне, и что департамент нашел, что такая брошюра была напечатана в типографии министерства {292} финансов. Найти же эту брошюру департамент не может кроме нескольких корректурных листков. Затем Мирский прибавил, что он высказал свое неудовольствие Лопухину, что это делается помимо него, и показал мне найденные листки.
   Я сейчас же узнал, что дело идет о брошюре совершенно академического характера, составленной канцелярией министерства финансов в бытность мою министром финансов, в которой документально и кратко изложены все обстоятельства по политике на Дальнем Востоке до 1901 года. (В министерстве было в обычае составлять печатные издания по поводу всех выдающихся, касающихся министерства, событий и проектов.)
   Брошюра эта самого невинного содержания при обыкновенном нормальном положении вещей (она приложена к моей истории о возникновении русско-японской войны). Когда начались сумасшествия, приведшие к войне, опасаясь, чтобы факты, изложенные в записке, не попали в печать и не отяготили положение лиц, ответственных за безумие, приведшее к войне, я приказал все экземпляры этой бро-шюры сжечь, оставив лишь у себя несколько экземпляров.
   Рассмеявшись по поводу сообщения Мирского, я вынул из шкафа экземпляр сказанной брошюры и сказал ему, чтобы он ее передал от моего имени Государю, доложив Ему, что я очень сожалею, что Государь не обратился за этой брошюрой прямо ко мне. После я спрашивал Мирского, передал ли он брошюру Государю и ска-зал ли то, что я просил сказать. Мирский ответил утвердительно. Тогда я спросил:
   -- А что же сказал Государь?
   Мирский ответил, что Он только спросил, наверно ли эта брошюра не распространена?
   На что Мирский Ему ответил, что лучшим доказательством тому служит тот факт, что департамент полиции несколько месяцев старался ее достать, не жалея денег, а достать не мог.
  
   В это время война принимала все худший и худший оборот и потому у адмирала Абазы и дворцовой камарильи явилась мысль сва-лить войну на мою шею. Тогда уже начали появляться в этом смысле то в одной, то в другой газете, в особенности в "Московских Ведомостях" статьи.
   Князь Мещерский по приезде моем из Сочи обратился ко мне с просьбой, чтобы я попросил Мирского его принять, причем {293} заявил, что по его опытности он мог бы ему принести громадную пользу. Я отказался от этого поручения, сказав, что зная Мирского, уверен, что он не пожелает им инспирироваться. Об этом я между прочим передал Мирскому, указав на то, что Мещерский находится в постоянной переписке с Его Величеством. Мирский мне ответил, что он это знает и имел по этому предмету разговор с Государем. Он мне сказал, что как то Государь ему что то сказал о Мещерском и что тогда Мирский сказал Государю, что он с такими личностями не знается, что факт постоянных сношений Государя с Мещерским известен многим, и что все порядоч-ные люди сожалеют и возмущаются этим, ибо порядочные люди не могут иметь никаких сношений с такими субъектами. Действительно, с тех пор отношения Государя к Мещерскому начали ослабевать и совсем прекратились, хотя Мещерский продолжает писать Госу-дарю свои политические соображения в форме дневника (Теперь отношения эти сделались опять интимными благодаря флигель-адъютанту капитану Нилову, который в молодости был любимец Мещерского (1912 год).).
  
   Между тем во время этих внутренних перипетий наши военные дела на Дальнем востоке с каждым днем шли все хуже и хуже. Между Куропаткиным и Алексеевым, конечно, происходили разногласия. Куропаткин, имея в виду систему осмысленного отступления до момента сбора всех необходимых сил, имел эту про-грамму лишь в голове, проповедуя все терпение и терпение, но про-водить эту программу в должной системе не мог, ибо главнокомандующий Алексеев, который в сущности не принимал никакого участия в боях, да и не мог принимать никакого участия по полному невежеству в этом деле, проповедывал обратную систему, а именно, что нам не только не нужно отступать, а нужно идти на Порт-Артур и спасти и взять Порт-Артур и выбить японцев. Ему, сидя в своем роскошном кабинет, легко было говорить, что нужно идти на Порт-Артур и взять его, но вопрос заключался в том, чем его взять.
   Таким образом военные действия находились под влиянием двух планов, один план Алексеева, план наступления на Порт-Артур, а другой план Куропаткина, план осмысленного отступления к Харбину. В конце концов, конечно, ни один из этих планов осмысленно не приводился к исполнению. Обе стороны обращались {294} в Петербург и многие из действий на театре войны происходили по команде из Петербурга. Конечно, такой способ ведения войны был совершенно неслыханным по своей абсурдности, а потому он и не мог давать никаких других результатов, кроме тех, что мы систематически терпели самые позорные отступления. В конце концов эта разноголосица дошла до таких размеров, что наместник и главнокомандующий действующей армией, Алексеев был вызван в Петербург и вместо него главнокомандующим был назначен 14 Октября командующей войсками генерал-адъютант Куропаткин.
  
   Князь Мирский подал Государю доклад с приложением про-екта указа о различных вольностях, в том числе о привлечении в Государственный Совет выборных и о даровании полной свободы вероисповедания старообрядцам. Это был первый шаг к преобразованиям, задуманным Мирским. Как доклад сей, так и проект указа составлял служащий министерства Крыжановский под руководством князя А. Оболенского (будущего обер-прокурора), который, по обыкновенно, всюду вмешивался, всюду высказывал свои идеи, часто неглупые, а большею частью внушенные неспокойною душою, в сущности неврастенией. Он после событий 17 октября мне вполне открылся.
   Это по натуре умный и благонамеренный Добчинский, но страдавший и поныне страдающей неврастенией в точном смысле медицинского термина. О сказанном докладе я ничего не знал, никто тогда о нем ничего не говорил и он нигде не обсуждался. Мне его передал князь Оболенский значительно позже ухода Мирского и ныне он находится в моем архиве.
   В ноябре 1904 года Государь собрал совещание по вопросу о том, какие следует принять меры по поводу сказанного доклада Мир-ского. В совещание это были приглашены все министры: Коковцев, Лобко, Ермолов, Муравьев, Ламсдорф, Сахаров, Великий Князь Александр Михайлович, Мирский, Победоносцев, Авелан, затем Будберг (главноуправляющий комиссий прошений), Танеев (главноуправляющий канцелярией), генерал-адмирал Рихтер, граф Воронцов-Дашков, граф Сольский, Э. В. Фриш и я. Мне передавали, что Государь не хотел меня приглашать, но Его уговорил Мирский. Это мне передавал князь Оболенский.
   Самый вопрос поставленный в совещании для меня был признаком того, что Государь далеко ушел в своем политическом {295} мировоззрении, ибо ранее, когда мне приходилось при докладе говорить -- таково общественное мнение, то Государь иногда с сердцем говорил:
   -- А мне какое дело до общественного мнения.
   Государь совершенно справедливо считал, что общественное мнение это есть мнение "интеллигентов", а что касается Его мнения об интеллигентах, то князь Мирский мне говорил, что когда Государь ездил по западным губерниям, и задолго до назначения его, Мир-ского, министром, он в качестве генерал-губернатора Его сопровождал по вверенным ему губерниям, то раз за столом кто-то произнес слово "интеллигенты", на что Государь заметил: как мне противно это слово, добавив, вероятно, саркастически, что следует приказать академии наук вычеркнуть это слово из русского словаря.
   Государю внушали, что за него весь народ, вся неинтеллигенция. В принципе это верно: народ всегда был за царей, которые были за народ, но трудно ожидать, что весь народ за царя, когда Государь управляет посредством "дворцовой дворянской камарильи", которая, в свою очередь, считает, что она есть соль земли русской, что все должно делаться для нее и во всяком случае через нее.
   Если бы Государь после Портсмутского мира Сам по собствен-ной инициативе сделал широкую крестьянскую реформу в духе Александра II, Сам по собственной инициативе дал известные вольности, давно уже назревшие, как например, освободил от всяких стеснений старообрядцев, смело стал на принцип веротерпимости, устранил явно несправедливые стеснения инородцев и пр., то не потребовалось бы 17 октября.
   Общий закон таков, что народ требует экономических и социальных реформ. Когда правительство систематически в этом отказывает, то он приходить к убеждению, что его желания не могут быть удовлетворены данным режимом, тогда в народе экономические и социальные требования откладываются и назревают политические требования, как сред-ство для получения экономических и социальных преобразований. Если затем правительство мудро не регулирует это течение, а тем паче, если начинает творить безумие (японская война), то разражается революция. Если революцию тушат (что мной и моими сотрудниками было сделано -- созыв Думы), но затем продолжают играть направо и налево, то водворяется анархия.
   Величайшая анархия проявляется ныне в действиях так называемого союза русского народа, являющегося вторым правительством, и Государь сегодня подписывает акты правительства (министерства {296} Столыпина), а завтра своеволит, поощряет и думает опираться на этих бессознательных людей, руководимых политическими негодяями или безумцами.
   Насколько Государь убежден, что за Него всегда будет весь народ, может быть характеризовано следующим разговором, который имел Мирский не задолго до своего ухода с по-ста министра внутренних дел с Императрицею Александрою Федо-ровною, которая руководит волею и склонностями Государя и которая больше всего виновата в том, что царствование Николая II так не-счастно для Него и для России. Дай Бог, чтобы не кончилось еще хуже, в особенности для Него.
   Зная Государя с юношеских лет, я Его люблю, как человека, самым горячим и искренним образом и если у меня накопляется иногда чувство злобы против Него, то чувство это подсказывается досадою за то, что Царь губит себя, Свой дом и наносит раны России, тогда как все это могло бы быть устранено, все это могло бы не быть.
   Заговорив о политическом положении, Мирский сказал Императрице, что в России все против существующих порядков. На это Императрица резко заметила:
   -- Да, интеллигенция против Царя и Его правительства, но весь народ всегда был и будет за Царя.
   На это Мирский ответил:
   -- Да, это верно, но события всегда творит всюду интеллигенция, народ же сегодня может убивать интеллигенцию за Царя, а завтра -- разрушит царские дворцы -- это стихия.
   Мнение, высказанное Императрицею, было положено в основание закона 6-го августа 1905 года о Думе. Весь выборный закон был основан на том, что нужно дать главнейший голос крестьянству; нужно, чтобы Дума была, если не крестьянская, то преимущественно крестьянская. В нем историческая основа консерватизма.
   Эту мысль, как мне говорили, в заседаниях, бывших под председательством Его Величества в Петербурге перед 6-м августа, когда я был в Америке, усиленно проводили два столпа консерва-тизма: Победоносцев и государственный контролер Лобко. Выборный Булыгинский закон лег в основание и выборного закона 12-го декабря 1906 года. Он не мог не лечь в его основание, как это видно из текста манифеста 17 октября 1905 года, так как манифест повелевал, не останавливая уже начатых по закону 6-го августа выборов, сделать в нем лишь возможный расширения.
   {297} Что же крестьянство дало в первую и вторую думу? Наиболее крайние левые элементы и массу революционеров. Вот тебе и консерватизм крестьянства! Консерватизм крестьянства в настоящей стадии его развития и при настоящей взбаламученности -- это фраза, ибо стихии не подчиняются законопоследовательности. *
  
   Возвращаюсь к совещанию. Его Величеству угодно было высказать, что, в виду того революционного направления, которое с каждым днем все более и более усиливается в России, он созвал своих советников для того, чтобы обсудить, какие меры надлежит принять в смысле удовлетворения желаний умеренного и благоразумного обще-ства; причем сперва был поставлен вопрос: нужно ли идти навстречу этому обществу или надо продолжать прежнюю реакционную политику Плеве, которая привела к последовательному убиению двух министров внутренних дел Сипягина и Плеве.
   Мне пришлось говорить первому; я высказал свое решительное мнение, что вести прежнюю политику реакций -- совершенно невозможно, что это приведет нас к гибели. Меня поддержали: граф Сольский, Фриш, Алексей Сергеевич Ермолов, Николай Валерианович Муравьев и Владимир Николаевич Коковцев, причем последний поддержал меня с той точки зрения, что при бывшем в то время направлении нашей внутренней политики, мы постепенно теряем доверие в финансовых кругах заграницей и такое положение дела при войне, которая до настоящего времени идет крайне для нас неблагоприятно -- может привести финансы к полному разорению.
   Князь Мирский почти не высказывал своего мнения, потому что, очевидно, он свое мнение высказал Государю ранее, наедине.
   Константин Петрович Победоносцев относился к нашим заявлениям критически, не высказываясь безусловно против; он все-таки свои реплики, свою речь сводил на присущее ему направление т. е., что лучше всего ничего не делать.
   * Но наибольший разговор возбудил вопрос о привлечении выборных к участию в законодательстве. Большинство говорило за, про-тив говорил
   К. П. Победоносцев.
   Вообще, как всегда, он говорил умно и его критические замечания были весьма сильны, но заключения неопределенны. Я ничего не говорил, но когда Государь обра-тился ко мне, чтобы я высказался по вопросу о выборах, я сказал, что, по моему убеждению, существующий порядок управления государством не соответствует потребностям его и находится в {298} противоречии с самосознанием почти всех интеллигентских классов и что поэтому я разделяю мнение тех, которые говорят за необходи-мость этой меры, но нахожу, что выставляемый ими довод, будто бы это не поколеблет существующий государственный строй, не верен.
   Я, конечно, не думаю, чтобы они представляли этот довод, сознавая его верность, дабы достигнуть того, к чему они стремятся, но по моему глубокому убеждению всякое правильное организованное и по-стоянное участие выборных в законодательстве неминуемо приведет к тому, что называется конституцией. Как это бывало большею частью, совещания под председательством Государя, когда не было определенного написанного материала, никогда не приводили к определенно формулированным заключениям, так и было и на этот раз. *
   В конце концов, Его Величество согласился с мнением большинства, причем Государю благоугодно было поручить составить соответствующий проект указа мне, как председателю комитета министров, и управляющему канцелярий комитета министров барону Нольде, который тоже присутствовал на заседании, но по своему положению во время заседания молчал. В заседании говорилось о тех предметах, которых указ должен коснуться. Указывалось на необходимость восстановить в Российской Империи законность, которая была значительно поколеблена в последние годы, -- а, кстати сказать, в настоящее время и совсем свергнута в пропасть; -- на необходи-мость законов об инославных и иных не православных вероисповеданиях, и в особенности, говорилось о необходимости уничто-жить суровые законы относительно старообрядцев, говорили вообще о необходимости веротерпимости и большей свободы вероисповеданий; высказывались о необходимости привлечь общественных деятелей к общественным делам, особливо местным, т. е. иначе говоря, расширить земские полномочия и земскую деятельность, а равно и городские полномочия и городскую деятельность и проч. При этом был возбужден вопрос: каким путем пересмотреть все надлежащее законо-дательство и сделать в нем и в жизни Российского государства необходимые преобразования?
   Было решено, что все эти вопросы должны быть рассмотрены в комитете министров, что комитет министров должен дать направление всем этим преобразованиям и, по мере обсуждения вопросов, в случае необходимости, испрашивать Высочайших указаний.
   Это совещание окрылило дух присутствующих; все, по-видимому, были взволнованы мыслью о новом направлении государственного {299} строительства и государственной жизни, которую Его Величеству благоугодно дать Великой России.
   Престарелый граф Сольский в конце заседания обратился к Его Величеству от имени присутствующих с прочувствованными сло-вами о той благодарности, которую питают все присутствующие и которую несомненно разделяет и вся Россия к почину Государя Императора.
   Вся эта сцена была столь трогательна, что некоторые из членов, а именно князь Хилков -- министр путей сообщения и Алексей Сергеевич Ермолов расплакались.
  
   После заседания я с покойным бар. Нольде занялся выработкой известного исторического указа 12-го декабря 1904 года, который я здесь не привожу, ибо всякий, кто им интересуется, может его найти в собрании узаконений.
   Проект указа в установленной мною и бароном Нольде редакции быль подписан всеми членами совещания. Насколько я помню, лишь один Константин Петрович Победоносцев сделал некоторые затруднения и я в точности не уверен: подписал он его или нет, кажется, подписал.
   Проект этого указа под заглавием: "О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка" -- был представлен Его Величеству.
   Прошло несколько дней и 11 декабря утром я получил записочку Его Величества, в которой он меня просил приехать к нему вечером. Я приехал в Царское Село после обеда.
   Его Величество принял меня, по обыкновению, в своем рабочем кабинете.
   Войдя в кабинет, я увидел, что Его Величество находится вместе с московским генерал-губернатором Великим Князем Сергеем Александровичем. Его Величество просил меня присесть. Мы втроем сели. Затем, Его Величество обратился ко мне со следующими словами
   -- Я указ этот одобряю, но у меня есть сомнение только по отношению одного пункта.
   (Это именно был тот пункт, в котором говорилось о необхо-димости привлечения общественных деятелей в законодательное учре-ждение того времени, а именно Государственный Совет.)
   {300} Его Величество сказал мне, чтобы я совершенно откровенно высказал ему свое мнение по поводу этого пункта и дал ему совет: оставить этот пункт или не оставлять.
   Я ответил Государю Императору, что указ этот, а в том числе и пункт, о котором Его Величеству угодно говорить, составлен под моим непосредственным руководством, а посему, по существу, я этот пункт разделяю и считаю, что ныне своевременно пойти на меру, которую этот пункт провозглашает. Что же касается повеления Его Величества дать ему совет, то я по совести должен сказать сле-дующее: привлечение представителей общества, особливо в выборной форме в законодательные учреждения есть первый шаг к тому, к чему стихийно стремятся все культурные страны света, т.е. к пред-ставительному образу правления, к конституции; несомненно, то будет первый весьма умеренный и ограниченный шаг по этому пути -- но со временем он может повести и к следующим шагам, а по-этому мой совет таков: если Его Величество искренно, бесповоротно пришел к заключению, что невозможно идти против всемирного исторического течения, то этот пункт в указе должен остаться; но если Его Величество, взвесив значение этого пункта и имея в виду, -- как я ему докладываю -- что этот пункт есть первый шаг к представительному образу правления -- с своей стороны находит, что такой образ правления недопустим, что он его сам лично никогда не допустит, -- то, конечно, с этой точки зрения осторожнее было бы пункт этот не помещать.
   * Во время этого разговора зашла речь о земских соборах. Я высказал убеждение, что земские соборы -- это есть такая почтенная старина, которая при нынешнем положении не применима; состав России, ее отношения к другим странам и степень ее самосознания и образования и вообще идеи XX и XVI века совсем иные. *
   Когда я высказал свое мнение, Его Величество посмотрел на Великого Князя, который, видимо, был доволен моим ответом и одобрил его.
   После этого Государь сказал мне:
   -- Да я никогда, ни в каком случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я его считаю вредным для вверенного мне Богом народа, и поэтому я последую Вашему совету и пункт этот вычеркну.
   Затем он встал, очень меня поблагодарил.
   {301} Я откланялся Государю и Великому Князю и с указом, в кото-ром был вычеркнут этот пункт (а впоследствии утвержден Государем), вернулся в Петербург.
   Как раз в этот день было совещание по сельскохозяйственной промышленности. В виду того, что я был в отсутствии, вместо меня председательствовал старейший член Семенов-Тянь-Шанский. Я вернулся, когда заседание еще не было кончено, и вступил в председательствование (Заседание это происходило в советской комнате министра финансов.) .
   На заседании находился, между прочим, и кн. Мирский. Я написал кн. Мирскому на бумажке приблизительно следующие строки:
   "Указ утвержден и посылается для опубликования, но такой-то пункт вычеркнут".
   Это сообщение, по-видимому, очень огорчило кн. Мирского. После заседания я подробно объяснил ему все происшедшее. Указ этот был опубликовано в собрании узаконений 12 декабря 1904 года.
   11-го вечером я видел последний раз Великого Князя Сергея Александровича.
  
   Наступил 1905 год. Смута в России в умах всего общества, без исключения, во всех его слоях все более и более росла по мере наших постыдных неудач на Дальнем Востоке.
   Центральным местом проявления смут, или выражаясь более современно, революционного настроения, революционного движения была все время Москва.
   Великий Князь Сергей Александрович, по существу весьма благородный и честный человек, но вследствие, с одной стороны, своей ограниченности и государственной неопытности, а с другой стороны упрямого характера, проводивший в Москве реакционные полицейские меры, который крайне озлобляли все слои общества -- встал в Москве в положение совсем невозможное.
   Между прочим, к несчастью, он окружал себя лицами крайне ограниченными, с полицейскими инстинктами, таков был и. д. обер-полицеймейстера во время Ходынки полк. Власовский, таков был и обер-полицеймейстер генерал Трепов, который в сущности говоря, был московским генерал-губернатором.
   Так как направление политики Вел. Кн. Сергея Александровича, а в сущности говоря, политики генерала Трепова, не могло получить {302} никакой поддержки в министре внутренних дел князе Святополк-Мирском, то Великий Князь благоразумно пожелал оставить пост генерал-губернатора и 1-го января 1905 года был освобожден от этой должности, но назначен командующим войсками московского военного округа, а вместо него остался его помощник Булыгин.
   В 1905 году революционная заваруха в России начала разыгрываться быстрыми шагами.
  
   Уход Великого Князя с поста генерал-губернатора для министра юстиции Николая Валериановича Муравьева, который был в высокой степени умный, ловкий и замечательно талантливый человек, был признаком того, что наступает эра всевозможных случайностей и катастроф, а поэтому, как крысы перед бурей покидают корабль, так и он решил устроиться где-нибудь в более тихой бухте, по-нимая, что всю эту карьеру, в сущности, ему сделал Великий Князь Сергей Александрович, что пока еще Сергей Александрович в силе, а там, Бог знает, что будет, -- может быть у него уже было предчувствие, что Великому Князю Сергею Александровичу, с одной стороны, вследствие своей прямолинейности и ограниченности, а с дру-гой стороны, чести и благородства -- не сдобровать, что анархисты будут на него точить зубы. В виду этих обстоятельств и после всех этих событий, -- Муравьев упросил Великого Князя Сергея Александровича походатайствовать перед Государем, чтобы его сделали послом, причем он очень ходатайствовал, чтобы его назна-чили послом в Париж; но в Париж никак не могли открыть вакансии. Когда же открылся пост в Вене, -- туда был назначен римский посол Урусов, -- а Муравьев был назначен в Рим1 .
   (1 * Муравьев человек с большим талантом речи, образованный, умный, но что касается нравственности -- очень слаб Если бы он не был Муравьев, а родился в семье какого-нибудь мещанина Иванова, то, конечно, давно бы кончил очень плохо.
   Когда я оставил пост председателя совета министров и явился к Госу-дарю откланяться, Он мне, между прочим, сказал, что хотел предложить место председателя совета Муравьеву и прибавил:
   -- Но он пользуется такой дурной репутацией, как человек, что Я оставил эту мысль.
   Тем не менее это не помешает Государю при случае назначить его на другой выдающийся пост.*).
  
   Если бы только указ 12 декабря, даже и с вычеркнутым пунктом получил быстрое, полное, а главным образом, искреннее {303} осуществление, то я не сомневаюсь в том, что он значительно бы способствовал к успокоению революционного настроения, разлитого во всех слоях общества.
   К сожалению, как это будет видно из последующих моих рассказов, осуществление указа встретило скрытые затруднения, а затем и крайне неискреннее к нему отношение -- через несколько недель после того, как этот указ был издан.
   Вследствие этого, указ 12 декабря не мог послужить к успокоению общества, а напротив, иногда служил еще к большему возбуждению. общества, ибо если не все, то часть общества скоро и легко разобралась в том, что то, что было дано, уже желают свести на нет.
  
  
  
  
  
  
   {304}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

  

9 ЯНВАРЯ

  
   6-го января, во время традиционной процессии крещения, когда Его Величество со всем духовенством и блестящею свитою вошел в беседку присутствовать на освящении воды митрополитом и когда, после этого священного акта, традиционно с Петропавловской крепости, находящейся против беседки, на другой стороны Невы, начали стрелять орудия, то оказалось, что одно из орудий было заряжено не холостым зарядом, а боевым, хотя и весьма устарелым, тем не менее если бы этот снаряд попал в беседку, то он мог бы произ-вести большую катастрофу.
   Из расследования потом оказалось, что это был простой промах, простая случайность, и Государь Император отнесся к лицам, допустившим этот промах, эту случайность, -- крайне милостиво, как вообще Государь всегда относится к военным, -- к этому сословию Его Величество особливо милостив, особливо добр.
   Тем не менее случай этот во многих слоях общества тракто-вался как покушение, если не на царскую жизнь, то на царское спокойствие.
   Не прошло после этого и 3-х дней, а именно 9-го января -- произошло известное шествие рабочих под главенством священника Гапона.
  
   Я ранее имел случай говорить о тех полицейских организациях рабочих, которые ввел покойный Плеве и которые получили наименование "Зубатовщины". Тогда же я рассказывал о приглашении в руководители рабочих священника Гапона, к которому Плеве питал полное доверие.
   {305} Это доверие к полицейским рабочим организациям после ссылки во Владимир Зубатова и убиения Плеве -- сохранилось у тогдашнего градоначальника генерала Фулона.
   Генерал Фулон заменил градоначальника генерала Клейгельса, который был сделан Его Величеством генерал-адъютантом и отправлен в Киев занять место генерал-губернатора после ухода генерала Драгомирова.
   Назначение Клейгельса генерал-губернатором в Киеве очень всех удивило, ибо, хотя Клейгельс и был недурной градоначальник, по крайней мере не хуже других, которые были ранее его, например генерала фон Валя и несомненно лучше бывших после него, а в том числе и нынешнего градоначальника Драчевского, -- но тем не менее он представлял собой человека весьма ограниченного, малокультурного и гораздо более знающего природу жеребцов, нежели природу людей. Но как человек -- Клейгельс был недур-ной и довольно комичный, комичный своею важностью. В молодости, вероятно, он был красивый гренадер и будучи градоначальником, -- хотя в то время он был уже в пожилых летах, -- он всегда держал себя с сознанием своей красоты, и именно красоты грена-дерской, связанной с внешним величием. Причем, когда он начинал говорить, то говорил с расстановкой, крайне возвышенными словами, часто иностранного происхождения.
   Очень часто Клейгельс начинал разговор с сакраментальной фразы: "хотя я человек известных форм, но..." и т. д. -- далее идет какая-нибудь мысль.
   Таким образом, большинство петербуржцев знало, о ком идет речь, если кто-нибудь произносил фразу: "хотя я человек извест-ных форм" -- значит, разговор идет о Клейгельсе.
   Кстати сказать, Клейгельс, сделавшись генерал-губернатором в Киеве, во время своего довольно кратковременного генерал-губернаторства ничего ни дурного, ни хорошего не сделал, и местным населением, если не был любим, то и не был ненавидим. Но перед самым 17 октября, когда революция разразилась вовсю, когда я вступил на пост председателя совета министров и в Киеве появи-лись громадные беспорядки -- Клейгельс как бы исчез со сцены и затем был уволен с должности генерал-губернатора и на место генерал-губернатора был назначен нынешний военный министр Сухомлинов, бывший тогда командующей войсками в Киеве (кстати сказать, он как перед 17 октября, так и после 17 октября не был в Киеве, а был заграницей).
   {306} На место Клейгельса петербургским градоначальником был назначен генерал Фулон, который был начальником жандармов в Царствн Польском.
   Генерал Фулон, несомненно, по существу порядочный во всех отношениях человек, крайне воспитанный, милый, но, конечно, совершенно чуждый и полицейскому духу, полицейским приемам, и полицей-скому характеру Он был бы гораздо более на своем месте, если бы, например, он заведывал петербургскими институтами. Вследствие такого своего характера, Фулон вполне доверился Гапону и той полицейской организации, которую Гапон должен был устроить с полицейскими целями, и которая, затем, преобразилась в демонстрирующую силу.
   Как я предсказывал при начале организации Зубатовщины, все эти организации, делаемые с целью держать рабочих в полицейских руках, хотя бы при помощи несправедливого отношения к интересам капиталистов -- должны привести в известный момент к тому, что эти организации стряхнут с себя полицейское направление и воспримут в той или другой мере социалистические принципы борьбы с капиталом, борьбы не только мирным путем, но и силой, и, в этом смысле, представят значительную общественную опасность.
   Когда, еще в 1903 году, началось смутное революционное брожение, как в верхах, так и внизу, то, конечно, все рабочие организации, прежде всего, восприняли революционный дух и революционное настроение.
   Поп Гапон, если бы и хотел, то не мог бы удержать этого течения; но ему и не было никакого расчета удерживать, ибо, как я уже говорил, в то время все, или во всяком случае большинство, спя-тили с ума, требуя полного переустройства Российской Империи на крайне демократических началах народного представительства.
   Если в то время таких идей держались Меньшиков и кн. Мещерский, ныне ежедневно пишущие самые удивительные реакционные статьи совершенно зоологического характера, то что же удивительного, что не устоял и бедный поп Гапон.
  
   За несколько дней до 9 января было известно, что рабочие приготовляют петицию Государю Императору, в которой они предъявляют различные не то просьбы, не то требования, касающиеся их бытия. Конечно, требования эти были крайне односторонни, преувеличенны {307} и не без известного оттенка революционизма, хотя они и были напи-саны в довольно приличной форме.
   И вот, Гапон должен был повести всех этих рабочих, многие тысячи человек, на Дворцовую площадь -- бить челом Государю Императору, причем они представляли себе, что увидят Его Величество, вручат ему эту просьбу и затем спокойно удалятся.
   Было бы это так или нет -- я утверждать не берусь, но полагаю, что если бы я был во главе правительства, то я не посоветовал бы Государю выйти к этой толпе и принять от них прошение, но с другой стороны, вероятно, я бы дал совет, чтобы Его Величество уполномочил или главу правительства или одного из генерал-адъютантов взять это прошение и предложить рабочим разойтись, предупредив, что прошение это будет рассмотрено и по нему последуют те или другие распоряжения. Если же рабочие не разошлись бы, то, конечно, я употребил бы против них силу.
   Но дело разыгралось иначе.
   Все это движение было для градоначальника Фулона совершенною неожиданностью; он относился к Гапону и ко всем его организациям крайне благодушно и уверял министра внутренних дел, что ничего серьезного произойти не может.
   Сам Гапон, как оказывается, пытался видеться с министром юстиции и с министром внутренних дел; виделся ли он с ними или нет, я не знаю, но, во всяком случае, копия петиции, которую они предполагали подать, была им передана. Точно также и я получил у себя на дому, будучи председателем комитета министров, копию этой петиции.
   Так как шествие рабочих было назначено на 9-е января, то 8-го у министра внутренних дел было заседание по вопросу о том, как надлежит поступить.
   * 8-го января я видел министра юстиции, который, расставаясь со мной, мне сказал:
   -- Сегодня вечером увидимся.
   Я спросил:
   -- Где?
   Он ответил:
   -- У Мирского, там будет совещание о том, как поступить завтра с рабочими, которые под предводительством Гапона решили явиться на Дворцовую площадь и просить Государя принять от них петицию.
   Я на это ему сказал:
   {308} -- Я никакого приглашения не получал.
   Он ответил:
   -- Наверное получите. Я в особенности указывал Мирскому на необходимость вас пригласить, так как вы так близко знаете рабочий вопрос, всю жизнь имея с ним соприкосновение.
   Никакого приглашения я не получил и, как мне передавали впоследствии, потому что Коковцев просил Мирского не приглашать меня (В. Н. Коковцев будто бы сказал, что меня не следует приглашать, так как я несомненно буду поддерживать интересы рабочих (ldn-knigi, точнее см. "Из моего прошлого" - воспоминания Коковцова). Вечером 8-го ко мне вдруг явилась депутация переговорить по поводу дела чрезвычайной важности. Я ее принял. Между ними, я не нашел ни одного знакомого. Из них по портретам я узнал почетного академика Арсеньева, писателя Анненского, Максима Горького, а других не узнал.
   Они начали мне говорить, что я должен, чтобы избегнуть великого несчастия, принять меры, чтобы Государь явился к рабочим и принял их петицию, иначе произойдут кровопролития. Я им ответил, что дела этого совсем не знаю и потому вмешиваться в него не могу; кроме того оно до меня, как председателя комитета министров, совсем не относится. Они ушли недовольные, говоря, что в такое время я привожу формальные доводы и уклоняюсь.
   Как только они ушли, я по телефону передал Мирскому об этом инциденте.*
  
   Утром 9-го января, как только я встал, я увидел, что на улице по Каменно-островскому проспекту шла большая толпа рабочих с хоругвями, образами и флагами; между ними много женщин и детей, а кроме того, много из любопытных.
   Как только эта толпа, или вернее процессия, прошла, я поднялся к себе на балкон, с которого виден Троицкий мост, куда рабочие направлялись.
   Не успел я подняться на балкон, как услышал выстрел и мимо меня пролетело несколько пуль, а затем последовал систематический ряд выстрелов. Не прошло и десяти минут, как значительная толпа народа хлынула обратно по Каменно-островскому проспекту, причем многие несли раненых и убитых, взрослых и детей.
   Оказалось, что на основании совещания, которое происходило 8 ян-варя вечером, было решено, чтобы рабочих манифестантов, или эти толпы рабочих -- не допускать далее известных пределов, находя-щихся близ Дворцовой площади. Таким образом, демонстрация {309} рабочих допускалась вплоть до самой площади, но на нее вступать рабочим не дозволялось. Поэтому, когда они подходили к площади (это было около Троицкого моста), то их встречали войска: военные требовали от рабочих, чтобы они далее не шли или возвращались обратно, предупредив, что если они сейчас не возвратятся, то в них будут стрелять. Так было поступлено везде. Рабочих предупредили, они не верили, что в них будут стрелять, и не удалились. Всюду последовали выстрелы, залпы и, таким образом, были убиты и ранены, насколько я помню, больше 200 человек.
   Это событие, конечно, послужило орудием для лиц, ведших смуту и революцию, для еще большого возмущения народа. Всю эту историю саму по себе неприятную, и, по моему мнению, весьма неискусно направленную, конечно, еще взмылили так, что начали рассказывать уже по всей России о том, что были убиты тысячи людей и только из за того, что они хотели подать своему Государю петицию относительно их тяжелого положения. Но даже между благоразумными людьми эта история произвела очень дурное впечатление.
   После этой катастрофы Гапон скрылся, бежал.
   Это была первая кровь, пролитая в довольно обильном количестве, которая как бы напутствовала к широкому течению, так называе-мую, русскую революцию 1905 года.
   Эта Гапоновская катастрофа произвела смуту не только в обществе, но и в рядах правительства. Все начали критиковать министра внутренних дел, кн. Святополк-Мирского, обвиняя его в слабости, я, с своей стороны, при всей дружбе и уважении к кн. Святополк-Мирскому, конечно, не мог не признать, что в этом деле он показал себя слабым, доверившимся человеку еще более слабому, нежели он -- градоначальнику ген. Фулону, который, между прочим, был назначен градоначальником по рекомендации дворцового коменданта Гессе; первое время к нему весьма благосклонно относился и Государь Император.
  
   Как я уже говорил, 1 января ушел московский генерал-губернатор, поэтому, конечно, не мог оставаться на своем посту и обер-полицеймейстер генерал Трепов, который в сущности и представлял собою московского генерал-губернатора.
   Трепов сделал это довольно демонстративно, объяснив свой уход тем, что он не может служить с князем Святополк-Мирским, потому что совсем не разделяет его направления.
   {310} Трепов решил ехать на Дальний Восток, на войну, и просил дать ему хотя бы бригаду. Но тем не менее, paнее чем поехать туда, он заехал в Петербург, а так как он, с одной стороны, был офицер конного полка и был в большой связи с конным полком, а с другой стороны, конный полк являлся самым влиятельным в последнее десятилетие, ибо министр двора барон Фредерикс, а вследствие этого и все высшие чины министерства двора также были из конного полка, то, конечно, генерал Трепов нашел пути к тому, чтобы объяснить, что такого человека, как он, такого твердого, решительного и верного, на которого можно положиться, отпускать в такое смутное время не следует, что именно ему следует поручить борьбу со смутой, революцией и крамолой и тогда он покажет, "где раки зимуют".
   Поэтому, вместо того, чтобы ехать из Петербурга на Дальний Восток, по рекомендации и настоянию министра двора, бывшего командира конного полка, барона Фредерикса, и при поддержке всех своих товарищей, офицеров конного полка, Трепов получил назначение. 11 января, через три дня после Гапоновской катастрофы, было учреж-дено С. Петербургское генерал-губернаторство и на должность С. Петербургского генерал-губернатора был назначен генерал-майор Тре-пов, который к тому же еще поселился в одном из отделений Зимнего дворца.
   Конечно, при таком обороте дел кн. Святополк-Мирский не мог оставаться министром внутренних дел и, таким образом, через неделю после назначения Трепова, а именно 18 января, он был уволен с этого поста.
   Говорят, что когда кн. Святополк-Мирский увольнялся, то ему было предложено занять пост Кавказского Главноначальствующего; пост этот в то время был вакантен, вследствие увольнения князя Голи-цына, -- но, затем, к этому вопросу никогда более уже не возвра-щались. Кн. Святополк-Мирский считал, что этот пост ему обещан и он туда должен ехать, но никто ему об этом более не упоминал. Князь Мирский и до настоящего времени состоит лишь генерал-адъютантом Его Величества. Он ведет светскую жизнь и никакими политическими делами не занимается; никогда, ни в какой мере, ни при каких обстоятельствах не кривит душой; никогда ни о каких делах не говорит, никогда ничего не рассказывает, но если спросят его мнение, то кн. Мирский высказывается так, как он высказывался {311} будучи министром внутренних дел и ранее, когда он еще не был министром.
  
   * Перед моим выездом за границу в июне месяце сего (1907) года я как то говорил с Мирским о печальном, если не ужасном положении дел. Он мне сказал, что все приключившиеся несчастья основаны на характере Государя. Государь, которому ни в чем нельзя верить, ибо то, что сегодня Он одобряет, завтра от этого отказы-вается, не может установить в Империи спокойствие. Когда Мирский уходил и представлялся, с ним были очень ласковы, хотя не сделали его членом Государственного Совета, а как только он уехал, на него посыпались всякие нарекания. Оказалось, что он виновен во всяких беспорядках, что он есть начало революции, что как только он произнес, что хочет управлять, доверяя России, -- все пропало.
   Конечно, крайние черносотенные газеты объявили, что он поляк, изменник и друг жидов. Одним словом, на него полились без удержу все зловонные отбросы всех российских помойных ям, наполняющих умы, сердца и совесть так называемых "истиннорусских" людей, находящихся под главенством мелкого мошенника Дубро-вина. Мирский около года был в деревне и за границею; когда в августе 1906-го года он вернулся в Петербург, то, как генерал-адъютант, желал представиться Государю и Императрице. Его не захотели принять. Он подал в отставку. Тогда в этот инцидент вмешался барон Фредерикс (министр двора) и Столыпин Мирского приняли. Как водится, были очень любезны и, как будто ничего никогда не было.*
  
   С уходом кн. Святополк-Мирского министром внутренних дел и, в сущности говоря, до известной степени даже диктатором явился новый генерал-губернатор Трепов, ибо петербургский генерал-губернатор с особыми полномочиями, имеющий полное доверие Самодержавного Монарха и ни с кем, кроме Государя Императора, не считающийся -- сам по себе уже является, если не по форме, то по существу. диктатором.
   Поэтому, конечно, от Трепова зависло, кого он выберет на пост министра внутренних дел. Он рекомендовал Булыгина, заменявшего в Москве Великого Князя Сергея Александровича, а ранее бывшего помощником московского генерал-губернатора.
   {312} Булыгин представлял собою человека в высокой степени порядочного, честного, благородного, очень неглупого, человека с довольно обширными государственными познаниями, но по характеру и натуре человека благодушного, не любящего ни особенно трудного положения, ни борьбы, ни политической суеты.
   Именно такой человек был самым подходящим для Трепова. Будучи министром внутренних дел, он, в сущности говоря, вел лишь только вопросы спокойные, а все вопросы неспокойные, которые и составляли, в то время, всю суть положения дела -- велись или самим Треповым или под его влиянием на самого Булыгина и, в особенности, на Его Величество.
   Вследствие этого, несмотря на то, что Булыгин был, можно сказать, назначен Треповым, он все таки не мог с ним ужиться и в течение почти всего этого времени Булыгин, если и не ссорился постоянно с Треповым, то, во всяком случае, и не сходился с ним. (До 17 октября, когда я вступил председателем Совета Министров, а Булыгин и Трепов должны были уйти.). Так что Трепов вел свою линию особо и Булыгин тоже вел особо свою линию. Булыгин, как человек безусловно честный, благородный, а также спокойный, конечно, не мог следовать по пути Трепова, по тому пути, который отличался полными неожиданностями в решениях, неожиданностями, соответствующими некультурности и невежеству этого гвардейского офицера.
  
   * Почему именно Трепов был назначен ? Во-первых, потому, что раз пал престиж Мирского, то естественно в уме Государя явилась мысль назначить лицо противоположных воззрений, а эти воззрения у Трепова казались противоположными потому, что Трепов резко Госу-дарю критиковал Мирского.
   Такая система действия соответствует натуре Государя, постоянно качаться то в одно направление, то в другое. Вся система Государя это, если можно так выразиться, есть качание на политических качелях. Теперь Государь качается на качелях, на одной стороне которой находится, кажется, порядочный, но недалекий Столыпин, а на другой негодяй, тип лейб-кабатчика -- Дубровин.
   Во-вторых, потому что Трепов по наружности своей представлял бравого генерала с страшными глазами, но главное, он был из конной гвардии, а так как Фредерикс сам был в конной гвардии и командовал этим полком, то для него высшей аттестацией человека было то, что сей человек служил в конной гвардии, особливо в то время, когда Фредерикс был ее командиром. Когда Трепов стал генерал-губернатором, то он возымел благую мысль уничтожить {313} ужасное впечатление, произведенное на рабочих 9-м января. Но соответ-ственно своим полицейским воззрениям для сего выдумал такой способ.
   Поузнавши от фабрикантов имена таких рабочих, на которых можно было вполне положиться, которых можно было даже сделать сыщиками по самым важным политическим делам, он неожиданно взял десяток таких человек, повез их в Царское Село и представил Государю, как представителей петербургских рабочих. Рабочие эти засвидетельствовали Государю свои верноподданнические чув-ства, а Его Величество сказал им заранее приготовленную речь о том, что Он знает их нужды и сделает для них все возможное; затем их накормили завтраком и отвезли обратно в Петербург. Конечно, на рабочих такая манифестация не произвела никакого впечатления, а в некоторых фабриках так встретили представителей, съездивших в Царское Село, что они должны были оттуда удалиться. *
   Точно также 21 января Государю представлялась депутация от Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг. Эта депутация была более подлинная и она произвела некоторое впечатление на умеренных рабо-чих экспедиции.
  
   *Таким образом явилось два министра внутренних дел или, вернее, был министр внутренних дел и диктатор. Права Тре-пова, совершенно диктаторские, истекали из положения о генерал-губернаторстве и товарища министра внутренних дел по полиции, но главным образом от особых личных отношений, которые были созданы. Трепов пользовался особым расположением сестры Императрицы, Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, весьма почтенной и премного не-счастной женщины. Расположение это естественно истекало из того, что Трепов был ближайшим сотрудником-руководителем ее мужа Великого Князя Сергея Александровича, так ужасно погибшего, и именно вскоре после того, как Трепов оставил пост московского
   обер-полицеймейстера. Это свое расположение она внушила своей сестре Императрице.
   Благоволение Императрицы уже одно было достаточно, чтобы Госу-дарь оказывал Трепову свое благоволение и доверие, а по натуре Госу-даря эти чувства Его к Трепову должны были высказаться преувеличенно уже потому, что Трепов находился в медовых месяцах своих отношений к Его Величеству. Затем Трепов внушал доверие своей {314} бравою наружностью, страшными глазами, резкою прямотою своей сол-датской речи. Речь эта несомненно всегда была искренняя и ясная по своей простоте, ибо для лица политически невежественного все ка-жется просто и ясно. Государю также любо в политических вопросах ясность и прямолинейность, истины чуждые всяких "интеллигентных" выдумок.
   Трепов был ставленник министра двора Фредерикса, который искренне верил, что только такой бравый конногвардеец, как Тре-пов, и представляет собой того человека, который может водворить дисциплину не только в действиях, но и помыслах всех русских обывателей. Сам Фредерикс по части понимания дел был совсем плох, ему трудно было усвоить не только рассуждения, но и самые про-стые факты. Его сотрудники его подучивали как школьника перед всяким всеподданнейшим докладом. Он, конечно, сам по себе не мог разобраться в том, правильны или неправильны те или другие действия и предположения Трепова, но у Фредерикса был директор канцелярии генерал свиты Его Величества, конногвардеец Мосолов, женатый на сестре Трепова, человек смышленый, он всегда мог убедить и внушить Фредериксу все, что Трепов желал. Помощник, ныне начальник походной канцелярии Государя князь Орлов, ближайший сотрудник Императрицы, добровольный шофер автомобилей, возящих Государя и Государыню, милый человек, но вместе с тем ничтожный деятель во всяких делах, и не смотря на это интимный советник или наушник в особых случаях -- тоже конногвардеец. Все эти люди были на побегушках у Трепова в царских покоях.
   Трепов в сущности держал вполне Государя, чуть ли не еже-дневно писал ему доклады по всяким делам и давал советы, как по внутренним, так н внешним событиям. Одним словом, будучи товарищем министра внутренних дел, он был в то же время диктатором и при этом диктаторе в сущности и была подготовлена вся активная революция, вышедшая из берегов с сентября 1905 года. Трепов не только ее не предупредил, но когда она начала выходить наружу, то после 17 октября оставил поле брани, совсем растеряв-шись. Очевидно, что с таким товарищем в деловом отношении Булыгин не мог ладить. Он и не ладил, но, так как Государь его не отпускал, то спокойно сидел, узнавая о различных новостях по внутренней политике из газет и занимаясь некоторыми особыми делами, главным образом, текущими хозяйственно-административными и составлением проекта о Думе 6-го августа.
   {315} Конечно, нужно обладать всею апатичностью, которою обладал Бу-лыгин, чтобы переносить такое положение. Он его мужественно переносил и когда к нему обращались с вопросом, как то или другое произошло, он хладнокровно отвечал "не знаю, мне об этом еще не говорили", или "я сам это только прочел сегодня в газетах".
   Князь Урусов, бывший товарищ министра внутренних дел в моем кабинете, а затем член первой Государственной Думы, определил Трепова в одной из своих речей, сделавшей много шуму и ко-торую для князя Урусова было бы достойнее не произносить, такою фразою: "Вахмистр по воспитанию и погромщик по убеждению". Во-обще трудно определить политического деятеля, да и вообще человека, одною фразою.
  
   Человек существо крайне сложное, не только фразою, но целыми страницами определить его трудно. Нет такого негодяя, который когда либо не помыслил и даже не сделал что либо хорошее. Нет также такого честнейшего и благороднейшего человека (конечно, не святого), который когда либо дурно не помыслил и даже при известном стечении обстоятельств не сделал гадости. Нет также и дурака, который, когда либо не сказал и даже не сделал что либо умное и нет такого умного, который когда либо не сказал и не сделал что либо глупое.
   Чтобы определить человека, надо написать роман его жизни, а потому всякое определение человека это только штрихи, в отдаленной степени определяющие его фигуру. Для лиц, знающих человека, эти штрихи бывают достаточными, ибо остальное восстановляется собственным воображением и знанием, а для лиц, не знающих -- штрихи дают очень отдаленное, а иногда и совершенно неправильное представление.
  
   Трепов был "вахмистр по воспитанию". Это верно, и в этом заключалась его беда и беда России. Когда он учился в пажеском корпусе, вероятно, в своей жизни не прочел толково ни одной серьезной книги, все его образование и воспитание прошли в конногвардейских казармах и офицерском собрании и преимуще-ственно в первых, так как он был серьезный фронтовик и добросовестный офицер, что, конечно, не принесло ему ущерба.
   С политическою жизнью он столкнулся в первый раз, будучи назначен московским обер-полицеймейстером, и отнесся к ней, как обер-полицеймейстер. Ему, как всякому невежде, все сначала казалось очень просто: бунтуют -- бей их; рассуждают, вольнодумствуют, значит, надо приструнить. Рабочие пошли в революцию, значит, стоит только сделаться полицейским революционером и {316} рабочие пойдут за ним. Никакой сложности явлений нет, все это выдумки интеллигентов, жидов и франмассонов. Иди по пути своего собственного разума и дойдешь до... помойной ямы.
   "Погромщик по убеждению" это уже не совсем точно. Трепов не быль погромщик по любви к сему искусству, но он не исключал сего средства из своего политического репертуара и по убеждению прибегал к нему, или вернее, был не прочь к нему прибегать, когда считал cиe необходимым для защиты основ государственности, так как основы эти ему представлялись, как "вахмистру по воспитанию". С легким сердцем он относился только к погромам "жидов"; а разве он один так относился к сей кровавой полити-ческой забаве? А Плеве разве был против того, чтобы в Киши-неве, Гомеле и вообще хорошо проучили жидов? А графы Игнать-евы разве не питали те же чувства? А разве вся черносотенная организация, так называемый союз русских людей, не проповедует открыто избиение жидов, а ведь Государь призывал нас всех стать под знамена этой партии бешенных юродивых !!..
   Когда мне самому приходилось Государю указывать на недопустимость подобных действий, Государь или молчал, или говорил: "но ведь они, т. е. жиды, сами виноваты". Это течение шло не снизу вверх, а наоборот, но только, конечно, по мере нисхождения принимало другие формы и другой объем.
   Урусов, а затем Лопухин, разоблачили травлю евреев посредством прокламаций из департамента полиции.
   Их рассказы немного преувеличены, но в сущности верны. Организация эта была сделана во всяком случае с ведома Трепова и когда я, будучи председателем совета министров, узнавши о ней, ее уничтожил, доложив обо всем Государю, то не могу сказать, чтобы Его Величество этим открытием сколько бы то ни было удивился и возмутился. Все таки несомненно то, что Трепов был честный и порядочный человек. Меня нельзя заподозрить в пристрастии к нему, потому что я с ним не имел ничего общего, он был мой враг и был едва ли не главным элементом в числе других, поставивших меня почти в безвыходное положение после 17 октября.
   Трепов, став диктатором, сделался политическим вахмистром -- Гамлетом. С одной стороны по воспитанию, он признавал только "руки по швам", а с другой, сталкиваясь с бурными волнами разгулявшегося русского океана, он чувствовал, что этим не возьмешь, а потому, не имея никакого политического созерцания, образования, воспитания, он временно выражал самые противоположные воззрения {317} и кидался в самые противоположные крайности. С одной стороны, например, в комитете министров он настаивал на самых решительных мерах не только против студентов, но и против всего учебного персонала и одновременно проводил мнение, что нужно закры-вать все высшие учебные заведения, предоставив содержание их частной инициативе и частным лицам.
   Он стоял за неограниченное самодержавие, но, когда обсуждал проект Булыгинской Думы, выражал, а иногда и настаивал на положениях совершенно левых. Издав в октябрьские дни приказ по войскам "патронов не жалеть", через несколько дней он высказы-вался за широкую амнистию. Считая, что нужно выгнать всех профессоров и студентов, он затем дал инициативу и настоял на предоставлении всем высшим учебным заведениям широкой и неопреде-ленной автономии.
   Эти меры открыли двери революции и повели к 17 октября. После 17 октября, совсем растерявшись, он оставил пост товарища мини-стра внутренних дел, сделавшись -- опять по совету барона Фредерикса -- дворцовым комендантом и, в сущности, самым интимным и сильным советчиком Государя, так что я должен был нести всю ответственность, а он управлять при помощи П. Н. Дурново.
   Когда я не счел возможным играть роль соломенного чучела на огороде и ушел, то не без его совета был составлен и новый кабинет оловянного чиновника, отличающегося от тысячи подобных своими большими баками, Горемыкина. Но уже через неделю Горемыкин начал жаловаться на то, что Трепов ему все портит. Также не без влияния Трепова Горемыкин был уволен. Вместо него был назначен Столыпин, который ясно сознал, что с Треповым управлять нельзя. Столыпину повезло, Трепова "lune de miel" начала проходить, а тут Трепов по обыкновению от пароля "хорошенько их" кинулся в другую сторону; ему пришло на мысль применить теорию "зуба-товщины" к кадетам, и так, как он в Москве вздумал привлечь на свою сторону рабочих, влезши в их среду, также он задумал сделать и с кадетами. Он дал в этом смысле неосторожное интервью иностранному корреспонденту, неосторожное уже в том смысле, что из него было ясно, кто в сущности управляет Россией, а затем представил список кадетского министерства Государю. Если бы кадеты вели себя, сколько бы то ни было, благоразумно, начиная хотя бы со времени первой Думы, то дело бы их выгорело.
   Они {318} вступили бы во власть, но они наделали столько глупостей, что Столыпину было не трудно свалить этот план и вместе с тем и Трепова.
   Государь решил отделаться от Трепова и по обыкновению прибег к хитросплетениям. В эти хитросплетения несколько запутался сам Государь, как иногда бывает с пауком, вяжущим паутину для мухи. Муха -- Трепов все равно был бы уничтожен, но Госу-дарю повезло. Трепов в это время умер естественною смертью. Он был политически и общественный невежда, но несомненно, что все, что он делал, было им сделано de bonne foi, и он был верноподданнейший и преданнейший слуга не только Императора Николая II, но и Николая Александровича. Наверно, кто-нибудь из семейства Трепова оставит подробное описание, в каком трагическом положении нахо-дился этот честный и преданный Николаю Александровичу человек в последние недели до своей смерти. *
  
  
  
  
  
  
  
   {319}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

РАБОТЫ ВО ИСПОЛНЕНИЕ УКАЗА

12 ДЕКАБРЯ

  
   * Указ 12-го декабря 1904 года возлагал на комитет министров озаботиться изысканием мер для водворения законности, расширения свободы слова, веротерпимости, местного самоуправления, устранения излишних стеснений инородцев и всяких исключительных законов.
   Затем в указе обращалось внимание на необходимость благотворно окончить работы крестьянского совещания. Задача комитета за-ключалась в установлении лишь главных начал и за утверждением сих начал -- подробная разработка каждого вопроса в отдельности возлагалась на особые совещания под председательством лица, равно как и членов, Государем назначенных. Председатель имел право независимо от сего пригласить членов в совещание по своему усмотрению с совещательным голосом. Раз вопрос был передан в совещание, он выходил из рук комитета министров и председатель совещания должен был иметь непосредственные отношения к Госу-дарю. Комитет министров действовал в полном составе: пред-седателя Государственного Совета, председателей всех департаментов Государственного Совета, всех министров и главноуправляющих и независимо от сего приглашались в заседания другие лица: С. Петербургский митрополит Антоний по вопросам, касающимся церкви, и некоторые члены Государственного Совета.
   Я употреблял все усилия дабы реформы, намеченные в указе, были проведены возможно полнее и спешно. По каждому вопросу давал инициативу; канцелярия представляла богатый материал. Я питал надежду, что если указ этот будет скоро приведен в исполнение, то значительно ослабеют неудовольствия, но, по обыкновению, сначала я встретил апатию, затем интриги, а в заключение недоверие Государя ко всем реформам, намеченным указом.
   {320} В результате практически было кое что сделано по вопросу веротерпимости, о школе в западных губерниях, о старообрядцах и сектантах. Остальное все застряло и затем похоронено 6 августа 1905 года и окончательно 17 октября 1905 года и вообще революцией. Все решения комитета министров немедленно публиковались и затем все журналы комитета издавались отдельною книгою. Желающий может с ними ознакомиться.
   Сначала комитет министров, установивши программу действия, начал рассматривать вопрос о водворении законности. Вопрос этот прошел довольно гладко. Только из замечаний К. П. Победоносцева я усмотрел его отрицательное отношение к настроению комитета. Установивши главные начала преобразований для укрепления законности, которые были одобрены Государем, но до сих пор не приведены в исполнение, подробную разработку вопроса о преобразовании сената и установлении административной юстиции было решено поручить особому совещанию.
  
   Совещание было составлено из членов, мною представленных Государю.
   Председателем был назначен по моему указанно А. А. Сабуров, а членами Таганцев, Кони, Голубев и другие почтенные члены Государственного Совета и Сената.
   Это тот самый Сабуров, который во времена Лорис-Меликова был недолгое время министром народного просвещения.
   Bcе труды этого особого совещания уже в конце 1905 года были представлены Его Величеству и препровождены ко мне, как председателю совета министров того времени, но после моего ухода работа эта не получила никакого дальнейшего движения, причем, кажется, часть этой работы была представлена в Государственную Думу, но там застряла. Само собой разумеется, что работа этого особого совещания по нынешним временам и не могла получить какого бы то ни было осуществления, потому что во время Столыпинского режима не только не укрепилась большая самостоятельность и независимость суждений в Сенате, а напротив того Сенат обратился, в значительной степени, в орудие администрации вообще и министра юстиции и председателя совета министров в особенности.
   Таким образом Сенат, можно сказать, совсем утратил свою самостоятельность и нравственную справедливость своих суждений, и обратился в такое учреждение, олицетворяющее часто полную незаконность, каковым он никогда не был; положение Сената и его состав, в то время, когда был издан указ 12 декабря 1904 года;, могли служить идеалом совершенства, сравнительно с теперешним {321} Сенатом, который систематически пополняется угодниками министра юстиции и других министров, а сам министр юстиции из высшего блюстителя законности обратился в помощника шефа жандармов и начальника тайной полиции.
  
   * Затем пошел вопрос о печати. Кроме материалов, составленных по этому предмету канцелярией, был доставлен некоторый материал академией наук. В обсуждении этого вопроса принимал участие президент академии Великий Князь Константин Константинович, известный поэт, начальник военно-учебных заведений, человек благородный, образованный, с традициями своего отца Великого Князя Константина Николаевича, не глупый, но и не орел.
   К этому вопросу К. П. Победоносцев и его заместитель Саблер, так как К.П. перестал посещать регулярно заседания, относились скептически.
   Установивши главные основания, подробная разработка цензурного устава была поручена совещанию. Я предложил в председатели ди-ректора публичной библиотеки, члена Государственного Совета Кобеко (Дмитрий Фомич Кобеко, бывший мой сотоварищ по министерству финансов, известен и симпатичен Государю Императору, вследствие его книги "История Императора Павла I". Дмитрий Фомич выработал в главных чертах проект нового положения о прессе, которым и воспользовались, когда я сде-лался председателем совета министров и явилась, во исполнение манифеста 17 октября, необходимость издать временный закон о прессе, впредь до того времени, когда все дело о печати будет обсуждено и установлено Государствен-ной Думой.), а членами лиц различных партий: Кони, Арсеньева, Пихно, князя Мещерского, графа Голенищева-Кутузова и других. Его Величество утвердил, как журнал комитета, так и состав совещания, но уже через несколько дней Его Величество помимо меня и председа-теля совещания Кобеко назначил новых членов: князя Голицына (Муравлина), ныне члена союза русского народа, и Юзефовича. Эти назначения ничего хорошего не предвещали.
   Юзефович, из почтенной киевской семьи, известен, как самый безнравственный человек, его ненормальные страсти, проявляемые в самой беззастенчивой форме и другие нечистые выходки составили ему такую репутацию, что его нигде в порядочных семействах в Киеве не принимали, хотя относились с уважением к его отцу и матери. Этот человек за деньги был ходатаем евреев и затем доносил на евреев, как только с кем-нибудь из них не ладил. {322} Благодаря связям, его всегда где-нибудь устраивали, дабы дать ему жирный кусок хлеба, но вследствие своей безнравственности, он нигде не мог ужиться. Одно время при Сипягине он был цензором в Киеве, но затем должен был покинуть это место вследствие постоянных историй с редакторами газет, в том числе и с Пихно.
   (*Пихно, ученик Бунге, недурной человек, но впал ныне в крайности вследствие общей неврастении, которая появилась у всех не крепких нервами от проклятой революции *.), ныне едва ли не единственно умным и культурным черносотенцем, членом Государственного Совета.
   Наконец, Юзефович нашел себе приют у бывшего дворцового коменданта генерал-адъютанта Гессе, своего друга детства. Гессе пользовался его пером и давал ему 12.000 в год из сумм, ему отпускаемых на дворцовую полицию. Но как к нему относился сам Гессе, видно из того, что как то раз я его спросил:
   -- Что, у вас бывает Юзефович?
   На что он мне ответил:
   -- У меня да, но я его держу далеко от моих мальчиков.
   Когда Гессе умер, лицо его заместившее, князь Енгалычев сейчас же удалил Юзефовича.
   Трепов, будучи товарищем министра внутренних дел, по просьбе Рачковского, который в сущности ведал департаментом полиции, назначил Юзефовича в Париж по полицейским делам. Я тогда предупредил Трепова, что Юзефович в Париже наделает скандалы по части нравственности. Так и случилось. Его скоро должны были оттуда убрать.
   Затем после 17 октября он явился главою черносотенной организации в Киеве и от имени этой ничтожной партии начал посылать депеши Государю. Но в Киеве все к нему относятся с таким же презрением, как относились всегда. Понятно, что появление в совещании о печати такого субъекта не предвещало ничего хорошего.
   Но само по себе назначение Юзефовича и Муравлина было дело вто-ростепенное -- главное было то, что это служило указанием, что Госу-дарь по обыкновенно заколебался, что пошли наушничанья из темных углов, что сделавши шаг вперед, Он уже решил сделать шаг назад. Очевидно, что то, что говорилось в комитете министров, передавалось Ему в извращенном виде. То, что говорилось, почи-талось бы между всеми конституционными фракциями, не говоря о тайных и явных революционерах, обскурантизмом.
   {323} Когда же произошло 9-ое января 1905 года, кровавая история с Гапоновщиной, вследствие которой Мирский ушел, то в дальнейшей работе комитета министров по указу 12-го декабря 1904 года явился полный переворот, было ясно, что хотят свести все на нет.
   Дмитрий Фомич Кобеко с Высочайшего соизволения представил в комитет министров свои предположения, которые были обсуждены в особом совещании под его председательством. Эти соображения отчасти послужили материалом для составления и представления соответствующего закона в Государственный Совет. В бытность мою председателем совета министров до открытия Государственной Думы, законопроект был представлен в Государственный Совет в том виде, в каком он вышел из совещания, но при обсуждении там был в значительной степени урезан, в смысл уменьшения свободы прессы. Временно этот закон и был установлен и утвержден Его Величеством.
   С тех пор прошло 5 лет, до сих пор никакого нового проекта закона о печати в Думу не представлено и Думой не рассмотрено, а вместо нового закона о печати Столыпин, в его управление при помощи 3-ей Государственной Думы и верных ему молодцов, которыми командовал и командует господин Гучков, ввел полнейший произвол в дела печати; так что тот закон, который был проведен мною в бытность мою председателем совета министров и который тогда считался прессою довольно стеснительным, в настоя-щее время составил бы идеал для нашей повседневной журналистики; так как этот закон существует на бумаге, а в действительности существует полный произвол, основанный на усиленных, чрезвычайных, военных и просто произвольных Столыпинских распоряжениях. *
  
   Комитет министров подробно остановился на той язве, которая называется "исключительное положение" и которою дают администрации в руки полнейший, неограниченный произвол действий.
   Такой консерватор, как Петр Николаевич Дурново, который составляет собою в настоящее время в Государственном Совете лидера наиболее реакционной партии, тогда в комитете министров высказывал, что исключительные положения принесли России гораздо более вреда, нежели пользы, основываясь на своей практике, как бывшего директора департамента полиции.
   Комитет министров, высказывавший также свои дезидераты по вопросу об исключительном положении, решил, что дело это должно {324} быть рассмотрено в особом совещании, причем особое совещание это должно было руководствоваться соображениями комитета министров. Его Величеству благоугодно было совещание это утвердит и по собственной инициативе назначить председателем совещания графа Алексея Павловича Игнатьева, бывшего Киевского генерал-губернатора, несколько времени тому назад уволенного от этой должности, вследствие несогласия с командующим войсками генералом Драгомировым, человека не глупого, но гораздо более хитрого, нежели умного продукта петербургской великосветской военно-чиновнической атмос-феры.
   Само назначение председателем графа Игнатьева, от которого зависел и выбор членов особого совещания, ясно показывало то направление, которое оппозиция желала дать вопросу об исключительных положениях.
   Когда после 17 октября, в конце 1905 года, я сделался председателем совета министров, то ничего в особом совещании графом Игнатьевым сделано еще не было, затем какие то части этих трудов были переданы министерству внутренних дел уже после того, как я оставил пост председателя совета министров и там крепко накрепко все эти труды были похоронены.
   Столыпин представил какой то закон об исключительных положениях в Думу, затем он не торопился его рассмотрением и положение это доныне почивает в Государственной Думе. Только на днях появился слух в печати, что молодцы умершего председателя совета министров, имея в виду выборы, для мусирования своих из-бирателей намерены вдруг поднять вопрос об исключительном положении и рассматривать по этому предмету уже давным-давно пред-ставленный в Думу закон Столыпина. Само собой разумеется, что Дума это делает, в том совершенно правильном соображении, что все равно Государственный Совет, в нынешнем составе, такого положения или не примет, или до роспуска Думы не успеет его рассмотреть и поэтому этот выпад есть ни что иное, как своего рода провокационный жест.
  
   * Когда приступили к вопросам о веротерпимости, то К. П. Победоносцев, пришедши раз в заседание и усмотревши, что митрополит Антоний выражает некоторые мнения, идущие вразрез с идеей о полицейско-православной церкви, которую он, Победоносцев, двадцать пять лет культивировал в качестве обер-прокурора {325} Святейшего Синода, совсем перестал ходить в комитет и начал по-сылать своего товарища Саблера.
   Несмотря на то, что митрополит Антоний был весьма умерен в своих взглядах, а Саблер употреблял все усилия, чтобы делать препоны, Победоносцев остался все таки ими недоволен и разо-шелся с ними.
   Сперва комитет министров определил некоторые общие положения о веротерпимости, затем главным образом остановился на устранении стеснений, лежащих на старообрядчестве и на неизуверных сектантах.*
   В особенности комитет министров остановился на крайне трудном положении, в каком находятся в смысле религиозном наши pyccкие старообрядцы, которые всегда составляли элемент наиболее консервативный, наиболее преданный своему царю и родине.
   Такого воззрения держался и покойный Император Александр III, который относился всегда к старообрядцам в высокой степени благосклонно. Такого же воззрения и убеждения держался и поныне держится Император Николай II и, если все-таки при всем этом ничего не было сделано для большей веротерпимости к старообрядцам, то конечно, это происходило не от взглядов и желания этих Императоров, а от крайне узких воззрений их советчиков и особливо обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева. В отношении веротерпимости комитет министров, в полном со-ставе, а равно и члены, которые были приглашены в комитет мини-стров по моему представлению и с утверждения Его Величества для рассмотрения всех вопросов по указу 12 декабря 1904 года, а именно члены Государственного Совета Таганцев, Сабуров, Куломзин, едино-гласно считали необходимым в отношении веротерпимости принять решительные меры. На этом поприще было нечто и сделано, а именно последовал знаменательный указ 17 апреля 1905 года о веротерпимости, который ныне составляет базис того положения вещей, в котором находятся в России инославные и другие церкви, отличные от святой православной церкви.
   Этот указ был выработан комитетом министров и Его Величеству угодно было утвердить его. Он приобрел силу закона.
   Указ этот такого же рода, как манифест 17 октября 1905 года, т.е. представляет собою такие акты, которых можно временно не ис-полнить, можно проклинать, но которые уничтожить никто не может.
  
   {326} Они как бы выгравированы в сердцах и умах громадного большинства населения, составляющего великую Россию.
   Указ 17 апреля установил лишь принципы; необходимо было выработать все подробности, ясно устанавливая пределы свободы инославных, не христианских и отпавших от православной церквей и отношения к ним властей.
   Для сего по представлению комитета министров должно было быть основано особое совещание по вопросам о веротерпимости. Его Вели-чество, утвердив, как я сказал, указ 17 апреля, утвердил и образование особого совещания по вопросу о веротерпимости, но опять таки председателем этого совещания был назначен граф Алексей Павлович Игнатьев.
   Таким образом гр. Игнатьев должен был, с одной стороны, вмещать в себе председателя совещания об исключительных положениях, т.е. главным образом о высшей государственной полиции, а с другой стороны, должен был быть председателем особого совещания по вопросам религиозным и веротерпимости.
   Для всех было очевидно, что собственно от этого совещания о веротерпимости желают. Конечно, это особое совещание никаких законченных трудов не сделало и в бытность мою председателем совета ничего не представило, затем было закрыто и некоторый материал передало в министерство внутренних дел.
  
   Как я уже сказал, при обсуждении вопросов о веротерпимости в комитете министров, обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев начал оказывать явное противодействие, но так как встретил в своих реакционных стремлениях отпор не только с моей стороны, но со стороны всех членов комитета, то сделался больным и в заседаниях комитета министров не участвовал. Все решения комитета не встретили препятствий ни со стороны высокопочтенного митрополита, ни со стороны заместителя К. П. Победонос-цева товарища обер-прокурора Святейшего Синода Саблера, нынешнего обер-прокурора Святейшего Синода.
  
   Митрополит указывал лишь мне, как председателю, и членам комитета министров, что согласно сообщениям комитета, предполагается дать значительную свободу инославным церквам, а равно и не христианским религиозным общинам а также {327} старообрядчеству. Не возражая ничего против этих предположений, в том виде, в каком они вылились в комитете министров, он, тем не менее, находил, что это в высокой степени несправедливо в отношении православной святой церкви, ибо православная церковь не пользуется теми свободами, которыми предполагается наградить иные церкви и иные вероисповедания. Конечно, это было заявление такого рода, которое не могло не встретить не только полной симпатии со сто-роны комитета министров, но даже не могло не возбудить в сердце членов, по крайней мере, в моей душе, самые резкие горестные чувства.
   Представляя Его Величеству доклад об указе 17-го апреля о решении комитета образовать особое совещание по вопросу о веротерпимости, конечно, я не мог не доложить Государю о том, что высказал высокопреосвященный митрополит. Его Величество тоже принял близко к сердцу горькое соображение митрополита. Я доложил Государю, что вследствие такого заявления митрополита было бы необходимо рассмотреть в комитете министров главные основания, которые желательно было бы ввести в отношении Государства к русской православной церкви и которые могли бы дать русской святой православной церкви необходимую свободу действий и свободу управления.
  
   Его Величеству благоугодно было соображения мои одобрить. Вследствие этого, я доложил комитету министров о решении Его Величества, чтобы комитет обсудил вопрос о необходимых мерах по изменению некоторых порядков в православной церкви, с тем, чтобы эти решетя, которые будут намечены комитетом министров, получили осуществление лишь через Святейший Синод или при его участии по заведенному порядку.
   При обсуждении указа 12 декабря, я, в качестве председателя коми-тета министров, представил по каждому вопросу записку, т. е., свои мнения, которые могли бы облегчить комитет министров в обсуждении дела. Поэтому я вплотную занялся изложением вопроса о том, в чем заключается слабость общества нашей православной церкви и какие, по моему мнению, необходимо сделать преобразования.
   Эта записка была составлена одним из моих сотрудников при моем большом и сердечном участии, так как вопросы православной церкви всегда, начиная с моего детства, были мне очень близки, по {328} тем традициям, который я наследовал от моей семьи, и по той семей-ной атмосфере, в которой я воспитывался.
   Когда записка эта была напечатана и разослана членам, то последовало возражение и критика на нее обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева, числящегося больным. На записку К. П. Победоносцева я отвечал подробной запиской, одновременно же митрополит представил в комитет министров, по моей просьбе, редакцию тех вопросов, которые подлежали обсуждению комитета мини-стров.
   Вопросы эти были установлены с объяснением сути дела по каждому из представляемых вопросов. Эта работа, как мне сделалось известным, была произведена профессорами духовной академии под руководством митрополита.
   Когда был составлен весь этот материал, то мною было назна-чено заседание комитета министров для обсуждения этого вопроса.
   Накануне дня, назначенного для заседания, вечером, я получил от К. П. Победоносцева письмо, в котором он мне сообщил, что по Высочайшему повелению вопрос этот должен быть снят с об-суждения комитета министров, и вообще все это дело, об некоторых изменениях в порядках православной церкви, должно быть передано в Святейший Синод.
   Очевидно, что такого рода решение было принято под давлением оппозиционных сфер, во главе которых стоял числившийся больным обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев. Вопрос этот таким образом был передан на обсуждение Святейшего Синода.
  
   Синод того времени принял решения гораздо боле радикальные, нежели те, на которых остановился бы комитет министров, а именно он решил, что для обсуждения всего этого дела необходимо собрать поместный собор и учредить патриаршество и, так как это решено было единогласно, то Владимир Карлович Саблер не только не решился пойти против этого решения, но даже стал его соучастником. В результате В. К. Саблер должен был оставить место товарища обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева, а митрополит Антоний впал в опалу со стороны всесильного обер-прокурора. Решение же Синода не было ни утверждено, но и не было отклонено Государем Императором, а только было указано, что вопрос о созыве собора будет решен впоследствии.
   {329} Затем прошло боле пяти лет, так вопрос о соборе и не решен. В надлежащих случаях как бы подымается этот вопрос и показывается в виде отдельной туманной картины, но никакого собора в действительности собирать не предполагается.
   * Между тем, если взирать на будущее не с точки зрения, как прожить со дня на день, то по моему мнению наибольшая опасность, кото-рая грозит России -- это расстройство церкви православной и угашение живого религиозного духа. Если почтенное славянофильство оказало России реальные услуги, то именно в том, что оно выяснило это еще пятьдесят лет тому назад с полною очевидностью.
   Теперешняя революция и смута показали это с реальной, еще боль-шей очевидностью. Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов. Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, если они просты, высоки, если они способны охватить души людей -- одним словом, если они божественны. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие.
   У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение, церковные служения -- в службы не Богу, а земным богам, всякое православие -- в православное язычество. Вот в чем заключается главная опасность для России. Мы постепенно становимся меньше христианами, нежели адепты всех других христианских религий. Мы делаемся постепенно менее всех верующими. Япония нас побила потому, что она верит в своего бога несравненно более, чем мы в нашего. Это не афоризм, или же настолько же афоризм, на сколько верно то, "что Германия победила Францию в 1870 году своею школою"...
  
   Совещание графа А. П. Игнатьева угасло и только министерство Столыпина, воспользовавшись работами комитета министров в порядке ст. 87 основных законов, докончило раскрепощение старообрядцев и неизуверного сектантства, которое было уже почти раскрепощено комитетом министров по указу 12-го декабря.
   Таким образом были сняты стеснения, лежавшие столпами на наиболее преданной русским началам и православной в правильном смысле этого слова части русского народа. А сколько эти люди перетерпели, каким только они не подвергались стеснениям!
   {330} При всем уважении к К. П. Победоносцеву, как замечательному по своим способностям человеку, должен сказать, что за последние 25 лет он являлся главным тормозом к решению старообрядческого вопроса. Сколько раз я его не подымал прямыми и косвенными путями, я ничего не мог достигнуть. Должен засвидетельствовать, что Госу-дарь всегда в душе был за старообрядчество, Он всегда хотел покончить с этим вопросом, но у него недоставало воли перешаг-нуть препятствия в Победоносцеве и таких господах, как А. П. Игнатьев, Ширинский-Шахматов и tutti-quanti. *
  
   Независимо от изложенного комитет министров по указу 12 декабря принял некоторый частные меры, так например относительно свободы малороссийского языка, ибо в то время не разрешалось даже обращение Евангелия на малороссийском языке. Вероятно, это имеет место и теперь, после Столыпинского режима. Сказанное разрешение было дано комитетом министров, в заседание коего был приглашаем по этому делу президент Академии Наук Великий Князь Константин Константинович, который очень поддерживал мнение о необ-ходимости дозволить обращение Евангелия на малороссийском языке.
  
   Были приняты некоторые частичные решения относительно школ в западных губерниях и в Царстве Польском, относительно преподавания на инородческих языках и другие подобные меры. Частью эти меры были решены комитетом министров и Высочайше утверж-дены и приведены в исполнение, а частью были даны по этому пред-мету поручения соответствующим министрам. Министры в некоторой степени эти поручения исполнили, но в каком положении это дело на-ходится в настоящее время, в действительности, это сказать трудно, потому что при нынешнем режим, после Столыпинского управления, закон -- это есть одно, а административные учреждения -- есть другое.
   Так например, в последние месяцы управления Столыпина произошел такой характерный факт, что одна полька аристократической семьи приезжала сюда просить у Императрицы Марии Феодоровны защиты по следующему делу. Она совместно с представителями других аристократических польских фамилий устроила около Варшавы нечто в роде католического пансиона-монастыря, для воспитания католических девиц. Учреждение это существует уже давно и относительно действий его имеются самые прекрасные аттестации, как со стороны {331} генерал-губернатора, так и со стороны попечителя учебного округа. Тем не менее министерство внутренних дел, а именно Столыпин, ни с того, ни с сего, потребовал принятия таких мер по отношению этого заведения, которые сводились бы к его закрытию. Затем, когда эта дама аристократической польской фамилии обратилась за защитой к Императрице Марие Феодоровне и дело это было разобрано лицами, состоящими при Императрице Марии Феодоровне, то все было найдено корректным безусловно, и Столыпин хотел закрыть только потому, что в числе кухарок этого заведения находятся кухарки из монахинь, которые приехали из Львова, -- в этом факте министр внутренних дел усмотрел какую то государственную опасность.
   Но когда Императрице Марш Феодоровне угодно было сообщить министру внутрен-них дел, чтобы он вник в это дело, и засим эта дама являлась к Столыпину, он самым хладнокровным образом объяснил: Ну, говорит, если там ничего такого особого нет, то может остаться и ваше учебное заведение.
   Хорошо управление, где целое учебное заведение, в котором заинтересована целая масса семейств, может быть открыто или закрыто потому, как относится к этому вопросу Столыпин или, иначе говоря, как в данный момент у него действует желудок.
  
   По мере заседаний комитета министров по указу 12 декабря 1904 года чувствовалось, что исполнение тех идей, которые были внесены в этот указ, встречает все большее и большее нерасположение и препятствие, а посему я и счел соответственным закрыть заседания по указу 12 декабря.
   Таким образом, этот шаг, принятый Государем в самых скромных размерах по отношению водворения законности и разумной свободы в России, встретил такие препятствия, которые свели в значи-тельной степени благие намерения этого указа к нулю. А между тем, смута в России и революционное движение все более и более бродило и бродило и все время усиливалось по мере постыдных поражений на Дальнем Востоке и по мере нашего реакционного шатания по отношению внутреннего управления Россией, -- шатания, в котором иногда проявлялась искра напускного либерализма, как бы для успокоения смуты и революционного движения на низах.
   Эти либеральные неискренние вспышки не только не успокаивали смуту, а производили совершенно обратное действие.
   {332} После Гапоновского шествия 9 января 1905 года и двух поддельных депутаций рабочих, ездивших к Государю в Царское Село, о чем я говорил ранее, была образована особая комиссия по рабочему вопросу под председательством члена Государственного Совета Шидловского. Шидловский был членом Государственного Совета; кем он был рекомендован на эту обязанность, мне неизвестно, -- я лишь получил записочку от Государя, в которой он сообщал, что хочет образовать особую комиссию и председателем назначает Шидловского.
   Шидловский был человек не глупый, деловой, заурядный, несколько желчный. Я ему рекомендовал сотрудников по этой комиссии. Затем Шидловский сам имел доклады по этой комиссии у Государя Императора, но комиссия эта не могла даже сформироваться. Дело в том, что по мысли Шидловского в эту комиссию должны были войти представители рабочих, а рабочие не выбрали членов комиссии с теми уполномочиями, которые желал Шидловский. В то время рабочие уже были совершенно выведены из равновесия, а потому никакого разумного спокойного решения они, конечно, принять не могли.
   * Из этого ничего не вышло, во-первых, потому, что такое дело было не по плечу очень порядочного и хорошего чиновника, члена Государственного Совета Шидловского, который сам был удивлен таким поручением по делу, ему чуждому; во вторых потому, что было невозможно рассматривать рабочий вопрос для петербургских рабочих, не касаясь рабочего вопроса вообще, одновременно рассматривавшегося, -- конечно, безнадежно относительно каких либо результатов -- в комиссии под председательством Коковцева, который пропитан чиновничьей ревностью к своей власти и, наконец, в третьих потому, что Шидловский должен бы был работать под руководством Трепова, т. е. нести ответственность за действия сего последнего. *
   Поэтому комиссия эта ничего не кончила, она даже не собиралась и, будучи основана 29 января, уже 20 февраля была закрыта, причем Шидловский, видимо, убоялся того крайнего настроения рабочих, которое он застал, и потому со свойственным ему бюрократическим благоразумием пожелал от этой комиссии удалиться.
   Потом, для рассмотрения рабочего вопроса, была учреждена новая комиссия, вместо комиссии Шидловского, под председательством министра финансов В. Н. Коковцева. Комиссия эта также ничего практического не сделала. Некоторые из ее предложений обсуждались в комитете министров под моим председательством, причем комитет министров вынес решение о необходимости прежде всего установить в широких размерах страхование рабочих от несчастных {333} случаев и болезней, но прошло 5, скоро 6 лет, а по этому предмету, тоже ничего не сделано, только ныне, наконец, дошел до Государ-ственного Совета проект страхования рабочих, который имеет быть рассмотрен в непродолжительном времени в общем собрании Государственного Совета, так как проект этот уже в комиссиях прошел.
  
   Одновременно со всеми перипетиями по указу 12 декабря и последствиями Гапоновского шествия, происходили другие совершенно исключительные события: так 4 февраля Великий Князь Сергей Александрович был убит посредством бомбы анархистом Каляевым. Как теперь уже выяснилось, убиение это было убийством, решенным центральным революционным, анархическим комитетом, и было произведено при ближайшем участии агента тайной полиции Азефа, который впоследствии, в министерство Столыпина, начал играть особо выдаю-щуюся роль. Как оказывается теперь, этот Азеф организовал и убийство Плеве, будучи агентом тайной полиции у департамента полиции во время Плеве.
  
   * В связи с указом 12-го декабря произошли следующие обстоятельства, которые имели значение в дальнейших событиях. До преобразования 17 октября существовало два высших административных учреждения, которые иногда и законодательствовали в смысле выра-ботки законов, подносимых на утверждение Его Величества -- комитет министров и совет министров. Последний собирался только под председательством Государя, что вытекало ясно из самого закона и было освящено практикою. Совет этот собирался весьма редко, иногда не собирался годами.
   В январе 1905 года Государь собрал совет, уже не помню по какому вопросу, а затем в конце обратился, как бы между прочим, к графу Сольскому и сказал: "А затем я вас прошу, граф, собирать совет по всем вопросам, которые будут возбуждены министрами или которые Я буду указывать". Это повеление всех смутило, так как во первых оно было неясно, следует ли в комитете министров продолжать обсуждение по указу 12-го декабря, во вторых никогда ранее совет министров не собирался иначе, как под личным пред-седательством Государя, а в третьих в сущности это повеление Государя упраздняло комитет министров.
   Вслед за этим граф Сольский испрашивал указаний Государя, о том, как понимать Его повеление. Какие указания он получил, я {334} в точности не знаю; кажется, не получил никаких определенных указаний. Для всех же было очевидно, что Государь уже не придает значения реформам, провозглашенным указом 12-го декабря, и что Он находится под влиянием лиц, им враждебных. Это, впрочем, имело место уже со времени истории взятия Порт-Артура, всей безобразовщины и несчастной войны.
   Мне постоянно говорили, что Государь меня не любит, а другие -- ненавидит, потому что у меня резкая манера говорить с Ним.
   Я сознаю, что вообще при спорах бываю резок и всегда говорю в сыром виде то, что думаю. Это, вероятно, шокировало Государя. Но так я говорил и с покойным отцом Его Александром III и никогда не слышал от Него прямо или косвенно по этому предмету упреков. Александр III благоволил ко мне до самой смерти и гово-рил, что Ему нравится, что я всегда не стесняясь говорю то, что думаю.
   Императрица Мария Феодоровна была ко мне, когда Император Александр III был жив, враждебна из за сплетен, связанных с моей женитьбой. При первом представлении моем Императрица после смерти Ее Августейшего мужа, я, между прочим, сказал о том, как новый Император будет относиться к министрам, назначенным Его отцом, и что при существующих интригах могут быть в этом отношении неожиданности. На это Императрица заметила:
   -- Едва ли вам следует жаловаться на интриги, ведь интриги эти не поколебали вас при моем муже и до самой Его смерти вы были министром, к которому Он наиболее благоволил.
   Конечно, Император Николай часто питал ко мне дурные чувства не потому, что у меня резкая манера говорить и даже не столько вследствие интриг, а потому, что в глубине своей души Он не может не сознавать, что все, что я Ему говорил, все, о чем я Его предупреждал -- случалось и случалось именно потому, что Он меня не послушал.
   После последовавшего сказанного выше повеления графу Сольскому, в комитете министров рассматривались только текущие дела, все же дела по преобразованиям перешли в совещания, которые иногда назы-вались советом под председательством графа Сольского.
   Таким образом, все работы по Булыгинской Думе прошли в совещании графа Сольского без всякого моего сколько бы то ни было активного участия, а при окончательном обсуждении этого вопроса в Петергофе под председательством Его Величества я был в Аме-рике. Затем, после 17 октября изменение учреждений о Думе и Государственном Совете обсуждалось также под председательством {335} графа Сольского, только при моем участии и прочих министров. Докладчиком у Государя по этим делам являлся граф Сольский, а всю работу вел государственный секретарь барон Икскуль и его товарищ Харитонов, который затем за эту работу был назначен членом Государственного Совета. В совещании участвовали многие члены Государственного Совета и, между прочим, граф Пален, Э. В. Фриш, Голубев, граф Игнатьев и проч.
   Если бы эта работа, как cиe должно было быть, велась советом министров под моим председательством, как председателя совета министров, то, конечно, она была бы, если не лучше, то во всяком случае была бы объединена одними и теми же идеями и все это не было бы сделано с таким спехом.
   Второе обстоятельство, имевшее место при обсуждении вопросов по указу 12-го декабря, это было выступление Дурново в качестве товарища министра сперва Мирского, а потом Булыгина. Все суждения, которые высказывал Дурново, отличались знанием дела, крайней рассудительностью и свободным выражением своих мнений. Я ранее знал Дурново за человека умного, характерного, многому научившегося, проходя службу по судебному ведомству. Суждения же им высказанные по вопросам указа 12-го декабря особенно обратили мое на него внимание. Они обратили также на него и внимание Государя Императора, который не особенно охотно согласился назначить его управляющим министерством внутренних дел в мой кабинет, вероятно, видя в нем либерала. Но затем, усматривая, что Дурново делает все, что приятно Государю, Трепову и министру двора, начал крайне к нему благоволить; поэтому Дурново эмансипировался от меня, как председателя совета министров и от Совета и начал вести собственную политику. Таким образом, в конце концов, я, неся за все ответственность, часто не знал, что делает Дурново, а высшую политику стремился через Государя вести Трепов и часто не безуспешно. Я же, по меткому выражение писателя Буренина (из "Нового Времени") обратился в tЙte de turc, по которой каждый прохожий волен ударять для измерения силы своих мускулов.
  
   Когда последовал указ 12-го декабря, то я хотел привлечь к работе лиц, издававших и ныне издающих журнал "Право", так как в нем помещались многие серьезные статьи и в то время без революционных тенденций. Вследствие сего, я принял одного {336} из главных сотрудников этого журнала, бывшего чиновника мини-стерства юстиции И. Гессена.
   Он на меня произвел впечатление умного и знающего человека, говорил о наших, всем культурным людям известных, беспорядках и в особенности о том, как Муравьев совершенно обезобразил судебные учреждения, но никакой пользы от этих разговоров я не извлек. Затем я просил зайти ко мне другого сотрудника, сына бывшего министра юстиции В. Набокова. Этот мне прямо объявил, что существующему режиму он ни в чем и никакого содействия оказывать не будет.
   Затем, И. Гессен попался в какую то историю и был заключен в тюрьму, его жена ходила ко мне и все уверяла, что ее муж не выдержит заключения. Я за него хлопотал, его освободили и он приходил ко мне благодарить. Затем, оба эти лица были во главе, так называемых, кадетов, которые после 17 октября пошли на меня войной, желая вырвать власть у Государя.
   Собственно говоря, если 17 октября вместо установления нормально действующей конституции до сих пор дало только революцию, то главная вина падает на кадетов и их вождей. В сущности они хотели не конституционную монархию, а республику с наследственным президентом, да и то до поры до времени, покуда существует "монархи-чески предрассудок" в народе.
   Тогда же я познакомился с профессором Петражицким, выдающимся ученым, замечательно талантливым и умным человеком. Он тоже после увлекся и попал в кадеты, но в благоразумные. Петражицкий оказал мне некоторое содействие по некоторым вопросам указа 12-го декабря. *
  
  
  
  
  
  
   {337}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

  

МАНИФЕСТ О НЕСТРОЕНИЯХ И СМУТАХ

И УКАЗ БУЛЫГИНУ

О ПРИВЛЕЧЕНИИ ЛУЧШИХ ЛЮДЕЙ

  
   От 15 до 20 февраля последовало громадное сражение наших войск с войсками японскими и несмотря на уверение, объявленное приказом главнокомандующего Куропаткина, что уже далее Мукдена он не отступит ни за что, мы потерпели громадное поражение. Бой был исключительный по количеству войск в нем участвующих, затем мы вынуждены были в беспорядке отойти по направлению к Харбину. Это было последнее, но великое наше поражение. Я не помню. ни одного такого громадного поражения на суше, которое бы потерпела русская армия, как то, которое мы потерпели в Мукдене.
  
   17 февраля вернулся в Петербург командующий войсками в Порт- Артуре, который довольно постыдно сдал Порт-Артур неприятелю. Этот командующий войсками Стессель, тем не менее, представлялся Государю Императору и имел счастье у Него завтракать. Затем, через несколько месяцев, он судился военным судом и был приговорен им, как виновный в сдаче Порт-Артура. С него сняли генерал-адъютантские аксельбанты, он был заключен в крепость, в которой пребывал несколько меся-цев, затем был прощен Государем и ныне живет частным обывателем, где то около Москвы.
   Я первый раз видел этого генерала Стесселя, когда приехал в Порт-Артур. В числе других он меня встретил на вокзале. Как то раз перед этим в него стрелял какой то наш офицер.
   {338} По этому предмету я имел разговор с генералом Стесселем и с наместником, в то время еще начальником Квантунской области, Алексеевым, который был встревожен этим случаем и спрашивал моего мнения. Я ему высказал, что не входя в обсуждение о том, что такое представляет из себя Стессель, я бы на его месте предал этого офицера военному суду и его расстрелял, так как немыслимо допускать на окраине подобные случаи. Но слыша рассказы тамошних деятелей о Стесселе, я тогда же составил о нем мнение, как о человеке, подобном глупому непородистому жеребцу.
   Я был очень удивлен, когда после объявления войны он был назначен главным военным начальником в Порт-Артуре. Я тогда же на основании тех отзывов, которые я слышал о генерале Стес-селе в Порт-Артуре, был убежден, что он еще ухудшит и без того тяжелое положение, в котором портартурцы очутились.
   В это время смута и революционное движение в России колыха-лись во все стороны, одновременно наверху явился полный хаос, или вернее полнейшая растерянность.
  
   * Не успели покончить малополезные работы по указу 12-го декабря, когда опять состоялся совет по вопросу о привлечении выборных к законодательству.
   Эту тему в заседании особенно поддерживали Ермолов, Манухин (назначенный министром юстиции вместо Муравь-ева) и Коковцев. Последний заявил, что без такого шага будет трудно сделать заем, который является необходимым в виду войны. Булыгин также заявил, что внутреннее положение России его все более и более убеждает, что эта мера необходима.
   Я присутствовал на этом заседании, но молчал. Заседание ничем определенным не кончилось, но Государь поручил Булыгину соста-вить проект рескрипта на Его имя, в котором давалось бы ему, Булыгину, министру внутренних дел, поручение составить проект привлечения выборных к законодательству. Затем следующее заседание для обсуждения проекта рескрипта было назначено на завтра, хорошенько не помню.*
  
   17 февраля все министры и я, как председатель комитета, были приглашены к Государю Императору в Царское Село для обсуждения мер, которые необходимо принять для успокоения общества.
   {339} Когда мы приехали на вокзал, сели в вагон и поезд двинулся, то один из министров говорит: "А вы читали манифест, который сегодня появился в собрании узаконений, а равно и указ сенату". Мы все были удивлены, не имея понятия ни об этом мани-фесте, ни об указе. В том числе был удивлен и министр внутренних дел Булыгин. Конечно, мы все обратились к министру юстиции Манухину, прося его объяснения, каким образом случилось, что появился этот манифест и указ совершенно неожиданно.
   Тогда министр объяснил, что вечером этот указ и манифест был препровожден в Сенат для опубликования. Сенатская типография не хотела опубликовать без его разрешения и обратилась к нему. Он считал, что нельзя опубликовать без соблюдения всех нужных формальностей, поэтому он снесся с начальником канцелярии Его Величества Танеевым, который сказал, что последовало указание, что Государь Император приказал опубликовать. Поэтому он и разрешил опубликовать в виду категорического Высочайшего повеления "манифест о нестроении и смутах". Как это было ясно по его редакции, по слогу, так и по мысли, вложенной в него, и как это затем вполне подтвердилось, он был написан и составлен К. П. Победоносцевым, который все время числился больным и проводил мысли совершенно реакционные, не соответствующие всему тому, что проповедовалось указом 12-го декабря, и всем тем мерам, которые во исполнение этого указа 12 декабря были приняты1
   (1 Вариант: * Кто был автор этого манифеста? Не Булыгин, не Трепов и никто из присутствовавших. Победоносцева не было. Приехавши в Царское Село, мы узнали, что манифест этот был посылаем накануне Победоносцеву, который ответил, что манифест так хорошо составлен, что он не может изменить ни одного слова. Затем сделалось известным, что манифест был передан Государю Императрицею, а Императрице Александре Федоровне доставлен полковником от котлет князем Путятиным. А кто писал, так мне и осталось неизвестным, вероятно, один из столпов черносотенцев. *).
   А указ сенату заключался в том, что предоставлялось право всему населению обращаться с петициями в совет министров, а в то время совет министров это было учреждение, которое весьма редко собиралось, иногда по целому году не собиралось, но которое числилось под председательством Государя Императора. (Указ сенату о петициях, который, в сущности говоря, принципиально ничего особенного не представлял, но практически он представлял собою вещь совершенно неисполнимую; ибо если допустить, чтобы в Совет всякий мог подавать петиции и "то все они должны разбираться, то тогда нужно было Совет обратить в постоянное учреждение с целыми министерствами, но мысль, которая руководила автором составления этого указа, конечно, заключалась в том, что Государь Император должен стоять лицом к лицу к народу, что между ним и народом не должно быть никакого средостения, что, мол, мини-стры подрывают престиж неограниченного монарха и поэтому надо, так сказать, поставить Государя Императора лицом к лицу с народом.
   Конечно, это есть только мысль, фраза, которая ничего реального, а в особенности практического не выражает. А потом начало столько сыпаться петиций в Совет, что указ этот должен был быть отменен, одновременно с манифестом об учреждении Государственной Думы совещательного порядка 6-го августа того же самого года.).
   Меры эти {340} весьма поразили всех членов комитета министров, ехавших на заседание к Государю.
   * Государь явился на заседание, как ни в чем не бывало, точно и не было манифеста. В душе, вероятно, Государь благодушно злорадствовал, так как Он всегда любил неожиданностями озадачивать своих советчиков. *
   Еще до заседания некоторые члены, которые хотели знать, как это все понимать, обратились с вопросами к Его Величеству. Его Величество, тем не менее, высказал, что он того направления, под влиянием которого был издан указ 12 декабря, не изменял, что он остается при этих мнениях и что он не видит разноглася между манифестом о нестроении и смутах и указом сенату о правь петиции с указом 12 декабря, хотя манифест находился с ним в явных противоречиях.
   В заседании все министры высказывались, что смута идет таким ходом, что необходимо принять какие-нибудь меры, которые могли бы успокоить Poccию и что единственная эта мера есть установление народного представительства, хотя бы в форме совещательной.
   * Булыгин прочел проект рескрипта, предрешающий более или менее широкое участие выборных от населения в законодательстве, т. е. провозглашающий принципы диаметрально противоположные тому, что объявлялось в опубликованном несколько часов тому назад манифесте. Начался обмен мыслей, сводящихся к различным замечаниям более или менее серьезным по редакции рескрипта. Я все время молчал. Сделан был перерыв заседания для завтрака. По обыкновению все бывшие на заседании завтракали отдельно, а Госу-дарь у Императрицы.
   Во время завтрака меня кто то спросил мое мнение. Я ответил, что мне кажется, что присутствующие заспорятся о деталях и рескрипт провалится. В данном случае все были так фруасированы {341} проделкою с манифестом, что согласились не спорить о деталях и все согласились на редакцию Булыгина.
   Когда после завтрака Государь открыл заседание, то был, видимо, удивлен, что все заявили, что не имеют никаких замечаний по проекту рескрипта. После этого Государь подписал рескрипт. Князь Хилков от умиления расплакался, а граф Сольский произнес благо-дарственное прочувственное слово.
   Таким образом в один и тот же день появилось два совер-шенно противоположных государственных акта, впрочем, это бывало и ранее, и позднее. Ведь еще несколько месяцев тому назад появил-ся манифест 3-го июня 1907 года, подтверждающий манифест 17 ок-тября, а через несколько дней телеграмма Государя проходимцу Дуб-ровину, председателю союза русских людей, в сущности, совершенно отрицающая манифест 17-го октября.
   Само собой разумеется, что при таком ведении дела, несмотря на теперешнее желание России так или иначе покончить с революцией, нельзя добыть и ожидать спокойствия. Россией играют, как игрушкою, может быть, не дурные, но все же дети. Ведь на войну с Японией смотрели, как на войну с оловянными солдатиками. Такая уже психика -- психика полной безответственности, как здесь, так и на небе...
   После я уже не принимал никакого участия в выработке про-екта Думы Булыгина. Когда проект этот был окончен Булыгиным, он поступил на рассмотрение Совета или совещания Сольского. По поводу решения этого совещания был составлен более или менее подробный журнал, всеми подписанный и отпечатанный, из которого видны в главных чертах происходившие суждения. Я принимал в этих совещаниях пассивное участие. Совет Сольского в главных основаниях одобрил проект Булыгина. Затем, когда я ухал в Америку, дело это окончательно обсуждалось в Петергофе в совещании под председательством Государя, в котором участвовали кроме членов совета графа Сольского, некоторые Великие Князья (Михаил Александрович, Владимир Александрович) и другие лица, в том числе столпы консерватизма Победоносцев, Игнатьев, Нарышкин, (тогда сенатор, ныне член Государственного Совета от дворянства), граф Бобринский (бывший Петербургский пред-водитель дворянства) и проч.*
  
  
  
  
  
  
  
   {342}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ЦУСИМА

   * Несомненно, что колебания Государя и камарильи, его окружающей, влево шло параллельно всем нашим позорным сплошным неудачам в войне с Японией. Эта же война все более и более возбуждала в различных направлениях, во всех случаях неблагоприятных для существующего режима, все слои русского населения. Психика всех обывателей России начала перевертываться, все начали сбиваться с панталыку и в конце концов, можно сказать, -- Россия сошла с ума. Действительно, чем в сущности держалась Российская империя? Не только преимущественно, но исключительно своей армией. Кто создал Российскую империю, обратив московское полуазиатское царство в самую влиятельную, наиболее доминирующую, великую евро-пейскую державу? -- Только сила штыка армии.
   Не перед нашей же культурой, не перед нашей бюрократической церковью, не перед нашим богатством и благосостоянием прекло-нялся свет. Он преклонялся перед нашей силой, а когда в значи-тельной степени преувеличенно увидели, что мы совсем не так сильны, как думали, что России "колосс на глиняных ногах", то сразу кар-тина изменилась, внутренние и внешние враги подняли головы, а без-различные начали на нас не обращать внимания. После того, как мы позорно проиграли бой под Мукденом и отступили, причем отступление это во многих частях было самое беспорядочное, для всех здравомыслящих людей было ясно, что следует употребить все усилия, чтобы по возможности достойно покончить несчастную войну.
   Был сменен Куропаткин и на его место назначен старый, полуобразованный генерал Линевич. Может быть, недурной полковой командир, вероятно, лично храбрый (Куропаткин был тоже вполне храбрый человек), но известный только тем, что, когда взял вместе {343} с союзными войсками Пекин, то произвел громадный грабеж, в коем и лично не остался в стороне. Взятие Пекина никакой военной славы никому дать не может, а потому слава Линевича, если и была, то более была основана на факт грабежа пекинских дворцов *.
  
   Я уже указывал на то, что Великий Князь Николай Николаевич еще до войны имел значительное влияние на Государя Императора и что он был в некоторой коалиции с Куропаткиным, когда еще этот последний был военным министром и предназначался командующим армией в ожидаемой войне с Австрией, в то время, как Великий Князь Николай Николаевич назначался командующим армией против Германии.
   Когда ушел Куропаткин и его место занял Сахаров, человек в высокой степени почтенный и умный, но с небольшим темпераментом, то Николай Николаевич приобрел еще большее влияние.
   Вследствие этого, когда Сахаров был назначен военным министром, то был возбужден вопрос относительно того, чтобы подразделить власть военного министра; устроить ареопаг, который, как высшее военно-морское учреждение, находящееся под непосредственным начальством Его Императорского Величества, занимался бы вопро-сами государственной обороны.
   Вследствие этого был образован совет государственной обо-роны и на место председателя был назначен Великий Князь Николай Николаевич.
   В сущности говоря, дело сводилось к тому, что Великий Князь Николай Николаевич был назначен, под видом председателя совета государственной обороны, начальником как военного, так и морского министров.
   Затем, Великий Князь Николай Николаевич, по слабости, присущей всем Великим Князьям, начал, конечно, тащить на высшие места лиц, которые были близки, или к нему лично, или к его отцу, или же к даме близкой к сердцу его отца -- танцовщице Числовой, или к даме, близкой к сердцу самого Великого Князя Николая Нико-лаевича -- г-же Бурениной, и наконец лиц, заслуживших благоволение его супруги Анастасии, Княжны Черногорской.
   Явилась мысль о подразделении всего военного ведомства, подобно тому, как это было сделано в Германии, на два отдела: с одной стороны -- административный, находящийся в заведывании военного министра, а с другой -- чисто военный, находящийся под ведением {344} начальника Императорского Генерального штаба, непосредственно подчиненного Государю Императору.
   Когда явился этот проект, то мое мнение по этому предмету спрашивал бывший в то время министром Сахаров, который от-носился к этому преобразованию довольно скептически, но не имел достаточно силы, чтобы оказать энергичное противодействие к осуществлению этой затеи. Я высказал ему тогда, что эта затея ни к чему привести не может, ибо в Германии, -- чисто военная и админи-стративная часть разделена снизу доверху и таким образом подразделение наверху является довольно естественным: между тем у нас, -- судя по проекту, который он мне показал, -- предполагается на низу все оставить без изменения, а только взять и назначить вместо одного военного министра -- двух министров: назвав одного -- военным министром, а другого -- начальником генерального штаба. Очевидно, что из этого ничего, кроме двоевластия, выйти не может. Таким образом, будет изуродована существующая у нас система военного управления, заимствованная у Франции, система, основанная на военных округах, а затем от этого преобразования мы не подвинемся к германской системе, которая не основана на военных округах, где военная часть от административной разделяются от самого низа, от ячеек армии.
   Тем не менее, предположение Великого Князя Николая Николаевича было выполнено: генеральный штаб был отделен от центрального военного министерства и на пост этот был назначен генерал Палицын; это весьма порядочный, хороший человек, очень хороший военный администратор, знающий все военно-административные тонкости, человек очень не глупый, но не имеющий никакого военного и в осо-бенности боевого авторитета, а поэтому назначение такого лица, после развала нашей армии, на пост, соответствующий в Германии посту фельдмаршала Мольтке, конечно, представляло такое явление, которое при серьезном, государственном отношении к делу было бы не-мыслимо.
   Эта затея Великого Князя Николая Николаевича долго не продержалась. После того, как была открыта Государственная Дума и, наконец, явилась третья Государственная Дума, полная несостоятельность организации, которая была дана Великим Князем Николаем Николаевичем, а равно и полный произвол, который начал проявляться в деле высшего военного управления, вследствие полной великокняжеской безответственности, сделались столь очевидными и невозможными, что {345} все это пало: и совет государственной обороны и начальник гене-рального штаба -- все было снова упразднено и мы вернулись к преж-нему положение дела, т. е. к французской военной системе.
   Этот эпизод не только нисколько не улучшил положения нашей военной обороны, а наоборот -- внес в это дело еще большую деморализацию против той деморализации, которая получилась вследствие нашей позорной войны на Дальнем Востоке.
  
   * В течение всей войны самые толковые военные статьи, почти всегда безошибочно предвещавшие будущее, появлялись в "Русском Слове". Как оказалось впоследствии, они принадлежали перу московского земского статистика, кажется, Михайловского. После Мукденского погрома появилась статья, ясно выясняющая, что ожидать успеха от дальнейших действий Линевича невозможно. Я послал эту статью графу Гейдену, в то время заведывавшему походной канцелярией Государя, рекомендуя ему обратить внимание Его Величества на эту статью.
   На мое препроводительное письмо, я получил ответ с раз-личными соображениями и колкостями. Мне передали, что ответ этот известен Государю. Вследствие сего я написал письмо, в котором, в тоне того письма, на которое оно служило ответом, высказал, что я, будучи против войны, всегда считал, что скорейший мир, конечно, соответствующий обстоятельствам, есть лучший исход сего государственного преступления, что чем скорее его заклю-чат, тем будет для нас выгоднее, и что напрасно возлагают на-дежды на Рождественского, так как он успеха иметь не может.
   Тогда Государь по свойственному Ему оптимизму ожидал, что Рождественский перевернет все карты войны. Ведь Серафим Саровский предсказал, что мир будет заключен в Токио, значит только одни жиды и интеллигенты могут думать противное...
   Оба сказанные письма находятся в моем архиве. Мне известно, что Его Величество прочел мое письмо, но оставил его без последствий. Он ожидал, что Рождественский разгромит японский флот. К тому же известная часть прессы, прародительница Дубровщины, уверяла, что, как только Рождественский вошел в китайские воды, вся Япония в панике. *
  
   Адмирал Рождественский был известен, с одной стороны, по-тому, что он был на пароходе "Весть", который под начальством {346} капитана Баранова, дал, как говорят, мнимое сражение в Черном море турецкому военному судну, во время нашей последней войны. Затем, в последние годы, Рождественский был начальником артиллерийской команды морского ведомства и во время последних смотров флота Его Величества умел выказать прекрасную стрельбу моряков и со всех сторон заслужил большую похвалу, даже со стороны Германского Императора Вильгельма.
  
  
   * Что касается эскадры Рождественского, то у меня составилось по многим причинам полное убеждение, что это предприятие бедственное, и бедственное потому, что, не принеся пользы в смысле военных действий на Дальнем Востоке, приведет к уничтожению флота в европейских водах и послужит новым доказательством полной несостоятельности нашего режима. Оно не могло иметь успеха, во-первых, потому, что мне была известна несостоятельность организации нашего флота, которая затем явно подтверждалась на Дальнем Востоке с самого начала войны. Во вторых, я был весьма отрицательного мнения о Рождественском не только по аттестации, данной мне о нем еще Кази, но и адмиралом Дубасовым (когда Рождественского посылали), который по вопросу вообще о силе этой эскадры дал мне некоторые данные, хранящаяся в моем архиве; в третьих потому, что на меня Рождественский, будучи начальником морского штаба, произвел в начале войны самое странное впечатление, когда он вместе с Великим Князем Александром Михайловичем настаивал, чтобы во всех портах европейской России относительно торговых судов ввести такие порядки военного надзора, при которых торговля была бы невозможна, уверяя, что под видом торговых судов могут прийти суда японского военного флота (что это было, глупость или трусость?).
   Как ни странно было это предположение адмирала Рождественского, но комитет министров отнесся к нему вполне отрицательно и предположения морского министерства, поддержанные, между прочим, и Великим Кня-зем Александром Михайловичем, не получили утверждения. Под впечатлением такой идеи, находившейся в голове Рождественского, и произошел трагикомический инцидент в Гуле, когда шла его эскадра на Дальний Восток; наконец, граф Ламсдорф и Великий Князь Александр Михайлович рассказывали мне то, что происходило в заседании, когда окончательно решили отправить эскадру Рождествен-ского. Из этого рассказа было ясно, что присутствовавшие все сомневались в успехе этого предприятия; а некоторые члены совещания были {347} убеждены в неуспехе его и, если Государь решил отправить эскадру, то с одной стороны вследствие легкости суждения, связанного с оптимизмом, а с другой потому, что присутствовавшие не имели мужества говорить твердо то, что они думали. *
   Так как я сам участвовал во многих таких совещаниях, то мне представляется, что отрицательное мнение это было выражаемо крайне осторожно, ибо, по обыкновению, члены этих совещаний знали или догадывались о том или другом желании Его Величества, а по-тому стеснялись высказываться решительно против этих желаний. Те члены, которые не следовали этому правилу, в конце концов, навлекали на себя нарекание и должны были покидать свои посты (к таким членам причисляю я и себя).
   Когда же дело дошло до того, что Рождественский должен был высказать свое мнение, то Рождественский, как мне говорил Великий Князь Александр Михайлович, сказал следующее: "Он находит, что экспедиция эта очень трудная, но если Государь Император прикажет ее ему совершить, то он встанет во главе эскадры и поведет ее на бой в Японию".
   Затем, Его Величеству, пред отправлением Рождественского на бой, на Дальний Восток, благоугодно было оказать ему милость -- повести адмирала к малолетнему наследнику престола, Алексею Николаевичу, от которого Рождественский, кажется, получил в виде благословения образок.
   История всей этой экспедиции известна. О том, что она потерпит крушение, всем лицам, умеющим трезво рассуждать, хотя бы и не специалистам, было отлично известно.
   Между прочим, и я предупреждал об этом, советуя не доводить нашу эскадру до боя с японским флотом.
  
   * После хотели вслед за эскадрой Рождественского послать наш скромный черноморский флот, совершенно оголив Черное море. На этом настаивали Великий Князь Александр Михайлович и граф Гейден и склоняли Государя. Граф Ламсдорф приходил ко мне советоваться. Я ему высказал, что посылка этой эскадры ничему не поможет на Дальнем Востоке, совершенно обессилив нас в Черном море, а главное, представляет акт, противный международным трактатам. Нарушение трактатов несомненно вызовет большие осложнения в Европе и, как только наш черноморский флот покинет Черное море, в него войдет английский флот. Граф Ламсдорф всячески {348} противодействовал посылке черноморского флота, но, как министр иностранных дел, базировался лишь на соображениях дипломатических. В моем архиве имеется печатная записка по этому предмету графа Ламсдорфа. В данном случае его влияние взяло верх. (См. об этом также -Воспоминания ВК Александра Михайловича, на нашей странице - ; ldn-knigi)
  
   В связи с делом об эскадре Рождественского находилось дело о покупке аргентинского флота. История эта также безумна по своему политическому основанию, как, в особенности, по исполнению. По политическому основанию она нелепа потому, что, если бы эта покупка совершилась, то державы, поддерживавшие Японию, в этой покупке нашли бы предлог усилить японский флот под тою или другою формою своим флотом, так как продажей Аргентиной России своего флота нарушался принцип нейтралитета. Что же касается исполнения этой покупки, то этим делом под флагом большой секретности занимались такие господа как Котю (Панама), адмирал Абаза, кото-рый ездил заграницу, изменял свою фамилию, переодеваясь, брея свою бороду и усы -- одним словом, с полнейшей конспирацией, а к ним прилепились десятки темных дельцов.
   Флот, конечно, приобретен не был, но были затрачены и украдены многие миллионы. Это одна между многими другими из историй безобразнейшего хищения казенных денег. *
  
   14 и 15 мая произошел несчастнейший цусимский бой и вся наша эскадра была похоронена в японских водах. Это был последний удар той несчастной затеи, которая привела нас к японской войне.
   После этого поражения у всех явилось сознание, что необходимо покончить войну миром и это течение так сильно начало проявляться, что дошло, наконец, и до трона.
   Его Императорское Величество начал склоняться к мысли о примирении.
   В течение всей кампании я несколько раз пытался повлиять в смысле прекращения войны, не ожидая от продолжения ее никаких для нас выгод. Но все мои попытки ни к каким результатам не приводили.
   Но благодаря этим попыткам Его Величество знал, как я был против того, чтобы начинать эту войну, принесшую нам такие несчастья, так и в течение войны стремился, -- и не скрывал моих мыслей перед Его Величеством, -- не доводить войну до крайности и покончить скорее дело миром; так как я был {349} уверен, что чем раньше мы пойдем на мирные переговоры, тем лучшие результаты нами будут достигнуты.
   После Цусимского боя генерал-адмирал Великий Князь Алексей Александрович и морской министр Авелан просили Государя их уволить. Этот поступок Великого Князя и Авелана был в высокой степени благородный. Они высказались в том смысле, что раз флот потерпел такое крушение -- лица, стоявшие во главе флота, не могут более оставаться в том же положении.
   Еще до Цусимского боя вместо адмирала Макарова, начальником нашей дальневосточной эскадры, т.е. начальником нескольких судов, оставшихся во Владивостоке, был назначен адмирал Бирилев. После Цусимского поражения, очевидно Бирилеву нечего было делать на Дальнем Востоке и поэтому не успел он туда приехать, как вернулся обратно и был назначен морским министром.
   Бирилев был морским министром в моем министерстве после 17-го октября 1905 года, затем был министром в мини-стерстве Горемыкина и в министерстве Столыпина.
  
   По мере наших военных неудач смута и революционное течение в России все более и более увеличивались; вследствие этого, 21 мая петербургский генерал-губернатор Трепов был назначен това-рищем министра внутренних дел и ему были даны особые полномочия по заведыванию полицией. В сущности Трепов сделался, -- впрочем он и ранее был, -- негласным диктатором.
   Почтеннейший министр внутренних дел Булыгин являлся лишь ширмой; он занимался всеми спокойными делами, а все неспокойные дела находились в полном произвольном распоряжении генерала Трепова, а так как в то время вся Россия была в неспокойном, состоянии, то из этого очевидно, что роль министра внутренних дел Булыгина была совершенно стушевана.
  
   После Цусимского боя был упразднен особый комитет Дальнего Востока и адмирал Алексеев был уволен от должности наместника Дальнего Востока. Впрочем, комитет Дальнего Востока ни разу не собирался, а когда началась война, то наместник Дальнего Востока, уволенный от командования армией и приехавший в Poccию, потерял всякое значение, так что упразднение особого комитета и увольнение Алексеева от должности наместника, -- на каковую должность, ко-нечно, уже никто никогда после назначаем не был, -- представляло {350} собою ничто иное, как своего рода панихиду над позорно погибшею авантюрой Безобразова и компании.
   Но все таки, когда адмирал Алексеев был уволен от должно-сти главнокомандующего действующей армией, то он в утешение получил Георгия на шею, хотя и не слышал в своей жизни ни одного выстрела, а во время войны пребывал спокойно в Мукдене в своем кабинете, занимаясь более состоянием своего тела, нежели состоя-нием действующей армии.
   Впрочем, последнее может быть поставлено Алексееву только в плюс, потому что несомненно, если бы он начал заниматься действующей армией, то по полному своему невежеству в этом деле, он не мог бы сделать ничего кроме ущерба для армии.
   Адмирал Алексеев носит этот, данный ему Георгий на шее, по принятому статуту этого ордена, постоянно, и Алексееву делает честь то, что он одновременно носит и длинную бороду, которая закрывает этот орден и таким образом не возбуждает у лиц, на него смотрящих, печальные мысли о том: какими путями иногда у нас в России лица достигают столь высоких постов, как пост наместника русского великого Государя и каким образом лица эти иногда получают высшие военные ордена, между тем, как действительные наши военные герои этой чести не удостаиваются, ибо этого высшего военного ордена не имеют многие из русских генералов, которые, действительно, отличились на последней войне.
  
   В июне месяце Государь Император принял известную депутацию земских и городских деятелей, во главе которой был князь Трубецкой, профессор московского университета.
   Эта депутация недвусмысленно высказала Его Величеству свое мнение в том смысле, что Россия ждет от Его Величества изменения государственного порядка в смысл привлечения к законодательным делам народа и общества.
   Его Величество милостиво отвечал на эту речь и в этом ответе, если не обещал водворения государственного строя на основании народного представительства, то, во всяком случае, и не отверг желания, Ему откровенно высказанные этой депутацией.
  
   В этом смысле через несколько дней, 18 июня, после представления Его Величеству депутации, во главе которой стоял князь {351} Трубецкой, высказались и петербургский и московский губернские пред-водители дворянства, которые также представлялись Его Величеству, а именно граф Гудович и кн. Трубецкой -- брат профессора Тру-бецкого, -- которые представили Его Величеству всеподданнейшую записку от двадцати шести губернских предводителей дворянства.
   Конечно, в этой всеподданнейшей записке предводителей дворянства излагались боле скромные мысли, но, во всяком случае, и в этой записке была высказана мысль, что так далее Россия жить не может.
   Приблизительно в конце июня месяца Россия пришла в такое положение, что Государь явно почувствовал, что необходимо принять какие-нибудь решительные крутые меры, чтобы в России не произошел полнейший развал, который мог грозить и всему царствующему дому.
  
  
  
  
  
  
  
   {352}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ПОРТСМУТСКИЙ МИР

  
   В конце июня президент американской республики, Рузевельт, предложил свои услуги для того, чтобы привести Россию и Японию к примирению.
   При каких условиях произошли переговоры с Японией, закончившиеся портсмутским трактатом -- все это обрисовано в систематических документах, находящихся в полном порядке в моем архиве. Из систематического тома этих документов видно, как возникла мысль о мирных переговорах, какие были получены главноуполномоченными инструкции по ведению этих мирных переговоров, каким образом переговоры эти велись, благодаря чему они привели к мирному разрешению вопроса, а поэтому в настоящих моих отрывочных стенографических заметках я эту часть дела излагать не буду. Я коснусь только некоторых более или менее внешних событий и инцидентов того времени, которые не содержатся в сказанном томе документов.
  
   Когда явился вопрос о назначении главного уполномоченного для ведения мирных переговоров, то граф Ламсдорф словесно указывал Его Величеству на меня, как на единственного человека, который, по его мнению, мог бы иметь шансы привести это дело к благополучному концу.
   Его Величеству не угодно было ответить графу Ламсдорфу в утвердительном смысле, хотя Его Величество и не сказал "нет".
   Нужно сказать, что в это время, после моего ухода с поста министра финансов, я был в своего рода опале, в какой я очутился {353} после того, когда я покинул пост председателя совета министров,-- во всяком случае я не находился в милости.
   С другой стороны, все то, что я предсказывал относительно той политики, которая была ведена Безобразовым и компанией, при содействии министра внутренних дел Плеве, а равно и о последствиях войны, которые, по моему убеждению, должны были произойти от этой политики, -- все, почти буквально, сбылось и сбылось даже значительно в большей степени, в значительно большем размере, нежели я предсказывал.
   При таком положении дела, естественно, что у Его Величества являлись в отношении меня особые чувства.
   Достаточно знать характер крайне мягкий, деликатный, Государя Императора, чтобы понять, что после всего происшедшего Его Величеству было не особенно удобно приблизить меня опять к себе, назначив главным уполномоченным по такому великому государственному делу, как ведение переговоров с Японией.
   Не говоря уже о моих личных предупреждениях Государя о последствиях войны, которые я делал официально во всех комиссиях, -- ранее войны, в отчаянную минуту, когда я видел, что дело ведется к тому, что война непременно произойдет -- я счел необходимым, как я это уже рассказывал -- высказать мои сомнения и опасения в форме полнейшего убеждения моему большому приятелю князю Шервашидзе, прося его доложить о моем убеждении Императрице-матери, при которой кн. Шервашидзе состоит.
  
   Князь Шервашидзе исполнил эту мою просьбу и мне сделалось известно, что Императрица говорила об этом с Императором, но Его Величество высказал, что он не видит никакой опасности и что войны не будет.
   Я привожу этот эпизод, как такой факт, который несомненно свидетельствует, что Его Величеству были отлично известны мои убеждения и мои старания предотвратить от России и ее монарха великие бедствия, и что мои старания не увенчались успехом потому, что Его Величеству не угодно было в этом вопросе оказать мне доверие, которое Государь мне милостиво оказывал в других случаях.
  
   * Как то раз мне граф Ламсдорф сказал, что решили с нашей стороны первым уполномоченным назначить посла в Париже Нели-дова и что теперь идет речь, где съехаться уполномоченным.
   {354} Рузевельт желает, чтобы переговоры велись в Америке, но что было бы удобнее съехаться в Европе. Я ему сказал, что было бы всего удобнее съехаться где-либо не далеко от театра военных действий, но если делать выбор между Америкой и Европой, то, по-жалуй, будет удобнее в Америке, чтобы по возможности устраниться от интриг европейских держав.
   Затем был экстренно вызван наш посол в Риме Муравьев. Граф Ламсдорф мне сказал, что Нелидов отказался от поручения, ссылаясь на свои лета и здоровье, что Извольский, наш посланник в Дании, также отказался, заявив, что единственно кому можно было бы дать такое трудное поручение, это Витте, в виду его автори-тетности, как в Европе, так и на Дальнем Востоке, и что Государь решил поручить эту миссию Муравьеву. Муравьев по приезде провел у меня целый вечер, говорил, что являлся Государю, который поручил ему ехать в качестве уполномоченного в Америку вести мирные переговоры с японскими делегатами, что по его мнению при настоящем положении вещей необходимо заключить мир, о чем он откровенно доложил Государю, что он понимает, что на него возла-гается самая неблагодарнейшая задача, ибо все равно -- заключит ли он мир или нет, при настоящем положении России его будут терзать одни, уверяя, что, если бы мир не был заключен, то мы победили бы, -- для оправдания позора войны, а другие, в случае незаключения мира, что все последующие неизбежные несчастья произошли от того, что он не заключил мира, но что тем не менее он решился на это пожертвование своей личностью и согласился оказать эту услугу Государю.
   Затем он спрашивал, кого я ему советую взять с собою, я указал на нашего посланника в Пекине Покотилова и директора департамента казначейства Шипова, (который затем был министром финансов в моем кабинете после 17-го октября), как лиц бывших все время моими сотрудниками по делам Дальнего Востока.
   Тогда же Муравьев мне говорил, что как он счастлив, что своевременно ушел из чепухи, которая творится в Петербурге, и высказывал, что живя теперь заграницею и видя действия парламентарного устройства, даже в такой стране, как Италия, где масса coциaлистов и крайних, он пришел к тому убеждению, что после всего происшедшего, Россию может спасти только конституция.
   Он пробыл у меня целый вечер и не было нисколько заметно, что он нездоров, напротив того он говорил, что чувствует себя отменно.
   {355} Прошло несколько дней, в течение которых я не видал Муравьева.
   После одного из заседаний комитета министров явился граф Ламсдорф в ленте, что давало всем основание думать, что он приехал от Государя, и сказал мне, что желает со мною перегово-рить. Мы удалились в кабинет председателя комитета министров и тут граф Ламсдорф мне заявил, что он приехал от Государя, дабы из частной беседы узнать, не соглашусь ли я взять на себя пере-говоры о мир с Японией и для сего ехать в Америку; что Государь, ранее нежели мне делать это предложение, поручил ему в виду наших личных хороших отношений узнать это от меня, так как Государю конечно будет неловко получить от меня отказ. Я его спросил..
   "А что же Муравьев?"
   Ламсдорф мне ответил, что Муравьев вчера был у Государя, заявил, что он совсем болен и не может принять возлагаемую на него миссию, что даже прослезился у Государя и что Его Величество ему, Ламсдорфу, сказал, что Ему действительно показалось, что Му-равьев болен. На вопрос мой: -- "как же вы объясняете себе этот инцидент?" Ламсдорф мне ответил, что Муравьев, совсем не зная этого дела и вообще не имея никаких дипломатических сведений, как умный человек, все-таки понял всю опасность, которой он себя подвергает, а во вторых, он очень интересовался вопросом, сколько будет назначено на поездку первого уполномоченного, рассчитывая на 100 тысяч рублей, и был очень смущен, когда я ему сказал, что Государь, по моему докладу, уже назначил первому уполномоченному 15 тысяч рублей". Затем я спросил графа Ламсдорфа, не может ли он поехать сам или предложить назначить своего товарища князя Оболенского. Граф мне ответил, что он оставить свой пост не может, а его товарищ (и самый интимный друг) князь Оболенский на эту роль не годится. Потом он начал взывать к моему патриотизму, дабы я не отказался. Я ответил, что не считая по моему положению возможным уклониться от этой миссии, я ее приму, но если Госу-дарь лично меня попросит или прикажет. *
   Вечером я уже получил приглашение Его Величества на другой день приехать к Нему. На другой день утром, это было 29 июня, последовало мое назначение главным уполномоченным по ведению мирных переговоров с Японией и на другой день утром я был у Госу-даря и Государь меня благодарил, что я не отказался от этого назначения, и сказал мне, что Он желает искренно, чтобы переговоры {356} пришли к мирному решению, но только Он не может допустить ни, хотя бы, одной копейки контрибуции, ни уступки одной пяди земли. Что же касается того военного положения, в котором мы ныне нахо-димся, то я должен поехать к главнокомандующему войсками Петербургского округа и председателю обороны Великому Князю Николаю Николаевичу, который мне и разъяснит положение нашей армии на Дальнем Востоке.
   Таким образом, мой разговор с Его Величеством был очень краток... Это было в Царском Селе. Из Царского Села я возвра-тился в Петербург и поехал прямо к министру иностранных дел и передал ему те указания, которые дал мне Государь Император.
   Министр иностранных дел поинтересовался узнать, желаю ли я, чтобы со мною поехали все те лица, которые были назначены для Муравьева, или же я желаю сделать перемены; на что я ответил, что я считаю неудобным кого-нибудь менять, потому что это было бы обидно для тех, которые назначены, между тем я не имею в виду никого обижать. Он мне сказал, что со стороны военного министерства и действующей армии состоят при главном уполномоченном назна-чены: генерал Ермолов, наш военный агент в Англии, а из действующей армии полковник Самойлов, наш военный агент в Японии и лейтенант Русин.
   Точно также граф Ламсдорф спросил меня, желаю ли я сохра-нить ту инструкцию, которая была дана Муравьеву, или же я желал бы другую инструкцию, на что я сказал, что мне это безразлично, при этом у нас было обусловлено, что эта инструкция для меня не будет обязательна, а только я ею буду пользоваться постольку, по-скольку я сочту нужным.
   Когда я от графа Ламсдорфа уходил, то он меня спросил:
   "Скажите, пожалуйста, Сергей Юльевич, какие у вас отношения с В. Н. Коковцевым, ведь он был вашим товарищем по мини-стерству финансов, в сущности говоря, человек, вами созданный, между тем он как будто не вполне к вам относится дружески".
   Я его спросил, в чем дело. Он на это мне ответил: когда я был в комитете министров и выходил из кабинета, после того, как вы сказали, что вы согласны принять место уполномоченного и я считал вопрос решенным, то он спросил меня, для чего я приезжал к председателю комитета министров. Я ему сказал и думал, что он обрадуется, а он мне на это ответил: Очень жаль, что пред-седатель комитета министров назначается на это место, ибо это {357} означает, что мир будет заключен, потому что Сергей Юльевич пойдет на всякие условия.
   Это тем не менее не мешало В. Н. Коковцеву и перед моим выездом в Америку и во время моего пребывания в Америке все время телеграфировать мне свои мнения, клонящиеся к мирному ведению и к мирному окончанию переговоров.
   При честности и благородстве графа Ламсдорфа, ему показался очень странным разговор его с Коковцевым по поводу моего назначения главноуполномоченным по ведению мирных переговоров с Японией.
   (см. об этом прямо противоположное в "Воспоминаниях" Коковцева на нашей странице Т. I, Ч. I, гл V. - ; ldn-knigi) .
  
   На другой день после того, как я имел счастье быть у Государя, я был у Великого Князя Николая Николаевича. Великий Князь мне сказал, что он, со своей стороны, отказывается высказать какое бы то ни было мнение относительно того, следует ли окончить войну миром и какие условия могут быть приняты; что он со своей стороны ограни-чится только передачей мне того положения, в котором находится наша действующая армия в настоящее время, и затем уже он предоставляет мне вывести из этого те или иные заключения, причем он мне указал, в каком положении находится действующая армия, на что можно надеяться и на что можно рассчитывать, передав, что эти заключения не есть его личные мнения, а что они истекают из тех заключений, к которым пришло совещание из военных, бывших под его председательством.
   Великий Князь мне довольно обстоятельно объяснил положение дела со свойственной ему определенностью речи, которая сводилась к следующему: 1. Наша армия не может более потерпеть такого крушения, какое она потерпела в Ляояне и Мукдене; 2. при благоприятных обстоятельствах с возможным усилением нашей армии имеется полная вероятность, что мы оттесним японцев до Квантунского полуострова и в пределы Кореи, т. е. за Ялу, что для этого вероятно потребуется около года времени, миллиарда рублей расхода и тысяч 200--250 раненых и убитых, и 3. что дальнейших успехов без флота мы иметь не можем;
   4. что в это время Япония займет Сахалин и значительную часть (Вариант: некоторые части.) Приморской области. Великий Князь выражал мнение, что во всяком случае невоз-можно соглашаться на отдачу Японии хотя пяди исконно-русской земли. Управляющей морским министерством Бирилев мне сказал, что вопрос с флотом покончен. Япония является хозяином вод {358} Дальнего Востока. Что же касается мирных условий, то невозможно согла-шаться на какие бы то ни было унизительные условия, что касается уступок территориальных, то по его мнению возможно уступить часть того, что мы сами в благоприятные времена награбили.
   Я тогда же записал резюме разговора со мною Николая Николаевича и эта запись находится в моем архиве. Кроме того, впоследствии я сообщил об этих заключениях как министру иностранных дел, так и военному министру. Это было через несколько лет после войны, вследствие полемики, которую возбудил генерал Куропаткин. Я хотел, чтобы в обоих министерствах был след тех указаний, которые были мне даны со стороны главнокомандующего и председателя комитета обороны, когда я уезжал в Америку вести мирные переговоры.
   Я знаю, что когда я эти указания сообщил министру иностранных дел Сазонову и военному министру Сухомлинову, то первый из них приказал мое письмо приложить к соответствующим бумагам Его Императорского Высочества, а военный министр Сухомлинов письмо это докладывал Государю и Государь подтвердил, что то, что я сооб-щил, верно, что действительно эти указания мне были даны со стороны Великого Князя Николая Николаевича.
   После того, как Великий Князь мне передал официально эти документы, я на другой день явился к Его Величеству откланяться и хотел Ему Всеподданнейше доложить то, что мне передал Великий князь, но Государь, как только я начал докладывать, мне сказал, что это ему известно, так как Николай Николаевич ему доложил об этих заключениях.
   Когда маркиз Ито узнал, что я еду главноуполномоченным, то он очень жалел, что он не может ехать, и это сожаление выразил в телеграмме, но уже в то время Комура со своей свитой уехал в Америку.
   * Итак, после свидания с Государем, о котором сказано выше, и получении Его кратких указаний, я выехал 6-го июля 1905 года в Америку заключать мирный договор. Были ли у Государя по этому предмету совещания и с кем именно, мне неизвестно. Я знаю, что главнокомандующий постоянно сносился с Его Величеством, но каковы были мнения по этому предмету главнокомандующего Линевича, мне также было неизвестно. Я лично до самого заключения договора не получил от Линевича ни слова. Куропаткин, который оставил пост {359} главнокомандующего, остался под начальством Линевича в качестве командующего одной из армий, еще ранее, нежели Государь меня назначил главноуполномоченным для ведения переговоров, написал мне краткое письмо (находится в моем архиве), в котором он говорит, что теперь армия значительно усилилась и что они победят, "если не будут опять сделаны ошибки". Но ведь Куропаткин все время говорил, что победит, не отступить от Мукдена, не сдаст Порт-Артура, а мы несмотря на его уверения все время теряли сражения за сражениями, и как теряли -- с каким позорами..
   Я лично уверен, что Линевич и Куропаткин молили Бога о том, чтобы мне удалось заключить мир, так как им оставался только один выход -- это после заключения мира кричать: "Да, нас били, но если бы мир не был заключен, то все-таки мы победили бы".
  
   Что касается положения наших финансов, то мне, как члену финансового комитета, бывшему так долго министром финансов, было и без министра финансов хорошо известно, что уже мы ведем войну на текущий долг, что министр финансов сколько бы то ни было серьезного займа в Poccии сделать не может, так как он уже исчерпал все средства, а заграницею никто более России денег не даст.
   Таким образом дальнейшее ведение войны было возможно, только прибегнув к печатанию бумажных денег (а министр финансов в течение войны и без того увеличил количество их в обращении вдвое, с 600 миллионов на 1200 миллионов рублей), т. е. ценою полного финансового, а затем и экономического краха. Такое положение произошло с одной стороны по неопытности министра финансов Коковцева, а с другой вследствие оптимистического настроения отно-сительно результатов войны.
   Коковцев -- это тип петербургского чиновника, проведший всю жизнь в бумажной петербургской работе, в чиновничьих интригах и угодничестве. Сперва он служил в тюремном управлении, а потом в государственной канцелярии и дошел до поста статс-секретаря департамента экономии. Министр финансов имел всегда больше всего дело с этим департаментом. Когда открылся пост одного из товарищей министра финансов, то председатель департамента Сольский и другие члены просили меня взять на это место Коковцева, так как им будет удобнее всего иметь дело с ним. Я его взял и он служил у меня лет шесть, покуда не был, не без моего сильного содействия, назначен государственным секретарем.
   Когда он {360} был у меня товарищем, то касался только дел бюджетных и налоговых и не имел никакого отношения к делам банковым и вообще кредитным, каковыми делами занимался мой другой товарищ Романов. Когда я покинул пост министра финансов, то на мое место был назначен почтеннейший человек Плеске, управляющий государственным банком, но он через несколько месяцев умер, и тогда при содействии Сольского и, главным образом, моем был назначен Коковцев. Содействовал же я этому назначению, опасаясь, что последует гораздо худшее. Коковцев человек рабочий, по природе умный, но с крайне узким умом, совершенно чиновник, не имеющий никаких способностей схватывать финансовые настроения, т. с. способности государственного банкира. Что касается его моральных качеств, то он, я думаю, человек честный, но по натуре карьерист и он не остановится ни перед какими интригами, ложью и клеветою, чтобы достигнуть личных карьеристических целей. Когда началась война, то он не спешил с займами, рассчитывая, что будет удобнее их делать впоследствии, когда проявится сила нашего оружия. Между тем результаты войны оказывались все плачевнее и плачевнее. Вместо того, чтобы с первого начала сделать большие займы, он все торговался с банкирами, делая их постепенно, а потому кредит наш все по-нижался и понижался, и условия для займов делались постепенно все более и более неблагоприятными. Такую политику поддерживал в нем и финансовый комитет.
   Из журнала заседания финансового коми-тета, в котором участвовали морской, военный и министр иностранных дел, видно, что я один, слабо поддерживаемый графом Ламсдорфом, выражал крайне пессимистические воззрения по поводу последствий войны. Вследствие такой политики, когда был заключен мир и началась революция, то, чтобы избегнуть финансового краха, мне явилась необходимость совершить в это страшное время громад-ный заем в 800 миллионов рублей, и это обстоятельство значительно обусловливало мою политику и образ действия. Коковцев же ушел после 17-го октября, свалив этот громадный дефицит на мою шею.
   Изложенные обстоятельства крайне неблагоприятно подействовали на наш государственный кредит. Вторая главная ошибка Коковцева, из многих других, совершенных по его неопытности и самомнению, заключалась в том, что он значительно и без всякого оправдания увеличил количество кредитных билетов в обращении. Страны, имеющие правильное денежное обращение, основанное на свободном обмене на металл, прибегали к значительному увеличению кре-дитных билетов в обращении только в случай больших войн, {361} когда не было возможности покрывать расходы путем кредитных операций. Значительное и быстрое увеличение кредитных билетов может иметь оправдание в случае внезапного экономического резкого кри-зиса, когда центральный банк вынуждается оказать большую и вне-запную помощь.
   Ни одного из этих обстоятельств не существовало. Все расходы войны были покрыты займами, причем главный заем сделан мною в то время, когда я был в течение шести месяцев председателем совета министров и Коковцев не был министром финансов.
   Кризис, потребовавший помощь государственного банка, произошел от революционной паники, направленной на сберегательные кассы. Вследствие сего, банк должен был оказать помощь этим кассам. Это произошло опять таки, когда я был председателем совета и Коковцев не был министром финансов. Затем паника эта прошла и сберегательные кассы вернули деньги банку. Кредит же, оказываемый государственным банком торговле за время войны, не увеличился. Таким образом, ни война, ни потребности торговли не вызвали увеличения ссудных средств банка, а между тем Коковцев ухитрился увеличить количество кредитных билетов в обращении, как я уже упомянул выше, с 600 до 1200 миллионов рублей и кроме того увеличил в обращении на 150 миллионов рублей билетов государ-ственного казначейства, имеющих свойства кредитных билетов. Произошло это потому, что Коковцев, в моменты, когда нужны были деньги, выпускал кредитные билеты, но затем не гасил их, когда для сказанных нужд делались займы.
   Поэтому устойчивость денежного обращения в Poccии, т. е. гарантия размена на металл крайне уменьшилась и я, при неблагоприятных обстоятельствах и анархии не исключаю возможности в ближайшее время прекращения размена и финансового краха.
   ("краха" не было! см. Коковцов Т. II, также С. Г. Пушкарев "Россия в XIX веке"
   (1801 - 1914):
   ..."Государственные финансы Российской Империи удерживались до мировой войны на том высоком уровне, на который их поднял Витте в конце XIX века. Управлял русскими финансами В. Н. Коковцов, бывший министром финансов в 1904-5 и в 1906-14 гг. Японская война и революция, конечно, причинили министерству финансов много забот, но всё же они не разрушили бюджетного равновесия..."; на стр. ldn-knigi)
  
  
   По этому предмету, когда в прошлом году я вернулся из за-границы, я в частном совещании у Коковцева разъяснил этот вопрос. Затем мы обменялись записками. Весь материал по поводу сего инцидента находится в моем архиве. Со временем материал этот может быть весьма полезным для финансистов-практиков и теоретиков.
  
   Все лица, которые должны были сопровождать первого уполномоченного или участвовать в переговорах, были назначены, когда предпола-гали назначить первым уполномоченным Муравьева, в том числе {362} вторым уполномоченным был назначен наш посол в Америке барон Розен. Лица эти были следующие: член совета министра иностранных дел профессор Мартенс, очень хороший человек, с громадным багажом знаний, заслуженный профессор международного права С. Петербургского университета, почетный член многих заграничных университетов, пользующейся, может быть, случайно большою известностью заграницей, крайне ограниченный человек, если не ска-зать более, но с болезненным самолюбием. Чиновник министерства иностранных дел Плансон, тип угодливого чиновника, ныне наш генеральный консул в Корее. Он был при наместнике Дальнего Востока Алексеев в Квантуне и был угодливым исполнителем его -- Алексеева -- политики, приведшей нас к войне.
   Наш посол в Китае, весьма умный, талантливый и отличный человек, Покотилов, прекрасно знающий Дальний Восток, был всегда против войны и убежденный сторонник заключения мира, так как понимал, что продолжение войны кончится еще большими бедствиями. Покотилов прихал из Китая, когда уже начались переговоры и почти не прини-мал никакого участия в этом деле, но имел нравственное влияние на Розена, как безусловный сторонник мира. Затем двое молодых талантливых секретарей, чиновники министерства иностранных дел, Набоков и Коростовец. От министерства финансов был назначен директор департамента казначейства, будущий министр финансов в моем кабинете после 17-го октября, Шипов, умный, талантливый и недурной человек, и при нем два чиновника. От военного ведомства генерал Ермолов, бывший и в настоящее время состоящий военным агентом в Лондоне, а в то время заведывавший всеми заграничными военными агентами, человек умный, хороший, культурный, приличный, но немного слабый характером. Он выражал мнение, что мир желателен, мало верил в то, что мы можем иметь успех на театре военных действий, весьма заботился, что ему делает великую честь, чтобы при переговорах и в особенности в мирном договоре не было задето достоинство нашей доблестной, но безголовой армии, и чтобы военное начальство было в курсе переговоров.
   Со вторым уполномоченным военного ведомства, полковником Самойловым, я встре-тился на пароходе, когда тронулся из Шербурга. Он до войны был военным агентом в Японии, а после был при главной квартире действующей армии. Он человек весьма умный, культурный и знающий. Никаких сведений мне от Линевича не привез и никакой инструкции не получил.
   Он же мне категорически заявил, оговорив, что это его личное мнение и убеждение, что никакой надежды на малейший {363} наш успех на театр военных действий нет, что дело окончательно проиграно, и что поэтому, по его убеждению, необходимо заключить мир, во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уплатить значительную контрибуцию. От морского ведомства был назначен капитан Русин, который заведывал канцелярией по морским делам при главнокомандующем. Он приехал прямо из действующей армии, когда я уже был в Портсмуте, и высказал те же взгляды, как и Самойлов, но осторожнее и сдержаннее. Он вообще относился к благоприятному дальнейшему ходу войны скептически. С бароном Розеном я близко познакомился лишь тогда, когда приехал в Америку. Это человек хороший, благородный, с посредственным умом логического балтийского немца, очень отставили от положения дел в России, относительно вопроса о мире колебавшийся, покуда не ознакомился с рассказами полковника Самойлова и капитана Русина. Вернее говоря, он был за мир, когда выяснилось, что он будет достигнуть на тех условиях, на которых он был достигнуть. Он человек воспитанный, вполне джентльмен, не принимая сколько бы то ни было активного участия в переговорах, оказывал мне во всем полное содействие.
  
   Выехав из Петербурга 6-го июля 1905 года, я сел на паро-ход в Шербурге 13-го утром. Из Петербурга я поехал с при-слугой и меня сопровождала до Шербурга моя жена, а до Парижа мой внук Лев Кириллович Нарышкин, которому тогда было несколько месяцев. В Париже я его передал его родителям, Нарышкиным.
  
   В Париж я был встречен послом и громадною толпою народа и почти всею русской колонией. Я несколько дней пробыл в Париже, чтобы видеться с президентом кабинета министров Рувье и президентом республики Лубэ. Я заговорил с Рувье, что России во всяком случае потребуются деньги или для ведения войны, если мне не удастся заключить мир, или для ликвидации таковой в случае заклю-чения мира. Рувье мне заявил, что Россия должна иметь в виду, что при настоящем положении вещей она не может рассчитывать на французский денежный рынок, что по его мнению России не-обходимо заключить мир, что по его сведениям это будет воз-можно только при уплате Японии контрибуции, и что Франция окажет содействие России для такой уплаты, так как она, как союзница России, главным образом заинтересована в том, чтобы Россия покончила {364} эту несчастную войну и развязала себе руки в Европе; покуда вся военная сила России находится на Дальнем Востоке, она является бессильной союзницей Франции на случай каких либо осложнений в Европе.
   Я ответил Рувье, что, будучи убежденным сторонником мира, я ни в каком случае не соглашусь на такой договор, по которому пришлось бы уплатить один су контрибуции. Россия никогда контрибуции никому не платила и не будет платить. По поводу этого моего заявления Рувье сказал, что Франция в 70-х годах уплатила громадную контрибуцию Германии и это не умалило ее достоинства, -- на это я заметил, что если японская армия подойдет к Москве, тогда, может быть, и мы будем относиться к вопросу о контри-буции иначе. Лубэ, который нарочно приехал из Рамбулье, чтобы со мною повидаться, также настойчиво советовал мне заключить мир.
   Он мне говорил, что из донесений французских офицеров, бывших и ныне находящихся при действующих армиях, очевидно, что дальнейший ход военных действий не может быть для нас более благоприятный, нежели был до настоящего времени, и что потом мирные условия будут еще более тягостные.
   Затем мне Лубэ сказал конфиденциально, что он имеет положительные сведения, что Япония поддерживает смуты в России и антирусское движение в европейской прессе.
  
   Чтобы объяснить настроение, как президента республики, так и главы кабинета, необходимо иметь в виду следующие обстоятельства, происшедшие в международном положении во время несчастной войны с Японией.
   Отношения Франции с Англией были довольно холодные в течение нескольких десятков лет до японской войны. Холодность эта основывалась главным образом на соперничестве в азиатских и африканских районах Средиземного моря. Англия после последней Наполеоновской империи совершенно вытеснила доминирующее влияние Франции в Египте и, можно сказать, вырвала из ее рук Суэцкий канал. Затем она начала вести соперничество с Францией в тех частях северной половины Африки, которая естественно тяготела к Тунису, к Алжиру и к Марокко, т. е к таким частям, которые или принадлежали Франции или находились под ее влиянием. Еще за несколько лет до японской войны произошел в Африке инцидент с экспедицией полковника Маршана, который делал исследования в области, тяготеющей к местностям, находящимся под влиянием Франции, водворил там французский флаг, а Англия в довольно {365} грубой форме заставила его снять. Этот инцидент возбудил боль-шой переполох во Франции и она просила содействия России.
   Россия, вследствие влияния графа Ламсдорфа и моего, посоветовала Франции не доводить дело до разрыва (Я сказал графу Ламсдорфу, что, по моему мнению, следует откровенно ответить Делькассе, что Россия не может в данном случае поддержать Францию на том простом основании, что флот наш столь слаб, что оказать какого либо давления на Англию мы не можем, а с другой стороны мы не имеем ника-кого непосредственного соприкосновения с Англией по сухопутной границе. Мы могли бы сделать диверсию в Средней Азии по направлению к Индии, но и тут, к сожалению, мы быстро ничего не можем сделать, потому что мы не связаны с Средней Aзией непосредственно железной дорогой; нам придется войска везти через Кавказ. Каспийское море, по Закаспийской железной дороге, а если Волга не замерзла, то по Волге, а на это потребуется несколько времени, -- следовательно, мы могли бы сделать диверсию тогда, когда столкновение между Францией и Англией было бы кончено. Граф Ламсдорф представил это мнение Его Величеству. Его Величество его одобрил и в этом смысле было отвечено Франции.), так как из за такого инцидента было бы неосторожно доводить дело до военных действий, к которым мы не готовы.
   Франция уступила, но тогда же приезжал в Петербург министр иностранных дел Делькассе для того, чтобы обсудить, какие меры принять, чтобы в будущем иметь орудие к обузданию Англии при подобных ее резких выходках. Он усиленно ходатайствовал о том, чтобы была возможно скоре сооружена Оренбургско-Ташкентская дорога, дабы в случае чего можно было угрожать Индии. Это желание было удовлетворено и тогда же по этому предмету была оформлена сделка, по которой французское правительство обязалось содействовать совершению во Франции соответствующего займа.
   Вот в каких натянутых отношениях находилось французское правительство с С. Джемским перед японской войной.
   Делькассе был довольно долго министром иностранных дел, он умный и честный человек, но весьма недальновидный. Делькассе уже тогда, когда я покинул пост министра финансов и когда для всех хотя немного прозорливых людей было ясно, что безумная поли-тика Алексева-Безобразова неизбежно, в самом непродолжительном времени, кончится войной, продолжал уверять всех в Париж, что войны не будет, чему я весьма удивлялся, находясь в это время там (См. стр. 235.).
   Между тем, если бы Делькассе чувствовал возможность войны, то он от имени Франции не только мог, но должен был пред-ставить России всю опасность последствий войны. Он должен был {366} это сделать потому, что война в Манджурии, если бы она даже не была столь несчастна, как была, во всяком случае на долгое время ослабляла Россию на западной границе и передавала Германии в Европе если не роль европейского капрала, то во всяком случае дирижерскую палочку.
   Перемещения главных сил России на далекий Восток во всяком случае временно обесценивали так называемый "русско-французский союз". Если бы Франция во время сделала энергичные представления России по этому предмету, проявила бы энергию для ослабления мальчуганского отношения со стороны России к ведению переговоров с этими, как их называл Император Николай II, "макашками", а с другой стороны проявила бы большую энергию к распознанию того, что творилось в то время в Японии, то очень может быть, что войны совсем не было бы.
   Я с своей стороны уверен, что энергичное слово союзной Франции заставило бы Россию совсем иначе вести переговоры, отнестись к ним более зрело и с большею опаскою.
   Когда война вспыхнула и Россия начала терпеть ряд позорных неудач, то руководитель внешнею политикою Франции бросился в другую крайность, начал искать других если не союзов, то реальных сближений.
   Подать руку Германии не решались, с одной стороны боялись общественного мнения Франции, с другой -- впечатления в России, хотя в то время уже несколько взбаламученной "макашками", но все-таки России не Николая II, а Николая Угодника, а к тому же несомненно, что Германия, пользуясь в то время исключительно благоприятным для нее положением, руку бы Франции приняла, но вместе с суще-ственными приложениями. Поэтому пошли на сближение с Англией, т. е. протянули руку Англии. Делькассе это сделал не только с ведома, но и с согласия России, а России, если бы даже были серьезный причины для возражений, возражать было трудно. Сама от союзницы ушла на другой край света, неловко же еще говорить союзнице, что мы теперь никакой помощи в случае чего оказать тебе не можем, но не хотим, чтобы ты сама себе помогла, как ты находишь для себя удобнее, а к тому же соглашение Франции с Англией касалось таких предметов, которые непосредственно до России не касались и если бы это соглашение не вовлекло Россию в дальнейшие, хотя и не неизбежные последствия, то и вреда России принести не могло.
   Таким образом, Франция соединилась с Англией в известной степени и с тех пор эти отношения все более и более {367} культивируются в том же направлении. Когда началась война, в которую нас вовлек в некоторой степени Император Вильгельм, то Германия от этого больше всех выиграла, так как нас ослабила на многие годы и обессилила, таким образом, союзника своей самой неприятной соперницы Франции. Достигнув такого громадного результата исключительно дипломатическими маневрами, основанными на том, что Император Вильгельм II познал Императора Николая II, Германия оставалась бы в покое несмотря на все беспокойство характера Императора Вильгельма. Увидев такое ослабление своего колоса-соседа, он ограничился бы только тем, что изливал бы свою дружбу Нико-лаю II и влиял бы на Него, но после того, как Делькассе заключил договор с Англией, что произошло вследствие той же злополучной японской войны, он и германская дипломатия всполошились.
  
   В англо-французский договор входило также разграничение влияния Франции и Англии в Марокко. Вот на этом германская дипломатия и решила разыграть свою музыку, так как в Марокко Германия также имеет коммерческие интересы, хотя весьма несущественные.
   Германский Император поехал делать морскую прогулку в Средиземное море, а затем появился в Марокко с блестящей свитой. Там бы-ло ясно дано понять, что в Марокко Германия имеет свои интересы, кото-рые она намерена поддерживать, что она желает находиться в дружеских отношениях с правительством Мароккского султана и что Франция и Англия не могут оказать воздействия на Марокко, посколько cиe не будет в согласии с тенденциями Германии. Появление германского Императора в Марокко уже само по себе не могло не произвести сильного впечатления на мароккское правительство и население и не умалить значения Франции.
   Началась по этому предмету дипломатическая переписка между Германией и Францией; германское правительство стало предъявлять различные требования и по обыкновению в очень резкой форме (благо Франция рассчитывать на поддержку обессиленной России не может), явилось опасение разрыва и под шумок французскому правительству было сказано, что, покуда будет Делькассе министром, германская дипломатия будет несговорчива. Поэтому Делькассе слетел и порт-фель министра иностранных дел принял президент министерства и министр финансов Рувье, отличный финансист, умный человек из плеяды сотрудников Гамбетты. Это случилось за несколько месяцев до моего приезда в Париж.
   {368} Hacтроение Франции было таково, что она разочаровалась в существующем в России режиме, приведшем ее к полному ослаблению и позору и, вместе с тем, у нее явилось беспокойство за будущее. Не вздумает ли Вильгельм опять натравить Германию на Францию, дабы, пользуясь удобным случаем, ослабить своего противника на несколько десятков лет. Поэтому, французское правительство и все благоразумные французы, сторонники союза с Poccией, естественно желали окончания японской войны, дабы перетащить ее силы и помыслы из Манджурии на бассейн Вислы.
  
   Как раз, когда я был в Париже, после моего свидания с Лубэ и первого свидания с Рувье, произошел следующий случай.
   Вдруг Вильгельм направился в русские воды, в финляндские шхеры, в Биоркэ, куда поехал и наш Государь. В газетах появи-лось сообщение, что это свидание совершенно частное, родственное, не имеющее никакого политического значения, в подтверждение чего приводилось, что Императора Вильгельма не сопровождает канцлер Бюлов, а с нашим Государем не поехал министр иностранных дел граф Ламсдорф. Тем не менее, французские газеты забили тревогу и не без основания, так как по прошлому уже убедились, что германский Император всегда сопровождает приятное с полезным и любит соединять удовольствие свиданья с Императором Николаем с возможностью, угождая Его Царскому самолюбию и личному самомнению, втиснуть Ему такую штуку, после которой Poccия чесала бы свой затылок многие и многие годы. Когда я уезжал, за несколько дней до этого из Петербурга, Ламсдорф мне ни слова не сказал об этой поездке, потому что он и сам о ней не знал. Государь также мне не сказал ни слова, хотя, конечно, уже знал, что поедет.
   Я, хотя приходивших ко мне в Париже успокаивал, что эта поездка не имеет никакого политического значения, тем не менее телеграфировал гр. Ламсдорфу. Он мне сейчас же ответил, что это свидание не имеет никакого политического значения, что оно совер-шенно частное, родственное -- просто вежливый визит.
   С этой телеграммой я поехал к Рувье и успокоил его. Он меня очень благодарил, сказал, что это свидание также весьма обеспокоило президента Лубэ, и что он ему сейчас же сообщит о моем визите и депеше графа Ламсдорфа, чтобы успокоить президента.
   {369} Во время моего пребывания в Париже, с самого вокзала и в течение всего времени, я был всюду охраняем агентами тайной полиции, сопровождавшими меня на велосипедах; префект полиции Лепин встретил меня с русским послом Нелидовым на вокзале (кстати, Нелидов оказался совсем здоровым; точно так, как и Муравьев сейчас же выздоровел, когда вместо него назначили меня), а затем проводил меня. Оказалось, что французское правительство боялось покушения на меня со стороны русских анархистов-революционеров, которые боялись, что мне удастся заключить мир.
   В то время все европейские державы почему то имели обо мне высокое мнение, и все правительства единогласно выражали мнение, что если кто-либо сумет заключить мир, то это только один Витте.
  
   Когда я был в Париже, то я получил письмо от одного из столпов нашей революции Бурцева, который выражал, что нужно уничтожить самодержавие и, если мир может тому воспрепятствовать, то не нужно заключать его. Письмо это я переслал графу Ламсдорфу, который показал его Государю. Оно хранится в моем архиве *.
  
   Когда мы приехали в Шербург, то узнали, что пароход, один из самых больших немецкой гамбургской компании, на который я должен сесть, опаздывает вследствие бури; таким образом, вместо того, чтобы уехать вечером, я уехал на следующее утро, причем ночевал в Шербурге в гостинице около пристани, причем эта гостиница была переполнена так, что мы достали еле-еле две очень некомфортабельные комнаты.
  
   На другое утро я сел на этот пароход, если не ошибаюсь, под названием Wilhelm der Grosse, т. е. Вильгельм Великий. Меня на пароходе встретили с большим почетом, капитан и команда пароходная, причем при моем входе оркестр заиграл русский гимн.
  
   * Уже будучи в Париже, я почувствовал чувство патриотического угнетения и обиды. Ко мне, первому уполномоченному русского Самодержавного Государя, публика уже относилась не так, как она относилась прежде только как к русскому министру финансов, когда мне приходилось бывать в Париж, и даже не так, как она относи-лась прежде ко всякому русскому, занимающему более или менее известное общественное или государственное положение.
   Большинство {370} относилось равнодушно, как к представителю "quantitИ nИgligeable", и иные с чувством какого-то соболезнования, другие, впрочем малое меньшинство, с каким-то злорадством, а некоторые на вокзале в Париже при приезде и отъезде кричали "faites la paix". Все левые газеты относились к Государю и России недостойно и оскорбительно. Очень тепло меня встретил старик Лубэ, говорил с искреннею любовью и преданностью к моему Государю и только все, "comme ami sincХre de la Russie", советовал непременно заключить мир.
   Нравственно тяжело быть представителем нации, находящейся в несчастии, тяжело быть представителем великой военной державы России, так ужасно и так глупо разбитой!
   И не Poccию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или правильнее, наше мальчишеское управление 140 миллионным населением в последние годы.
   Это я написал графу Гейдену в письме для Его Величества, о котором сказано ранее. Конечно, меня ненавидели, такую правду Цари редко когда слышат, а Царь Николай совсем не привык слышать.
   Именно убеждение, что разбита не Россия, а порядки наши, подняло гордо мою голову со дня приезда моего в Париж и это дало мне силы в Америке одержать нравственную победу, а, с другой стороны, возмутило меня, когда мне пришлось показываться на парижских улицах и видеть отношение ко мне части французского населения. Впрочем, может быть, но во всяком случае только отчасти, я преувеличивал отношение ко мне многих французов, что так было бы естественно щепетильной гордости представителя России, очутив-шейся случайно в несчастном положении. Если в Париже отношение к представителю России населения меня несколько коробило, то чув-ство это еще усилилось в Шербурге, где было оказано мне и моим сотрудникам, с которыми я там встретился, полное невнимание.
   Я, затем, это высказал некоторым французским корреспондентам, которые, вероятно, передали это Рувье, ибо при обратном моем проезде он передо мною извинялся. Поэтому, когда я подъехал в Шербург к немецкому пароходу и на нем раздались звуки: "Боже Царя храни", и все pyccкие и многие не pyccкие пассажиры обнажили вместе со мною головы, то такое отношение к России, конечно, было для меня в высшей степени отрадно и еще более приподняло мой дух.
   Под влиянием этого настроения, не зная того, что произошло во время моего пребывания в Париже, когда я ехал в Америку, в {371} Биopках, по возвращении моем в Париж, где меня встретили уже совершенно иначе, я, приняв, по усиленному ходатайству нашего посла Нелидова, сотрудника газеты "Temps" Tardieu, высказал ему о корректном отношении к Россия германского Императора и не особой корректности многих левых французских газет и когда это интер-вью, составленное крайне дружественно к французскому правительству и Франции вообще, появилось, то оно произвело большую сенсацию в левых французах.
   А тогда уже Франция начала значительно леветь, скоро Рувье пал и явилось постепенное облевение правительства, покуда остано-вившееся на умном Клемансо. Ведь только несколько лет тому назад имя Клемансо, как главы французского правительства, пере-пугало бы всю буржуазную Францию, так как Франция это наи-буржуазная из наибуржуазных стран.
   Пользуясь сказанным интервью, мои враги и Муравьев, боявшийся, чтобы я не занял поста посла в Париже, которого он так жаждал, начали распускать во Франции легенду, что я ненавижу французов; отголоски этой легенды мне иногда приходится слышать и теперь через два года, когда, находясь во Франции, мне иногда приходится встречаться с легковерными, но милыми французами.
  
   Переезд в Америку я сделал в течение шести суток. Море было довольно покойное, меня почти что не укачивало. На пароходе я обедал отдельно вместе со своей свитой, иногда приглашал на обед некоторых корреспондентов и только раза два я обедал вместе со всей публикой. Оказалось, что на пароходе едут многие люди просто из любителей сенсационных явлений для того, чтобы быть на месте во время предстоящего политического турнира между мною и Комурою.
   * На пароходе из числа корреспондентов я встретил знакомых мне: из русских Брянчанинова и Суворина. Первый -- молодой человек, сын бывшего рязанского губернатора, ныне женатый на дочери св. князя Горчакова, порядочно владеет пером, крайне неспо-койный, всюду сующийся, не без способностей, но весьма неоснова-тельный и легкомысленный. Может быть, со временем это пройдет. Он проводил мысль о необходимости для России мира, во что бы то ни стало, и своею болтовнёю вредил переговорам не в пользу России, {372} на сколько мог, конечно, им вредит молодой, не глупый болтун корреспондент Брянчанинов.
   Ныне он кадет, сотрудник газеты "Речь" и, как муж Горчаковой, вероятно, в душе метит в канц-леры Российской империи в кадетском министерстве свихнувшихся буржуазных революционеров Милюкова - Гессена. Второй -- милый юноша и только. Из иностранных -- доктор русского университета, англичанин, весьма порядочный и верный человек, очень талант-ливый, пользующейся большою известностью в Англии и Америке, публицист Диллон. Он, как бывший профессор сравнительного языковедения в Харьковском университете, хорошо говорит и пишет по-русски, отлично знает Poccию и в особенности современное состояние, имея связи со всеми партии и слоями общества. Макензи-Уоллес, посланный специально, как корреспондент короля Эдуарда, которому он и делал постоянные сообщения, несомненно вводя Его Королевское Величество в постоянные заблуждения, так как он до самого подписания договора утверждал, что договор не состоится.
   Когда то Уоллес заведывал политическим отделом газеты "Times". Может быть, он хороший публицист, но что касается России, то всегда делал о ней самые превратные сообщения своим соотечественникам. Он хорошо говорит по-русски, но имеет слабость к ари-стократизму; будучи в России, проживает у аристократических семейств, якшается только с высшим обществом, а потому bona fide принимает за истину все, что там слышит, и сообщает этот материал своим соотечественникам. В Англии его мало принимают всерьез. Когда то он написал книгу о русском крестьянстве, где превозносил нашу общину. Еще за пол года до нашей революции он издал эту книгу новым изданием и выразил убеждение, что благодаря мудрому устройству русского крестьянства на общинном начале, у нас революция невозможна. Всю эту зиму он проживал в Петербурге и, как мне говорили, делал обо мне не особенно лестные сообщения. Вероятно это происходило под влиянием того круга лиц, между которыми он терся, а, может быть, и потому, что в Америке я к нему относился не серьезно и как то раз ему высказал, что его книга о русском крестьянстве служит доказательством того, как даже умные люди, но понимающие с чужого голоса, могут заблуж-даться.
   Гедеман -- корреспондент "Matin", весьма талантливый, благо-желательный к России человек, по натуре профессиональный, юркий корреспондент. Затем, были и другие корреспонденты, но что касается Европы, то в сущности Диллон и Гедеман дирижировали все сообще-ния в европейскую печать. Гедеман имел, кроме того, поручение {373} от некоторых членов французского правительства держать их в курс дела.
   Со стороны немецкой печати не было ни одного заметного корреспондента. Это меня заставило вспомнить, что в противоположность тому, что мне сказал перед выездом из Парижа старик Лубэ ("как искренний друг России я считаю необходимым заключить мир"), несколько месяцев ранее того Мендельсон, глава берлинского банкирского дома, человек близкий к императору Вильгельму, член выс-шей палаты в Берлине, сказал мне, что Бюлов просил мне пере-дать, "что, если бы он был только друг России, (намекая на Францию), то советовал бы спешить заключить мир, но так как он больше, чем друг России, то этого не советует".
  
   Со времени моего совершенно для меня неожиданного назначения первым уполномоченным прошло не более двух недель, в это время была такая суета, что я не имел возможности сосредоточиться. Через шесть дней после того, как я сел на пароход, я уже должен был вступить в дипломатический страшный бой, поэтому я решил в эти шесть дней предаться размышлениям, сосредоточиться и вну-тренне, исключительно для себя определить план кампании.
   Имея возможность на пароход часто находиться наедине и много передумав, я остановился на следующем поведении: 1) ничем не показывать, что мы желаем мира, вести себя так, чтобы внести впечатление, что если Государь согласился на переговоры, то только в виду общего желания почти всех стран, чтобы война была прекра-щена;
   2) держать себя так, как подобает представителю России, то есть, представителю величайшей империи, у которой приключилась ма-ленькая неприятность; 3) имея в виду громадную роль прессы в Аме-рике, держать себя особливо предупредительно и доступно ко всем ее представителям; 4) чтобы привлечь к себе население в Америке, которое крайне демократично, держать себя с ним совершенно про-сто, без всякого чванства и совершенно демократично; 5) в виду значительного влияния евреев, в особенности в Нью-Йорке, и амери-канской прессы вообще не относиться к ним враждебно, что, впрочем, совершенно соответствовало моим взглядам на еврейский вопрос вообще.
   Этой программы я строго держался в течение всего моего пребывания в Америке, где по особым условиям, в которых находился, я был ежеминутно на виду, как актер на большой сцене, полной {374} народом". Эта программа мне во многом помогла окончить дело благоприятным миром в Портсмуте. Таковым признал этот мир образованный мир всего света. Скажу более, еще за несколько дней до подписания мира никто бы не поверил, что мною будет достигнуть мир на таких условиях.
  
   Соответственно со сказанной программой я держал себя еще на пароходе, когда ехал в Америку, что создало между многочислен-ными пассажирами соответственную, благоприятную для меня, как первого уполномоченного, атмосферу, которая начала с парохода переда-ваться в публику и прессу *.
  
   Из середины океана было дано Диллоном по воздушному телеграфу его интервью со мной по поводу предстоящих моих переговоров. Это было первое интервью со времени существования прессы, которое было дано по воздушному телеграфу с середины океана. Интервью это, где я высказал мой образ действий, затем было, конечно, напечатано во всех европейских газетах и оно определило, как я смотрю на дальневосточную мою задачу.
  
   * Весь ход переговоров, мои сношения с президентом и Петербургом видны из официальных документов, хранящихся в моем архиве, которые я, если буду иметь возможность, приведу в систематический порядок и снабжу там, где это окажется нужным, комментариями. Поэтому здесь я буду излагать по памяти то, что не могло составить предмет документов, -- различные более или менее внешние явления и события.
   Когда мы приближались к Нью-Йорку, наш пароход встретили несколько пароходов с корреспондентами различных американских газет. Когда эти корреспонденты вошли на пароход, я им выска-зал радость по случаю приезда моего в страну, которая всегда была в дружественных отношениях с Россией, и мою симпатию к прессе, которая играет такую выдающуюся роль в Америке. С тех пор и до моего выезда из Америки я всегда был, если можно так вы-разиться, под надзором газетчиков, которые следили за каждым моим шагом.
   В Портсмуте, не знаю с целью или нет, мне от-вели две маленькие комнаты, из которых одна имела окна таким образом направленные, что через них было видно все, что я делаю.
   {375} Со дня приезда и до дня выезда из Америки меня постоянно снимали кодаками любопытные. Постоянно, в особенности дамы, подходили ко мне и просили остановиться на минуту, чтобы снять с меня карточку. Каждый день обращались ко мне со всех концов Америки, чтобы я прислал свою подпись и ежедневно приходили ко мне, в особенности дамы, просить, чтобы я расписался на клочке бумаги. Я самым любезным образом исполнял все эти просьбы, свободно допускал к себе корреспондентов и, вообще, относился ко всем американцам с полным вниманием. Этот образ моего поведения постепенно все более и более располагал ко мне, как американскую прессу, так и публику.
   Когда меня возили экстренными поездами, я всегда подходил, оставляя поезд, к машинисту и благодарил его, давая ему руку. Когда я это сделал в первый раз к удивлению публики, то на дру-гой день об этом с особой благодарностью прокричали все газеты. Судя по поведению всех наших послов и высокопоставленных лиц, впрочем не только русских, но, вообще, заграничных, аме-риканцы привыкли видеть в этих послах чопорных европейцев, и вдруг явился к ним чрезвычайный уполномоченный русского Госу-даря, председатель комитета министров, долго бывший министром финансов, статс-секретарь Его Величества и в обращении своем он еще более прост, более доступен, нежели самый демократичный президент Рузевельт, который на своей демократической простоте осо-бенно играет.
   Я не сомневаюсь, что такое мое поведение, которое на-лагало на меня, в особенности по непривычке, большую тяжесть, так как в сущности я должен был быть непрерывно актером, весьма содействовало тому, что постепенно американское общественное мнение, а вслед за тем и пресса все более и более склоняли свою симпатию к главноуполномоченному русского Царя и Его сотрудникам. Этот процесс совершенно ясно отразился в прессе, что легко проследить, изучив со дня на день американскую прессу того времени.
   Это явление выразилось в телеграмме президента Рузевельта, в конце перегово-ров, в Японии после, того, как он убедился, что я ни за что не соглашусь на многие требования Японии и в том числе на контрибуцию, в которой он, между прочим, констатировал, что общественное мнение в Америке в течение переговоров заметно склонило свои симпатии на сторону России и что он, президент, должен заявить, что если Портсмутские переговоры ничем не кончатся, то Япония уже не будет встречать то сочувствие и поддержку в Америке, которую она встречала ранее. Телеграмму эту показал мне Рузевельт, когда я ему откланивался, покидая Америку.
   {376} Рузевельт с самого начала переговоров и все время старался поддерживать Японию. Его симпатии были на ее стороне. Это вырази-лось и в поездке, уже предпринятой в то время, его дочери с амери-канским военным министром в Японию, но как умный человек, по мере того как склонялись симпатии общественного мнения в Америке к России, он почувствовал, что ему опасно идти против этого течения, и он начал склонять Японию к уступчивости. Такому пово-роту общественного мнения содействовали и японские уполномоченные. В этом отношении они явились моими союзниками. Если они не были чопорны как европейские дипломаты-сановники, чему впрочем слу-чайно препятствовала и их внешность, то тот же эффект произво-дился на американцев их скрытностью и уединенностью.
   Заметив это, я с самого начала переговоров, между прочим, предложил, чтобы все переговоры были доступны прессе, так как все, что я буду говорить, я готов кричать на весь мир, и что у меня, как уполномоченного русского Царя, нет никаких задних мыслей и секретов. Я конечно понимал, что японцы на это не согласятся, тем не менее мое предложение и отказ японцев сейчас же сделались известными представителям прессы, что, конечно, не могло возбудить в них особенно приятного чувства по отношению к японцам.
   Затем было решено давать после каждого заседания краткие сообщения прессе, которые редактировались секретарями и утверждались уполномоченными, но и тут прессе сделалось известным, что малосодержательность этих сообщений происходит всегда от строгости цензуры японцев. Во всех разговорах с президентом и с публи-кой я держал себя так, как будто с Россией приключилось в Манджурии небольшое несчастье и только.
   В течение всех переговоров на конференциях говорили только я и Комура; вторые уполномоченные говорили весьма редко и весьма мало. Я все время выражал свои суждения так, что однажды вызвал у Комуры восклицание: Вы говорите постоянно так, как победитель", на это я ему ответил: "здесь нет победителей, а потому нет и побежденных".
  
   В Нью-Йорке посол задержал мне большое помещение в лучшей гостинице на лучшей улице. В этой гостинице для меня было приготовлено большое помещение, состоящее из спальни, из комнаты для моего человека, уборной, двух кабинетов, большой гостиной и столовой. За это помещение я должен был платить 380 рублей в день. {377}
   Над балконом этого помещения развивался громаднейший флаг чрезвычайного посла русского Императора, Самодержца Всероссийского.
   В городе была тогда страшная жара и публика была в разъезд. Вероятно американская полиция имела какие-либо сведения о готовившемся на меня покушении, ибо, как только я сошел на берег, начала меня охранять. Охрана эта была усилена после подписания договора, ибо говорили, что на меня готовится покушение со стороны японцев, проживающих в Америке. *
   С другой стороны, наш посол объяснил мне, что до него доходят слухи, что на меня могут сделать покушение и евреи, а именно те pyccкие евреи, которых в это время масса была в Нью-Йорке. Это все были выходцы-эмигранты из России после тех погромов, которые в России производились с Кишиневского погрома, устроенного Плеве, лозунгом которого было: "бей жидов".
   * Американская охрана совсем незаметна по крайней мере для иностранцев, потому что охранники ничем не отличаются от американских джентльменов. В Европе охранника сейчас можно отличить, а в Петербурге охранники имеют такой вид, хотя они одеты как обыкновенные смертные, что их издали можно заметить: у них постоянно в руках большой черный зонтик, а на голове черная шляпа-котелок.
   По приезде моем в Нью-Йорк меня предупредили, чтобы я не ездил в еврейские кварталы. В это время в Нью-Йорке уже было евреев до 500 тысяч человек, большинство покинувшие Poccию главным образом по случаю трудности заработка и отчасти еврейских погромов. Вероятно, ожидали покушения оттуда.
   Я взял по приезде автомобиль и поехал на нем с одним из чиновников посольства по всем еврейским кварталам. Евреи скоро узнали меня. Сначала смотрели косо, потом равнодушно, когда я с несколькими сказал несколько слов по-русски и поздоровался с ними, то относились ко мне большею частью добродушно и благо-желательно.
  
   На следующий день после приезда я с бароном Розеном поехал к президенту Рузевельту по железной дороге на остров Остереей на его дачу, находящуюся недалеко от Нью-Йорка. Сам президент еще не так давно был президентом этого города и, как говорят, отлично организовал там полицию. Дача президента, лично ему {378} принадлежащая, крайне простая -- обыкновенная дача небогатого бюргера. Прислуга -- негры.
   Рузевельт проводит идею полного их фактического равенства и за это подвергается нападкам части, хотя незначительной, обще-ственного мнения.
   Суть моей беседы изложена в вышеупомянутых официальных документах. Мы у президента завтракали. Президент, его жена, дети, я и барон Розен. Завтрак боле чем простой, на столе непокрытом скатертью, для европейца очень трудно варимый. Вина никакого-- одна ледяная вода. Барону Розену была налита рюмка какого-то вина, как особое исключение. Президенту первому подавались блюда и он первый садился за стол и вставал. Он идет впереди жены.
   Меня это удивило, так как это не соответствует европейским обычаям в особенности в семейном кругу. Жена французского президента все таки есть madame и monsieur le prИsident есть monsieur. Разве только в очень парадных случаях президенту дается первенство, но тогда обыкновенно его супруга не принимает участия.
   Моя продолжительная беседа с Рузевельтом по-видимому ему не особенно понравилась. Он при первом же свидании со мной выразил мнение, что при моих взглядах соглашение будет невозможно, и по-тому я начал говорить о том, как сделать, чтобы все таки окончить это дело прилично, дабы не задеть самолюбия его -- президента, как инициатора конференции. Было высказано, что все таки нужно съехаться уполномоченным, констатировать непримиримую противоположность взглядов и затем разъехаться.
  
   Через сутки после нашего приезда в Нью-Йорк приехал Комура со своей свитою. Вторым уполномоченным был назначен японский посол в Америке. Затем, на второй или третий день после нашего приезда была назначена наша встреча с японскими уполномоченными и затем отъезд в Портсмут на военных судах для занятий конференции.
   Встреча была устроена в море около Остереея, дачи президента, на его яхте. Мы выехали на особом пароходе и ехали по заливу часа полтора до яхты. Когда я подъехал с бароном Розеном к при-стани, там стояла масса народу, нас весьма сочувственно встретившая. На берегах залива расположено много фабрик. Все эти фабрики во время всего нашего пути гудели и свистели. Сперва я не понимал, в чем дело. Мне сейчас же объяснили, что фабрики нам салютуют и {379} выражают свое сочувствие.
   Когда мы приехали к месту встречи и там узнали, как нас встречало население, то было обращено внимание на то, что японцы, которые ехали при тех же условиях, проехали тихо без оваций со стороны жителей. Мы подъехали с парохода на лодках к яхте президента, мне салютовали. Когда мы вошли на яхту, президент взаимно представил уполномоченных и их свиты и затем сейчас же пригласил завтракать. Я ранее выражал барону Розену опасение, чтобы японцам было дано в чем-нибудь преимущество перед нами, и в особенности настоятельно указывал на то, что я не отнесусь спокойно к тому, если Рузевельт во время завтрака провозгласить тост за нашего Царя после тоста за микадо. Я боялся, чтобы президент, по неопытности в подобных делах и как типичный американец, не особенно обращающий внимание на формы, не сделал ка-кой-либо оплошности в этом отношении. Барон Розен обо всем этом предупредил еще в Нью-Йopке товарища министра иностранных дел, долго раньше служившего в Петербурге в американском посольстве. Он был назначен заниматься конференцией и уполномоченными, он заранее установил, так сказать, церемониал, чтобы избежать каких-либо неловкостей. Что касается тоста, то он был связан с речью президента, таким образом редактированной, чтобы тост провозглашался одновременно за обоих монархов. *
   Конечно, первая встреча с японцами была очень тягостна в смысле нравственном, потому что как бы там ни было, а все таки я являлся представителем, хотя и величайшей страны света, но в данном случае на войне побитой и побитой не вследствие отсутствия с нашей стороны мужества, не вследствие нашего бессилия, а вследствие нашей крайней опрометчивости.
   *Я ранее знал Комуру, когда он был посланником в Петербурге, а также часть его свиты. Комура несомненно имеет много вы-дающихся качеств, но наружностью и манерами не особенно симпатичен. Этого нельзя сказать о других японских государственных людях, с которыми мне пришлось встречаться, например: Ито, Ямагага, Корине, Мотоно.
   После завтрака с нас, президента и главных уполномоченных, сняли группу. Президент отправился на своей яхте к себе домой, а мы уполномоченные со свитою -- pyccкие на приготовленное военное судно, а японцы -- на приготовленное для них, и к вечеру оба судна снялись и пошли в Портсмут. Все время главным уполномоченным оказывались воинские почести.
   {380} Не будучи особым любителем морских путешествий, я заранее просил, чтобы меня высадили в Нью-Порте, откуда мне дали до Портсмута экстренный поезд. Моя высадка была неожиданна. Я высадился только с одним из чиновников: барон Розен со всеми поехал на военном судне далее. *
   Нью-Порт, с одной стороны, состоит собственно из города, очень маленького и не особенно богатого, а с другой стороны -- из сплошных, самых роскошных дач. Это летнее местопребывание всех миллиардеров Нью-Йорка; кроме того, летом туда собираются вообще американские богачи со всей Америки, независимо от того, к ним в гости приезжает много европейцев. Каждая дача представляет собою дворец.
   Хотя быль ранний час, но в дачной половине города я встречал многих, ехавших верхом, и меня удивили их костюмы: все муж-чины были одеты в очень легкие цветные рубашки, но не на русский манер, а на манер иностранный (т.е. рубашки эти входили в пан-талоны), в легкие панталоны и легкие сапоги с кожаными гетрами; несмотря на сильный солнцепек, они были без шляп с непокры-той головой.
   В соответствующих костюмах ездили и амазонки; он точно также были без шляп, в очень легких и довольно коротких амазонках.
   * В Нью-Порте я сделал визит губернатору, который был несколько удивлен моему появлению. Затем я обдал у капитана на-шего судна, женатого на очень богатой даме. С нами обедали губернатор с женою и подруга хозяйки. Губернатор мне сказал, что правительство сперва хотело, чтобы конференция состоялась в Нью-Порте, но затем ему было дано знать, что нью-портское общество весьма радушно встретит русских, в особенности первого уполномоченного, имя которого пользуется большим авторитетом между аме-риканцами-финансистами, но что оно не будет столь внимательно к японцам, и что таким образом неизбежен явный контраст в отношениях к русским и японцам; после получения таких сведений правительство решило назначить Портсмут местом конференции.
  
   Вечером я выехал ночевать в Бостон. Там я провел утро в университете и затем завтракал в университетском клубе с профессорами. Этот университет считается лучшим в Америке. Рузвельт воспитанник этого университета. Он высказывал мне, {381} что не желает выбираться в президенты республики на следующий срок, и что его желание заключалось бы только в том, чтобы быть выбранным в президенты бостонского университета.
   После обеда я выехал экстренным поездом в Портсмут. К моему выезду в городе уже сделалось известным, что я в нем на-хожусь.
   Когда я явился на вокзал, то около моего поезда находилась масса публики. Охранники почему-то сочли нужным меня проводить до вагона под особою охраной. Затем просили меня не покидать вагон, но видя массу публики, из которой многие хотели ко мне приблизиться, я вышел из вагона и подошел к толпе.
   Ко мне подошло много евреев и начали со мною говорить по-русски. Они мне сказали, что сравнительно недавно покинули Poccию, так как не под силу им было более терпеть стеснения. Я расспрашивал некоторых из них, как они устроились? Они мне ответили, что сравнительно хорошо, во всяком случай имеют более средств, чем имели в России. Я им сказал, что значит они довольны своей судьбой. На это я получил ответ: "нет, не вполне, мы теперь американские граждане, а все таки не можем и никогда не забудем Россию, так как в ее земле хранится прах наших отцов и предков. Мы не питаем любви к российским порядкам, но все таки любим более всего Россию, а потому не верьте, если вам будут говорить, что мы желаем на конференции успеха японцам, мы все желаем вам успеха, как представителю русского народа, и будем молить о том Бога".
   Я простился с ними и поезд тронулся. Прозвучал громогласный гул "ура!" Поздно вечером я очутился в своих двух маленьких комнатах в Портсмуте.
  
   Портсмут состоит из двух частей: военной гавани с арсеналом, в котором находится большой адмиралтейский дворец с большими залами, маленького городка, старинного для Америки, и затем несколько дач, казарм для небольшой части войск и боль-шущей деревянной гостиницы, выстроенной для летнего пребывания небогатых людей. Вот в этой гостинице помещались уполномоченные, вся их свита, стая корреспондентов и масса вечно приезжающих и отъезжающих зрителей, желавших побывать в самом пекле совер-шающейся великой дипломатической драмы. Несомненно, что этот год был удивительно счастливый для владельцев этой гостиницы!
   Эти три части Портсмута находятся в двух различных штатах: город в одном, а дачи, гостиницы и казармы в другом. {382} Американское правительство предложило содержание уполномоченных в Портсмут взять на свой счет. Эта любезность была не совсем приятна: нас кормили ужасно плохо. Все было крайне обильно, но не свежо и не здорово. Впрочем, если бы мы жили на свой счет, то все равно едва ли в Портсмуте мы могли бы питаться лучше. Через не-сколько дней я заболел, поставил себя на диэту и держался ее все время пребывания в Портсмуте.*
   Когда было объявлено, что конференция будет происходить в Портсмуте, то все помещения, а в особенности гостиницы были там разобраны.
   Все помещения были так заняты, что несмотря на то, что правительство наняло главную и очень большую гостиницу -- была такая потребность в комнатах, что мне, главному уполномоченному от русского Императора, были предоставлены две совершенно маленьких комнатки и третья, также очень маленькая, для моих двух камердинеров. Причем мой кабинет, как я уже говорил, был почти что стеклянный, так что все, что я делал в этом кабинете, было видно не только из многих номеров этой гостиницы, с ве-ранды и балконов, но даже было видно с дороги проходящим мимо гостиницы.
   Поэтому масса любопытствующей публики постоянно хо-дила мимо гостиницы, чтобы посмотреть, что делает главный уполно-моченный Российской Империи, смотреть на те служебные собеседования, которые я имел с моими сотрудниками и массою корреспондентов, ежедневно желавших меня видеть.
   Что касается этих корреспондентов, то они находились почти в постоянных сношениях с моими секретарями, но тем не менее, не довольствуясь этим, они довольно часто просили меня назначать им свидания, причем каждый корреспондент большой газеты, конечно, желал иметь сепаратное свидание для того, чтобы те сведения и заключения, который он мог почерпнуть из разговоров со мною, сделались достоянием только его газеты, а не достоянием газет, с его газетою конкурирующих.
   * На другой день по приезде в Портсмут утром я сел на наше судно, которое стояло в нашем распоряжении все время нашего пребывания. Оба судна -- наше и японское, ночью вошли в гавань. Мы высадились при парадной встрече и салюте из пушек и отправились пешком в адмиралтейский дворец. Я принял почетный караул. Тоже самое было проделано и для японцев, которые высадились после нас.
   {383} В адмиралтейском дворце находилось все портсмутское общество и начальство. Оно было представлено уполномоченным и затем всем был предложен завтрак, после которого мы поехали в экипажах в город. Кортеж открывал товарищ министра иностранных дел, за ним ехали японские уполномоченные, потом русские и затем вся свита. Везде на улицах стояла публика, а в главной части города стояли шпалерами войска. Публика оказывала внимание японским уполномоченным, ехавшим в первой коляске, но затем, увидав нас, возобновляла с большой силой знаки своего сочувствия. Когда мы проезжали между войсками, то несколько раз послышался крик "Здравия желаем Вашему Превосходительству"; обернувшись в сто-рону крика, я увидел солдат, отдававших честь. Это были евреи в рядах американского войска.
   Нас привезли в ратушу. Здесь нас встретил губернатор со всеми членами правительства города. Губернатор сказал речь, за-тем сняли со всех фотографическую карточку группою. Церемония была окончена и мы отправились к себе в гостиницу. На другой день начались заседания конференции. Мучительное и тяжелое время!
  
   Хотя мы жили с японцами в одной и той же гостинице, мы друг другу визитов не делали, а только обменялись по приезде в Портсмут карточками. Только раз в конце конференции я попросил зайти второго японского уполномоченного, чтобы условиться от-носительно времени одного из последних заседаний: это было тогда, когда я заявил японцам, что ни на какие дальнейшие уступки я не соглашусь и что совершенно излишне тратить время, и когда между Комурой и его правительством происходили заминки в сношениях, не решались -- прервать заседания или согласиться на мои предложения. В это время в Токио боролись две партии, одна, во главе которой находился Ито, она настаивала на том, чтобы согласиться на мои предложения, а другая военная, находившая необходимым настаивать на контрибуции, а иначе продолжать войну. Тогда именно президент Рузевельт, испугавшись, что общественное мнение в Америке все более склоняется к России и что окончание переговоров ничем может возбудить общественное мнение против него и японцев, телеграфировал Микадо, советуя согласиться на мои предложения. Комура получил приказ уступить, но сам Комура был против уступки и потребовал приказа непосредственно от Микадо, отчего и произошла заминка во времени заседания. Так, по крайней мере, сообщили мне {384} корреспонденты газет, находившиеся в постоянных сношениях с лицами свиты Комуры.
   Японцы держали себя на конференции сухо, но корректно, только часто прерывали заседания, чтобы посоветоваться. На конференции присутствовали только уполномоченные, т. е. я, барон Розен, Комура, японский посол в Вашингтоне и три секретаря с каждой стороны. Говорили я и Комура, только несколько раз в дебатах участвовали вторые уполномоченные. Я хотел, чтобы присутствовали также асси-стенты, но Комура, не знаю почему, решительно сему воспротивился. Некоторые ассистенты были приглашены только на одно заседание. Это решение крайне огорчило Мартенса, и он все время не мог успокоиться. Я и барон Розен, мы ездили на конференцию без ассистентов, а Комура брал их с собою и держал их в комнатах, отведенных для японских уполномоченных. С ним был один советник, бывший адвокат, американец в Японии, который затем несколько лет тому назад поступил на службу в японское министерство иностранных дел и там играет большую роль, хотя и не показную. С этим то советчиком Комура постоянно ходил советоваться.
   Будучи в адмиралтейском дворце, мы -- pyccкие и японцы -- виделись между собою частным образом только во время непродолжительного завтрака. Я все время от пищи болел и говорил об этом Комуре, когда он справлялся о моем здоровье. Комура же мне всегда отвечал, что он чувствует себя превосходно, но как только окончилась конференция, он опасно заболел в Нью-Йорке, одни говорят -- тифом желудка, другие -- нервным потрясением.
   После подписания мира русские и японцы начали между собою ви-деться и лица свиты Комуры говорили нашим, что Комура подписал мирные условия вопреки своим убеждениям, и что ему готовится незавидная участь в Японии. Действительно, когда в Японии сделались известными мирные условия, в Toкио вспыхнула смута, памятник, сооруженный при жизни Ито, был разрушен толпою. Токио было объявлено на военном положении, войскам пришлось действовать, были раненые и убитые. Когда Комура вернулся в Японию, ему не только не дали никакой награды, но он был вынужден покинуть пост мини-стра иностранных дел и удалиться в частную жизнь. Только потом, когда все успокоилось, он был назначен послом в Лондон. Я же был восторженно встречен, возведен в графство, затем наступила революция, которую мне пришлось подавить, как, вопреки моему желанию, назначенному председателем совета министров. Оста-вляя по собственному желанию этот пост, я удостоился милостивого {385} рескрипта и новой выдающейся награды, но затем уже попал в опалу...
   Так играет судьба людьми через людей!..*
  
   Меня очень удивляли некоторые своеобразные черты американской жизни. Так, например, большинство служителей в гостиницах и ресторанах, т. е. лица, подающие кушанье и убирающие столы, были ничто иное, как студенты высших учебных заведений и университетов, которые этим путем зарабатывают себе средства, так как летом служителям в ресторанах платят сравнительно очень боль-шие содержание, доходящее до 100 долларов, т. е. около 200 рублей в месяц на всем готовом.
   И эти студенты нисколько такою обязанностью не шокировались. Они надевали соответствующий костюм ресторанного кельнера и самым аккуратным образом служили во время обеда и убирали столы (только не исполняли самой грязной работы). Затем, после обеда, или после завтрака, они одевались, как все остальные, надевали иногда корпо-ративные знаки, ухаживали за дамами и барышнями, жившими в гостинице, ходили с ними по паркам, играли, а когда время подходило к обеду -- они уходили, снова надевали свой костюм кельнера и служили, как самые исправные кельнеры.
   Эта черта американской жизни меня очень удивляла, так как, не говоря уже о том, что по нашим нравам ничего подобного в России быть не может, несмотря на то, что наши бедные студенты голодают, живя иногда на 10--20 руб. в месяц; они тем не менее были бы шокированы, если бы им предложили служить за столом в виде лакея, даже в самых лучших ресторанах. Впрочем, это не только в России, но, вероятно, так смотрят на это и в других местностях Европы.
   Точно также меня удивляло, что барышни весьма хороших семейств, которые жили в гостинице, нисколько не считали предосудительным, вечером, во время темноты, уходить с молодыми людьми. Барышня с молодым человеком tЙte Ю tЙte уходила в лес, в парк, они вдвоем гуляли там по целым часам, катались в лодках, и никому в голову не приходило считать это в какой бы то ни было степени предосудительным. Напротив, -- всякие гадкие мысли, которые могли прийти в голову посторонним зрителям по отношению этих молодых людей -- считались бы предосудительными.
   {386} Недалеко от гостиницы жили две молодые барышни с их матерями, очень милые и почтенные особы, и лица, находившиеся в моей свите, а также и я раза два ходили туда пить чай; молодые же люди засиживались там до позднего вечера, -- и это не считалось ни в какой степени предосудительным, так как эти особы пользовались такою репутацией, что относительно их никакой тени дурной мысли никому и в голову не могло прийти.
   Когда я был в Портсмуте, то часто, чтобы развлечься, я брал автомобиль и ездил на час -- на два в окрестности, ездил в места, находящиеся в совершенно открытом океане, где были отдельные курорты для купающихся. Все эти отдельные места были очень хорошо устроены. Что меня особенно поражало -- это открытый океан с его бурными притоками.
  
   * Посол барон Розен, увидав, как со дня моего приезда в Америку общественное мнение начало склоняться в пользу России, очень настаивал, чтобы я, как бы ни кончилась конференция, совершил поездку по главнейшим городам Америки, чтобы еще более упро-чить с ней отношения. Я об этом телеграфировал графу Ламсдорфу. Но прием, сделанный мне в Америке, уже сделался известным в Петербурге и многим мешал хорошо спать. Сейчас, конечно, начали наушничать. Государю внушили ведь, что я хочу быть президентом всероссийской республики, может быть, говорили: "Смотрите, как он умеет привлекать массы". Ведь Государь гораздо ранее, когда еще ко мне благоволил, говорил: "Витте, это гипнотизер, как только он заговорит в государственном совете или другом собрании, сейчас большинство, даже из его ненавистников, стано-вится на его сторону". Не следует ему позволять создавать себе попу-лярность.
   Казалось бы, что касается президентства, то в данном случае должен был более опасаться Рузевельт I-ый, нежели Николай II. Ламсдорф мне ответил на мою телеграмму, что Его Величество соизволил согласиться, но..... (и при этом мне ставились какие-то условия).
   Зная атмосферу, окружающую Государя, я, конечно, сейчас же понял, в чем дело, и сам от проекта барона Розена отказался, о чем, может быть, не совсем деликатно телеграфировал графу Ламсдорфу. *
   {387} Может быть, если бы такого рода телеграмму получил кто-нибудь другой из уполномоченных, то он этим не был бы фраппирован, но я, по моему характеру, не привык получать подобного рода наставления, а поэтому телеграфировал, что я этого путешествия делать не желаю.
   Точно такой же случай произошел, когда я был на Дальнем Востоке; это было в 1902 году перед войной, когда я получил от японского императора приглашение приехать в Японию. Это приглашение очень поддерживал и наш посланник Извольский, который убеждал меня приехать.
   В то время я играл такую громадную роль в России вообще, а на Дальнем Востоке в особенности, что для меня вполне понятно, что Извольский желал, чтобы я туда приехал, ибо я несомненно остановил бы, как с одной стороны и в Японии, а с другой стороны и в России, то течение мыслей и действий, которое привело через два года к страшной войне.
   Но и тогда, точно также из Петербурга, я получил такого рода ответ: Поезжайте, но поезжайте, имея в виду, что вы будете там, как частный человек.
   А это было очень трудно совместить, чтобы министр финансов русского Императора, отправившийся по его повелению на Дальний Восток и осматривающий сооружения Восточно-Китайской железной до-роги, которые производились под моим высшим наблюдением, чтобы как только я переехал кусок моря, отделяющий Порт-Артур от Японии -- сейчас же превратился в частного человека!
   * Между тем, как только я ухал из Петербурга, начали интриговать, чтобы испортить мои отношения с Ламсдорфом, указывая ему на то, что я его хочу совсем затмить, сделаться канцлером и его устранить. Это выражалось в нескольких частных депешах, им мне посланных, и моих ему ответах (хранятся в моем архиве), и только наши по истине дружеские отношения при благородстве харак-тера графа Ламсдорфа помешали этой интриге. Расчет же этих пошлых интриганов был такой: если будут нелады между Ламсдор-фом и Витте, то дело в глазах Государя провалится и Витте про-валится в Портсмуте; не даром мои враги говорили, когда я поехал в Портсмут: "Мы его в костер бросили!"
   Из телеграмм Ламсдорфа и одной телеграммы личной Государя, в которой проявилась Его тревога, как бы я не согласился на {388} контрибуцию в скрытой форме, и зная вечно колеблющейся характер Государя, при слабости Его воли, я заметил, что на Государя действуют в том смысле, что -- смотри, Витте из самолюбия заключит мир вопреки вашим инструкциям.
   Я имел основание полагать, что в этом отношении на него больше всего действовал Коковцев. (описание этих событий см. напр. в воспоминаниях Коковцова и . С. С. Ольденбурга  "Царствование императора Николая II" ; ldn-knigi)
   Конечно, все это было только интрига. Единственную существенную уступку в смысле инструкции Государя мне данной, которая была сделана -- это уступка южного Сахалина, и ее сделал Сам Госу-дарь. Сия честь принадлежит лично Его Величеству, я, может быть, ее не сделал бы, хотя нахожу, что Государь поступил правильно, так как без этой уступки едва ли удалось бы заключить мир.
  
   Когда я подписал мир, то это было для всех и для Государя довольно неожиданно. Когда я ехал из гостиницы в адмиралтейский дворец в день, когда последовал мир, я сам наверное не знал, состоится соглашение или нет. Государь, получив мою телеграмму об заключении мира, видимо не знал, как Ему к этому отнестись, но когда Он начал получать от всех монархов самые горячие и искренние поздравления, и когда эти поздравления начали сыпаться со всех концов мира, то Он укрепился в сознании, что то, что сделано, сделано хорошо и только тогда Он послал мне благодарствен-ную телеграмму. Его поздравил также самым восторженным образом Германский Император, и это понятно, Император этот уже успел в Биорках втянуть Poccию в новое несчастье, может быть, еще гор-шее, нежели японская война, на случай, если состоится мир в Портсмуте.
   Когда мне Рузевельт говорил, что весь мир желает, чтобы был заключен мир между Poccией и Японией и я ему заметил:
   "Разве и Германский Император также этого желает?", он мне ответил, что несомненно да. Тогда уже состоялось свидание в Биор-ках, а ведь Рузевельт находился в очень близких корреспондентских отношениях с Императором Вильгельмом. Первый -- типичный по духу американец, большой патриот, второй -- типичный по духу немец, еще больший патриот; таким образом оба главы государ-ства представляют духовное выражение своих наций. Как тот, так и другой молодцы, оба оригинальны, неспокойны, резки, скоропали-тельны, но умеют держать такт в своих головах (Выражение это я заимствую от одного военного писаря, который как то сказал, что самый простой из всех барских танцев это мазурка: "болтай ногами как хочешь, а только держи такт в голове".).
   {389} Естественно, что оба нашли между собою много точек соприкосновения, но, конечно, это не значит, что их отношения могли послужить к особому сближению Америки с Германией. Во-первых, Рузевельт есть временный калиф, сегодня он президент, а завтра простой американский гражданин. Во-вторых, ведь так еще недавно Вильгельм хотел экономического союза Европы против Америки (умеет вести свою линию).
  
   Я, как уже говорил, со дня моего назначения главноуполномоченным, не получил непосредственно или посредственно ни одного слова от главнокомандующего Линевича, а ведь армия наша стояла в бездействии после Мукдена уже около полугода. Я не возбуждал во-проса о перемирии, приступив к мирным переговорам, для того, чтобы не связывать главнокомандующего. Он знал же, что мирные переговоры идут!
   Ну что же, оказал ли он мне силою какое бы то ни было содействие?!.
   -- Ни малейшего!
   Со дня выезда моего из Европы японцы забрали у нас без боя пол Сахалина, а затем наш отряд встретился с японским между Харбином и Владивостоком и при первом столкновении отступил, а затем, когда мир был подписан, когда главнокомандующий не сумел отстоять свою армию от революции, когда он спасовал перед шайкою революционеров, приехавших в армию ее совершенно деморализировать, когда для водворения порядка в армии был послан генерал Гродеков, а Линевич вызван в Петербург, этот старый хитрец вернувшись в Петербург, начал нашептывать направо и налево: вся беда в том, что Витте заключил мир, если бы он не заключил мира, я бы показал японцами"
   На днях я здесь, в Биаррице, встретился с нынешним начальником нашего генерального штаба генералом Палицыным, который уже занимал это место до моего назначения главноуполномоченным. Я ему задал вопрос -- просил ли Линевич Государя не заключать мира и вообще, почему он бездействовал все время с того момента, когда заговорили о мирных переговорах?
   На это он мне ответил: "теперь Линевичу, конечно, выгоднее всего кричать, что если бы мы не заключили мира, то он победил бы. Это совершенно естественно для мелких людей. Куропаткин идет дальше, он уверяет, что все виноваты в его поражениях, кроме него самого".
   {390} Что же касается отношения Линевича к мирным переговорам, то собственно о них, на сколько ему -- Палицыну -- известно, он ничего не телеграфировал Его Величеству, но телеграфировал, что он выработал план наступления, который посылает Государю на утверждение (хорош главнокомандующий!), а когда Государь ему ответил, что план этот не подлежит утверждению Его Величества, и что Государь уполномочивает его привести наступление в исполнение, то он замолчал и затих и так продолжалось все время, покуда не был заключен мир. А потом у него деморализировалась армия революционерами, что он тоже отрицает.
  
   Что же касается поведения президента Рузевельта, то оно совершенно выясняется, по крайней мере, посколько поведение это касается Poccии, из документов, о которых я говорил ранее. Мои решительные ему ответы убедили его, что от меня он никакой уступки не получить, поэтому он и перенес свои домогательства в форме советов Государю Императору непосредственно в Петербург.
  
   Как я говорил, в день, когда я поехал на заседание, на котором должно было решиться -- примут ли наши условия японцы или нет, что зависало от того, получить ли Комура подтверждение от самого Микадо принять предложенные Россией условия, у меня не было уверенности, будет или не будет заключен мир. Я был убежден в том, что мир для нас необходим, так как в противном случае нам грозят новые бедствия и полная катастрофа, которые могут кончиться свержением династии, которой я всегда был и ныне предан до последней капли крови, но с другой стороны, как ни как, а мне приходилось подписать условия, которые превосходили по благоприятности мои надежды, но все таки условия не победителя, а побежденного на поле брани. России давно не приходилось подписы-вать такие условия; и хотя я был не причем в этой ужасной войне, а напротив того убеждал Государя ее не затевать, покуда Он меня не удалил, чтобы развязать безумным авантюристам руки, тем не менее судьбе угодно было, чтобы я явился заключателем этого, подавляющего для русского самолюбия, мира и поэтому меня угнетало тяжелое чувство.
   Не желаю никому пережить то, что я пережил в последние дни в Портсмуте. Это было особенно тяжело потому, что я уже тогда был совсем болен, а между тем должен {391} был все время быть на виду и играть роль торжествующего актера. Только некоторые из близких мне сотрудников понимали мое состояние. Весь Портсмут знал, что на следующий день решится трагический вопрос, будет ли еще потоками проливаться кровь на полях Манджурии, или этой войне будет положен предел. В первом случае, т. е., если последует мир, из адмиралтейства должны были последовать пушечные выстрелы. Я сказал пастору одной из местных церквей, куда я ходил за неимением православного храма, что, если мир состоится, я из адмиралтейства приду прямо в церковь. Между тем в течение ночи приехали наши священники из Нью-Йорка ожи-дать на месте окончания разыгравшейся трагедии, с соседних мест съехались под влиянием того же чувства священнослужители различных вероисповеданий.
   Ночью я не спал.
   Самое ужасное состояние человека, когда внутри, в душе его, что-то двоится. Поэтому, как сравнительно несчастны должны быть слабовольные. С одной стороны, разум и совесть мне говорили: какой будет счастливый день, если завтра я подпишу мир, а с другой стороны, мне внутренний голос подсказывал: "но ты будешь гораздо счастливее, если судьба отведет твою руку от Портсмутского мира, на тебя все свалят, ибо сознаться в своих грехах, своих преступлениях перед отечеством и Богом никто не захочет и даже русский Царь, а в особенности Николай II". Я провел ночь в какой то усталости, в кошмаре, в рыдании и молитве.
  
   На другой день я поехал в адмиралтейство. Мир состоялся, последовали пушечные выстрелы. Из адмиралтейства я поехал с моими сотрудниками в цер-ковь. По всему пути нас встречали жители города и горячо приветствовали. Около церкви и на всей улице, к ней прилегающей, стояла толпа народа так, что нам стоило большого труда через нее про-браться. Вся публика стремилась пожать нам руку -- обыкновенный признак внимания у американцев. Пробравшись в церковь, я с бароном Розеном, за неимением места, встали за решеткой в алтаре и вдруг нам представилась дивная картина. Началась цер-ковная процессия, сперва шел превосходный хор любителей певчих, поющих церковный гимн, а затем церковнослужители всех христианских вероисповеданий -- православной, католической, протестант-ской, кальвинистской и других церквей. Процессия эта шла через всю {392} церковь и поместилась в алтаре (возвышение, огражденное низкой решеткой), а затем русский, a потом протестантский священник начали служить краткие благодарственные молебны за ниспослание мира и прекращение пролития невинной крови. Во время служения явился нью-йоркский епископ, скорым поездом приехавший из Нью-Йорка, чтобы принять участие в этом церковном торжестве. Он и русский священник сказали краткие проповеди. Затем последовало пение благодарственного церковного гимна всеми служителями церкви и церков-ными хорами. Все время многие молящиеся плакали. Я никогда не молился так горячо, как тогда. В этом торжестве проявилось единение христианских церквей, мечта всех истинно просвещенных последователей христианского учения, и единение всех сынов Христа в чувстве признания великой заповеди "не убий". Видя американцев, благодарящих со слезами Бога за дарование мира, у меня явился вопрос -- что им до нашего Портсмутского мира? И на это у меня явился ясный ответ: да ведь мы все христиане. Когда я покидал церковь, хоры запели "Боже, Царя храни", под звуки которого я пробрался до авто-мобиля и когда гимн затих, уехал.
   Когда я выходил из церкви, то еле-еле мог пробраться, причем, вероятно, по местному обычаю, старались всунуть мне в руки и в карманы различные подарки.
   Когда после этого я приехал в гостиницу, то в моих карманах было найдено, кроме большого числа безделушек, и некоторые весьма ценные подарки, в виде драгоценных камней.
  
   Почему мне удалось после всех наших жестоких и постыднейших поражений заключить сравнительно благоприятный мир?
   В то время никто не ожидал такого благоприятного для России результата и весь мир прокричал, что это первая русская победа после боле нежели годовой войны и сплошных наших поражений. Меня всюду возносили и возвеличивали. Сам Государь был нрав-ственно приведен к необходимости дать мне совершенно исключи-тельную награду, возведя меня в графское достоинство. И это при личном ко мне нерасположении Его и, в особенности, Императрицы и при самых коварных интригах со стороны массы царедворцев и многих высших бюрократов. столь же подлых, как и бездарных. Это произошло потому, что с появления моего в Америке я всем своим поведением разбудил в американцах сознание, что мы русские и по крови, и по культуре, и по религии им сродни, приехали вести у {393} них тяжбу с расой им чуждой по всем этим элементам, определяющим природу, суть нации, и ее дух. Они увидали во мне человека такого же, как они, который, несмотря на свое высокое положение, несмотря на то, что является представителем Самодержца, такой же, как их государственные и общественные деятели.
   Мое поведение вос-приняли и все находившиеся при мне русские, что увеличивало объем впечатления. Мое отношение к прессе, к ее деятелям расположило их ко мне, а они везде, а в особенности в Америке играют громад-ную роль в смысле проведения впечатлений и идей, хотя часто и не прочных. Японские представители своим поведением содействовали мне в смысле впечатления на американцев. Американские евреи, зная, что я никогда не был ненавистником евреев и после моих бесед с их столпами, о которых я скажу несколько слов ниже, во всяком случае мне не вредили, в их интересах было поддерживать такого русского государственного деятеля, о котором, по всему моему прош-лому, они знали, что я к ним отношусь, как к людям. Сие же последнее большая редкость за последние десятилетия, а ныне представ-ляется в России заморским чудом.
   Рузевельт желал, чтобы дело кончилось миром, так как к этому понуждало его самолюбие, как инициатора конференции; успех его инициативы усиливал его популярность, но симпатии его были на стороне японцев. Он хотел мира, но мира, как можно более выгодного для японцев, но он наткнулся на мое сопротивление, на мою с ним несговорчивость, а затем он испугался совершающегося пово-рота в общественном мнении Америки в пользу русских. О том, что Америке не особенно выгодно крайнее усиление Японии, ни он, ни вообще американцы не думали.
   Вообще познакомившись с Рузевельтом и многими американскими деятелями, я был удивлен, как мало они знают политическую констелляцию вообще и европейскую в особенности. От самых видных их государственных и общественных деятелей мне приходилось слышать самые наивные, если не сказать невежественные политические суждения касательно Европы, например: -- Турция существовать не должна, потому что это страна магометанская, ей не место в Европе, а кому она достанется, это без-различно; почему нельзя воссоздать отдельной сильной Польши, это так естественно и справедливо и т. п.
   Франция жаждала мира, так как это был ее прямой и самый серьезный интерес. Ее же государственные люди, находившиеся у власти, большею частью лично симпатизировали своей союзнице.
   Англия, {394} государственные и общественные деятели которой традиционные по-литики и мастера этого дела, желала, чтобы мир был заключен, конечно, более или менее выгодный для Японии, так как у них явилось совершенно ясное сознание, что России хороший дан урок, который принесет им пользу по урегулированию всех спорных с нею вопросов, но что, с другой стороны, чрезмерное усиление Японии для них может со временем представить опасность.
   Как раз в это время истек срок соглашения Англии с Японией. В Лондоне велись переговоры о возобновлении договора и редакция окончательного соглашения ставилась в зависимость от того, что скажет Портсмут. На это я обращал из Портсмута внимание Ламсдорфа, но мы не могли узнать, почему именно переговоры в Лондон ставились в зависимость от переговоров в Портсмуте. Японская война произвела порядочную пертурбацию в финансах Европы, а пото-му весь денежный мир желал, чтобы война кончилась.
   Все христианские церкви и их представители сочувствовали заключению мира, так как все таки дело шло о борьбе христиан с язычниками. О том, что японцы, пожалуй, язычники, но особого рода, с непоколебимой идеей о бессмертной жизни и всесильной верой в Бога, это вопрос, о котором мало кто думал и знал, да многие ли это знают и ныне? Наконец, император Вильгельм. До свидания в Биорках в его интересе было еще более обессилить Poccию, a раз были Биорки, его интерес также заключался в том, чтобы в Портсмуте дело кончилось миром. Не мог же он тогда думать. что Биорки потом провалятся.
   Вот все те главные факторы, которые мне содействовали к заключению возможно благоприятного мира. Под влиянием всех этих течений японцы сдались на предложенные им условия. Им была вну-шена мысль -- лучше получить существенное, нежели рисковать получить громадное.
  
   Что касается депутации еврейских тузов, являвшихся ко мне два раза в Америке говорить об еврейском вопросе, то об этом имеются в министерстве иностранных дел мои официальные теле-граммы. В депеше этой участвовали Шифф (кажется, так), глава финансового еврейского мира в Америке, доктор Штраус (кажется, бывший американский посол в Италии),--оба эти лица находились в очень хороших отношениях с президентом Рузевельтом, -- и еще несколько других известных лиц.
   Они мне говорили о крайне {395} тягостном положении евреев в России, о невозможности продолжения такого положения и о необходимости равноправия.
   Я принимал их крайне любезно, не мог отрицать того, что русские евреи находятся в очень тягостном положении, хотя указывал, что некоторые данные, которые они мне передавали, преувеличенны, но по убеждению доказывал им, что предоставление сразу равноправия евреям может принести им более вреда, нежели пользы. Это мое указание вызвало резкие возражения Шиффа, которые были сглажены более уравновешенными суждениями других членов депутации, особенно доктором Штраусом, который произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он теперь занимает пост посла в Константинополе*.
   Когда этот Штраус года два тому назад хотел приехать в Poccию, то несмотря на то, что он был послом Америки в Константинополе, пришлось делать целый ряд сношений с полицией по вопросу о том, может ли он приехать в Россию или не может, только при особом контроле и на строго определенное время он мог приехать в Россию.
   Такое варварское, полудикое отношение со стороны России к вопросам, по которым нет никаких сомнений во всех культурных странах, и привело к тому конфликту, который ныне переживает и Россия и Америка, вследствие денонсиации Америкой торгового дого-вора с Россией.
  
   * На другой день после подписания договора я ухал в Нью-Йорк. По приезде туда я и барон Розен поехали к президенту в Остер-бей. У президента мы обдали в семейном кругу его. Я с ним много говорил, как до обеда, так и после него.
   Еще до войны Америка применила к нам дифференциальную пошлину на сахар. В то время я был министром финансов. В этом действии американского правительства я усмотрел явное нарушение принципа наибольшего благоприятствования. Мы протестовали против этой меры, но безуспешно. Тогда по моему докладу Его Величе-ство утвердил некоторые дифференциальные пошлины по отношению некоторых американских продуктов, что, конечно, было крайне неприятно Америке.
   Когда я ехал в Америку, я исходатайствовал разрешение Его Величества заявить Президенту, что Государь устраняет эти дифференциальные пошлины. Я этим разрешением не воспользовался до и во время конференции, дабы не дать повода говорить, что мы {396} заискиваем расположение американцев, но после подписания договора с Японией, будучи у президента, объявил ему об этом Высочайшем решении.
   Президент был очень доволен, на другой же день это было объявлено в американских газетах и произвело отличное впечатление. Президент во время разговора со мною, в особенности перед обедом, хотел видимо загладить те резкие по существу разногласия, который происходили между ним и мною, с самого моего приезда до того момента, когда он, видя, что со мною каши не сваришь, перевел свои домогательства непосредственно в Петербург. Он меня уверял, что он также действовал на японцев, чтобы они согласи-лись на мои предложения и, в подтверждение своих слов, показал мне телеграмму, о которой я упомянул выше, в которой он, сообщая о перемене настроения американцев в пользу России и о том, что, в случае продолжения войны, Япония уже не будет встречать в американцах прежней поддержки, советовал принять наши условия.
   Я просил президента дать мне его портрет с его подписью, что он с видимым удовольствием сейчас же исполнил. Затем мы беседовали на различные темы в самых любезных формах. Распростив-шись с ним и его семейством, вечером мы вернулись в Нью-Йорк.
  
   Там я неожиданно явился на биржу. Биржа, дабы выразить мне уважение, заметив мое присутствие, прервала свои занятия и оказала мне особое внимание и сочувствие. Затем по приглашение командующего войсками в Нью-Йоркского округа генерала Гранта, сына известного президента, я ездил на остров, где он жил и где на-ходится его главная квартира. Я хотел у него побывать, так как моя жена и я -- мы в очень хороших отношениях с милейшей особой, женой кавалергардского офицера князя Кантакузена, графа Сперанского, дочерью генерала Гранта. Он меня встретил и проводил с воинскими почестями. Одно утро я провел в Нью-Йоркском (Колумбийском) университете, который мне оказал честь, выбрав меня почетным доктором прав. Университет этот по обстановке богаче Бостонского.
   Между прочим, беседуя с профессорами, я спросил профессора политической экономии, знакомит ли он слушателей с книгою Джорджа о национализации земли, на что он мне ответил: конечно, во первых Джордж один из талантливейших наших писателей, а кроме того я считаю полезным знакомить слушателей с его взгля-дами на земельный вопрос, чтобы выяснить его неосновательность.
   {397} Многим нашим доморощенным русским экономистам было бы полезно послушать эти лекции и даже такому великому писателю, но наивному мыслителю, как граф Лев Толстой.
   Я также спрашивал профессоров, возможны ли у них такие беспорядки, какие происходят в наших университетах, и что бы они сделали, если бы это у них приключилось. На это они мне ответили, что они об этом никогда не думали, так как им никогда не придется в такие дела вмешиваться, ибо сами слушатели, при малейшей попытке кого либо заниматься в университете чем бы то ни было, кроме науки, его немедленно выбросят из университета. Я обратил также внимание на то, что при университете имеется большое здание, служащее специально для физических упражнений.
  
   Известный миллиардер Морган просил меня съездить на его яхте в военное училище, откуда выходят почти все офицеры американ-ской армии.
   Училище это расположено в часах трех езды по реке и замечательно богато устроено. Нас встретили с воинскими почестями и затем, после осмотра училища, на большом плацу начальник учи-лища произвел парад всем кадетам. При осмотр училища я заметил, что, вероятно случайно, в тот же день для осмотра училища приехали японские офицеры, находившиеся в свите Комуры. Они были видимо крайне смущены, так как на них никто не обращал ни-какого внимания. Заметив это, я подошел к ним, поздоровался с ними и пригласил их быть с нами, если им угодно. Они очень меня благодарили и все время были в моей свите.
   Парад был замечательно красивый. Кадеты эти совсем взрослые мужчины. У них очень красивые мундиры. Оригинальность была та, что между прочим маршировали под звуки "Боже Царя храни".
  
   Когда раздались звуки этого прекрасного гимна, я снял шляпу и за мною последовали все присутствовавшие. *
  
   Морган, хотя и имеет дворец в Нью-Йорке, но живет постоянно на яхте; на этой самой яхте он совершает путешествия из Америки в Европу, ездит по Средиземному морю и т. д., словом, всю свою жизнь старается проводить на море, находя не без основания, что это самая здоровая жизнь.
   {398} На этой яхте Моргана, едучи в кадетский корпус, я завтракал со всею своею свитою, а на обратном пути обедал, и это был единственный раз, когда я, будучи в Америке, порядочно позавтракал и порядочно пообедал, так как, когда я жил в гостинице, то и тогда, несмотря на совершенно баснословные цены, которые с меня брали: так 380 рубл. за номер и за обед с каждой персоны по 30--40 руб., причем за самый скромный обед, -- и все-таки еда была очень гадкая.
  
   * На яхте я вел разговоры с Морганом и спросил его, примет ли он участие в займе, который Россия будет вынуждена совершить для ликвидации расходов войны? Он не только соглашался, но сам вызвался на это и настаивал, чтобы я не вел переговоров с другой группой, еврейской, во главе которой стоял Шифф. Я их и не вел. Но затем, когда пришлось делать заем и Германия -- по причинам, которые будут выяснены ниже -- отказалась принять участие в займе, согласно желанию Императора Вильгельма, то и он ушел на попят-ный двор, может быть не без влияния германского правительства. *
  
   Говоря о Моргане, между прочим, мне вспомнился следующий забавный разговор, происшедший между нами.
   У Моргана болезнь носа; на носу у него находится нарост, как будто бы целая выросшая свекла, который, конечно, представляет большое уродство.
   Уходя с его яхты, когда мы остались с ним наедине, я сказал Моргану:
   -- Позвольте мне вас поблагодарить и, между прочим, сделать вам маленькое одолжение. У меня есть большой приятель -- знаменитый профессор в Берлин Ласар. Когда я как-то страдал накожною бо-лезнью, -- он меня лечил и вылечил. И вот, когда я ходил к нему в клинику в Берлин, то видел многих, имевших такие же уродливые носы; они у него лечились, он все эти наросты вырезал и у них получались совершенно нормальные носы.
   На это Морган сказал, что он очень мне благодарен, что он сам это знает, знает даже этого знаменитого профессора, но, к несчастью, не может эту операцию сделать.
   Я думал, что Морган боится, что ему будет очень больно или что-нибудь подобное.
   {399} Но Морган мне сказал:
   -- Нет, я совсем не боюсь; я видел, как он это искусно делает, и нисколько не сомневаюсь в результате. Но скажите, пожа-луйста, -- говорит -- как я тогда покажусь в Америке? Ведь я тогда не в состоянии буду вернуться в Америку.
   -- Почему? -- спрашиваю.
   -- Да потому, -- говорить, -- что если я приеду в Нью-Йорк после операции, то каждый мальчишка, который встретится со мною на улице, будет показывать на меня пальцем и хохотать. Все меня знают с этим носом и представьте себе, что я вдруг выйду на улицы Нью-Йорка без этого носа?
   Мне этот ответ Моргана показался крайне странным, но он объяснил мне это самым серьезнейшим образом, и с большим сожалением, что он не может сделать этой операции.
  
   После того, как я ездил осматривать это высшее американское офицерское училище, я ездил также на пароходе в Вашингтон, т. е. в официальную столицу Америки.
   Я осматривал Вашингтон, осматривал Белый Дом Президента, Сенат, Палату депутатов и библиотеки и, конечно, самым интересным представлялся дом, где жил и умер великий Вашингтон, можно сказать, создатель нынешних Северных Американских Соединенных Штатов. Дом этот находится за городом над рекой Гудзон; замечательно, что все суда, как торговые, так и простые, которые проходят по этой реке, салютуют этому дому, а также все лица, проходящая мимо этого дома сзади, по дороге, снимают шапки. Вообще, можно сказать, что все американцы преклоняются перед этим домом, как перед святыней.
   Осматривающим этот дом и это маленькое имение Вашингтона показывают место, где похоронен он и его жена. Между прочим, комнаты в этом доме, по нынешним временам, довольно скромных размеров, а во времена Вашингтона это считалось обширным помещением; в этом доме имеются довольно обширные залы, в этом же дом есть комната, которую показывают осматривающим, где жил известный французский генерал Лафайет, который участвовал в организации Америки; здесь же та комната, где умер Вашингтон и где жила его жена.
   Там есть особое место, на котором растут деревья, которые были посажены различными более или менее известными лицами, {400} посещавшими это имение Вашингтона. В этом же самом месте и меня попросили посадить одно дерево; об участи этого дерева, в каком оно теперь находится положении, я не знаю.
   Я осматривал все это в воскресенье, потому что у меня не было времени; в воскресенье я приехал в Вашингтон, в воскресенье же осматривал и самое поместье президента.
   Обыкновенно в воскресенье этот дом бывает заперт, да и вообще по воскресным дням в Америке все бывает заперто. Но так как у меня не было времени, -- я должен был спешить ехать обратно, то я и обратился к президенту с просьбою, не может ли он для меня сделать исключение и разрешить, чтобы мне показали этот дом в воскресенье.
   Рузевельт сказал мне, что, к сожалению, он ничего сделать не может, потому что все исторические памятники Америки находятся в ведении особого женского общества, президентом которого состоит какая-то дама; все это люди очень богатые и они содержат на свой счет все знаменитые памятники Америки, причем они пользуются такою самостоятельностью, что если президент и обратится к ним, то они могут не исполнить его желания. Он посоветовал мне:
   -- Обратитесь к ней самой, объясните ей, что вы должны уехать, и я убежден, что в виду той популярности, которую вы приобрели в Америке, она сделает для вас исключение и разрешит осмотреть дом.
   Я так и сделал, обратился к президенту общества депешей и получил ответ, что она с большим удовольствием распоря-дится, чтобы все было открыто и чтобы мне все показали.
   Так и было сделано. Американское правительство дало мне свой пароход и уполномоченные общества мне все там в подробности показали.
  
   Когда я вернулся в Нью-Йорк, то опять ездил в Ойстер-Бей откланяться президенту Рузевельту и опять у него завтракал.
   На этот раз мы говорили с ним иначе, ибо в течение всего времени Портсмутской конференции и еще ранее, когда я был в Нью-Йорке, я с президентом во многом не сходился; не соглашался на многие уступки, которые он желал, чтобы я сделал. Одно время наши отношения дошли даже до того, что Рузевельт не пожелал боле иметь со мною дела и начал непосредственно обращаться к Государю Императору.
   {401} Поэтому некоторые вопросы были решены Государем Императором, и я прямо из Петербурга получил по этому предмету указания, хотя Его Величество знал мои мнения по этому предмету, а потому я не могу сказать, чтобы что-нибудь было сделано вопреки моим мнениям. Может быть, я бы не решился на некоторые уступки, -- на которые решился Его Величество, но это происходило, само собою разумеется, потому, что я есть не что иное, как один из слуг Государя, а Государь представляет собою Самодержавного Монарха Российской Империи, ответственного за то, что он делает, только перед Богом.
  
   Перед моим выездом Рузевельт дал мне письмо для передачи Государю. Письмо это он мне прочел. В письме этом говорилось о том, что Государь благодарил Рузевельта за то, что он помог окончить переговоры между Его уполномоченными и уполномоченными Японского Императора; что теперь он с своей стороны обращается к Государю с просьбой: в торговом договоре 1832 года имеется один пункт, который получил особое толкование со стороны России, а именно: по этому договору, -- как понимают его в Америке, -- все американцы могут свободно приезжать в Poccию; могут быть различные ограничения, но не исходящие от вероисповедного прин-ципа; если бы ограничения эти исходили из других принципов, если бы ограничения эти делались для того, чтобы оградить Россию от явного материального или другого вреда, то тогда такое отношение со стороны Poccии к этому вопросу признавалось бы американцами совершенно естественным.
   Но дело в том, что все американцы вообще могут приезжать в Россию, а только делается вероисповедное ограничение по отношению евреев. В письме говорилось, что американцы никогда не в состоянии усвоить и примириться с тою мыслью, что можно раз-личать людей в отношении их благонадежности, или в отношении их порядочности по принадлежности к тому или другому вероисповеданию. А поэтому, чтобы установить дружеские отношения между Аме-рикой и Россией, те отношения, которые начались, благодаря моему пребыванию в Америке, он очень просит Государя отменить это толкование, которое установилось практикою, в особенности последнего десятилетия.
   Как только я возвратился, я передал это письмо Государю Императору, а Его Величество передал письмо президента Рузевельта министру внутренних дел.
   {402} Во время моего министерства по этому предмету была комиссия. Комиссия эта тогда не кончила своей работы. Впоследствии, во время министерств Горемыкина и Столыпина, комиссия кончила эту работу и пришла к тому заключению, что необходимо дать другое толкование той статье договора, которая говорит о праве России, как и каждого государства, делать ограничения, по отношение приезда подданных другого государства, но только не ставить вопрос о дозволении или недозволении въезжать в Россию в зависимость от признака вероисповедного.
   Но почему то этому решению комиссии не было дано никакого хода. В конце концов, в течение почти шести лет вопрос этот не получил никакого благоприятного решения и дело это кончилось тем, что американцы денонсировали торговый договор на тех основаниях, что они не могут примириться с таким произволом и с несоответствующим духу времени толкованием той части торгового договора, которая говорит о праве въезда иностранцев в ту или другую страну.
  
   Когда я ехал обратно из Америки в Европу, то это путешествие я совершил на немецком пароходе того же самого Гамбургского об-щества и еще большем, нежели тот, на котором я ехал в Америку, и пароход этот шел несколько быстрее. Пароход этот отличается всевозможным комфортом.
   На обратном пути я ехал уже как простой пассажир, точно так же, как я себя держал немедленно после того, как я подписал Портсмутский договор. Так как я, когда приехал из Порт-смута в Нью-Йорк, уже сложил с себя звание чрезвычайного уполномоченного и посла Его Величества, а потому и в Нью-Йорке, хотя и жил в той же самой гостинице, но мое пребывание стоило значи-тельно менее, так как я уже платил за свой номер на русские деньги всего 82 р.. вместо 380 р., хотя и жил, вследствие этого, на 17-м этаже.
   Как я говорил, вообще в Америке было чрезвычайно дорого жить, на водку, например, за подъем на машине (на лифте ; ldn-knigi) дают не менее доллара, т.е. 2 р., мелких денег, в сущности говоря, в больших гостиницах как бы совсем не существует.
   Так как я получил на поездку, как я уже говорил, всего 15 тыс. рубл. я потом дополучил 5 тыс. руб., всего 20 тыс. руб., то, {403} конечно, я должен был приплатить несколько десятков тысяч из своих собственных денег.
   Будучи в Нью-Йopке на обратном пути, я, между прочим, пошел осматривать самые высокие дома и был в верхнем 37 этаже, куда подымался, конечно, на лифте. В это время был маленький ветер и видимо чувствовалось, что комнаты на самом верхнем этаже колеблются, что весьма понятно, ибо ничтожное, бесконечно малое движение внизу уже выражается наверху в чувствительном колебании.
   При обратной поездке по вечерам устраивали на пароходе пение и танцы, всегда вся публика была крайне наряжена, а равно про-исходили различные чтения.
   Я, между прочим, вспоминаю, какое особое положение занимают там агенты охранной полиции, о которых я ранее говорил. Как то раз в Нью-Йopке я поехал на автомобиле с таким агентом, который одевается, как чистейший джентльмен, и вот мы проезжали по одной улице, которая была крайне загромождена экипажами, а особливо трамваями. Вдруг я заметил, что все движение полицейский сразу остановил, чтобы дать мне проехать. Я удивился, по-чему это он сделал, и увидел, что агент, рядом около меня сидящий, расстегнул свой сюртук и я увидел, что под сюртуком у него была лента c особым значком, и вот, увидевши этот значок, полицейский махнул рукой и все вдруг ему повиновалось и все движение было прекращено.
   Вот у нас, особливо в монархической стране, вся публика взволновалась бы на такое действие полиции, а вероятнее, большею частью и не послушалась бы.
   На обратном пути капитан парохода мне сказал, что он хочет в моем присутствии попробовать аппарат, только что введенный, который заключается в том, что его ставят впереди парохода на определенное расстояние и если этот пароход приближается близко к какому-нибудь препятствию и, между прочим, к пароходу, иду-щему по направленно к нему, то на пароходе начинает гудеть гудок. Аппарат этот сделан был для предотвращения возможных столкновений. Он мне показывал подробно этот аппарат и его действие и произвел фальшивую тревогу, дернув одну из проволок, и действительно, на пароход сразу начал гудеть гудок.
  
  
  
  
  
  
  
  
   {404}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

  

ПОСЕЩЕНИЕ ПАРИЖА НА ОБРАТНОМ ПУТИ ИЗ АМЕРИКИ

  
   * Первый европейский порт, в который заходил пароход -- английский. Как только подошел наш пароход к крепости, мне салютовали пушками.
   Когда я ехал в Америку, я уже был нездоров, но не заявлял об этом, дабы не подражать Нелидову и Муравьеву. Главная моя бо-лезнь -- это в области дыхательных органов. Конечно, болезни мои весьма усилились от этого дипломатического путешествия. Я все время поддерживал себя строжайшей диэтой и усиленными смазываниями кокаином. Это совершенно расстроило мои нервы. Еще в Америке я твердо решил удалиться от всяких дел и, так как я держал Петербург все время в курсе каждого моего делового шага, то еще из Америки телеграфировал Ламсдорфу, что я пришлю все документы, которые впрочем не представляют собою ничего нового, потому что я своевременно сообщал по телеграфу, и просил его исходатайство-вать разрешение Государя поехать прямо в Брюссель на несколько месяцев к дочери.
   У меня было какое то предчувствие, что, если я приду в Петербург, то меня снова "бросят в костер". Из Соутгамптона я отправил Плансона курьером со всеми документами в Петербург и сам на пароходе проследовал в Шербург. Приехав в Европу, я решил переменить политику относительно прессы и запираться от корреспондентов, потому я отказался иметь какие либо разговоры с прессой, как только я приехал в Соутгамптон и все время держался этой политики до 17 октября. Я сделал в Париже только исключение для представителя газеты "Temps" Tardieu, по усиленной просьбе {405} посла Нелидова и то потом об этом жалел (См. стр. 371). В Шербурге я оста-новился на несколько часов, чтобы приехать в Париж рано утром, для избежания всяких встреч и в особенности любопытной публики.
   Я приехал в Париж, кажется, 6 сентября нашего стиля, рано утром. Я, конечно, прежде всего виделся в Париже с главою ми-нистерства Рувье. Он меня очень поздравлял с заключением мира, затем крайне сетовал на германское правительство, с которым он все не мог уговориться по Мароккскому вопросу. Он мне объяснил, что он сделал многие уступки, на которые не соглашался Делькассе, но что германские представители требуют того, чего он уступить не может, потому что палата депутатов этого не примет и этим воспользуются враги министерства, чтобы его свергнуть. Он мне говорил, что с послом князем Радолиным можно было бы сгово-риться, но что присланы два представителя от центрального прави-тельства, из которых один Розен, германский поверенный в делах в Марокко, наиболее притязательный. Затем Рувье мне указал, в чем заключаются разногласия, который мне показались сравнительно совершенно второстепенными.
   Вмешательство Германии задевало самолюбие французов, возбужденные же ею вопросы имели очевидно для нее значение политическое в смысле давления на французское правительство, но не имели значения по существу.
   Действительно, ознакомившись с прессой, я усмотрел сильное возбуждение и некоторые газеты уже говорили о возможном столкновении. Французское правительство на всякий случай начало уже прини-мать даже некоторые военные меры, связанные с крупными расходами. Французские руководящие банкиры, которые очень желали бы сделать русский заем, заявили мне, что при настоящем положении вещей произвести большой заем невозможно -- Il faut, que le cauchemare du Maroc passe.
   Рувье мне также подтвердил, что при настоящем положении ве-щей трудно рассчитывать на заем, и просил моего содействия, чтобы уладить дело. "Теперь отношения с Германией, прибавил он, в такой острой фазе, что некоторые лица и почти вся пресса ожидают вооруженного столкновения" (Как оказалось впоследствии, под влиянием такого настроения французское правительство произвело значительные расходы на случай войны.). Я ему высказал, что лучше всего {407} все вопросы колкие не решать теперь, а признать их касающимися интересов всех наций, имеющих какое либо отношение к Марокко, и спустить их в конференцию из представителей этих держав. Тогда, если Франции придется уступить по решению конференции, парламент к решениям этим отнесется иначе, нежели если уступка последует от министерства.
   Рувье сказал, что он сам так думал, но что германское правительство или его представители на это не согласны. Я ему посоветовал теперь не спорить по существу и только стараться провести. вопрос о конференции. Он мне обещал, что, если Мароккский вопрос уладится, то правительство не будет препятствовать займу и он, Рувье, мне окажет не только полное содействие, как глава прави-тельства, но и как Рувье, т. е. финансист. Я поехал к князю Радолину, германскому послу, с которым еще в Петербурге я был в очень хороших отношениях и прямо заговорил с ним о Мароккском вопросе, объясняя, что осложнения на этом вопросе в настоя-щее время не на руку ни России, ни Германии, так как нельзя же гото-вить большой войны из за Мароккского дела; ведь в случае войны между Германией и Францией начнется общая война, в которой должна будет принять участие и Россия. Он мне ответил, что он делает все от него зависящее чтобы придти к соглашению, что он совершенно разделяет мое мнение, что этот вопрос раздут, что ему мешают присланные уполномоченные от центрального правительства, а что его в Берлине считают французом. С своей стороны он просил меня, не могу ли я оказать воздействие на канцлера Бюлова.
   Между тем, как только я приехал в Париж, мне сейчас же из соответствующих посольств дали знать, что король Эдуард и Император Вильгельм были бы очень рады меня видеть и принять, а Бюлов, вероятно, не зная о переданном мне желании Вильгельма, дал мне знать, что он был бы мне очень благодарен, если бы я возвращаясь в Россию, проехал через Баден, где он в то время лечился.
   Относительно приглашения короля Эдуарда и Императора Вильгельма я ответил, что не считаю себя вправе явиться к ним ранее, нежели явлюсь к моему Государю. В Париже я уже застал письмо Ламсдорфа о том, что Государь желает, чтобы я приехал в Петербург, а потому он Ламсдорф не считал удобным докладывать Его Величеству о моей просьбе отпустить меня в Брюссель.
   {407} Что же касается Бюлова, то я ему дал знать, что мне неудобно заезжать в Баден и, если он меня желает видеть, то пусть приезжает в Берлин, где я могу остановиться на несколько часов. Вслед за сим я получил Высочайшее повеление, чтобы, возвращаясь в Петербург, я явился к Императору Вильгельму. Что касается Англии, то ко мне приехал секретарь нашего посольства в Лондоне, ныне советник того же посольства, умный и дельный Поклевский-Козел, интимный человек у короля Эдуарда и друг нынешнего министра иностранных дел Извольского, с видимым поручением короля, хотя он говорил, что приехал сам по себе, и с ведома нашего посла. Он заговорил со мною снова о желании Эдуарда и англичан, чтобы я заехал в Англию, но я ему объяснил, что при всей моей охоте, я сделать этого не могу без приказания Государя, а в то время, конечно, такого разрешения Государя последовать не могло, так как Его Величество находился под связями Биоркского свидания.
   Если бы даже король Эдуард просил о том Государя, разрешение последовать не могло. Тогда Государь считал англичан нашими заклятыми врагами. Затем Поклевский меня долго убеждал в том, что России необходимо после Портсмутского мира войти в соглашение с Англией, дабы покончить недоразумение по персидскому, афганскому, тибетскому и другим вопросам, служащим постоянными разжигаю-щими факторами недобрых отношений между Россией и Англией. Я ему совершенно искренно говорил, что по моему мнению желательно установить хорошие отношения между Англией и Россией, но не портя су-ществующая отношения к континентальным европейским державам. Такова должна быть по моему наша политика на западе, а на востоке необходимо с полной искренностью установить добрые отношения к Японии. России желателен мир по крайней мере на несколько десятков лет и благоразумная политика должна к этому стремиться всеми силами. Несомненно, что последовавшее на днях соглашение между Россией и Англией дело рук Поклевского и его влияния на Извольского. Оно буквально воспроизводит то, что мне представил Поклевский-Козел в Париже. Король Эдуард умно воспользовался своим интимным благоволением к этому дипломату.
  
   Получив повеление ехать к Императору Вильгельму, я передал об этом Рувье и Радолину, обещав им содействовать, чтобы германское правительство согласилось на передачу наиболее существенных вопросов по мароккскому делу на обсуждение {408} международной конференции. Затем я заявил Рувье, что желал бы видеть пре-зидента Лубэ, который находился в то время в своем имении на юге Франции, около Монтелимара. Мне собственно видеть Лубэ не было надобности, хотя мне всегда было приятно беседовать с этим стариком, к которому я питал глубокое уважение, но я понимал, что если я поеду к Германскому Императору, не заехав, будучи во Франции, к президенту французской республики, это произведет дурное впечатление на французов. Лубэ сейчас же пригласил меня и я, вечером того же дня, отправился в Монтелимар, завтракал у него в семейном кругу и на другой день вечером вернулся в Париж.
   Когда я поехал к Лубе, меня несколько станций сопровождал г. Нейцлин, директор банка de Paris et Pays Bas, который являлся представителем синдиката французской группы для совершения русского займа без включения в этот синдикат еврейских банкирских домов, которые уклонялись от участия в русских займах со времени кишиневского погрома евреев, устроенного Плеве, несмотря на мои личные отношения с главою дома Ротшильдов, который всегда являлся главою синдиката по совершению русских займов, когда в нем принимали участие еврейские фирмы.
   С Нейцлиным я говорил о займе по приезде в Париж, теперь из объяснений с Нейцлиным выяснилось, что ему Рувье сказал то же что и мне, т. е. что он поддержит французских банкиров, которые будут делать русский заем, но что эта операция возможна лишь после соглашения с Германией. Нейцлин, как и его коллеги, конечно, очень хотели иметь заем, но и для них было ясно, что покуда биржа не успокоится, это невозможно.
   Лубэ поздравил меня с окончанием портсмутских переговоров миром, когда я еще был в Америке. Вообще я тогда получил массу поздравительных и восторженных телеграмм, в особенности из России. В Монтелимаре он меня еще раз поздравил словесно, говорил о неприятностях, делаемых Франции германским правительством, и затем более всего выражал свои мнения о внутреннем положении России, высказывая, что без системы представи-тельства и конституции Россия более идти не может.
   Я его спросил, говорил ли он по этому вопросу когда-нибудь с Государем. Он мне ответил, что говорил, выражая те же мнения. На мой вопрос: что же Вам сказал Государь? он ответил: Госу-дарь сказал -- Вы так думаете? -- Я ему ответил -- не только думаю, но в этом убежден. Последующие события, -- заключил он, кажется оправдали мое мнение.
   {409} Я все время только его слушал, а затем в свою очередь спро-сил его, представляет ли опасность для Франции все большее и боль-шее усиление социализма и иногда социализма боевого. Он мне убежденно ответил:
   -- Нет, это все пена. Как только социалисты входят в правительство, они постепенно перестают быть социалистами. Французский народ столь благоразумен, и настолько политически развит, что не допустит во Франции экспериментов социалистических бредней.
   Когда же я заговорил об антиклерикализме французского правительства, переходящем разумные пределы и нравственные принципы, которых, например, держался такой крайний, но большой человек, как Гамбетта, то он, видимо, не желал останавливаться на этой теме разговора.
   Через несколько месяцев истекал срок президентства Лубэ и он мне заявил, что твердо решил ни в каком случае больше своей кандидатуры не ставить, хотя несомненно, что, если бы он же-лал быть тогда выбранным снова, то был бы выбран. Не было ли одной из причин его ухода то, что в его президентство правительство под влиянием палаты затеяло столь грубую войну с католической церковью?
   Покидая Париж, я еще раз виделся с Рувье, и он мне снова подтвердил, что, если уладится мароккский вопрос, то он обещает мне оказать содействие займу, а такой заем был необходим России и, в особенности, всякому правительству Государя Императора. *
  
  
  
  
  
   {410}
  

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

РОМИНТЕН

  
   * Я приехал в Берлин вечером и чины посольства нашего меня предупредили на вокзале, что публике сделалось известным, что я приезжаю в этот день и останавливаюсь в гостинице Бристоль, на Унтер ден Линден, и что там ожидает меня громадная толпа народа. В виду этого я решил не ехать в экипаже, а незаметно пройти пешком. Меня заметили некоторые лица из публики только тогда, когда я входил в подъезд гостиницы. Тогда толпа начала увеличиваться и просила, чтобы я вышел на балкон. Я был вынужден несколько раз выходить на балкон и раскланиваться с публикой, которая мне оказывала знаки внимания.
   На другой день я обменялся визитами с министром иностранных дел (Бюлова не было в Берлине) и виделся с французским послом. Я ему сказал, что, в случае благоприятного результата моего раз-говора с Императором Вильгельмом, я ему так или иначе дам знать для передачи Рувье.
   Вечером я выехал к Императору, который находился в своем охотничьем замке Роминтен около русской границы. Туда нужно ехать по главному пути из Берлина в Вержболово и затем, не доезжая Вержболово, свернуть на несколько десятков верст на юг.
   Утром я приехал в Роминтен. На вокзале меня встретил граф Эйленбург, человек пожилых лет, который приветствовал меня от имени императора и представился, как лицо, находящееся в свите Его Величества и как бывший германский посол в Вене.
   Тогда я вспомнил, что граф Эйленбург, бывший посол в Вене, считается в общественном мнении человеком очень близким к Императору и одним из столпов окружающей его дворцовой кама-рильи. Он меня повез в автомобиле и дорогой передавал мне, что Император чрезвычайно высокого мнения обо мне, восхищается {411} моим поведением и успехом в Америке и с нетерпением меня ожидает.
   Когда мы подъехали к замку, меня перед замком встретил сам Император со своею крайне малочисленною свитою. Он был чрезвычайно ко мне любезен и после встречи приказал министру двора повести меня в мое помещение.
   Министр двора граф Эйленбург, весьма почтенный человек, двоюродный брат сказанного Эйленбурга, меня повел в мою комнату. Роминтен -- охотничий замок. Он представляет из себя простой двухэтажный деревенский дом, против которого находится другой дом, тоже двухэтажный, еще более простой конструкции. Вторые этажи обоих домов соединяются крытою галереею. Большой дом и часть второго этажа меньшого дома занимают Их Величества, а остальное помещение -- свита и приезжающие.
   Замок находится на небольшой возвышенности. Вокруг него находятся несколько маленьких домов для службы. Затем вблизи де-ревня, вокруг леса, где ежедневно во время пребывания в Роминтене охотится Император. Он и вся свита, как и гости, носят охотничьи костюмы. Император ведь особый охотник до форм. (так в книге; ldn-knigi) Вся жизнь весьма проста; комнаты также весьма просты, но, как всегда у немцев, все держится в большом порядке и чистоте.
  
   Через несколько времени после того, как я очутился в своей комнате, ко мне пришел граф Эйленбург и продолжал начатый разговор во время переезда с вокзала в замок. Разговор касался общего политического положения, отношения России и Германии между собою и к другим державам. Граф мне сказал, что Император вспоминает о том разговоре, который Его Величество имел со мною, когда он был в Петербурге и где я проводил мысль о том, что континентальная Европа, по крайней мере, великие державы континента должны соединиться и прекратить взаимную борьбу для того, чтобы Европа продолжала играть доминирующую роль на земном шаре, иначе пройдут сотни, а может быть только десятки лет и Европа будет играть второстепенную роль во всесветной политике.
   Я ему сказал, что очень сожалею, что тогда разговор этот не имел никаких практических последствий. На это граф Эйленбург очень неопределенно заметил, что, может быть, мое чаяние гораздо ближе к осуществлению, нежели я думаю. Затем мы пошли завтра-кать к Его Величеству. Император меня представил императрице, {412} которой я, впрочем, был уже представлен, когда она приезжала с Императором в Петергоф. Затем я поздоровался с принцессой, единственной их дочерью, некрасивой, но весьма симпатичной, и кото-рую по-видимому августейшие родители особливо любят. После этого меня познакомили со свитою, которая, впрочем, была крайне мало-численна; кроме Эйленбургов был бывший морской министр (запамятовал фамилию, кажется, Гольман), один генерал и затем два молодых человека -- адъютанта. Таким образом Вильгельм был в тесном приятельском кругу.
   Во время завтрака я сидел по правую руку Императрицы и вел только светские разговоры. Ее Величество между прочим сказала мне, что еще несколько лет тому назад Император крайне неблагосклонно относился к автомобилям, а теперь так увлекся этим спортом и ездит с такой быстротой, что это иногда служить предметом ее беспокойства.
  
   Кроме моей деловой беседы с Императором глаз на глаз после завтрака, я имел такую же беседу, в тот же день, перед обедом. Император, сказав несколько слов о моем громадном успехе в Портсмуте, заговорил со мной о политическом положении Европы и перешел к тому разговору, который я имел с ним во время пребывания в Петергофе (в Петербурге, в германском посольстве, после завтрака), и который я несколько часов тому назад вел с графом Эйленбургом, т. е. о союзе континентальной Европы. Я ему высказал мое полное убеждение, что правильная политика должна за-ключаться в постепенном сближении главных величин Европы: России, Германии, Франции, с целью достижения союза между этими государствами, к которому, конечно, пристанут и некоторые другие европейские державы. Если это будет достигнуто, то Европа в значительной степени освободится от громадных затрат, производимых на сухопутные вооружения, имеющие главным образом в виду войны между державами континента. Она будет иметь воз-можность создать грозную силу на морях, которая будет доминировать над целым светом. Иначе, по моему убеждению, не пройдет много времени и Европа будет в мировом концерте почитаться по-чтенной, но дряхлой старушкой.
   Его Величество мне сказал, что он совершенно разделяет это мое убеждение, что он рад, что я остался верен этой идее, и что моя идея получила осуществление в Биорках при последнем свидании {413} его с моим повелителем. Он прибавил, что передает мне об этом секретном деле с разрешения моего Государя, и затем спросил, доволен ли я этим, на что я ему, радостно и с полным убеждением, отвечал, что очень доволен. Засим, после непродолжительного разговора, не имеющего делового характера, я удалился.
  
   Император через некоторое время уехал на охоту, один с егерем. Ко мне опять заходил граф Эйленбург под предлогом, не нужно ли мне чего либо, и мне сказал в разговоре, что он самое интимное лицо у Императора, что он пользуется его полным доверием и что, если мне что либо будет нужно по возвращении в Россию совершенно доверительно передать Императору, чтобы я это делал через него, и прибавил, что я могу рассчитывать на то, что то, что мною будет написано, будет немедленно передано Вильгельму, и что я через него, Эйленбурга, получу ответ Императора. Пересылку писем можно производить, если не будет другой верной оказии, через германское посольство. После этого разговора я пошел немного по-гулять около замка и встретил играющую принцессу.
  
   Вернувшись к себе, я через некоторое время увидал возвращающегося с охоты Императора и вскоре я опять был им принят.
   Я начал разговор с того, что для подготовления союзных отношений Германии с Францией необходимо вести соответствующую поли-тику сближения, что для этого нужно постепенно подготовить общественное мнение во Франции и необходимо, чтобы дипломатия действовала искусно и деятельно, но что, к сожалению, этого не делалось. В последние годы франко-германские отношения не только не улучшились, но ухудши-лись и в результате произошло сближение Франции и Англии, кончившееся известным соглашением. После такого соглашения бу-дет еще труднее повернуть общественное мнение Франции в пользу сближения с Германией, но, по моему, это возможно, и требует очень обдуманных и систематически проводимых мер; между тем, я не вижу этого ни в действиях нашей дипломатии, ни в действиях дипломатии Его Величества.
   Будучи теперь во Франции, я напротив заметил крайнее возбуждение общественного мнения, и многие даже боятся войны, денежные рынки взбудоражены. По-видимому, после Биорк ничего не было сделано в смысле сближения Франции с Германией.
   {414} На это мне Вильгельм сказал, что покуда ничего не было сде-лано, но что будет сделано. О том же, в чем именно заключалось соглашение в Биорках, он мне не сказал и, очевидно, уклонялся меня посвятить в детали этого соглашения, т. е. просто дать мне его прочесть. Я подумал, что, вероятно, Император Вильгельм считает корректным предоставить это моему Государю. Затем, Виль-гельм начал резко сетовать на французское правительство, которое, по его словам, всегда поступает по отношению Германии и его лично некорректно и что он несколько раз хотел дать инициативу в установлении хороших отношений с Францией, но натыкался на не-корректность со стороны представителей республики. Он особенно воз-мущался образом действий Делькассэ по заключению соглашения с Англией, и указал мне на то, что германской дипломатам было известно, что Делькассэ ведет переговоры с английским правительством о соглашении, к чему он относился спокойно, рассчитывая, что, когда соглашение состоится, он будет о том поставлен в известность. Между тем, после того, как соглашение состоялось, ни Англия, ни Франция не сочли нужным, хотя бы для дипломатического приличия, сообщить содержание соглашения Германии, поэтому он мог надеяться, что в соглашении этом нет ничего, что могло бы прямо или косвенно относиться к Германии.
   Когда же это соглашение стало известным, то оказалось, что оно между прочим касается таких предметов, которые непосредственно касаются интересов Германии, а именно Марокко, в котором Германия имеет торгово-промышленные интересы. Это заставило его, Вильгельма, показать, что нельзя делать соглашения по предметам, в которых заинтересована Германия, без соглашения с ней, а тем более без ее ведома.
   Я заметил, что французское правительство представило доказательство, что оно этот печальный инцидент желает загладить, так как Делькассэ без смены министерства должен был покинуть свой пост, и этот пост взял на себя глава министерства Рувье, управлявший ранее министерством финансов. Рувье искренне желает уладить это дело. Он -- человек весьма уравновешенный. Посол Его Величе-ства князь Радолин мне засвидетельствовал в Париже, что Рувье делает все уступки, которые он может сделать, и Радолин находит, что нынешнее французское министерство держит себя по отношению к Германии весьма корректно.
   После всего этого я кратко объяснил императору Вильгельму разногласия между Рувье и представителями германского правительства по {415} мароккским делам, причем я заметил, что Император далеко не в курсе переговоров, происходивших в Париже. Если мы хотим, сказал я, сближения Германии с Францией, то нам необходимо, чтобы во Франции было соответствующее министерство. Если, вследствие не-удачи переговоров Рувье с представителями Его Величества, министер-ство Рувье падет, то вместо него может явиться министерство, которое будет относиться к мысли сближения с Германией враждебно. Я сказал, что я не предлагаю, чтобы представители Германии уступили во всем Рувье, я лишь нахожу, что наиболее серьезные вопросы мароккского дела следует передать на решение международной конференции. Рувье на это согласен, Радолин также не против этого, но герман-ское правительство, в лице его представителей в Париже, делает затруднения к такому направлению дела. Кроме того, я ему сказал, что Франция вошла в соглашение с Англией, в котором разрешила мароккский вопрос, как будто вопрос этот касался только интересов Франции и Англии. Германия нашла это некорректным и вмешалась в дело. Теперь, если Рувье сойдется с вами, то кто может пору-читься, что какая либо другая держава, например Америка, не признает, что Рувье поступил некорректно, войдя в соглашение с вами без участия Америки. Очевидно, что французское правительство мо-жет очутиться в весьма запутанном положении и что правильнее всего вопросы, затрагивающие интересы нескольких держав, передать на обсуждение международной конференции.
   Император выслушал меня внимательно, взял со стола телеграф-ный бланк и написал телеграмму на имя Бюлова. Показав телеграмму, Император сказал:
   -- Вы меня убедили. Вопрос будет улажен в указанном вами смысле.
   Затем я сказал Императору, что, может быть, он недоволен французским послом в Берлине, и что для установления сближения желателен человек другого калибра. На это Вильгельм мне ответил:
   -- Нынешний посол -- человек незаметный, но, по крайней мере, вежливый и спокойный. Пожалуй, если его возьмут, то назначат худшего.
   Чтобы показать некорректность французского правительства, Импера-тор мне представил такой пример: при посольстве был французский офицер, весьма корректный, хороший военный, и поэтому он оказывал этому офицеру внимание. Вдруг он узнает, что французское {416} правительство его отзывает. Тогда при ближайшем приеме он обратился к бывшему в то время при его дворе французскому послу и спросил его, правда ли, что отзывают сказанного офицера? Посол это подтвердил. А когда Император сказал, что он об этом жалеет, посол ему ответил, что его правительство вправе распоря-жаться офицерами французской армии по своему усмотрению.
   Я, конечно, не мог не признать невежливости посла и только заметил, что вероятно французское правительство или не знало этого дела, или оно ему было представлено в неправильном виде.
   Император также отзывался крайне неблагоприятно о нашем после в Лондоне, графе Бенкендорфе, относясь к нему саркастически. Он говорил, что Бенкендорф ярый католик, а потому действует против Германии, и что все его значение в Лондоне основано на угодничестве королю, который имеет в нем хорошего партнера в бридж. Далее Император мне сказал, что, по его сведениям, в России весьма неспокойно, и спросил меня, что я думаю по этому предмету.
   Я ему ответил, что неправильная политика по внутреннему управле-нию привела многие слои населения в возбужденное состояние, а затем явная ошибка правительства, которое возбудило войну с Японией, и все ужасные неудачи этой войны взбаламутили Poccию. Правительство по-теряло всякий авторитет в народе, и я думаю, что не обойдется без конституции, на что император мне ответил, что необходимо дать те или другие реформы, которых желает общество, но главное то, что признается нужным дать, нужно дать сразу и затем ни под каким предлогом не идти на дальнейшие уступки. Он мне сказал, что это мнение он высказал и нашему Государю.
   По поводу же войны с Японией Император со мной не говорил ни слова, избегая этого разговора, помня, конечно, что я ему передавал, через поверенного германского посольства в Петербурга Чирского, когда Германия захватила порть Kиo-Чао и тем, в известной мере, дала толчок всем дальнейшим событиям, кончившимся без-умной и позорной войной с Японией.
  
   После этого разговора я удалился в свое помещение, а погодя ко мне пришел министр двора и принес мне от Императора портрет Его Величества в золотой рамке с такой собственноручной надписью, в некотором роде исторической надписью "Portsmouth -- Biorky -- Rominten -- Wilhelm Rex", и цепь ордена Красного Орла.
   {417} Надпись эта на портрете в трех словах резюмирует всю поли-тику императора, к которой он стремился с тех пор, как наш Государь решил пойти на мирные переговоры с Японией до моего возвращения и прибытии в Роминтен.
   Вильгельм после разговора со мною уже не сомневался, что дело его в шляпе -- война ослабила Poccию и ему развязала руки с востока, теперь же Портсмут и Биорке послужат ему к успокоению, если не к возвеличению Германии при помощи России с запада. И все это без пролития капли крови и затраты хотя бы одного германского пфеннига. Но человек полагает, а Бог располагает.
   Что же касается данной мне Императором Вильгельмом совершенно экстраординарной награды -- орденской цепи, которая дается только царствующим особам или членам царствующих домов, то Император, решив мне дать орден, не мог мне дать другой, так как я уже имел высший орден германский -- ленту Черного Орла. Такая экстраординарная награда со стороны германского Импе-ратора, вероятно, отчасти послужила побуждением для Государя воз-наградить меня за Портсмут возведением в графское достоинство. Я спросил министра, когда я могу явиться к Императору благода-рить его за оказанную мне милость. Министр мне ответил, что удобнее всего перед самым обедом. При этом он мне заметил, что, если я хочу доставить удовольствие Его Величеству, то он советует явиться к обеду, надевши пожалованную мне цепь. Я сказал, что это очень затруднительно сделать, так как, уезжая в Америку, я не взял с собою ни одного мундира и ни одного ордена, зная, что в Америке это не потребуется, а являться к коронованным особам в Европе не предполагал. В заключение мы условились, что я надену цепь на фрак, а министр доложит Императору, почему я являюсь не в форме и без орденов. Я так и явился к обеду во фраке с цепью и прежде всего благодарил Императора за необычайные награды.
  
   Обедали мы в том же кружке, как и завтракали. После обеда перешли в соседнюю комнату. Молодая принцесса и флигель-адъютант удалились, остались их величества, граф Эйленбург, выше упомянутые бывший морской министр, генерал и министр двора. Все держали себя весьма непринужденно, расселись на креслах около сто-лика, пили кофе, пиво и курили. Причем, вероятно, по заведенному в этих случаях в Роминтене обычаю, начали по очереди рассказывать различные смешные истории и анекдоты. Император больше {418} всех хохотал, причем меня поразили его отношения к графу Эйленбургу. Император не сидел на отдельном кресле, а на ручке кресла, на котором сидел Эйленбург, причем Его Величество пра-вую руку держал на плечах графа, как бы его обнимая. Граф же Эйленбург держал себя менее всех принужденно, так что, если бы кто либо взглянул в эту комнату, не зная никого из там находящихся, и его бы спросили, кто именно из присутствующих германский Император, он, вероятно, прежде всего удивился бы такому во-просу, а если бы его уверили, что в числе присутствующих нахо-дится Император и настаивали бы, чтобы он указал его, то он скоре указал бы на графа Эйленбурга, нежели на Вильгельма. Обращение Императора с Эйленбургом дало мне полное основание поверить Эйленбургу, что он пользуется особой доверенностью Его Вели-чества. Часов около 10 Император простился с присутствовавшими и все удалились.
  
   На другой день, чтобы попасть на скорый поезд, идущий из Берлина в Петербург, я должен был выехать из Роминтена между 12 и часом дня. Я рано встал и вышел гулять. Все утро перед окнами дома играла и гуляла молодая принцесса. Когда я вернулся к себе, ко мне зашел министр двора и объявил, что Император будет завтракать ранее обыкновенного времени, так как он желает, чтобы я завтракал вместе с ними. Меня позвали завтракать в начале 12 часа.
   Завтрак прошел очень оживленно. Вообще на меня произвела крайне благоприятное впечатление крайняя простота жизни Императора, и его, и в особенности ее величества крайняя простота и любезность в обращении. Император гораздо более обворожителен в частной жизни, нежели в официальной, когда у него является некоторая резкость в движениях и манерах, и чопорность, свой-ственная хорошему берлинскому гвардейскому офицеру. После завтрака я откланялся императрице и принцессе, простился со свитой и хотел откланяться Императору, но к моему удивлению Его Величество мне сказал, что он сам меня проводит до вокзала.
   У подъезда нас ждал автомобиль Его Величества. Император сел рядом со мной, а впереди сел все тот же граф Эйленбург. Проезд до вокзала длился минут десять. Дорогой Император мне сказал, что я могу вполне довериться графу и что он знает о его разговорах со мной. Приехавши на станцию, Император вошел со мною на платформу и ожидал, покуда поезд не тронется. Я рас-кланялся с Его Величеством и вновь благодарил его за оказанные {419} мне милости и гостеприимство и уехал. На вокзале меня ожидал курьер нашего финансового агента в Берлине. Я взял клочок бу-маги, написал маленькую записку французскому послу в Берлине, чтобы он дал знать Рувье, что дело о конференции улажено, и немед-ленно послал ее с сказанным курьером.
   (Когда через года два мне пришлось как то высказывать одному фран-цузскому деятелю, что в 1905 году я устранил столкновение между Францией и Германией из за Марокко, то деятель этот выразил сомнение в этом, поэтому я озаботился достать для моего архива документ, подтверждающий мой предыдущей рассказ. Достать мою записочку послу в Берлине не уда-лось, но мне удалось из архива министерства иностранных дел получить официальную копию моей записочки в том виде, как она была передана по телеграфу послом в Берлине президенту и министру иностранных дел Рувье.
   Телеграмма была послана от моего имени из Берлина 28 сентября (нового стиля) 1905 года, значит тотчас же как только была получена моя записочка в Берлине и заключалась в следующем: "J'ai eu l'honneur de prИsenter Ю l'Em-pereur d'Allemagne mes explications sur les questions maroccaines et Sa MajestИ a eu la bontИ de me dire qu'Elle n'a pas l'intention de faire des difficultИs au gouvernement franГais et qu'Elle donnera Ю ce sujet ses ordres imperiaux".)
  
   В Вержболове меня встретили весьма радушно. Все офицеры пограничной стражи местной бригады были на лицо. Пограничная стража, как войско, была создана мной, и я был первый шеф по-граничной стражи. Я всегда чувствовал в себе военную струнку и любил заниматься военными вопросами. Произошло это оттого, что я родился на Кавказе и провел там все юношество до тех пор, покуда меня не повезли в университет, когда мне было 161/2 лет. Когда же я поступил в университет, я потерял отца, и вышедши из университета, я все время был под нравственным влиянием моего дяди, известного военного и политического писателя, бое-вого военного генерала, Ростислава Андреевича Фадеева.
   У него я встречался с такими генералами, как Коцебу, Лидерс, Черняев и проч. и слушал их беседы, мнения и споры. Поэтому из всех многочисленных частей, которые входили в министерство финансов в мое время, я более всего любил пограничную стражу. Она это чувствовала и относилась ко мне с любовью и уважением.
  
   Я и теперь преисполнен радости и гордости, что мною созданная по-граничная стража оказалась на воинской высоте во время японской войны, и нигде ни разу не поколебалась во время нашей революции и анархии.
   Меня особенно обрадовал прием, сделанный мне пограничной стражей в Вержболове.*
  
  
  
  
  
  
   {420}
  

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

  

ПРИЕЗД В ПЕТЕРБУРГ

  
   * Позавтракав со всеми находившимися на лицо офицерами, я отправился со скорым поездом далее. О дне моего приезда в Петербург точно не знали, так как было известно, что я заехал к германскому Императору на несколько дней, а сколько дней я там пробуду, не было известно. Вечером, накануне моего приезда, стало некоторым лицам известно, что я выехал из Вержболово. Есте-ственно, что это разгласилось, но только сравнительно между ограниченным числом лиц; мои друзья приняли все меры, чтобы это не попало в газеты, так как несомненно явились бы манифестации и контрманифестации. Петербург уже тогда находился в революционной горячке. Тем не менее на вокзале меня встретили много знакомых и незнакомых лиц. Толпа была большая, и я с большим трудом пробрался до моего автомобиля. Кто то вышел из толпы и сказал мне приветственную речь, превознося мою заслугу, оказан-ную родине Портсмутским миром.
   Это для меня было совершенно неожиданно, тем не мене я был вынужден сказать присутствующим несколько благодарственных слов.
   Было утро. Петербуржцы еще сидели дома, кроме деловых лю-дей. Во время моего проезда до дома все лица, которые меня узнавали, как знакомые, так еще более незнакомые, почтительно снимали шапки и делали благодарственные жесты. Ни один человек во время моего проезда с вокзала не высказал какого либо знака неудовольствия. Мои знакомые, после сердечного поздравления с миром, почти все говорили одно и то же:
   {421} -- Сергей Юльевич, у нас плохо, вы избавили Poccию от пролития русской крови в Манджурии, избавьте от пролития крови у нас внутри. Все бурлит.
  
   Я приехал в Петербург 16 сентября 1905 года. В тот же день я был у графа Ламсдорфа. Я ему передал мои впечатления в Америке и обратил его внимание на то, что для того, чтобы устано-вить более или менее прочные отношения с Японией, нельзя ограни-чиваться Портсмутским договором, нужно пойти далее и устано-вить entente cordiale с этой державой, род союзного, но ограниченного договора, о чем я ему -- графу Ламсдорфу -- телеграфировал еще из Портсмута, предполагая положить основание к сему там же, но получил от него, если не совсем отрицательный, то во всяком случае более нежели уклончивый ответ. Я ему также указывал на то, что необходимо в Японию послать не посланника, а посла, показав тем, что Россия придает особую важность сношениям с Японией и трактует ее, как великую державу, что несомненно подействует успокоительно и благоприятно на самолюбие японцев.
   Граф Ламсдорф мне сказал, что Государь полагает назна-чить в Toкио Бахметьева. Я отнесся очень отрицательно к этому назначению, так как Бахметьев никогда не занимался вопросами Дальнего Востока, не имеет об этой области дипломатии никакого понятия и кроме того, насколько я слыхал, человек вздорного харак-тера.
   Тогда граф Ламсдорф спросил, кого же назначить. Я ему ответил -- Покотилова, посланника в Китае. На это граф Ламс-дорф мне ответил, что, конечно, Покотилов был бы отличным послом в Токио, но Государь почему то очень желает, чтобы туда был назначен Бахметьев, и вряд ли ему -- Ламсдорфу -- удастся переменить это решение. Вероятно, ему придется назначить Бахметьева посланником, а когда решится вопрос о назначении посла, то тогда он выставит кандидата более соотвтствующего. На этот раз о моем свидании с германским Императором мы почти не говорили.
  
   Прибыв в Петербург, я донес об этом Его Величеству. На другой день я получил приглашение приехать к Нему в Финляндские шхеры, где Его Величество в то время находился на яхте "Штандарт" с Августейшим семейством.
   {422} Я выехал туда утром на военном судне. На судне я был встречен офицерами и командой, которая мне отдала честь. Мы при-были на место стоянки "Штандарта" после полудня. Государь меня принял у себя в каюте, сердечно и искренно благодарил за успеш-ное окончание крайне тяжелого поручения, Им мне данного, и за точ-ное не только по букве, но и по духу данных Им мне инструкций.
   За такую мою услугу, оказанную Ему и России, Он меня возводит в графское достоинство. Признаюсь, такая экстраординарная награда меня тронула и главное тронула та сердечность, с которой Государь мне объявил об этой милости. Я Его весьма благодарил и поцеловал Ему руку. Затем Государь мне сказал, что Он получил от Императора Вильгельма письмо, в котором германский Император восторженно обо мне отзывается. Он мне сказал, что Он, Государь, очень рад, что я разделяю те идеи, которые были положены в соглашение Его с Императором Вильгельмом в Биорках. Я сказал Государю, что я был всегда сторонником союза Франции, Германии и России, на что Его Величество ответил, что Ему известно, что об этом я говорил германскому Императору несколько лет тому назад, когда он приезжал в Петербург, заметив при этом, что тогда Император Вильгельм хотел союза с Англией и полагал, что Европа должна объединиться против Америки. Я напомнил Госу-дарю о меморандуме Императора Вильгельма, тогда переданном Его Величеству, и о нашем ответе, на что Государь сказал:
   -- Как же, помню.
   В заключение я выразил, что я особенно счастлив тем, что все наветы, которые делались ему в последние годы, когда многие хотели представить меня Его Величеству чуть ли не революционером, остались без влияния на Него. На это Государь ответил:
   -- Я никогда не верил этим наветам.
   Таким образом, он не отрицал, что эти наветы делались. Автором их был тогда, главным образом, Плеве. После этого разговора Государь и я -- мы вошли в кают-компанию, где уже была Императрица и вся свита в ожидании обеда. Я раскланялся Императрице, которая на этот раз была ко мне весьма благосклонна. Затем мы сели обдать. Во время обеда, по обыкновению, всех смешил морской министр Бирилев, человек очень хороший, правди-вый, но оригинальный.
   После обеда я раскланялся с Их Величествами и пошел в каюту, где были министр двора, морской министр и некоторые лица свиты. Все относились ко мне весьма радушно и даже почтительно.
   {423} На другой день я вернулся в Петербург.
   Дорогой на военном судне ехал молодой офицер, профессор морской академии, который представлялся Государю и с нами там обедал. Он объяснял мне, что Цусима должна была кончиться так, как она кончилась, вследствие неправильной конструкции наших судов. На другой день появился указ о возведении меня в графское достоинство.
   Указ об этом возбудил все мерзкие страсти в болоте русского правящего класса. Большинство общества, вечно молчащее, приняло этот факт, как акт простой справедливости; многие даже незнакомые мне писали, что они жалеют, что Витте не остался Витте, а стал графом Витте, так как после моих услуг, оказанных родине, к Витте излишне прибавлять титул графа. Все левые -- революционеры, а тогда многие теперешние черносотенцы были революционерами, остались недовольны тем, что мир в Портсмуте не был так позорен, как вся война, а потому старались в прессе умалить мое значение в этом деле, как слуги самодержавного Государя, а для того приписывали всю честь этого акта Рузевельту. Ведь Рузевельт президент республики и они хотят республики, да еще какой -- распродемократической.
  
   Правые газеты, которые все время натравляли Poccию на Японию, следуя политике Плеве, который говорил: "нам нужна маленькая победоносная война, чтобы удержать Россию от революции", само собою разумеется, начали говорить в свое оправдание, что не следовало заключать мира, что если бы мы продолжали войну, то победили бы. Витте, заключив мир, сделал ошибку. Идя по этому пути, когда у нас революция вырвалась наружу, самые крайние правые начали кри-чать, что я изменник, что я обманул Государя и заключил мир помимо Его желания. Особенно они ставили мне в вину, что я уступил южную часть Сахалина, и начали называть меня графом ПолуСахалинским. Этот тон стали проводить и некоторые военные царе-дворцы, различные генерал-адъютанты, флигель-адъютанты и просто генералы и полковники -- одним словом, военно-дворцовая челядь, которая делает свою военную карьеру, занимаясь дворцовыми кухнями, автомобилями, конюшнями, собаками и прочими служительскими занятиями. Этот тон был весьма на руку всем военноначальникам, которые шли на войну для хищений и разврата и, в особенности, для главных виновников нашего военного позора -- генерала Куропаткина "с душою штабного писаря", и старой лисицы, никогда не {424} забывающего своих материальных выгод, генерала Линевича, недурного фельдфебеля для хорошей роты, ведущей партизанскую войну на Кавказе.
   Они подняли головы и начали трубить направо и налево: "как раз, когда мы начали бы громить японцев, Витте заключил мир". Относительно пропаганды идеи, что мир был заключен несвоевре-менно, особенно отличилось "Новое Время", так как газетный торговец старик А. С. Суворин и талантливый, но неуравновешенный М. О. Меньшиков с самого начала войны проводили крайние шовинистические идеи -- все уверяли, что мы разгромим японцев, а по-этому им нужно было оправдать свои корыстные (Суворин) и легкомысленные (Меньшиков) заблуждения. А. С. Суворин, уже через год после заключения Портсмутского мира, когда я впал в опалу, объявил даже, в своей весьма распространенной газете, что ему досто-верно известно, что, когда в одном собрании в присутствии Его Величества заговорили о несвоевременности Портсмутского мира, Госу-дарь сказал: "Тогда в с е, кроме меня, были за то, чтобы заключить мир".
   Конечно, Суворин бы этого не печатал, если бы он не знал, что cиe будет встречено свыше одобрительно.
   Сказал ли это Государь или нет, я не знаю, но это так на Него похоже -- Он весь тут. Сообщение Суворина конечно подхватила кабацкая пресса "союза русского народа", и начала кричать: видите, мы говорили, что Граф ПолуСахалинский изменник".
   Их пророк иеpoмонах Иллиодор сейчас же написал передовую статью, в которой требовал, чтобы меня на площади в присутствии народа повесили. И этой прессе давали деньги через руки князя Путятина, полковника от котлет и доверенного "истеричной" Императрицы Александры Феодоровны. Только ненормальность "истеричной" особы может слу-жить, если не оправданием, то объяснением многих ее действий и того пагубного влияния, которое она оказывала на Императора. Что она "истеричка", видно, например, из следующего.
   Она, конечно, желала иметь сына, а Бог им дал четырех дочерей. После этого Она под-пала под влияние шарлатана доктора Филиппа. Этот Филипп Ей внушил, что у Нее будет сын и Она внушила себе, что она нахо-дится в интересном положении. Наступили последние месяцы бере-менности. Она начала носить платья, которые носила ранее во время последних месяцев беременности, перестала носить корсет. Все заметили, что Императрица сильно потолстела. Все были уверены, {425} что Императрица беременна. Государь радовался, об Ее беременности России сделалось официозно известно. Прекратились выходы с Им-ператрицей.
   Прошло девять месяцев, все в Петербурге ежечасно ожидали пальбу орудий с Петропавловской крепости, оповещающую жителей по числу выстрелов о рождении сына или дочери. Императрица пере-стала ходить, все время лежала. Лейб-акушер Отт, со своими асси-стентами, переселился в Петергоф, ожидая с часу на час это событие. Между тем роды не наступали. Тогда профессор Отт начал угова-ривать Императрицу и Государя, чтобы ему позволили исследовать Им-ператрицу. Императрица по понятным причинам вообще не давала себя исследовать до родов. Наконец, Она согласилась. Отт исследовал и объявил, что Императрица не беременна и не была бере-менна, что затем в соответствующей форме было оповещено России.
   Если какой-нибудь шарлатан может внушить женщине, что она забеременела, и женщина под этим внушением находится в продолжении девяти месяцев, то что может внушить любой проходимец такой особе? А раз что либо Ей внушено, то сие внушение пере-дается ее безвольному, но прекрасному мужу, а этот муж неогра-ниченно распоряжается судьбой величайшей Империи и благосостоянием и даже жизнью 140.000.000 человеческих душ, т.е. божественными искорками Всевышнего...
  
   Но кого более всех взволновало мое графство, это многих лиц высшей петербургской бюрократии. Тут было дело просто зависти, но зависти особой ядовитости, на которую только способен петербургский чиновник-сановник. Такие господа, как Коковцевы, Будберги, Танеевы не могли простить мне графство и пустили интригу во всю и до сих пор ею полны. Что же касается посла в Риме Муравьева, то говорят, что он с тех пор страдает черной меланхолией и сделался моим заклятым врагом.
  
   После моего представления Его Величеству, в шхерах, к Госу-дарю съездил с докладом граф Ламсдорф, и я затем с ним виделся. Граф Ламсдорф меня поздравил с возведением в граф-ское достоинство.
   Это было одно из самых искреннейших поздравлений. Граф затем сказал мне: "Государь очень расхваливал {426} ваш образ действий в Америке, Он сказал, что вообще вами весьма доволен и, в частности, доволен вашим пребыванием в гостях у Германского Императора, который от вас в восторге. Его Величество мне также сказал, что вы совершенно разделяете Биоркское соглашение".
   Я ответил графу Ламсдорфу, что да, что я разделяю его вполне и убежден в том, что самое правильное ведение политики заключается в установлении союза России, Германии и Франции, а затем распространение этого союза и на другие континентальные державы Европы. Граф Ламсдорф мне заметил, что лучшая политика для России это -- быть са-мостоятельной и не обязываться ни перед кем. Я с этим согласился принципиально, но сказал, что это было бы возможно до войны с Японией и если бы у нас не было союза с Францией, а теперь это неиспол-нимо, и потому я и сторонник соглашения между Россией, Францией и Германией. Этим можно обеспечить мир и надолго дать нашей несчаст-ной родине успокоиться и не вести постоянно войн, совершенно ее ослабляющих.
   На это граф Ламсдорф меня спросил:
   -- Да читали ли вы согла-шение в Биорках?
   Я ответил:
   -- Нет не читал.
   -- Вильгельм и Государь не давали вам его прочесть?
   Я опять ответил:
   -- Нет, не давали, да и вы, когда я приехал в Петербург и был у вас ранее, чем явиться к Государю, также мне не дали его прочесть.
   На это граф ответил следующее:
   -- Я не дал потому, что не знал о его существовании; о нем в эти три месяца мне никто не сказал ни одного слова, и только теперь Государь мне его передал. Прочтите, что за прелесть!
   Граф Ламсдорф был весьма взволнован. Я взял и прочел это соглашение. Вот в чем оно заключалось. Обыкновенный prИambule - слова! -- затем несколько пунктов, суть которых следующая:
   Германия и России обязуются защищать друг друга в случае войны с какой либо европейской державой (значить и с Францией). Россия обязуется принять все от нее зависящие меры, чтобы к этому союзу с Германией привлечь и Францию (но покуда это не совер-шится, или вообще, если это достигнуто не будет, все таки союз {427} Poccии с Германией имеет полную силу). Договор вступает в силу со времени заключения мира с Японией, т.е. со времени ратификации Портсмутского договора (значит, если война с Японией будет продолжаться -- отлично, а если прекратится, то Россия втягивается в этот договор). Договор подписан Императорами Николаем и Вильгельмом и контрассигнован германским сановником, бывшим с Вильгельмом в Биорках (не разобрал фамилию), а с нашей стороны морским министром Бирилевым.
   Таким образом, со дня ратификации Портсмутского договора Россия обязывалась защищать Германию в случае войны с Францией, между тем мы имеем договор с Францией, действующий с 80 года и до сих пор не отменный, в силу которого мы обязаны защищать Францию в случае войны с Германией. Германия также обязалась защи-щать европейскую Poccию в случае войны с европейскими державами, но до тех пор покуда у нас действует договор с Францией, мы с ней воевать не можем, с Италией и Австрией тоже война не-возможна при соглашении с Германией, в виду тройственного союза Германии, Австрии и Италии, значит, договор мог реально иметь в виду только войну России с Англией, но Англия не может вести сухопутной войны с Poccией, что же касается Дальнего Востока, где покуда не установятся отношения с Японией, война наиболее вероятна, то мы там можем воевать сколько угодно -- Германия никакого участия принимать не обязана.
   Прочитавши этот договор, я сказал графу Ламсдорфу:
   -- Да это -- прямой подвох, не говоря о неэквивалентности договора. Ведь такой договор бесчестен по отношению Франции, ведь по одному этому он невозможен. Неужели все это сотворено без вас и до последних дней вы об этом не знали? Разве Государю неизвестен наш договор с Францией?
   Ламсдорф ответил:
   -- Как неизвестен. Отлично известен. Государь, может быть, его забыл, а вероятнее всего не сообразил сути дела, в тумане напущенном Вильгельмом. Я же об договоре ничего не знал и совершенно добросовестно телеграфировал вам в Париж, когда ехали в Америку, что свидание в Биорках не имеет никакого политического значения.
   -- Необходимо, -- ответил я графу Ламсдорфу, -- во что бы то ни стало, уничтожить этот договор, хотя бы пришлось замедлить ратификацию Портсмутского договора -- это ваш долг.
   {428} На это граф мне ответил:
   -- Если Государь на это согласится, то конечно, это сделать необходимо.
   -- Ну, лишь бы Государь согласился, а я найду различные дипломатические приемы и доводы.
   Обсуждая, как удобнее это сделать, мы остановились на том, что, во-первых, можно выставить тот довод, что договор не скреплен министром иностранных дел, во-вторых, что Государь в Биорках не имел под руками соглашения с Францией, которому данное соглашение вполне противоречит, в третьих, для того, чтобы договор Биоркский вступил в действие, необходимо ранее вступить в соглашение с Францией, а для этого нужно время и, наконец, в край-ности нужно заявить, что Poccии удобнее не ратифицировать Портсмутского договора, нежели признать Биоркский договор в подписанной редакции. Единственно, что следует признать в Биоркском дого-воре, это то, что союзное соглашение между Германией, Россией и Францией желательно, и принять обязательство, что русское правительство будет сему всеми зависящими от него мерами содействовать.
  
   Оставив графа Ламсдорфа, я стал думать, как помочь делу. Обратиться самому к Государю я не имел оснований, так как с окончанием Портсмутского договора, я был ничто иное, как пред-седатель комитета министров и мог просить доклада только по делам, в сем учреждении рассматриваемым. Государь имел бы полное основание мне сказать, что это дело до меня не касается, да, на-конец, я сомневался, чтобы я мог убедить Государя в необходи-мости аннулировать этот договор. На графа Ламсдорфа я не надеялся, так как он, по мягкости своего характера, не имел никакого влияния на Его Величество. Он мог действовать только постепенно, медлительно, ведя с Государем дипломатию. Какое же влияние мог иметь министр иностранных дел, когда за его спиной заключали договор первостепенной важности и держали его три месяца от мини-стра в секрете.
   Вероятно, после, граф Ламсдорф догадывался, что что-то было в Биорках, но что именно, он не знал. Я думаю, что это потому, что он жаловался, что Вильгельм постоянно стре-мится втянуть Государя в беды, что это Ему может удастся и в виду личной переписки между Императорами, в которую он -- Ламсдорф -- не посвящается, и что затем, когда он что либо узнает, {429} тогда, когда дело уже ставится на официальную почву, то ему приходится принимать меры для нарушения того, что было более или менее условленно, в частной переписке. Вследствие этого Вильгельм меня ненавидит, сказал граф, считает меня врагом Германии и систематически стремится меня свергнуть с поста министра иностранных дел.
  
   Я решился обратиться за содействием Великого Князя Николая Николаевича, который в то время и доныне, благодаря Филиппу и черногоркам, а отчасти и личным качествам, из коих главное -- это преданность не только Императору, но и Николаю Александровичу, пользуется особым авторитетом у Его Величества.
   Я объяснил Его Высочеству дело и всю невозможность договора в Биорках. Великий Князь меня понял, но в разговоре со мною не дал мне понять, что содержание договора ему уже известно. Между тем, мне теперь сделалось известным, что он его знал, так как еще на днях, разговаривая с нашим начальником генерального штаба, генералом Палицыным, он мне сказал, что Государь два раза по возвращении из Биорк давал договор ему читать, т.е. он давал читать договор генералу Палицыну еще тогда, когда держал его в секрете от министра иностранных дел, а раз Государь давал его читать Палицыну, креатуре Великого Князя Николая Нико-лаевича, то несомненно он давал его читать и Николаю Николаевичу; а если бы и не давал, что невозможно предположить, то Палицын сейчас бы все сообщил Великому Князю. Великий Князь совершенно ясно понял невозможность этого договора, главнейше потому, что раз договор этот войдет в силу, то Государь поступит как человек бесчестный.
   Само собой разумеется, что Его Величество не мог иметь в виду этого обстоятельства, иначе Он, несмотря на все влияние Вильгельма, договор не подписал бы.
   Николай Николаевич спросил меня:
   -- Что же делать?
   Я ответил, что нужно уничтожить договор до ратификации Портсмутского договора. Ламсдорф найдет к сему дипломатические средства. Я с ним эту часть дела обсуждал, нужно только, чтобы Государь признал необходимость уничтожить это соглашение. Я добавил, что с своей стороны я не могу взять на себя инициативу {430} разговора по этому предмету с Его Величеством, потому что по моей долж-ности к этому не призван. Великий Князь сказал мне, что он пере-говорит по этому делу с Государем.
  
   Затем я видел Бирилева и спросил его:
   -- Вы знаете, что вы подписали в Биорках?
   Он мне ответил:
   -- Нет, не знаю. Я не отрицаю, что подписал какую-то бумагу, весьма важную, но что в ней заключается, не знаю. Вот как было дело: призывает меня Государь в свою каюту-кабинет и говорит: вы мне верите, Алексей Алексеевич? -- После моего ответа, Он прибавил:
   --Ну, в таком случае, подпишите эту бумагу. Вы видите, она подписана Мною и Германским Императором и скреплена от Германии лицом, на сие имеющим право. Германский Император желает, чтобы она была скреплена одним из моих министров. -- Тогда я взял и подписал.
   Через несколько дней я получил приказ Государя приехать в Петергоф. Там я застал Великого Князя Николая Николаевича и графа Ламсдорфа. Государь нас принял вместе и сразу начал разговор о Биоркском соглашении. Каждый из нас высказал свое мнение, причем все единогласно пришли к заключению, что этот договор должен быть уничтожен, а если Государь пожелает, то заменен другим, находящимся в соответствии с договором с Францией. Россия не может взять на себя обязательство в случае войны Германии с Францией идти против Франции, когда она имеет формальное обязательство идти в этом случае против Германии. Го-сударю очевидно было очень тяжело отказаться от своей подписи, но Он должен был на это решиться и разрешить графу Ламсдорфу в этом направлении действовать. Через некоторое время, но еще в сентябре месяце, когда я не был у власти, я спросил графа, как идет дело об аннулировании Биоркского соглашения. Граф мне ответил, что на нашу ноту Германия ответила уклончиво, но все таки в конце сказала "что подписано, то подписано", и что нами послана вторая нота более решительная.
  
   Когда после 17 октября я стал председателем совета министров, то уже не по дружескому знакомству, а по праву спросил Ламсдорфа, в каком положении дело о Биоркском соглашении. Он мне ответил:
   {431} -- Будьте покойны, соглашения этого боле не существует.
   С тех пор император Вильгельм почел Ламсдорфа явным врагом Германии и до меня начали доходить слухи, что германский Император перестал мною восторгаться, хотя я искренне до сих пор убежден, что правильная политика России заключалась в стремлении установить союзные связи между Францией, Германией и Poccией, находясь в хороших отношениях с Англией и прочими державами.
   К сожалению, с моим уходом от власти, а равно уходом графа Ламсдорфа, не без косвенного влияния Вильгельма, дело, по-видимому, пошло совершенно по другому пути. Извольский, заменивший графа Ламсдорфа, склонен более к соглашению России, Англии и Франции, и первый в этом направлении шаг сделан недавно опубликованным соглашением России с Англией по азиатским вопросам. Само по себе это соглашение пол беды, но как бы оно не стало началом других, которые могут кончиться большими пертурбациями. Вильгельм, конечно, тревожится, хотя он сам, или его близорукая дипломатия сама отчасти способствовала такому направлению дела; к тому же на толкание по пути союза Франции, Англии и России премного способствует наш советник посольства в Лондоне, Поклевский-Козел, фаворит короля Эдуарда и ближайший друг Извольского и его семейства.
   Для того, чтобы успокоить Вильгельма, состоялось, несколько недель тому назад, новое свидание императоров в Свинемюнде, на котором присутствовали князь Бюлов и Извольский.
   Начальник генерального штаба уверяет меня, что на этом свидании ничего письменно не установлено, что только императоры подтвердили, что они будут стремиться действовать в духе Биоркского соглашения. Газеты, конечно, уверяют, что это свидание чисто личное, а не деловое.
   Но ведь этим сообщениям нельзя давать никакого значения.
   В одном я уверен, это что, если императору Вильгельму не дано реального удовлетворения, а таким удовлетворением не могут служит фразы, то он будет носить против России за пазухой камень. *
  
  
  
  
  
  
   {432}
  

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

  

БУЛЫГИНСКАЯ ДУМА

  
   Еще ранее моего выезда в Америку уже было приступлено к обсуждению проекта Булыгина, о котором я говорил ранее, т. е. проекта положения о Думе совещательной. При обсуждении этого положения явно выступила следующая тенденция, даже не тенденция, а как бы общее суждение, что единственно, на кого можно положиться при настоящем смутном и революционном состоянии России, есть крестьянство, что крестьяне представляют собою консервативный оплот госу-дарства, а поэтому, и выборный закон должен быть основан, главным образом, на крестьянстве, т. е., чтобы Дума была по преиму-ществу крестьянской и выражала крестьянские взгляды. Так как интеллигенция во время всего смутного времени с 1903 года выражала более или менее крайние взгляды о необходимости положить конец бывшему государственному строю и ввести народное представительство в управление судьбами империи, то она потеряла вполне свой кредит в глазах правительства. В самых высших сферах дворянство, которое было в то время вполне не объединенным, вторило в дудку интеллигенции, т. е. также выражало, что Россия доведена до позорной войны и до полной дезорганизации, благодаря самодержавному правлению, кото-рое в конце концов сводится к безответственному правлению бюрократии и потому необходимо положить предел такому порядку вещей.
   В сущности говоря, разница между песней, которую в это время пело дворянство, или, по крайней мере, ее видные представители, и песней других сословий -- заключалась не в том, что нужно по-кончить с бывшим в то время государственным строем, а в ином: как этот строй переделать. Большинство русской интеллигенции, в сущности говоря, говорило: мы желаем монарха царствующего, но не управляющего судьбами империи. Управление судьбой {433} империи должно принадлежать народному представительству, а народное представительство должно заключаться, главным образом, в нас, так как покуда еще народ темен; они желали буржуазную конституцию, а некоторые были не прочь от буржуазной республики.
   Дворянство первую часть формулы интеллигенции оставило без изменения, а только изменило вторую часть и говорило, что управление страной должно находиться в наших руках, в руках дворян, которые, по их мнению, составляют соль земли русской, т. е., иначе говоря, они говорили монарху: ты, мол, от управления уйди, но только мы одни можем тебя в управлении страной заменить.
   Крестьянство же осталось верным своим традиционным воззрениям, по которым народ не может существовать без царя, а царь может стоять только на народе, и никаких политических преобразовании не желало и о них не мечтало, но оно находило, что ему, крестьянству, трудно жить, что ему должна принадлежать, если не вся, то большая часть земли русской, что они главные работники на земле, а что потому эксплуатирующий их труд, кто бы он ни был, дворян-ство ли, купечество, или вообще интеллигенция суть, по меньшей мере, трутни, а потому гораздо более мечтало об экономических, социальных преобразованиях, нежели о преобразованиях политических.
   Если что в России происходило дурного (даже и японская война, которая как гром разразилась над Россией), то простой народ, осо-бенно крестьянство, никогда Государя в этом не винили. Они не могли себе представить, что Государь может быть в чем либо виновен, а если и есть виновные, то виновные -- его советчики, все те же дворяне различных категорий и различных происхождений.
   Конечно, этот взгляд -- совершенно неверный, если можно так выразиться, куцый, ибо история всюду показала, что экономические реформы на низу никогда не даются без предварительных политиче-ских реформ на верху. Замечательно, что такой взгляд у крестьян-ства, который окончательно подорван событиями с 1903 года и особ-ливо злосчастным управлением Столыпина, провозгласившим, что все должно делаться лишь для сильных, а не для слабых, мог суще-ствовать в Poccии в народе в начале 20-го столетия, -- когда этот фантастический взгляд, основанный на иллюзиях, пал уже во всех цивилизованных европейских странах, как взгляд несостоятель-ный. Такой взгляд мог держаться в России только благодаря великим преобразованиям Императора Александра II, вся политика которого {434} тем была велика, что Его лозунг был совершенно обратный: Россия не для сильных, а Россия для слабых, и этим путем слабые делаются сильными и вся империя делается великой.
  
   При обсуждении проекта Государственной Думы Булыгина в особом совещании под председательством графа Сольского твердо держался тот взгляд, что необходимо, чтобы Дума была по преимуще-ству крестьянская, что в этом заключается оплот консерватизма, в этом заключается безопасность Царствующего Дома и в этом заключается и залог государственного порядка.
   С особым жаром держались за необходимость, дабы Государственная Дума была, по преимуществу, крестьянской; держались этого такие столпы консерватизма, как К. П. Победоносцев и государствен-ный контролер Николай Львович Лобко, остальные члены такому взгляду не противоречили, хотя должен сказать, что у меня иногда являлось сомнение в правильности такого взгляда. У меня также явля-лось сомнение и в самом принципе совещательной Думы, ибо нигде и никогда совещательное народное собрание не существовало в силу постоянного закона, точно определяющего все детали выборов, все детали организации, все детали действий народного собрания, почти не-прерывно действующего и составляющего как бы такое звено госу-дарственного правления, без которого государственное правление не может существовать и двигаться.
   Все формы Государственной Думы взяты были из образцов различных парламентов, но в то время, когда эти парламенты везде имели силу решающую и в известных пределах обязательную для монарха и главы правительства, русский парламент, русскую Государ-ственную Думу полагали устроить по образцам западноевропейским, дать ей все туловище, все функции, все порядки в общем государственном строе народного представительства с голосом совещательным, но только не давать ему решающего голоса, а сказать: мы будем постоянно выслушивать твои мнения, твои суждения, но затем будем делать так, как мы хотим.
   Для меня, по крайней мере, было ясно, что такое уродливое построение кончится или темь что Дума будет существовать только несколько месяцев, или же тем, что Государственной Думе, устроенной по парламентарному образцу, будут даны и функции парламента.
   Я во время обсуждения проекта Булыгина под председательством Сольского ничего не возражал, так как вообще в моем тогдашнем {435} положении я старался поменьше высказывать своих мнений, если об них специально не спрашивают, но я решил, что выскажу все мои сомнения, когда дело будет обсуждаться под председательством Государя Императора.
   Обсуждение под председательством Государя Императора происходило уже в мое отсутствие, когда я был в Америке, и я несколько держался в курсе этого дела министром финансов В. Н. Коковцевым, который телеграфировал мне вообще о всем, происходящем в Петербурге, или же бывшим в моей свите Иваном Павловичем Шиповым, директором департамента казначейства. Шипов яв-лялся при мне как бы представителем министра финансов.
   Из этих телеграмм я видел, что и в совещаниях, под председательством Его Величества, преобладал все тот же взгляд, что единственное сословие, на которое Государь и государство может опереться, есть сословие крестьянское. В заседание под председа-тельством Государя были приглашены между прочим лица из партии крайних правых, как то граф Бобринский, Нарышкин и другие.
   * Мне передавали лица достоверные, участвовавшие в этих заседаниях, что Победоносцев и Лобко особенно настаивали на том, чтобы всю силу выборов склонить к крестьянству, как сословие, на которое можно положиться. Вследствие сего была выдумана Коковцевым комбинация, чтобы крестьянство, которому и без того были даны широкие привилегии, кроме того в губернских выборных собраниях имело право прежде всего выбирать одного члена Думы, а затем, вместе с другими выборными, выбирало других членов.
   Тупые носители дворянских идей, между прочим, граф Бобринский стремились к предоставлению при выборах особых привилегий дворянству. Это дало повод Великому Князю Владимиру Алексан-дровичу бросить им в глаза жестокий, но справедливый упрек, что дворянство все на словах кричит о своей преданности Самодержавному Государю, а между тем, кто, если не дворяне, систематически вели линию к Его ограничению.
  
   Действительно, дворянство, как класс наиболее просвещенный с одной стороны, а с другой, по природе человеческой, с начала XIX столетия, как только оно в Наполеоновское время коснулось Франции и ее идей, стремящийся к уравнению прав и привилегий, подняло вопрос о введении конституции в России и ограничении Самодержавного {436} Монарха. Движение это причинило много беспокойства Александру Благословенному и Его правительству в последние годы Его царствования.
   Затем, с Его смертью произошел декабрьский кровавый бунт, наложивший печать на все царствование Николая I. Кто сотворил этот бунт? Дворяне, и какие дворяне -- не такие, которые ныне большею частью скрытно и тайно участвуют в позорном Дубровинском союзе русских людей.
   Имена пострадавших дворян декабристов чтутся ныне весьма и даже Царями, как личности несомненно светлые.
   Как только окончилось продолжительное царствование Николая I севастопольским погромом не нашего доблестного войска, а николаевского режима, и началось либеральное царствование Великого Освободи-теля Александра II, и Он, между прочим, дал земские и городские учреждения, то кто, если не дворяне начали в этих учреждениях систематически проводить линию, ведущую к конституции. Это, впрочем, совершенно в порядке вещей, так как я доказал в записке (ответ министру внутренних дел Горемыкину), о которой много кричали и на которую до сих пор еще ссылаются в прессе, что земские учреждения -- это конституция снизу, которая несомненно рано или поздно естественным социальным путем приводит к конституции сверху. И этот путь самый спокойный; к если бы раз давши земское и городское самоуправление и затем, в течение четверти века, с ними не воевали, а постепенно их развивали, то мы пришли бы к конституции без смутных революционных эксцессов.
   В царствование Александра II образовалась интеллигентная и созна-тельная буржуазия, а затем, начал образовываться сознательный, так называемый, пролетариат. Дворянство несомненно хотело ограничения Государя, но хотело ограничить Его для себя и управлять Россией вместе с ним. Многие из них проглядели образование буржуазии, третьего сословия, сознательного пролетариата. Кто, если преиму-щественно не дворянство участвовало во всех съездах, так называемых земских и городских представителей в 1904 и 1905 годах, требовавших конституцию, систематически подрывавших всякие действия царского правительства и Самодержавного Государя... К этому движению пристала буржуазия и, в особенности, торгово-промы-шленная. Морозовы и другие питали революцию своими миллионами.
   Дворянство увидело, что ему придется делить пирог с буржуазией, -- с этим оно мирилось, но ни дворянство, ни буржуазия не подумали о сознательном пролетариате. Между тем, последний для сих близоруких деятелей, вдруг, только в сентябре 1905 года {437} появился во всей своей стихии иной силы. Сила эта основана и на числен-ности и на малокультурности, а в особенности, на том, что ему терять нечего. Он, как только подошел к пирогу, начал реветь, как зверь, который не остановится, чтобы проглотить все, что не его породы. Вот, когда дворянство и буржуазия увидели сего зверя, то они начали пятиться, т. е. начал производиться процесс поправения.
   Газетный торговец "Нового Времени", Суворин, еще три года тому назад предвещавший весну и ликовавший, предвкушая ее благоухание, вдруг обратился, во что? -- в шарлатана, ежедневно кричащего: "я хочу конституцию и разные свободы, но только для блага Poccии все должно делаться как Царь и мы благоразумные русские люди имеющие стотысячные заработки, того хотим".
   Одним словом, дворянство сто лет добивалось конституции, но только для себя и вся та часть дворянства, которая носит в себе только проглоченную пищу, а не идеи, когда она увидела, что консти-туция не может быть дворянскою, явно или стыдливо тайно начала исповедывать идеи таких каторжников (они и на это не способны), а просто сволочи, как Дубровин, Пуришкевич и пр...
  
   6-го августа при манифесте был обнародован закон об учреждении Думы.
   По закону сему:
   1) Дума есть учреждение постоянно действующее по образцу парламентов,
   2) все постоянные и временные законы, штаты, бюджет обязательно вносятся на ее обсуждение,
   3) она --учреждение совещательное, но с правом полной свободы выражения своих мнений по предметам обсуждений,
   4) выборный закон основан преимущественно на крестьянстве, как на преобладающем элементе населения и наиболее, по мнению составителей закона, надежном монархическом и консервативном элементе; закон о выборах может подлежать изменению в порядке, в положении о Думе установленном, т. е., выслушав мнение Думы,
   5) право на выборы находит-ся вне зависимости от национальности и религии.
   В сущности была установлена нижняя палата и Россия вошла в конституционное устройство. Было наивностью думать, что то, что Думе придан характер совещательный при всех других прерогативах парламента, может что либо изменить. Или совсем не следовало учреждать Думы или Дума, устроенная на парламентских основаниях, должна была или обратиться в настоящий парламент или произвести революционную сумятицу. Совещательный парламент, это по истине есть изобретение господь чиновников-скопцов.
   {438} Опубликование закона 6-го августа никого не успокоило, а всеми рассматривалось, как широчайшая дверь в спальню госпожи конституции. Напротив того, с августа месяца революция начала все более и более лезть во все щели, а неудовлетворение в течение десятков лет насущных моральных и материальных народных нужд и позорнейшая война обратили все эти щели в прорвы *.
  
   Я же с своей стороны был уверен, что эта Дума, в зависимости от хода смуты и волнений, будет или навсегда закрыта, или перейдет в обыкновенный тип парламента, хотя бы и с весьма ограниченными полномочиями.
   Является большой вопрос, при какой форме правления было лучше жить народу: при настоящей, или при прежней? Я, конечно, не сомне-ваюсь в ответе на этот вопрос и отвечаю: совершенно уверен в том, что при настоящей форме правления народу хуже, чем при прежней форме правления. Но, как река течь обратно не может, так нельзя и вернуться к прежнему, а нынешняя форма правления есть переходная, которая неизбежно немного позже, или немного ранее, приведет к тем конституционным порядкам, которые существуют во всех цивилизованных странах.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
   {439}
  

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

  

КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС ДО 17 ОКТЯБРЯ 1905 Г.

  
   * Великий акт освобождения крестьян от крепостной зависимости, сделанный Великим Императором Александром II, был совершен с наделением их землею. Наделение это было в сущности принудительное, ибо помещики обязаны были подчиниться самодержавной и неограниченной Царской воле. Первый акт с точки зрения гражданских норм и самосознания не возбуждает никаких принципиальных и политических отрицаний. Что же касается второго, то с точки зрения гражданского самосознания, как оно установилось со времен Рим-ской Империи, конечно, он являлся этому самосознанию, принципу сво-боды и незыблемости собственности, полным противоречием.
   Можно преклоняться и восторгаться этим актом -- это другой вопрос; но не следует не усматривать в нем того, что он действительно представляет -- нарушение принципа собственности, принесение в жертву принципа собственности политическим, может быть, неизбежным потребностям, а, раз стали на этот путь, естественно было и ожидать и последствий сего направления. Этого не только тогда не понимали, но многие не понимают или не желают понимать и теперь. Водворению сознания собственности был нанесен и другой ущерб.
   Наделение землею всего населения -- это акт бесконечной слож-ности. Составление положения и затем введение его требовало, даже при гениальности творцов и исполнителей -- многие годы.
   Все же было сделано спешно, наскоро. При таких условиях самый вопрос об общинном и индивидуальном наделении не был ни по положению ясно и определенно разработан, но еще менее определенно проведен в действительную жизнь. Явилась масса недомолвок и вопросов, висевших и ныне висящих в воздухе.
   {440} Когда приходится в сложной материи делать работу спешно, гораздо легче ее делать огульно, нежели детально. Несравненно легче иметь как материал для действия, в данном случае для наделения землею, единицы в несколько тысяч людей, нежели отдельных людей. Поэтому, с точки зрения технического осуществления реформы, община была более удобна, нежели отдельный домохозяин.
   С административно-полицейской точки зрения она также представляла более удобства -- легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности. Такое техническое удобство, кстати, получило довольно мощную поддержку в весьма почтенных любителях старины, славянофилах и иных старьевщиках исторического бытия русского народа. Было провозглашено, что "община" это -- особенность русского народа, что посягать на общину значит посягать на своеобразный русский дух. Общество, мол, существовало с древности, это цемент русской народной жизни.
   Раз приняв такой высокий и патриотический лозунг, пользуясь им, при известной способности делать нужные заключения, на бумаге можно выводить разные узоры (бумага все терпит и при некоторой талантливости и набитости пишущей руки -- даже усердно читается). Было довольно не трудно доказать и убедить, что в сущности община существовала повсюду, что она примитивная форма владения. Есть не мало людей, которые и ныне эту истину не признают.
   Почтеннейший член Государственного Совета П. Семенов (сделавшийся в этом году Тянь-Шанским), едва ли не единственный, оставшийся в живых из ближайших сотрудников графа Ростовцева по освобождению крестьян -- ярый сторонник общины и только этой зимой, в гостиной А. Н. Нарышкиной, сознался, что после пережитого в последние два года он убедился, что была сделана большая ошибка в 60-х годах: не оценили при крестьянской реформе принципа соб-ственности, увлекшись общинным началом. Это на 84-м году жизни после кровавой революции с сентября 1905 года по февраль 1906 года и затем с уходом моим с поста главы правительства, после водворения анархии, которая тянется до сей минуты. А что еще предстоит?..
   Чувство любви старины очень похвально и понятно; это чувство является непременным элементом патриотизма, без него патриотизм не может быть жизненным. Но нельзя жить одним чувством -- нужен еще разум. Координацией и соответствующей координацией этих двух элементов человеческой природы только и может жить, как отдельный человек, так и государство. Разум же всякому, {441} кто таковым обладает, говорит, что люди, народы, как и все на свете, двигаются, только мертвое, отжившее стоит, да и то не долго, ибо начинает идти назад, гнить.
   Общинное владение есть стадия только известного момента жития народов, с развитием культуры и государственности оно неизбежно должно переходить в индивидуализм -- в индивидуальную собственность; если же этот процесс задерживается и, в особенности, искус-ственно, как это было у нас, то народ и государство хиреет. Теперешняя жизнь народов вся основана на индивидуализме, все народные отправления, его психика основана на индивидуализме. Соответ-ственно сему конструировалось и государство. "Я" организует и двигает все. Это "я", особенно развитое в последние два столетия, дало все великие и все слабые стороны нынешней мировой жизни народов. Без преклонения перед "я" не было бы ни Ньютонов, ни Шекспиров, ни Пушкинов (так в оригинале --; ldn-knigi), ни Наполеонов, ни Александров II и пр., и не суще-ствовало бы чудес развития техники, богатства, торговли и пр. и пр.
   Одна и может быть главная причина нашей революции -- это запоздание в развитии принципа индивидуальности, а следовательно и сознания собственности и потребности гражданственности, а в том числе и гражданской свободы. Всему этому не давали развиваться есте-ственно, а так как жизнь шла своим чередом, то народу пришлось или давиться, или силою растопыривать оболочку; так пар взрывает дурно устроенный котел -- или не увеличивай пара, значит отставай, или совершенствуй машину по мере развития движения. Принципом индивидуальной собственности ныне слагаются все экономические отношения, на нем держится весь мир.
  
   В последней половине прошлого столетия явился социализм во всех его видах и формах, который сделал довольно видные успехи в последние десятилетия.
   Несомненно, что эта эволюция в сознании многих миллионов людей приносит положительную пользу, так как она заставляет правительства и общества обращать более внимания на нужды народных масс. Бисмарк явил тому явное доказательство.
   Но насколько движение это стремится нарушить индивидуализм и заменить его коллективизмом, особливо в области собственности, настолько движение это имело мало успеха и едва ли оно, по крайней мере в будущем, исчисляемом десятками лет, сделает какие либо заметные успехи.
   Чувство "я" -- чувство эгоизма в хорошем и дурном смысле есть одно из чувств наиболее сильных в человеке. Люди в {442} отдельности и в совокупности будут бороться на смерть за сохранение своего "я". Наконец то, что существует, ясно потому, что оно существует, а то, что предлагают, не ясно не только потому, что не существует, но и потому, что оно настолько искусственно и слабо, что не выдерживает даже поверхностной, мало-мальски серьезной критики.
   Единственный серьезный теоретический обоснователь экономического социализма, Маркс, более заслуживает внимания своею теоретическою логичностью и последовательностью, нежели убедительностью и жиз-ненною ясностью.
   Математически можно строить всякие фигуры и движения, но не так легко их устраивать на нашей планете при данном физическом и моральном состоянии людей. Вообще социализм для настоящего времени очень метко и сильно указал на все слабые стороны и даже язвы общественного и государственного устройства, основанного на индивидуализме, но сколько бы то ни было разумно-жизненного иного устройства не предложил.
   Он силен отрицанием, но ужасно слаб созиданием. Между тем, духом социализма-коллективизма за-разились у нас многие, даже очень почтенные люди. Они, уже не говоря о натурах, поклоняющихся всякому государственному разруше-ние, также явились сторонниками "общины". Первые потому, что видели в ней применение принципа мирного социализма, а вторые по-тому, что в применении этого принципа в жизни народа не без основания усматривали зыбкую почву, на которой легко произвести землетрясение в общей экономической, а следовательно и государ-ственной жизни. Таким образом защитниками общины явились благо-намеренные, почтенные "старьевщики", поклонники старых форм, по-тому что он стар, полицейские администраторы, полицейские пастухи, потому что считали более удобным возиться со стадами, нежели с отдельными единицами; разрушители, поддерживающие все то, что легко привести в колебание и, наконец, благонамеренные теоретики, усмотревшие в общине практическое применение последнего слова эконо-мической доктрины -- теории социализма.. Последние меня больше всего удивляли, так как, если когда либо и восторжествует "коллективизм", то, конечно, он восторжествует совершенно в других формах, нежели он имел место при диком или полудиком состоянии общественности.
   Ученый экономист, который может не понимать, что община мало сходна с предполагаемым современным или возможным будущим коллективным владением землею, мне напоминает садовника, который смешивает лесную дикую грушу с прекрасною грушею, выхоленною в культурнейшем современном саду. Если когда либо осуществится {443} в России коллективная собственность вместо общины, то это может произойти только после того, как общинное владение пройдет через горнило индивидуализма, т. е. собственности индивидуальной. Это мо-жет произойти только тогда, когда человек усомнится в благе личной своей жизни, в своем "я" и будет видеть для своего личного блага спасение в "мы".
  
   Между тем социализм залез уже давно в наши университеты. Я помню, в 70-х годах, когда после окончания курса в Новороссийском университете на математическом факультете, решившись основа-тельно изучить экономические и финансовые науки, я долго не мог справиться с ясным представлением о том, что такое "цена" и что такое "ценность".
   В это время профессором политической экономии в Новороссийском университете был очень даровитый человек Постников, автор известного сочинения об общине, оставшиеся и до сих пор ее ярым поклонником. Пошел я к нему и говорю -- объясните мне, пожа-луйста, толково, какая разница между "ценою" и "ценностью", на что он мне ответил: "Охота вам заниматься этими пустяками. Вся теория спроса и предложения, нормирующая стоимость предметов и услуг, есть выдумка людская. Это все сочинили те люди, которым сочинение это выгодно для эксплоатации труда. Один только труд дает цену; всякая цена будет лишь тогда справедлива, если она будет справедливо выражать затраченный труд". Через несколько лет Постников должен был покинуть университет, а затем был уездным предводителем дворянства. Когда я создал петербургский политехнический институт, я его назначил профессором политической экономии, а затем и деканом экономического отдела. Недавно он назначен директором этого института. Я бывал, когда был министром финансов, на экзаменах его учеников. Он был строгим экзаменатором, талантливым профессором, преподавал, насколько я мог усмотреть, свой предмет методом историческим, избегая теории (вероятно, чтобы не впадать в социализм), во всяком случае он человек достойный, но так-таки до сих пор ярый поклонник общины и насколько, хотя очень мало, охрипший социалистическими воззрениями.
  
   Итак при освобождении крестьян весьма бесцеремонно обошлись с принципом собственности и нисколько в дальнейшем не старались ввести в самосознание масс этот принцип, составляющий цемент {444} гражданского и государственного устройства всех современных государств. Но все-таки за исключением вопроса о принудительном отчуждении, при введении коего было в корне нарушено право собственно-сти, на все лады ныне обзываемой "священной", в других отношениях Положение об освобождении крестьян давало все выходы к тому, чтобы прививать в крестьянах понятие о неприкосновенности собствен-ности н вообще о гражданских правах.
   Но, как известно, после освобождения крестьян преступнейшие и подлейшие покушения на Царя-Освободителя дали силу лицам, не сочувствовавшим Его преобразованиям: партии дворцовой, дворянской камарильи; и Положение не получило должного развития в том направлении, в котором оно, по-видимому, было задумано. Тем не менее, хотя на крестьянское население не были распространены общие гражданские законы и по отношению уголовных для них были сохранены особенности (между прочим телесные наказания по приговорам крестьян), но все-таки на них были распространены общие судебные и административные организации (мировой суд).
   После проклятого 1 марта реакция окончательно взяла верх. Община сделалась излюбленным объектом министерства внутренних дел по полицейским соображениям, прикрываемым литературою славянофилов и социалистов. Участие крестьян в земстве ограни-чено. Мировые судьи были для крестьянского населения заменены зем-скими начальниками. На крестьянское население, которое, однако, составляет громаднейшую часть населения, установился взгляд, что они полудети, которых следует опекать, но только в смысле их поведения и развития, но не желудка. Забота о детях сводится главным образом к заботе о питании, но крестьянин ведь младенец sui generis -- его дело питать.
   Земские начальники явились и судьями и администраторами, и опе-кунами. В сущности явился режим, напоминающий режим, существовавший до освобождения крестьян от крепостничества, но только тогда хорошие помещики были заинтересованы в благосостоянии своих крестьян, а наемные земские начальники, большею частью прогоревшие дворяне и чиновники без высшего образования, были больше всего заинтересованы в своем содержании.
   Если не душою, то дельцом всех этих преобразований явился Плеве. Он мог служить и Богу и дьяволу, как в данном случае выгоднее для его карьеры.
   {445} Введение земских начальников вызвало в Государственном Совете сильное противодействие, но оно было поборено гр. Толстым и все тем же злополучным князем Мещерским ("Гражданин").
   Что касается прямых налогов, то благодаря Бунге и А. А. Абазе (министр финансов, а второй председатель департамента экономии Государственного Совета) была уничтожена подушная подать. Это было еще до проявления усиленной реакции. Все мои попытки уничтожить выкупные платежи, когда я был министром финансов, были тщетны (на что баловать крестьян), и мне удалось это сделать только после 17 октября, когда я сделался председателем совета министров.
  
   Итак, во время моего управления финансами до революции, крестьян-ство, т. е. громаднейшая часть населения Российской Империи, находилось в таком состоянии: значительная часть земли находилась в общинном коллективном владении, исключавшем возможность сколько бы то ни было интенсивной культуры, подворное владение находилось в неопределенном положении вследствие неотмежеванности и неопределенности права собственности. Крестьянство находилось вне сферы гражданских и других законов.
   Для крестьянства была создана особая юрисдикция, перемешанная с административными и попечительными функциями -- все в виде земского начальника, крепостного помещика особого рода. На крестьянина установился взгляд, что это с юридической точки зрения не персона, а полуперсона. Он перестал быть крепостным помещика, но сделался крепостным крестьянского управления, находившегося под попечительным оком земского начальника.
   Вообще его экономическое положение было плохо, сбережения ни-чтожны. Да, откуда быть сбережениям, когда установился такой общий режим, что за последнее столетие (а тоже было и раньше) мы были постоянно в войне. Не успеет страна оправиться после войны, смотри, затевают новую -- так постоянно.
   Российская Империя в сущности была военная империя; ничем иным она особенно не выдавалась в глазах иностранцев.
   Ей отвели большое место и почет ни за что иное, как за силу. Вот именно потому, когда безумно затеянная и мальчишески веденная японская война показала, что однако же сила то совсем не велика, Россия неизбежно должна была скатиться (даст Бог временно), русское населе-ние должно было испытать чувство отчаяния, граничащего с помешательством разочарования; а все наши враги должны были {446} возликовать, внутренние же, которых к тому же мы порядком третировали по праву сильного, предъявить нам счеты во всяком виде, начиная с проектов всяких вольностей, автономии и кончая бомбами.
   На-верху же провозгласили, что все виноваты, кроме нас -- давай заме-тать следы. Сверху пошел клич -- все это крамола, измена и этот клич родил таких безумцев, подлецов и негодяев, как иepoмонах Иллиодор, мошенник Дубровин, подлый шут Пуришкевич, полковник от котлет Путятин и тысяча других. Но думать, что на таких людях можно выйти -- это новое мальчишеское безумие. Можно пролить много крови, но в этой крови можно и самому погиб-нуть и погубить своего первородного чистого младенца Сына-Наследника. Дай Бог, чтобы cиe не было так и во всяком случае, чтобы не видел я этих ужасов...
  
   Когда меня назначили министром финансов, я был знаком с крестьянским вопросом крайне поверхностно, как обыкновенный русский, так называемый, образованный человек. В первые годы я блуждал и имел некоторое влечение к общине, по чувству сродному с чувством славянофилов.
   Аксаковы, Хомяковы и прочие члены этой чистой плеяды русских идеалистов, к тому же людей с громадными талантами (богословские сочинения Хомякова я считаю выше всего, что было написано на русском языке вообще, а по части православия в частности) владели моим сердцем, и до ныне я храню к ним род влечения.
   К тому же я мало знал коренную Русь, особенно крестьянскую. Родился я на Кавказе, а затем работал на юге и западе. Но сделавшись механиком сложной машины, именуемой финансами Российской Империи, нужно было быть дураком, чтобы не понять, что машина без топлива не пойдет и что, как не устраивай сию машину, для того, чтобы она долго действовала и увеличивала свои функции, необ-ходимо подумать, и о запасах топлива, хотя таковое и не находилось в моем непосредственном ведении. Топливо это -- экономическое состояние Poccии, a так как главная часть населения это крестьянство, то нужно было вникнуть в эту область. Тут мне помог многими беседами бывший министр финансов Бунге, почтеннейший ученый и деятель по крестьянской реформе 60-х годов. Он обратил мое внимание на то, что главный тормоз экономического развития крестьянства -- это средневековая община, недопускающая совершенствования. Он был ярый противник общины.
   {447} Более всего меня просветили ежедневно проходившие перед моими глазами цифры, которыми столь богато министерство финансов и которые служили предметом моего изучения и анализа. Скоро я ceбе составил совершенно определенное понятие о положении вещей и через несколько лет во мне укоренилось определенное убеждение, что при современном устройстве крестьянского быта -- машина, от которой ежегодно требуется все большая и большая работа, не будет в состоянии удовлетворить предъявляемые к ней требования, потому что не будет хватать топлива
   Я составил себе также совершенно определенные мнения, в чем заключается беда и как ее нужно лечить. Государство не может быть сильно, коль скоро главный оплот его -- крестьянство слабо. Мы все кричим о том, что Poccия некая Империя составляет 1/5 часть земной суши, и что мы имеем около 140.000000 населения, но что же из этого, когда громаднейшая часть поверхности, составляющей Российскую Имnepию, находится или в совершенно некультурном (диком) или в полукультурном виде и громаднейшая часть населения с экономи-ческой точки зрения представляет не единицы, а полу и даже четверти единиц.
  
   Богатство и экономическая, а потому в значительной степени и политическая мощь страны заключается в трех факторах производства:
   природе -- природных богатствах, капитале, как материальном так и интеллектуальном, и труде.
   Российская Империя чрезвычайно богата природою, хотя значение этого богатства в довольно серьезной степени умаляется неумеренностью климата во многих ее частях. Она весьма слаба капиталами, накопленными ценностями, главным образом потому, что она создана непрерывными войнами, не говоря о других причинах. Она может быть весьма сильна трудом физическим по числу жителей и интеллектуальными, так как русский человек даровитый, здравый и богобоязненный. Bcе эти факторы производства находятся в тесной между собою связи в том смысле, что только совокупным и координированным действием они могут творить соответствующие затратам большие ценности, богатства, но при современном состоянии челове-чества, когда, благодаря развитию сообщений, природные богатства до-вольно легко перемещаются, а благодаря международному кредиту капиталы всего света в значительной мере интернационализировались -- труд приобрел особое значение в создании богатства.
   {448} Из изложенного ясно, что надлежало обратить внимание на увеличение второго фактора -- производства капитала и в особенности на развитие третьего фактора -- труда.
   Для первой цели нужно было прочно поставить национальный кредит. Надеюсь, что финансовая история признает, что никогда кредит России на международных и отечественном денежных рынках не стоял так высоко, как он стоял, когда я был министром финансов.
   Не моя вина, что ребяческие затеи с войной его уронили и уронили вероятно надолго.
  
   На этих днях я читал статьи в некоторых русских газетах, что де иностранным держателям наших фондов и банкирам все равно, какой у нас будет образ правления, лишь бы восстановился внутренний порядок, т.е. прекратилась бы анархия. Довольно наивные рассуждения. Конечно, они желают, чтобы прекратилась анархия, но для иностранного и русского кредитора важно, чтобы установился такой образ правления, при котором были бы, если не невозможны, то маловероятны подобные авантюры, как ужасающая японская война по личным капризам, потакаемым авантюристами, и был невозможен такой порядок вещей, при котором величайшая нация нахо-дится в вечных экспериментах эгоистической дворцовой камарильи.
   Взрослый человек может, пожалуй, раз обжечься кипятком, но не глотнет его вторично.
   После тех потерь, который заграница понесла со времени японской войны, она откроет свои кошельки только такому российскому режиму, которому она будет верить, верить же тем или тому порядку, при котором она потеряла процентов 20 капитала в русских ценностях, она не будет.
   В течение моего управления финансами, я увеличил государственный долг приблизительно на 1900 миллионов рублей, на железные дороги и уплату беспроцентного долга Государственному банку, для восстановления денежной (золотой) валюты, истратил гораздо более.
   Таким образом занятые деньги пошли исключительно на цели производительные. Он находятся в капиталах страны. Благодаря установленному мною доверию заграничных сфер к русскому кредиту, Россия получила несколько миллиардов (думаю не мене трех) рублей иностранных капиталов. Нашлись люди и теперь их {449} не мало, которые ставили и ставят мне это в вину. О глупость и невежество! Ни одна страна не развилась без иностранных капиталов.
   Когда против иностранных капиталов ведут войну так назы-ваемые "истинные pyccкие люди" (кажется это счастливое название пустил в ход сам Император), то это понятно, ведь это или отпетые, или наемные безумцы, но ведь нередко о вреде иностранных капиталов толкуют и даже в газетах люди, имеющие претензии на знания. Во все время управления мною министерством финансов мне приходилось отстаивать пользу иностранных капиталов и в осо-бенности в комитете министров (ярые противники были И. Н. Дур-ново, Плеве и генерал Лобко).
   Его Величество по обыкновению делал резолюцию то в одну, то в другую сторону. Было даже созвано Его Величеством особое заседание по этому предмету под Его председательством (журнал находится в архиве министерства финансов): полезны ли иностранные капиталы или нет?
   В этом заседании я к немалому удивлению присутствовавших и Его Величества высказал, что я совсем не боюсь иностранных ка-питалов, почитая их за благо для нашего отечества, но боюсь совер-шенно обратного, что наши порядки обладают такими специфическими, необычными в цивилизованных странах свойствами, что не много иностранцев пожелают иметь с нами дело. Конечно, если бы не делалось во время моего управления финансами массы затруднений ино-странным капиталистам, то иностранные капиталы пришли бы в го-раздо большем количестве.
  
   Но на что следовало обратить внимание, это на развитие труда. Труд русского народа крайне слабый и непроизводительный. Этому во многом содействуют климатические условия. Десятки миллионов населения по этой причине в течение нескольких месяцев в году бездействуют. Производительности труда препятствует отсутствие путей сообщения. В этом отношении мне удалось нечто сделать, так как, во время моего управления финансами, я удвоил сеть железных дорог, но тут мне постоянно мешало военное ведомство. Это ведомство поддерживало меня только тогда, когда я предлагал строить дороги, имеющие, по его мнению, некоторое стратегическое значение. Так, вопреки моему мнению, решили строить стратегические, или преимущественно стратегические дороги, как, например, ветвь Закаспийской дороги в Кушку, Бологое -- Полоцк и другие.
   {450} Кроме того, дороги экономические часто искривлялись по каким то мало убедительным соображениям, причем замечательно, что одни военные специалисты заявляли, что стратегические соображения требуют немедленной постройки такой то дороги, а другие находили ту же до-рогу вредною в военном отношении. В этой области мудрили и много повредили генерал Куропаткин и, в особенности, бывший начальник главного штаба Обручев.
   Последний был образованный, даровитый, благородный и честный человек, но стратегические дороги были род какой то его мании. Нередко случалось, что дорога, которая признавалась стратегическою, через 2--3 года не признавалась таковою. Упомянув о H. H. Обру-чеве не могу не сказать, что он систематически проповедывал о не-обходимости обратить внимание на крестьянство. Многократно об этом докладывал Государю. К сожалению, он впадал постоянно в то противоречие, что одновременно требовал различных облегчений для крестьянства и настаивал на все большем и большем увеличении военного бюджета и вообще расходов по обороне. Ему, главным образом, Россия обязана громаднейшими затратами, если не совсем, то весьма малопроизводительными на Либавский порт. Выше уже рассказано, как Его Величество подписал высокопарный указ о сооружении этого порта и наименовании его портом Александра III и в тот же день сетовал на то, что порт этот совсем не нужен (См. стр. 8.).
  
   Итак я всячески старался развить сеть железных дорог, но военные соображения, на стороне коих был естественно большею частью Его Величество, значительно мешали строить дороги, наиболее нужные в направлениях, наиболее производительных в экономическом отношении, а потому сеть дает дефициты и их довольно трудно будет уничтожить, нужно время, чтобы развилось движение.
   При бывшей бедности в железных дорогах всякая новая дорога, это -- благо или, по крайней мере, превратится довольно скоро в благо. Возясь почти 40 лет с железными дорогами и с стратегическими соображениями нашего военного ведомства по поводу железных дорог, я пришел к заключению о том, что в громадном большинстве случаев все стратегические соображения о направлении дорог суть химеры и фантазии. Государство всегда гораздо более выиграет, если при сооружении железных дорог будет руководствоваться {451} исключительно экономическими соображениями. В общем, т.е. почти всегда направление дороги экономическое будет соответствовать и стратегическим потребностям. По моему мнению, в курсе железных дорог это начало должно быть проведено, как правило, и его легко обосно-вать исторически и экономически. Мы 30 лет все строили дороги в виду войны на запад, сколько ухлопали мало производительно, а иногда и совсем непроизводительно денег, а в конце концов начали воевать (правда по причуде) на Дальнем Востоке.
  
   Чтобы создать источник применения труда, было более нежели же-лательно развить нашу промышленность.
   Эту идею начал мудро и со свойственной Его характеру твердостью проводить Император Александр III. Я всячески старался развить нашу промышленность. Этого требовали не только интересы народные, взятые в частности, но высший государственный интерес.
   Современное государство не может быть великим без национальной, развитой промышленности. Это показывает история. Это очевидно из современной действительности и, наконец, это ясно из экономической здравой теории. Если этого довольно много людей не понимает и не знает, то они заслуживают сожаления.
   Во время управления моего финансами (а в то время министр финансов был также министром торговли и промышленности) я твердо утроил нашу промышленность. Это тоже мне постоянно ставили и ныне ставят в вину. Глупцы !!..
   Говорят, что для развития промышленности я принимал искусственные меры. Что значить эта глупая фраза? Какими же мерами. кроме искусственных, можно развить промышленность? Все, что делают люди, это с известной точки зрения искусственно. Одни дикари живут и управляются безыскусственно. Везде и всюду промыш-ленность была развита искусственными мерами. Я же принимал меры искусственные гораздо более слабые сравнительно с теми, которые для этой цели принимали и даже доныне принимают многие иностранные государства. Этого, конечно, не знают наши салонные невежды.
   Александр III ввел при министре финансов Вышнеградском покровительственный тариф, и я всячески его поддерживал, несмотря на все приступы аграриев-дворян, но затем, к сожалению, я не мог принимать других искусственных мер. Закон, или вернее, произвол в образовании акционерных обществ (все cиe творилось в комитете министров) всячески стеснял их развитие.
   Сколько {452} раз я ни поднимал вопрос о введении явочной системы при образовании акционерных обществ, я всегда встречал затруднение в мини-стерстве, внутренних дел, вообще, и Плеве, в частности и особен-ности. Обыкновенно мне суют, что я де повыдавал промышленные ссуды из государственного банка, но, во-первых, вся сумма этих ссуд доходит до 50-60 миллионов рублей; смешно говорить о том, что ссудами такого размера можно искусственно народить промышлен-ность Poccийской империи; во-вторых, значительная часть этих ссуд выдана нашим барам промышленникам из дворцовой камарильи или к ней близким, уже во всяком случае не при моем содействии.
   Вообще, вопрос о значении промышленности в России еще не оценен и не понят. Только наш великий ученый Менделеев, мой верный до смерти сотрудник и друг, вопрос этот понял и поста-рался просветить русскую публику. Надеюсь, что его книга по этому предмету принесет пользу русскому обществу.
   Конечно, когда он был жив, говорили, что он писал так, потому что подкуплен, заинтересован, но если вообще люди, то русские люди в особенности, всегда боле склонны отдавать должное мертвым, нежели живым.
   Если, вследствие развития при моем управлении сети железных дорог и промышленности, я отвлек от земли 4-5 миллионов людей, а, значить, с семействами миллионов 20-25, то этим самым я как бы увеличил земельный фонд на 20-25 миллионов десятин. Но, конечно, при всей возможности этих мер, в вопросе об увеличении производительности народного труда они являются элементами второстепенными. Чтобы оплодотворить народный труд, необходимо поста-вить народ так, чтобы он мог и хотел не только производительно трудиться, но стараться всячески увеличивать эту производительность.
  
   У нас же народ также трудится, как и пьет.
   Он мало пьет, но больше, чем другие народы, напивается. Он мало работает, но иногда надрывается работою. Для того, чтобы народ не голодал, чтобы его труд сделался производительным, нужно ему дать воз-можность трудиться, нужно его освободить от попечительных путь, нужно ему дать общие гражданские права, нужно его подчинить общим нормам, нужно его сделать полным и личным обладателем своего труда -- одним словом, его нужно сделать с точки зрения гражданского права -- персоною. Человек не разовьет свой труд, если он не имеет сознания, что плоды его труда суть его и собственность его {453} наследников.
   Как может человек проявить и развить не только свой труд, но инициативу в своем труде, когда он знает, что обрабатываемая им земля через некоторое время может быть заменена другой (община), что плоды его трудов будут делиться не на основании общих законов и завещательных прав, а по обычаю (а часто обычай есть усмотрение), когда он может быть ответственен за налоги, не внесенные другими (круговая порука), когда его бытие находится не в руках применителей законов (общая юрисдикция), а под благом попечительного усмотрения и благожелательной защиты маленького "батюшки", отца земского начальника (ведь дворяне не выдумали же для себя такой сердечной работы), когда он не может ни передвигаться, ни оставлять свое, часто беднее птичьего гнезда, жилище без паспорта, выдача коего зависит от усмотрения, когда одним словом, его быт в некоторой степени похож на быт домашнего животного с тою разницею, что в жизни домашнего животного заинтересован владелец, ибо это его имущество, а Российское государство этого имущества имеет при данной стадии развития государственности в излишке, а то, что имеется в излишке, или мало, или совсем не ценится.
   Вот, в чем суть крестьянского вопроса, а не в налогах, не в покровительственной таможенной системе, и не в недостатке земли, по крайней мере не в принудительном отчуждении земли для передачи ее во владение крестьян.
   Но, конечно, если государственная власть считала, что для нее самое удобное держать три четверти населения не в положении людей граждански равноправных, а в положении взрослых детей (существ особого рода), если правительство взяло на себя роль, выходящую из сферы присущей правительству в современных государствах, роль полицейского попечительства, то рано или поздно, правительство должно было вкусить прелести такого режима.
   Высшее правительство -- государственная власть cиe вкусила, ког-да произошел удар от японской войны, затеянной по безумию и поощренной оберполицеймейстером Российской Империи Плеве в надежде, таким образом, поднять престиж власти, возвеличить нашу силу и режим и заставить смириться перед мощью и успехом. Ужасное влияние имеет на людей всякий успех. Это я испытал и на себе лично.
   Но раз ты попечитель и я голодаю, то корми меня. На сем основании вошло в систему кормление голодающих и выдающих себя за голодающих.
   {454} В сущности наши налоги в мое время (до войны) сравнительно с налогами других стран были не только не велики, но малы. Но раз ты меня держишь на уздечке, не даешь свободы труда и лишаешь стимула к труду, то уменьшай налоги, так как нечем платить. Раз ты регулируешь землевладение и землепользование так, что мы не можем развивать культуру, делать ее интенсивнее, то давай земли по мере увеличения населения. Земли нет.
   -- Как нет!?, смотри сколько ее у Царской семьи, у правительства (казенной), у частных владельцев? -- Да ведь это земля чужая. -- Ну так что же, что чужая. Ведь Государь то Самодержавный, неограниченный. Видно, не хочет дворян обижать, или они Его опутали. -- Да ведь это нарушение права собственности. Собственность священна. -- А при Александре II соб-ственность не была священна, захотел и отобрал и нам дал. Зна-чит не хочет.
   Вот те рассуждения, которых держится крестьянство. Эти рассуждения есть результат самим правительством устроенного их быта и затем, конечно, они раскалены бессовестным огнем революции.
  
   Революция по своим приемам всегда бессовестно лжива и безжалостна. Ярким доказательством тому служит наша революция спра-ва, так называемые, черные сотни или "истинно pyccкие люди". На зна-мени их высокие слова "самодержавие, православие и народность", a приемы и способы их действий архилживы, архибессовестны, архикровожадны. Ложь, коварство и убийство -- это их стихия. Во главе явно стоит всякая с.....ь, как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пуришкевич, а по углам спрятавшись -- дворцовая камарилья.
   Держится же эта революционная партия потому, что она мила психологии Царя и Царицы, которые думают, что они тут обрели спасение. Между тем спасаться то было не надо, если бы их действия отли-чались теми качествами, которыми правители народов внушают общую любовь и уважение.
  
   Еще в первый год царствования Императора Николая II я говорил с И. Н. Дурново, стараясь убедить его, что необходимо поста-вить земских начальников в более определенные рамки, отобрав от них функции судебные, но И. Н. Дурново мне категорически ответил, что скорее его руки отсохнут, нежели он подпишет какое бы то ни было изменение в положении земских начальников. После {455} него был назначен министром Горемыкин, бывший обер-прокурор сената и товарищ министра юстиции (при Манасеине и Муравьеве).
   Когда он занимал это место, то он категорически высказы-вался против положения о земских начальниках. Я думал, что он пойдет на уничтожение произвола земских начальников. Собрались на частное совещание под председательством Горемыкина, на это заседание я взял с собою почтеннейшего члена совета министра финансов Рихтера, бывшего директора департамента окладных сборов, знатока крестьянского дела, который при Вышнеградском лишил-ся места директора за его quasi либерализм (по нынешним временам он был бы правый октябрист, но, вероятно, не согласился бы иметь дело с председателем этой партии Гучковым, бретером, купчиком, моему нраву не препятствуй).
   В совещании начали беседовать, как двинуть крестьянское дело. Рихтер указал на то, что нужно прежде всего изменить положение о земских начальниках. Тогда Горемыкин у себя дома его, Рихтера, самым грубым образом срезал, заявив, что сделавшись министром внутренних дел, он никогда не допустит, чтобы был тронут институт земских начальников. После такого обращения с почтеннейшим стариком, я вместе со своими коллегами по министерству финансов оставил заседание у Горемыкина*.
  
   В последние годы царствования Императора Александра III министр внутренних дел возбудил вопрос о приостановке действия статьи выкупного положения крестьян, по которому крестьяне, при соблюдении известных условий, имеют право покупать свои наделы.
   Так как выкупные суммы за землю постепенно с каждым годом уменьшались, то в конце 80 гг. многие крестьяне, в виду не-большой суммы, лежащей на земле, приобрели возможность выкупать свои участки.
   Вследствие того, что выкуп этот провозглашенный в выкупном положении 60 г. ничем затем не был регулирован, выделы делались не с должной осмотрительностью и систематичностью, нару-шая интересы остального крестьянства, в особенности, при общинном владении землей.
   Поэтому, министр внутренних дел возбудил вопрос о приостановке действия этой статьи, что по понятиям того времени было почти равносильно уничтожению этой статьи.
   {456} Министерство внутренних дел, в особенности со времен Толстого и ранее этого, было большим поклонником общины. К сожалению, это поклонение общине исходило не столько из аграрных соображений, сколько из соображений полицейских, так как несомненно, что самый удобный способ управления домашними животными есть управление на основании стадного принципа.
   Община в их понятии представлялась чем то в роде стада, хотя и не животных, а людей, но людей особенного рода, не таких, какие "мы", а в особенности, дворяне.
   По этому предмету возражал почтеннейший Николай Хриспанович Бунге. Таким образом, по поводу этой статьи, попутно был возбужден вопрос принципиальный о преимуществе общинного или индивидуального владения, -- вопрос чрезвычайно острый и чрезвычайно обширный.
   В департаменте Государственного Совета по этому предмету произошло разногласие и дело должно было рассматриваться в общем собрании Государственного Совета. Я, как министр финансов, должен был высказать совершенно определенно мое мнение по этому предмету.
   Должен сказать, что в то время, с одной стороны, я еще не вполне изучил крестьянский вопрос и относительно преимуществ того или другого способа крестьянского владения землей не установил себе окончательного воззрения. С другой стороны, для меня было ясно одно, что если стать на точку зрения личного индивидуального владения крестьян землею, т. е. признать преимущества этого способа, то проведение его в жизнь должно делаться систематично и плано-мерно; по этому предмету должны быть созданы известные определенные правила, но недостаточно сказать только, что каждый крестьянин может иметь право выкупа; необходимо указать подробно и точно все условия выкупа, которые не были указаны с достаточной ясно-стью и определенностью.
   При таком положении дела, по поводу мнения тех лиц, которые нападали на общину, я счел необходимым представить различные соображения о тех выгодах, которые представляет община; я сказал, что во всяком случае община это есть учреждение, имеющее известную историческую давность, а поэтому, невозможно отдельно решить вопрос о выделе, не разрешив в совокупности и весь крестьянский вопрос.
   Таким образом, я не высказывался ни за общину, ни за личное владение, а находил, что было бы благоразумнее, пока не будет {457} выяснен и разобран крестьянский вопрос, во всей его совокупности, действие статьи о выделе приостановить.
   В тот день, когда этот вопрос должен был разбираться в общем собрании Государственного Совета, я имел доклад у Импе-ратора Александра III, но по этому предмету Государь со мною ничего не говорил. После доклада и завтрака, я поехал на вокзал (Госу-дарь в то время жил в Гатчине) и, садясь в поезд, заметил, что к поезду был прицеплен отдельный вагон, и что в этот вагон прошел молодой Цесаревич Николай. Цесаревич пригласил меня придти к нему в вагон и мы с ним ехали вместе до Петербурга, причем Цесаревич меня все расспрашивал, как я буду баллотировать вопрос и какое мнение буду поддерживать. Очевидно, он это дело ранее не читал и не знал, но находился под влиянием Николая Хриспановича Бунге, который стоял за то, чтобы предоставить министру внутренних дел этот вопрос отклонить.
   Я Его Высочеству доложил, что я держусь другого мнения и, при неопределенности вопроса, считаю, что лучше временно статью о выделе отменить, но с тем, чтобы непременно было приступлено к изучению крестьянского вопроса и чтобы в самом непродолжительном времени было представлено решение крестьянского вопроса во всей его совокупности.
   В конце концов, в Государственном Совете большинство примкнуло к этому мнению.
   Как подал свой голос Цесаревич -- я не знаю. Но едучи с Цесаревичем и имея случай говорить с ним довольно долго о крестьянском вопросе, я тогда заметил, что Его Высочество со свойственной ему сердечностью и благожелательностью относится в высо-кой степени милостиво к крестьянским интересам и считает их первенствующими.
   Несмотря на то, что Государственный Совет высказался о необходимости приступить к окончательному разрешению крестьянского во-проса во всей совокупности и поручил это ближайшим министрам-- главным образом, министру внутренних дел, -- дело это, конечно, не двигалось.
  
   В 1898 году вышел первый отчет комитета Сибирской железной дороги за время 1893--1897 г.г.
   Так как председателем комитета Сибирской железной дороги был все время Император Николай II (сначала, будучи еще {458} Цесаревичем, а затем, сохранил за собою эту обязанность и, сделавшись Императором), то отчет этот имел особое значение.
   По этому поводу я считаю нужным отметить наиболее характеристичную черту молодого Цесаревича, а именно, как относился Цесаревич к крестьянскому вопросу с самого начала учреждения Сибирского комитета и затем, дабы мой рассказ не прерывался, отмечу дальнейшие фазисы изменения этих взглядов, или вернее, не взглядов, а настроений.
   Как это ни удивительно, но несомненно, что еще в 1898 году, т. е. менее, чем 20 лет тому назад, в связи с сооружением Сибирской дороги, был мною поднят вопрос о переселении, т. е. о том, чтобы дать возможность безземельному крестьянству двинуться по направлению к Дальнему Востоку и заселять сибирские пустыни по мере сооружения великого сибирского пути и проникновения его к нашим Тихоокеанским владениям.
   Эта мысль тогда казалась крайне либеральной и чуть ли не революционной.
   Правительство в его большинстве, а равно и самые влиятельные круги в Петербурге полагали, что эта мысль -- давать возможность крестьянству уходить из Европейской России для того, чтобы искать себе лучшей жизни в Сибири -- представляет громадную ересь.
   Их доводы были весьма просты: такая мера удорожит труд по обработке земли в помещичьих имениях, следовательно, мера эта невыгодна всем частным собственникам, а с другой стороны она способна дать крестьянству такие стремления к вольностям, который, по мнению помещиков, не только вредны для них, т. е. для нашего дворянства, но и для самих крестьян.
   Именно в этом смысле, хотя и в прикрытой форме, представил свои возражения тогдашний министр внутренних дел, Иван Николаевич Дурново.
   Но я встретил поддержку моих мнений в очень просвещенном человеке -- Николае Хриспановиче Бунге. И не знаю: благодаря ли влиянию Николая Хриспановича Бунге или просто по собственному влечению сердца -- молодой Цесаревич Николай решительно встал на сторону интересов крестьянства, и в принципе был решен вопрос о допущении и даже о некотором поощрении переселения крестьян, которым трудно жить в Европейской России -- в сибирские края.
   Тем не менее, несмотря на такое решение, министерство внутренних дел, в особенности первое время, продолжало чинить различные препоны, конечно, только из боязни, что такое переселение может {459} удорожить сельскохозяйственный рабочий труд; и только через несколько лет было допущено более или менее беспрепятственное переceление, а в последние годы, т. е. во время пережитых нами смут, уже начали искать в этом переселении как бы одно из могущественных средств успокоения крестьянских волнений.
   Я только хотел отметить, что в 1893 году молодой Цесаревич Николай отнесся к вопросу об интересах крестьянства со свойственной ему, в особенности в прежнее время, сердечностью.
   Когда Цесаревич, менее чем через год, вступил на престол, то я полагал, что теперь наступит пора более справедливому и за-ботливому отношению к русскому крестьянству, т. е. тому отношению, которое было провозглашено и на половину осуществлено Великим Императором-Освободителем Александром II в 60-х годах. Но, по-видимому, силы, не сочувствующие реформам Императора Алексан-дра II, навеяли на молодого Императора сомнения.
   Вероятно, эти сомнения усугубились после того, когда, по воцарении Императора Николая, в Зимнем Дворце ему представлялись различные депутации от земств и дворянства, причем некоторые депутации высказали желания, которые были сродни с теми, который осуществились 17 октября 1905 года, что составляет до сего времени злобу дня не только всех придворных сфер, не только большинства Государственного Совета, но и третьей беспринципной Государственной Думы.
   С своей стороны, я нахожу, что речи, которые были тогда высказаны депутациями, едва ли были тактичны; представителям обществен-ности надлежало быть более рассудительными в выражении своих пожеланий, в особенности в то время, когда молодой Император только что вступил на престол и не мог еще составить себе окончательного зрелого суждения.
   Этими нетактичными речами представителей общественности восполь-зовался министр внутренних дел Дурново, и, вероятно, не без соучастия Константина Петровича Победоносцева, подействовал на Его Величество в том смысле, что Государю было благоугодно в своей весьма достойной речи сказать несколько слов о "напрасных бессмысленных мечтаниях", которые было бы лучше не высказывать, так как, к счастью или несчастью России -- но эти "напрасные мечтания" после 17 октября 1905 года перестали быть мечтаниями.
   Мне с самого начала царствования Императора Николая приходилось несколько раз высказывать Государю, -- а равно высказываться по этому предмету и в ежегодных докладах министра финансов о {460} государственной росписи, которые в то время (до преобразования наших высших законодательных учреждений имели совершенно особое, исключительное значение, -- о необходимости, так сказать, вплотную заняться крестьянским вопросом, так как не нужно было иметь ни много ума, ни дара пророчества, чтобы понять, что, с одной стороны, в этом заключается вся суть будущности Российской Империи, а что, с другой, в неправильном и пренебрежительном отношении к этому вопросу кроется ядро всяких смут и государственных переворотов.
  
   Тем не менее, вопреки моему ожиданию, в 1895 году открылось совещание не по крестьянскому, а по дворянскому вопросу, т. е. так называемая "дворянская комиссия".
   Председателем этой комиссии быль назначен Иван Николаевич Дурново, а управляющим делами этой комиссии г. Стишинский тот самый Стишинский, который был одним из сотрудников Пазухина, управляющего канцелярией министра внутренних дел, графа Дмитрия Толстого, который в 80-х годах провел целый ряд крайне реакционных законов, так, о земском положении и о земских, крестьянских начальниках и проч.; эти законы не только затемнили душу реформ Императора Александра II, но и наносили глубочайшую рану в самое тело этой реформы.
   Состав дворянской комиссии был таков, что, очевидно, имелось в виду поднять не благосостояние народных масс, а исключительно поднять благосостояние земельных частных собственников и преимущественно нашего задолженного и искусственно поддерживаемого дво-рянства.
   * Само собой разумеется, что душою комиссии стал Плеве. *
   В качестве министра финансов и я состоял членом этой комиссии. В первом же заседании этой комиссии, я высказал мнение, что дворянам не может быть хорошо, если крестьянам не будет хорошо, и обратно: с улучшением положения крестьян и большин-ству дворян сделается лучше, а потому, по моему мнению, дворянской комиссии следует преимущественно обратить внимание на поднятие благосостояния крестьянства и преимущественно заняться этими вопросами.
   После моей речи, в которой я развил эту идею, председатель закрыл заседание, сказав, что он имеет испросить указание по этому предмету у Его Величества.
   {461} На следующем заседании Иван Николаевич Дурново объявил Высочайшее повеление: что Государю Императору было угодно назначить дворянскую комиссию для изыскания средств к улучшению положения русского дворянства, а не крестьянства, а потому дворянская комиссия не должна трогать и заниматься крестьянскими вопросами.
   Такое решение, конечно, само по себе, было смертным приговором дворянской комиссии; она просуществовала несколько лет, несмотря на всевозможные попытки, искусственно восстановить здоровье отжившего и ослабшего организма, ничего сколько-нибудь серьезного не сделала и не могла сделать, потому что комиссия эта встретила во мне отпор во всех поползновениях обогащать дворянские карманы на счет государственной казны, т. е. на счет народных денег.
   * Я на большинство этих затей не соглашался и тем возбуждал против себя всех тех дворян, которые держатся принципа, что Российская Империя существует для их кормления. В этих заседаниях Плеве проявился во всей своей красе. Он явился в совещании адвокатом всех ультрадворянских тенденций; в своих речах делал постоянные экскурсии в историю России, с целью до-казать, что существование Российской Империи главным образом обязано дворянству. На этих заседаниях мои отношения с Плеве совер-шенно обострились.
   Я ему постоянно возражал и, признаюсь, не щадил его самолюбия, так что он несколько раз обращался к защите председателя, т. е.
   И. Н. Дурново. Конечно, дворянское совещание ничем серьезным не кончилось. Дурново получил награду, а совещание -- несколько подачек для дворян, но известная часть дво-рян никогда не могла забыть мою оппозицию ко всем дворянским затеям, требующим казенных денег.
   Само собою разумеется, что я никогда не имел никаких враждебных чувств к дворянству вообще, и не мог их иметь, так как сам я потомственный дворянин и воспитан в дворянских традициях, но всегда считал несправедливым и безнравственным все-возможные денежные привилегии дворянству на счет всех плательщиков податей, т. е. преимущественно крестьянства. *
   Несмотря на то, что большинство было против меня и что меня поддерживали только некоторые члены, -- я по всем вопросам так явно обнаруживал некрасивую тенденцию дворян запускать руку в {462} карман государственного казначейства, -- что, несмотря на всю их злость, простая, еще не совсем потерянная стыдливость членов комиссии не дозволила им принимать решительные меры для захвата народных денег.
   Журналы этой комиссии несомненно находятся в одном из архивов, вероятно, в архиве Государственного Совета. И, несмотря на то, что журналы эти составлялись г. Стишинским в таком направлении, чтобы не представить истинную картину тех прений, которые имели место в этой комиссии (В особенности, не изложены во всей своей неприкосновенности речи Плеве. ), тем не менее журналы эти запрятаны, так как они находились в столь значительном несоответствии с тенденциями и событиями, которые явно выразились в России после 1900 г., что, если бы журналы эти были опубликованы, то, может быть, даже и третья Государственная Дума, с г. Гучковым и графом Бобринским, обнаружила неожиданное явление: у них появилась бы краска стыдливости на лице.
  
   * Конечно, дворянское совещание прежде всего стремилось получить новые льготы по дворянскому банку и к сокращению операций по крестьянскому.
   Дворянский банк основан при Александре III, вопреки мнения министра финансов, почтеннейшего Бунге. Суть его заключается в том, чтобы предоставить государственный кредит дворянству. Это еще малая беда, но затем этим не ограничились, а под различ-ными предлогами устроили так, чтобы дворяне платили мене того, что стоит кредит (т. е. займы) самому государству. С этою целью, вопреки мнению следующего министра финансов, Вышнеградского, прибегли к большому выигрышному займу, т. е. к такой форме кредита, которая осуждена финансовой теориею и практикой. К такому кредиту государство не прибегло даже во время японской войны.
   Затем вся история дворянского банка представляет сплошную цепь всевозможных ходатайств о льготах дворянского банка в пользу клиентов дворян и жалоб на управляющих дворянским банком в том смысле, что они враги дворянства, потому что не оказывают просимых льгот.
   Первый управляющий этим банком, Картавцев, ученик и любимец Бунге, вопреки его, Бунге, желанию был уволен за красный {463} образ мыслей. Теперь он служит в частном банке, весьма почтен-ный человек и по убеждениям самый правый партии 17 октября.
   При мне управляющими банком были граф Кутузов (поэт, ультраправый), князь Оболенский (впоследствии товарищ министра внутренних дел, обер-прокурор Святейшего Синода, ныне член Государственного Совета), светлейший князь Ливен (умерший, замечательной нравственной чистоты человек, весьма дельный и владелец больших поместий), граф Мусин-Пушкин (женатый на графине Воронцовой-Дашковой).
   Когда они управляли банком, все они обвинялись в том, что притесняют дворян, потому что -- красные. В особенности на этом поприще обвинений отличался пресловутый князь Мещерский, который постоянно хлопотал о льготах то одному, то другому своему знако-мому или "духовному сыну" и в случае отказа сейчас же писал доносы и клеветы в своем "Гражданине". Он также все пропагандировал дворянское совещание, требуя решительных мер для поднятия сего сословия, другими словами, усиленных подачек на счет других плательщиков.
   В конце XIX и в начале XX века нельзя вести политику средних веков; когда народ делается, по крайней мере в части своей, сознательным, невозможно вести политику явно несправедливого поощрения привилегированного меньшинства на счет большинства.
   Политики и правители, которые этого не понимают, готовят революцию, которая взрывается при первом случае, когда правители эти теряют свой престиж и силу (японская война и перемещение почти всей вооруженной силы за границу, и дальнюю границу).
  
   Когда был основан, вопреки желанию Бунге, дворянский банк по его инициативе, как бы для компенсации этой несправедливости был основан и банк крестьянский, который должен был совершать такие же операции, как и дворянский.
   Банк этот шел вяло в особенности потому, что он ограничи-вался только ссудою под земли, покупаемые крестьянами, но не мог покупать земли за свой счет для продажи ее крестьянами
   B бытность управляющим обоими банками, дворянским и крестьянским, графа Кутузова, был выработан проект нового устава крестьянского банка, предоставляющий ему право непосредственной покупки земли и затем перепродажи ее крестьянам. Граф Кутузов, ультраконсерватор, весьма сочувствовал этому проекту потому, что {464} он предоставлял дворянам возможность нормальной продажи земли, и никому иному, как крестьянам.
   Я весьма сочувствовал этому проекту, составленному по моей инициативе, так как этим путем полагал содействовать увеличение крестьянского землевладения. К моему удивлению, я встретил возражения со стороны некоторых членов Государственного Совета, инспирируемых Дурново и Плеве, но тогда я еще имел силу и, не-смотря на все возражения, ко мне присоединилось большинство, и проект, хотя с некоторыми ограничениями, получил утверждение. Дво-рянское совещание особенно сетовало на эту мру. Его Величество со всех сторон получал записки, указывающая на вредность этой меры, как ослабляющей дворянское землевладение.
   Плеве, уже будучи министром внутренних дел, старался всячески уничтожить или ограничить эти покупки крестьянского банка. По этому предмету у меня опять родились неприятные отношения к Плеве, так как я ему не уступал и не уступил. Достойно внимания, что эта мера, которую всячески старались ограничить и даже уничтожить, яви-лась базисом аграрной политики правительства после начала революции (1905 год).
   До настоящего времени Столыпин и его министерство в этом только и усматривают разрешение аграрного вопроса. Но, как всегда бывает в подобных случаях, мера эта, не развитая во время, яви-лась уже запоздалою. Начали требовать принудительного отчуждения, а самые крайние просто конфискации.
   Вся наша революция произошла от того, что правители не понимали и не понимают той истины, что общество, народ двигается. Правительство обязано регулировать это движение и держать его в берегах, а если оно этого не делает, а прямо грубо загораживает путь, то происходить революционный потоп.
   В Российской Империи такой потоп наиболее возможен, так как более 35 % населения не русского, завоеванного русским. Всякий же, знающий историю, знает, как трудно спаивать разнородные населения в одно целое, в особенности при сильном развитии в XX столетии национальных начал и чувств.*
  
   В конце концов, как я уже говорил, дворянская комиссия закрылась, почти ничего не сделав, за исключением некоторых самых ничтожных подачек на чай частным землевладельцам, преимуще-ственно происходившим из прожившихся русских дворян.
   {465} Говоря о русском дворянстве, я считаю своим долгом еще раз сказать, что я сам потомственный дворянин и в числе моих предков имеются лица, исторически известные, как знатные столбовые дворяне, и я знаю, что и между дворянами есть много весьма благородных неэгоистичных людей, проявляющих именно тот дух, который должен быть свойствен каждому истинному дворянину, -- именно: за-бота о слабых и о народе.
   Все великие реформы Императора Александра II были сделаны куч-кою дворян, хотя и вопреки большинству дворян того времени, так и в настоящее время имеется большое число дворян, которые не отделяют своего блага от блага народного и которые своими действиями изыскивают средства для достижения общенародного блага вопреки своим интересам, а иногда с опасностью не только для своих интересов, но и для своей жизни. К сожалению, такие дворяне составляют меньшинство, большинство же дворян в смысле государственном представляет кучку дегенератов, которые кроме своих личных интересов и удовлетворения своих похотей -- ничего не признают, а потому и направляют все свои усилия относительно получения тех или других милостей насчет народных денег, взыскиваемых с обедневшего русского народа для государственного блага, а не для личных интересов этих дворян-дегенератов.
   В 1898 году рассматривался в комитете министров отчет государственного контроля за 1896 год. На отчете государственного контроля на том месте сего отчета, где государственный контролер выразил мнение, что "платежные силы сельского населения находятся в чрезмерном напряжении", Его Императорскому Величеству благоугодно было отметить: "Мне то же кажется".
   Это дало мне повод снова возбудить в комитете министров во-прос о необходимости заняться крестьянским делом и довершить то, что было совершено Императором Александром II в 60-х годах, но не было докончено. А потому я и предлагал назначить для этого особую комиссию с исключительными полномочиями, которая могла бы заняться крестьянским вопросом, памятуя, что этим путем был разрешен крестьянский вопрос и в 60-х годах.
  
   Комитет министров в заседаниях 28-го апреля и 5-го мая рассматривал отчет государственного контролера в связи со всеми заключениями по этому предмету министров, и, главным образом, {466} занялся вопросом, косвенно возбужденным государственным контролером о крестьянах и моим по этому предмету предположением об образовании комиссии.
  
   После долгих споров мое мнение все-таки одолело и комитет министров решил, что "для рассмотрения вопросов о дополнении и развитии законодательства о сельском состоянии, образовать особое совещание под председательством лица, избранного Высочайшим Его Императорского Величества доверием, из министров: внутренних дел, юстиции, финансов, земледелия и государственных имуществ и других лиц, занимающих высшие государственные должности по осо-бому назначению Его Величества".
   Затем следовало два пункта касательно организации работ этой комиссии и, наконец, 4-ый пункт говорил о том, что "этому особому совещанию предоставляется свои заключения вносить на непосредственное благоусмотрение Его Императорского Величества".
   Государь Император не утвердил этого решения комитета министров, но и не отклонил его, а Высочайше повелел: "оставить ныне журнал комитета без движения и испросить председателю комитета министров Высочайших указаний относительно дальнейшего направления этого дела осенью настоящего года".
   Очевидно, что Его Императорское Величество опять подвергся воздействию двух направлений: с одной стороны -- моего и большинства членов комитета министров, мне сочувствующих, об образовании такого совещания, а с другой стороны -- влиянию председателя комитета министров, которым в это время был Иван Николаевич Дурново, бывший министр внутренних дел и бывший председатель дворянской комиссии, которая являлась гласом тех сил, которые ныне совокупи-лись и составили, так называемые, совещания "объединенного дворян-ства" под председательством графа Бобринского; дворяне эти всегда смотрели на крестьян, как на нечто такое, что составляет среднее между человеком и волом. Это именно и есть тот взгляд, которого держалось исторически, испокон веков польское дворянство; оно смотрело всегда на своих крестьян, как на быдло, и мне представляется, что та участь, которой подверглось Царство Польское, расхваченное соседними государствами, что в этой участи во многом было вино-вато отношение польского дворянства к народу.
   {467} Таким образом опять решение вопроса об образовании крестьянской комиссии было заторможено, но окончательно не уничтожено. Весь вопрос заключался в том, как отнесется Государь Император к образованию крестьянской комиссии осенью, после возвращения своего из Крыма.
  
   В виду такого положения дел, я счел необходимым написать Государю Императору в Крым собственноручное письмо по этому предмету. -- Собственноручная копия этого письма хранится у меня в архиве с массою документов, касающихся крестьянского дела. Я ее считаю необходимым поместить в настоящих моих стенографических воспоминаниях. Письмо это помечено октябрем 1898 года.
   Вот его дословное содержание:
  

"ВСЕМИЛОСТИВЕЙШИЙ ГОСУДАРЬ.

   "Простите, что я дерзаю беспокоить ВАШ досуг настоящим всеподданнейшим письмом. Мое извинение заключается в том, что то, что я здесь излагаю, составляет мой долг, как верноподданного министра ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА и как сына своего отечества, и что может статься, я не буду иметь счастливого слу-чая доложить тоже словесно.
   "ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ благоугодно было решить вопрос о назначении крестьянского совещания с целью приведения в благоустрой-ство быта сельского населения. Это последовало без трений. Во всяком случае сделан первый шаг, но и только. Всякое дело зависит от людей, от полета их мыслей и вдохновения. Рассматриваемое дело может дать богатейшие плоды или погибнуть в зависимости от того, кто будут те лица, коим оно будет поручено и как они будут направлены.
   "Но в чем заключается самое дело? В моей официальной записке по этому предмету, по которой последовало положение комитета министров, я его, конечно, не мог представить во всей наготе. Дело это заключается в том: мощь России должна ли продолжать развиваться с тою же силою, с какою она развивалась с освобождения крестьян, или же рост этот должен ослабеть, а, может быть, и идти назад?
   "Крымская война открыла глаза наиболее зрячим; они сознали, что Россия не может быть сильна при режиме, покоящемся на рабстве. ВАШ великий ДЕД Самодержавным мечем разрубил гордиев {468} узел. ОН выкупил душу и тело СВОЕГО народа у их владельцев. Этот беспримерный акт создал такого колосса, который ныне находится в ВАШИХ САМОДЕРЖАВНЫХ руках. Россия преобра-зилась, она удесятерила свои силы, свой ум и свои познания. И это несмотря на то, что после освобождения увлеклись либерализмом, колебавшим Самодержавную власть и приведшим к таким сектам, которые грозили подточить основу бытия Российской Империи: САМОДЕРЖАВИЕ. Мощь ВАШЕГО САМОДЕРЖАВНОГО РОДИТЕЛЯ поставила опять Россию на рельсы. Теперь нужно двигаться. Нужно окончить то, что начал ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР II и не мог докончить, и что теперь возможно довершить после того, как ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III навел Россию на единоверный путь управления САМОДЕРЖАВНОЮ властью. Не освобождение крестьян, создавшее великую Россию, привело к кризису 80-х годов. Кризис этот произошел от растления умов печатным словом, от дезорганизации школы, от либеральных общественных управлений и, наконец, от подрыва авторитета органов действия САМОДЕРЖАВНОЙ власти: ВА-ШИХ министров и чиновников, которое и до сего времени произ-водится умышленно и неумышленно, неблагонамеренными и наиблагонамеренными людьми. Кто только не хлещет бюрократию и чиновни-чество? Сказанные причины, приведшие к кризису, не только не спо-собствовали развитию крестьянского дела, а, напротив, остановили его. ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР II выкупил душу и тело крестьян, ОН сделал их свободными от помещичьей власти, но не сделал их свободными сынами отечества, не устроил их быта на началах прочной закономерности. ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР III, поглощен-ный восстановлением нашего международного положения, укреплением боевых сил, не успел довершить дело СВОЕГО АВГУСТЕЙШЕГО OTЦA. Эта задача осталась в наследство ВАШЕМУ ИМПЕРАТОР-СКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ. Она выполнима и ее нужно выполнить. Иначе Россия не может возвеличиться так, как она возвеличивалась. Для этого нужно ясное сознание необходимости совершить подвиг -- твердая решимость его совершить и вера в помощь Божию.
   "ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО имеете 130 милл. подданных. Из них едва ли много более половины живут, а остальные прозябают. Наш бюджет до освобождения крестьян был 350 м. рублей, освобождение дало возможность довести его до 1400 м. р. Но уж теперь тяжесть обложения дает себя чувствовать. Между тем бюджет Франции при 38 м. жителей составляет 1260 м. р.; бюджет Австрии при народонаселении в 43 м. составляет 1100 м. р. Если бы благосостояние наших {469} плательщиков было равносильно благосостоянию плательщиков Франции, то наш бюджет мог бы достигнуть 4200 м. р. вместо 1400 м. р., а сравнительно с Австрией мог бы достигнуть 3300 вместо 1400 м. р. Почему же у нас такая налогоспособность? Главным образом от неустройства крестьян.
   "Каждый человек по природе своей ищет лучшего. Это отличает человека от животного. На этом качестве человека основывается развитие благосостояния и благоустройства общества и государства. Но для того, чтобы в человеке развился сказанный импульс, необходимо поставить его в соответствующую обстановку. У раба этот инстинкт гаснет. Раб, сознавая, что улучшение его и бытия его ближних не-осуществимо, каменеет. Свобода воскрешает в нем человека. Но не достаточно освободить его от рабовладетеля, -- необходимо еще освободить его от рабства произвола, дать ему законность, а следо-вательно и сознание законности и просветить его. Необходимо, по выражению К. П. Победоносцева, сделать из него "персону", ибо он теперь "полуперсона". Все cиe не сделано, или почти не сделано. Крестьянин находится в рабстве произвола. Закон не очертил точно его права и обязанности. Его благосостояние зависит не только от усмотрения высших представителей местной власти, но иногда от людей самой сомнительной нравственности. Им начальствуют и он видит начальство и в земском, и в исправнике, и в становом, и в уряднике, и в фельдшере, и в старшине, и в волостном писаре, и в учителе, и, наконец, в каждом "барине". Он находится в положительном рабстве у схода, у его горланов. Не только его благосостояние зависит от усмотрения этих людей, но от них за-висит его личность. Существует сомнение следует ли оградить крестьян от розог, или нет? Можно различно разрешать этот вопрос. Я думаю, что розги, как нормальное средство, оскорбляют Бога в человеке. Когда ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДРЕ II отменил розги в армии, то ведь находились же лжепророки, уверявшие, что наша армия падет. Но кто осмелится утверждать, что дух и дисциплина ВАШИХ воинов от сего умалилась? Но если еще розги необходимы, то они должны даваться закономерно. Крестьян же секут по усмотрению, и кого же? Например, по решению волостных судов -- темных коллегий, иногда руководимых отребьем крестьянства. Любо-пытно, что если губернатор высечет крестьянина (чего я не одобряю), то его судит Сенат, а если крестьянина выдерут по каверзе волост-ного суда, то это так и быть надлежит. Крестьянин раб своих односельчан и сельского управления.
   {470} "Крестьянина наделили землею. Но крестьянин не владеет этой землею на совершенно определенном праве, точно ограниченном законом. При общинном землевладении крестьянин не может даже знать, какая земля его. Теперь живет второе поколение после освобождения. Права наследства были предоставлены господству смутного обычая, а посему теперешние крестьяне пользуются землею не по за-конно определенному праву, а по обычаю, а иногда и усмотрению. Закон почти совсем не касается семейных прав крестьян.
   "ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР II даровал России правосудие гражданское и уголовное. Как бы не критиковали эту реформу, не затемнять ее величия. Эта реформа охраняет права и обязанности верноподданных своих МОНАРХОВ путем закона, а не усмотрения. Но реформа эта не коснулась крестьянских отношений по сельскому быту. Крестьянские гражданские и уголовные дела и деяния разрешаются кресть-янскими судами не по общим для всех верноподданных установленным законам, а по особым, часто по обычаю -- проще говоря, по произволу и усмотрению. Податное дело не в лучшем положении. Прямые налоги часто взыскиваются не по законно-освященным для каждого лица отдельным нормам, а скопом, по усмотрению. Губернатор с полицией может взыскать и двойной оклад, может и ни-чего не взыскать. Круговая порука, созданная параллельно общинному землевладению и с нею связанная, делает крестьянина ответственным не за себя, а за всех, а потому иногда приводит к полной безот-ветственности. Земство устанавливает сборы без всякого влияния пра-вительства. Оно может обложить землепашца свыше его сил, и к сему нет тормоза. Такого права не дано земствам в наилиберальнейших странах. Что касается мирских сборов, собираемых с крестьян, которые в последние годы неимоверно растут, то тут полнейший произвол. Эти налоги совсем ушли не только от государ-ственной власти, но даже от государственного сведения. А просвещение? О том, что оно находится в зачатке, это всем известно, как и то, что мы в этом отношении отстали не только от европейских, но и от многих азиатских и заатлантических стран. Впрочем, можно думать, что это случилось не без благости Божией. Просвещение просвещению рознь. Какое бы получил народ просвещение в пережитую нами эпоху общественных увлечений и шатаний с 60-х годов вплоть до вступления на престол АЛЕКСАНДРА III? Может быть, просвещение привело бы народ к растлению. Тем не менее, просвещение нужно двинуть -- и нужно двинуть энергично. От того, что дитя может упасть и повредить себя, нельзя не дозволять и не {471} учить его ходить. Нужно только, чтобы просвещение было всецело в руках правительства. Наш народ с православной душой невежествен и темен. А темный народ не может совершенствоваться. Не идя вперед, он по тому самому будет идти назад, сравнительно с народами, двигающимися вперед.
   Вот некоторые черты положения крестьянского дела. Крестьянство освобождено от рабовладетелей, но находится в рабстве произвола, беззаконности и невежества. В таком положении оно теряет стимул закономерно добиваться улучшения своего благосостояния. У них парализуется жизненный нерв прогресса. Оно обескураживается, делается апатичным, бездеятельным, что порождает всякие пороки. Поэтому нельзя помочь горю одинокими, хотя и крупными мерами материального характера. Нужно прежде всего поднять дух крестьянства, сделать из них действительно свободных и верноподданных сынов ВАШИХ. Государство, при настоящем положении крестьян-ства, не может мощно идти вперед, не может в будущем иметь то мировое значение, которое ему предуказанно природою вещей, а может быть и судьбою. От сказанного неустройства проистекают все те явления, которые как надоедливые болячки постоянно дают себя чув-ствовать. То вдруг является голод. К нему приковывается все внимание. Все шумят. Тратят громадные деньги на голодающих, которые собирают от будущих или прошедших голодающих и воображают, что делают дело. Эти современные голодающие только вящие приучаются быть голодающими в будущем. То подымается вопрос о земельном кризисе. Странный кризис, когда всюду цена на землю растет. Разжигаются аппетиты. Подымается вопрос о доблестях отдельных сословий и даже о поддержке ими Престола. Как будто САМОДЕРЖАВНЫЙ ПРЕСТОЛ до днесь держался на чем либо ином, как не на всем русском народе; на сем незыблемом базисе он и будет вечно покоиться. БОЖЕ сохрани РОССИЮ от престола, опирающегося не на весь народ, а на отдельные сословия... А собственно говоря, ядро вопроса совсем не в земельном кризисе, а (тем паче не в кризис частного землепользования, а в крестьянском неустройстве, в крестьянском оскудении. Там, где овцам плохо, плохо и овцеводам. То подымается вопрос о переселении и расселении; затем пугаются этого вопроса и ставят запруды. Действительно, процесс происходит беспорядочно при беспорядочности крестьянского быта. Призвание и развитие России требуют все новых и новых расходов; расходы эти по народонаселению малы, но они непосильны не по ее бедности, а по неустройству. Поэтому одновременно требуют от {472} министра финансов денег и нападают на него за то, что он забо-тится об увеличении доходов для удовлетворения настойчивых требований. Наконец, крестьянское неустройство какая радость для всех явных и скрытых врагов САМОДЕРЖАВИЯ; здесь благодатное поле для их действия. Наши журналы, газеты, подпольные листки, злона-меренно и благодушно смакуют эту тему.
   "Одним словом, ГОСУДАРЬ, крестьянский вопрос, по моему глубочайшему убеждению, является ныне первостепенным вопросом жизни России. Его необходимо упорядочить.
   "ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО по положению комитета министров решили образовать для упорядочения крестьянского дела совещание и подготовительную комиссию. Совещание должно состоять из высших сановников и представлять ближайший орган ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА для направления и решения дел. По моему мнению, для успеха, оно не должно быть многочисленно. Комиссия, председательствуемая членом Совещания, управляющим ее делами, должна взять на себя всю предварительную и проектную работу. Она должна состоять из высших представителей подлежащих ведомств и местных деятелей. Но всякое дело зависит от людей. Необходимо, чтобы крестьянское дело было поручено людям просвещенным (а их так мало), людям не близоруким, людям помнящим и знающим. эпоху освобождения. Так как министры внутренних дел, юстиции, земледелия, финансов, а может быть и просвещения неизбежно дол-жны быть членами совещания, то за сим не придется выбирать много членов.
   Как я уже дерзал верноподданнически докладывать ВА-ШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, остальные члены могли бы быть выбраны из следующих просвещенных и умудренных государственными опытом сановников: статс-секретари Сольский, Победоносцев, Каханов, Фриш, члены Государственного Совета: Тернер, Дервиз, Голубев, Семенов. Главный труд упадет на члена совещания, председателя комиссии. По моему убеждению, этому назначению вполне отвечает товарищ министра внутренних дел князь Оболенский. Он молод, трудолюбив, умен и в качестве предво-дителя занимался крестьянством боле 10 лет. Совещание будет его руководить. Что касается председательствования в совещании, то тако-вое могло бы быть возложено на старейшего.
   Наиболее соответствовал бы этому назначению Д. М. Сольский, как близкий сотрудник ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II, как заместитель председателя Го-сударственного Совета и как человек, при выдающихся способностях, крайне уравновешенный и бесстрастный.
   {473} "Но, конечно, такое первостепенной государственной важности дело, если оно даже будет поручено людям просвещенным, не может иметь успеха, если эти лица не будут одушевлены твердым желанием ОТЦА русского народа сделать из крестьянина действительно свободного человека. Этот крест тяжел. Его бесстрашно поднял ВАШ АВГУСТЕЙШИЙ ДЕД, но ЕМУ не суждено было донести его до конечной цели. ВАШ АВГУСТЕЙШИЙ РОДИТЕЛЬ устранил встретившиеся препятствия, от ВАС ныне, ГОСУДАРЬ, зависит сделать БОГОМ ВАМ врученный народ счастливым и этим от-крыть новые пути к возвеличению ВАШЕЙ Империи.
   "Преклоненно прошу, ГОСУДАРЬ, простить мне, что я позволил себе с полною откровенностью высказать то, что у меня наболело на душе. Но, если ВАШИ министры будут бояться, по долгу совести, докладывать то, что они думают, то кто же ВАМ об этом будет говорить.

ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

верноподданнейший слуга

  
   Сергей Витте.
   Петербург, октябрь 1898 г."
  
   Какое произвело это письмо впечатление на Государя, мне неизвестно, так как Государь затем со мною по этому предмету не говорил.
   Но возвратясь осенью в Петербург, Его Величество, по-видимому, никакого решения не дал и председатель комитета министров вместе со своими единомышленниками: злополучным Вячеславом Константиновичем Плеве и г. Стишинским, -- могли торжествовать. Все дело осталось лежащим под спудом.
  
   Таким образом, крестьянское дело не двигалось. Несколько раз в Государственном Совете я возбуждал вопрос, или вернее го-воря, щупал почву: к а к отнесся бы Государственный Совет, если бы я, в качестве министра финансов, поднял вопрос о сложении выкупных платежей, -- и заметил явное нерасположение к та-кой мере.
   С одной стороны, высказывали мнение, что лишение казны такого большого дохода вынудит установить другого рода подати, который пожалуй, будут более обременительны, нежели выкупные платежи и, {474} следовательно, являлась боязнь: как бы эти новые налоги не легли своею тяжестью не только на крестьянство, но и на высшие классы населения; а некоторые члены Государственного Совета, которые, -- как это ныне происходит и в Государственной Думе, -- для теа-тральности бьют себя в грудь, когда говорят о бедном крестьян-стве, высказались глаз на глаз в том смысле, что это будет баловство для крестьян, для чего их баловать? В результате будет только то что такими мерами крестьянство будет совершенно распу-щено. И без того, -- говорили они, -- и теперь нам жить в деревнях нельзя -- так крестьяне распущены и самовольствуют.
  
   * Круговая порука за внесение прямых налогов при освобождении крестьян была введена с целями фискальными опять в силу начала, что легче управлять стадами, нежели отдельными единицами населения. В сущности это есть ответственность исправных за неисправных, работающих за лентяев, трезвых за пьяных, одним словом, величайшая несправедливость, деморализация населения и уничтожение в корне понятия о праве и гражданской ответственности. Так как министерство внутренних дел всегда защищало это начало, ссылаясь на министерство финансов, то я заявил в Государственном Совете, что министерству финансов этого порядка не нужно, и представил проект взыскания с крестьян податей с уничтожением круговой поруки и передачей этого дела из рук полиции в руки органов министерства финансов -- податных инспекторов. Конечно, я встретил большие возражения.
   Так как по существу возражать было трудно, то Горемыкин настаивал, чтобы дело взыскания передать не податным инспекторам, а земским начальникам и следовательно полиции т.е. сохранить, так называемое "выбивание податей" и полицейский произвол. Большинство Государственного Совета поддерживало мой проект, хотя и сделало в нем некоторые изменения, ослабляющая закономерность взыскания и индивидуальность ответственности. Горемыкин остался при своем мнении и жаловался Государю, что я хочу умалить значение земских начальников в глазах крестьян. Его Величество поддался на жалобу Горемыкина. Ко мне приехал от Горемыкина его товарищ князь Оболенский, чтобы меня уговорить уступить.
   Тогда я написал Его Величеству, что если будет отвергнуть проект, поддержанный большинством Государственного Совета, то я ходатайствую освободить меня от поста министра финансов.
   В это {475} дело вмешался граф Сольский, председатель департамента экономии Государственного Совета, весьма почтенный человек, но типичный "примиритель", человек полумер.
   В конце концов круговая порука была отменена, новый закон о взыскании податей, передававший в значительной части дело в руки податных инспекторов, прошел, но в него были внесены некоторые компромиссы, внесшие специфические черты отношения к крестьянам, как к лицам, которых нужно третировать особым порядком.
   Закон о паспортах, связывающей крестьянство по рукам и ногам, также держался потому, что министерство внутренних дел за-являло о необходимости для финансов паспортного налога. Я заявил в Государственном Совете, что министерство финансов от этого налога отказывается, и внес новый паспортный устав, значительно расширяющей свободу крестьянства. Хотя новый устав прошел, но по настоянию министерства внутренних дел в него все-таки внесены многие стеснения; стеснения эти вытекали из еврейского вопроса (черта оседлости) и необходимости гарантии исправности местных крестьянских сборов.
   Государственный Совет тогда же поручил министру внутрен-них дел озаботиться регулированием этих (мирских) сборов. Но сколько я об этом не напоминал министрам внутренних дел, так и до сего времени ничего в этом отношении не сделано. Когда я был председателем совета министров, министр внутрен-них дел выработал новый паспортный устав, значительно облегчавший крестьян, но его затормозили *.
  
   Лишь после того, как министром внутренних дел был назначен такой благородный и честный человек, как Дмитрий Сергеевич Сипягин, в 1902 году, мне, при его содействии и по его инициативе, удалось снова поднять вопрос об образовании крестьянской комиссии.
   Все объяснения по этому предмету с Его Величеством вел Д. С. Сипягин. Он убедил Государя назначить такую комиссию и, когда Его Величеству угодно было спросить: "Кого же назначить председателем комиссии?" -- то Сипягин доложил Государю, что, по его мнению, единственный человек, который может справиться с этим делом, это -- министр финансов Витте.
   Тогда Его Величество пригласил меня к себе и высказал решение образовать комиссию с тем, чтобы она рассмотрела {476} крестьянский вопрос и разрешила его в духе тех начал, который были положены и в некоторой степени осуществлены в царствование Алек-сандра II. При этом Государь сказал мне, что Он желает, чтобы я взял на себя председательствование в этой комиссии.
   Я, конечно, быль очень доволен этим назначением ; лично мне оно ничего не давало, кроме лишнего нового труда и новых забот, но все крестьянское дело всегда было близко моему сердцу и не из каких-нибудь сентиментальных причин, а исключительно, потому что я смотрю, -- и всегда смотрел, -- на Россию, как на государство наиболее демократическое из всех государств Западной Европы, но демократичное в особом смысле этого слова, -- было бы правиль-нее сказать: как государство "мужицкое", ибо вся соль русской земли, вся будущность русской земли, вся история настоящая и будущая Росcии связана, если не исключительно, то главным образом, с интере-сами, бытом и культурою крестьянства. И если, несмотря на то ужас-ное время, которое мы ныне переживаем, я все-таки убежден в том, что Россия имеет громадную будущность, что Россия из всех тех несчастий, которые ее постигли и которые, вероятно, будут, к несчастно, еще следовать, выйдет из всех этих несчастий пере-рожденной и великой, -- то я убежден в том, именно потому, что я верю в русское крестьянство, верю в его мировое значение в судьбах нашей планеты.
  
   Комиссия, имевшая в виду рассмотреть крестьянское дело, была названа "особым совещанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности". Таким образом, она была обобщена; предполагалось рассмотреть все, касающееся потребностей сельскохозяйственной промышленности, а главная потребность ее заключалась, конечно, в устрой-стве быта нашего главного земледельца, -- именно крестьянина.
   Совещание это было составлено из лиц в консерватизме коих, казалось бы, не могло быть никакого сомнения; в совещание входили:
   граф Воронцов-Дашков, нынешний наместник Кавказа, генерал-адъютант Чихачев, который в то время был председателем депар-тамента промышленности Государственного Совета; Герард, предсе-датель департамента гражданских и духовных дел, впоследствии генерал-губернатор Финляндии ; князь Долгоруков -- обер-гофмаршал, граф Шереметьев -- егермейстер Его Величества и проч. Затем, в совещание входили: министр внутренних дел, я -- {477} как министр финансов, а потом Коковцев (после того, как я сделался председателем комитета министров и министром финан-сов был назначен Коковцев) и другие весьма почтенные лица.
   Совещание это существовало с 22 января 1902 года по 30 мар-та 1905 года.
   * Первый год прошел в образовании губернских и уездных комитетов, в их работе, в получении и классификации их трудов, в составлении сводки и заключений. Хотя местные комитеты были образованы: губернские под председательством губернаторов, а уездные -- предводителей дворянства, и уже этим самым был положен некоторый предел свободе суждений, тем не менее это дало возможность в первый раз в России высказаться более или менее откровенно. Как впоследствии я заметил, Государь и министерство внутренних дел ожидали, что местные комитеты больше всего нападут на финансовую и экономическую политику, и ожидали, что я как бы сам себе строю ловушку. К их удивлению скоро выяснилось, что финансовая и экономическая моя политика не вызывает критики и жалоб, по крайней мере, общих, хотя в то время уже при дворе дворянская камарилья, требовавшая все больших и больших подачек, работала против меня вовсю. Общие жалобы последовали на внутреннюю политику вообще, на бесправие, в котором находилось все крестьянство.
  
   Когда сельскохозяйственное совещание, вооруженное всеми материалами приступило к суждениям и решениям по существу, то уже честный Сипягин был убит и его место занял карьерист полицейский Плеве. Он принял сейчас же меры репрессий против некоторых деятелей местных совещаний, высказавшихся откровенно, хотя может быть, и не совсем справедливо и резко. Так, например, князя Долгорукова, председателя уездной управы Курской губернии, отрешил от должности, статистика довольно известного Щербина сослали из Воронежской губернии, с более мелкими шишками посту-пили еще более бесцеремонно.
   Граф Лев Толстой (известный писатель), ходатайствуя об одном крестьянине, подвергнувшемся за свои мнения, высказанные в совещании, аресту и ссылке -- не без некоторого основания упрекал меня в провокации. (Письмо его хранится в моем архиве.)
   {478} Затем Плеве испросил разрешение разработать положение о крестьянах в особом ведомственном совещании при министерстве внутренних дел. Разрешение, конечно, последовало. Тогда он образовал свои губернские совещания под председательством губернаторов, состояния из лиц, привыкших высказывать то, что угодно началь-ству. Прямого же высочайшего повеления, чтобы сельскохозяйственное совещание не рассматривало нужды крестьянства, не последовало, а потому я принял выжидательное положение, будучи уверен, что министерство внутренних дел с Плеве ничего не выработает. Покуда совещание рассматривало общие вопросы по части хлебной торговли, подъездных путей, мелкого кредита и проч.
  
   Когда был убит Плеве, чему, конечно, ни один честный человек сочувствовать не мог, и вместо него был назначен князь Святополк-Мирский (честнейший и благороднейший человек, но чересчур слабый для поста министра внутренних дел), то совещание приступило к обсуждению крестьянского вопроса. Был поднят во-прос об отмене выкупных платежей. Министр финансов Коковцев был против. Государь решил отложить до окончания войны. Затем началось обсуждение всех вопросов, относящихся до кре-стьянства, и стремления совещания были направлены к тому, чтобы сделать, наконец, из крестьянина "персону"*.
   В этом отношении вопросы были подвергнуты самому тщательному обсуждению. Конечно, при обсуждении этих вопросов приходилось отрицательно высказываться и относительно некоторых мер, которые были проведены в царствование Императора Александра III и которые в корне изменили некоторые черты преобразований Импе-ратора Александра II.
   Вообще, совещание, обсуждая вопросы крестьянского быта, исходило не из того взгляда, из которого исходила дворянская комиссия, что, мол, нужно дать всякие блага лишь дворянам, а быт крестьян следует оставить в таком положении, в каком он находится, так как положение это совершенно удовлетворительно, т. е. совещание исходило не из этого положения, что для овец нужно ничего не делать, и только давать различные блага пастухам, а наоборот, из того, что необходимо ввести благоустройство в стадах, сделать так, чтобы стада были тучные и здоровые, тогда и пастухам будет во всяком случае недурно.
   {479} По крестьянскому вопросу сельскохозяйственное совещание вообще высказалось за желательность установления личной, индивидуальной соб-ственности и, таким образом, отдавало предпочтение этой форме землевладения перед землевладением общинным.
   Уже в таком решении министерство внутренних дел и вообще реакционное дворянство не могло не усмотреть значительного либерализма, если не революционизма, так как в существовании общины, т. е. в стадном устройстве быта нашего крестьянства, высшая полиция усматривала гарантию порядка.
   Но сельскохозяйственное совещание, высказываясь за индивидуаль-ную собственность, полагало, что этого никоим образом не следует делать понудительно, а следует тем крестьянам, которые пожелают выходить из общины, дать право свободного выхода.
   Вообще, оно полагало, что устройство личной, индивидуальной собственности крестьянства должно истекать не из принуждения, а из таких мер, которые бы постепенно привели крестьянство к убеждению в значительных преимуществах этой формы землевладения перед землевладением общинным.
   Но для того, чтобы в крестьянстве ввести частную собственность, необходимо ранее всего дать крестьянам твердую гражданственность,
   т. е. устроить для них такие гражданские законы (если наш Х- том (так в орг.!; ldn-knigi) свода законов к ним не вполне подходит), которые бы совершенно определенно, ясно и незыблемо устанавливали их гражданские права вообще, и особливо права собственности. Следовательно нужно было составить для крестьян -- постолько, посколько общие гражданские законы, существуют для нас, на них не распространяются, -- особый гражданский кодекс и, если тот кодекс должен основываться на обычаях, то необходимо было бы точно кодифицировать эти обычаи.
   Наконец, для того, чтобы создать личную собственность, не на бумаге, а на деле, необходимо крестьянам дать такие суды, которые бы гарантировали точность применения созданных для них законов, т. е. ввести этот мировой институт, который существовал ранее водворения у нас земских начальников, хотя, может быть, ввести его с некоторыми изменениями сравнительно с тем, как этот институт был основан в 60- годах Императором Александром II.
   * Меня все время поддерживали такие лица, которых никоим образом в либерализме заподозрить нельзя: граф Воронцов-Дашков (бывший министр двора и ныне наместник на Кавказе), Герард (нынешний финляндский генерал-губернатор), князь Долгорукий {480} (обер-гофмаршал), статс-секретарь Куломзин, генерал-адъютант Чихачев, П. П. Семенов (почтенный могиканин из деятелей по освобождению крестьян) и проч.
   Оппозиция состояла из графа Шереметьева (честного, но ненормального человека, столпа дворцовой дворянской камарильи, ныне одного из тайных глав черносотенцев), графа Толстого (того же пошиба), князя Щербатова (явного главы черносотенцев), Хвостова (сенатора). "Гражданин" и "Московские Ведомости", т. е. Мещерский-Грингмут начали трубить, что совещание хочет нарушить "устои".
   В совещании участвовал также Горемыкин, который шел с нами, а за спиной вместе с величайшим карьеристом Кривошеиным (ныне член Государственного Совета и управляющей дворянским и крестьянским банками) подвели при помощи генерала Трепова (това-рища министра внутренних дел Булыгина) под совещание мину, внушив, что оно не благонадежно. *
  
   В работе совещания некоторые члены усмотрели нарушение, по крайней мере, некоторых из тех положений, которые, вопреки предначертаниям Императора Александра II, были введены в царствование Императора Александра III, а другие члены, в том числе и Горемыкин, нашли в этом хорошую почву для высших интриг и внушили высшим сферам, что сельскохозяйственное совещание желает проводить меры чуть ли не революционного характера.
   Вследствие этого 30 марта 1905 года последовал указ о закрытии совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности в то время, когда уже все вопросы, касающиеся крестьянства были в доста-точной степени, по крайней мере, в общих чертах разработаны, но еще ничего окончательного не было сделано, не проредактировано, а, следовательно, и не утверждено Его Величеством.
   Хотя я был председателем сельскохозяйственного совещания и председателем весьма деятельным, а также и докладчиком у Госу-даря Императора по делам сельскохозяйственного совещания, -- тем не менее, я никак не мог ожидать, чтобы это совещание могло быть закрыто.
   * Еще за два дня до указа Государь соизволил утвердить журнал совещания, в котором содержались предположения о будущем. Конечно, о том, что Он недоволен работою совещания, Он мне никогда не говорил ни слова, о закрытии совещания не предупредил и затем, вообще, о совещании никогда не проронил ни слова. Это {481} Его характер. Между тем, если бы совещанию дали окончить ра-боту, то многое, что потом произошло, было бы устранено. Крестьян-ство, вероятно, не было бы так взбаламучено революцией, как оно оказалось. Были бы устранены многие "иллюминации" и спасена жизнь многих людей *.
   Управляющий делами этого совещания был Иван Павлович Шипов, который, когда я был министром финансов, занимал дол-жность директора этой канцелярии, затем был директором департа-мента казначейства, а впоследствии, когда я сделался после 17 октября председателем совета министров -- Шипов же был министром финансов в моем министерстве. Ныне он состоит членом Госу-дарственного Совета. И. П. Шипов всегда был таким, какой он есть и теперь, т. е. человеком весьма консервативным, но вместе с тем, и просвещенным.
   30 марта 1905 года утром в то время, когда я пил кофе, мне позвонили в телефон. Я подошел к телефону, оказалось, что в телефон говорить со мною И. П. Шипов.
   Шипов мне говорит:
   -- Вы, ваше превосходительство, читали Высочайший указ?
   Я говорю:
   -- Какой указ?
   Он говорит:
   -- Указ о закрытии совещания о сельскохозяйственных нуждах. Причем в тоне Шипова слышался как бы упрек, что я никого об этом не предупредил.
   Я на этот упрек ничего не ответил, так как странно было бы мне сказать: Да я и сам первый раз об этом от вас слышу.
  
   Сельскохозяйственное совещание разрешило некоторые вопросы, касающееся нужд сельского хозяйства, вообще провинциального быта. Но вопросы сравнительно второстепенные. Главный же вопрос был разработан, но вследствие закрытия совещания был оставлен без разрешения.
   После совещания осталась целая библиотека самых серьезных трудов, трудов заключающихся в различных записках весьма компетентных лиц различных комиссий, которые выделило из себя сельскохозяйственное совещание; в трудах провинциальных комиссий, которые были потом систематизированы и по которым были соста-влены систематические своды.
   {482} Весь этот материал представляет собою богатые данные для всех исследований и даже для всяких научных исследований.
   Затем из материалов этого сельскохозяйственного совещания всякий исследователь увидит, что в умах всех деятелей провинции того времени, т.е. 1903--1904 гг. бродила мысль о необходимости для предотвращения бедствий революции сделать некоторые реформы в духе времени. В сущности говоря, вот эта черта трудов комиссии и послужила истинным основанием к закрытию сельскохозяйствен-ного совещания, как нечто грозящее существующему в то время государственному строю.
   * Одновременно1 с закрытием совещания о сельскохозяйственных нуждах указом было открыто новое совещание для разработки крестьянского вопроса под председательством Горемыкина большею частью из других членов одинакового с Горемыкиным пошиба, т.е. или "чего изволите?" или "за Царя, Православие и Народность", а в сущ-ности за свое пузо, за свой карман и за свою карьеру.
   (1 Вариант. Одновременно с закрытием совещания о сельскохозяйственных нуждах, открылось другое совещание, или вернее, комиссия, которой было поручено заняться исключительно крестьянским вопросом.
   Председателем этой комиссии был назначен Иван Логгинович Горемыкин, бывший член сельскохозяйственного совещания, который вместе с Кривошеиным и тогдашним полудиктатором Треповым повели всю интригу против сельскохозяйственного совещания, что и привело к его закрытию.
   Комиссия И. Л. Горемыкина сразу пошла под другим флагом; она дала понять, что придерживается твердо существовавшего тогда строя крестьянства, т. е. строя общинного и административно-стадного управления.
   Главными деятелями этой комиссии явились: Кривошеин, Стешинский и другие лица, бывшие в то время поклонниками общины и полицейского управления крестьянства. А потому в этой комиссии опять выплыли интересы дворян-ства, в том смысле, что предполагалось лишь постольку допустить изменения в быте крестьянства, посколько это вообще представлялось дворянству для их кармана не вредным.
   Но так как во главе комиссии был, в сущности говоря, такой недурной и умный человек, как Иван Логгинович Горемыкин, но человек, обладающий крайней неподвижностью, если не сказать леностью, обладающий спокойствием, присущим всякому бездеятельному организму, то, конечно, дела этой комиссии подвигаться вперед не могли.
   Наступило 17 октября 1905 года, наступили смуты, так называемая революция и о комиссии Горемыкина все забыли, вопрос крестьянский всплыл в резкой форме, во всем объеме в совете министров, и, по моему представлению, комиссия Горемыкина была закрыта, погребена, не оставив по себе решительно никаких следов.)
   Само собою разумеется, совещания при министерстве внутренних дел и Горемыкин ничем не кончились, ими никто и не {483} интересовался. Наше совещание, закрытое, как революционный клуб, оставило по себе массу разработанного материала, который и теперь еще долго будет служить для различных экономических проектов. Это громадный вклад в экономическую литературу.
   Затем, когда через полтора года началась революция, то само правительство по крестьянскому вопросу уже хотело пойти дальше того, что проектировало сельскохозяйственное совещание. Но уже оказалось мало. Несытое существо можно успокоить, давая пищу во время, но озверевшего от голода уже одною порциею пищи не успокоишь. Он хочет отомстить тем, которых правильно или неправильно, но считает своими мучителями.
   Все революции происходят от того, что правительства во время не удовлетворяют назревшие народные потребности. Они происходят от того, что правительства остаются глухими к народным нуждам.
   Правительства могут игнорировать средства, которые предлагают для удовлетворения этих потребностей, но не могут безнаказанно не обращать внимания и издеваться над этими потребностями.
   Между тем мы десятки лет высокопарно все манифестовали "наша главная забота это народные нужды, все наши помыслы стремятся, чтобы осча-стливить крестьянство" и проч. и проч. Все это были и до сего времени представляют одни слова.
   После Александра II дворцовое дворянство загнало крестьянство, а теперь крестьянство темное бросается на дворянство, не разбирая правых и виновных. Так создано человечество. Те, которые "ми-лостью Божией" неограниченно царствуют, не должны допускать таких безумий, а коли допускают, то должны затем признать свои невольные ошибки.
  
   Наш же нынешний "Самодержец" имеет тот недостаток, что когда приходится решать, то выставляет лозунг "я неограниченный и отвечаю только перед Богом", а когда приходится нравственно отвечать перед живущими людьми впредь до ответа перед Богом, то все виноваты кроме Его Величества -- тот Его подвел, тот обманул и проч. Одно из двух: неограниченный монарх сам отвечает за свои действия, Его слуги ответственны лишь за неисполнение Его приказаний и то лишь тогда, если они не докажут, что с своей стороны сделали все от них зависящее для точного исполнения данного приказа; а если хочешь, чтобы отвечали советчики, то должен ограничиться их советами и мнениями. Я говорю о советчиках официальных, единоличных и коллегиальных. *
  
  
  
  
  
   {484}
  

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

НАКАНУНЕ 17 ОКТЯБРЯ

  
   * Еще когда я приехал из Америки в Париж, мне Л. Н. Нарышкина, вдова Эммануила Дмитриевича и сестра известного Бориса Николаевича Чичерина с особою радостью передала, что последовал указ об автономии университетов, что ректором московского универ-ситета избран князь Трубецкой, что вследствие сего все высшие учебные заведения открылись, студенты начали заниматься и что потому можно ожидать водворения спокойствия.
   Высшие учебные заведения "забастовали" и в последнее полугодию были закрыты. Я отнесся скептически к таким надеждам. Мне было ясно, что с одной стороны автономия высших учебных заведений не могла быть дана правительством, в сущности говоря Треповым, без принудительных к тому полицейско-административных причин, так как смысл существа автономии высших учеб-ных заведений, как меры просвещения, не мог быть доступен ни Трепову, ни тогдашнему министру народного просвещения Глазову. С другой стороны, дарование автономии указом без переработки уставов университетов и высших учебных заведений должно было вы-звать целый ряд недоразумений.
   До моего отъезда в Америку в комитете министров обсуждался вопрос о положении сказанных заведений и тогда я настаивал на необходимости органической переработки уставов и в этом видел возможность успокоения профессуры и студентов и наслышался по этому поводу от Трепова и Глазова самых невежественных мнений. Вообще большинство членов высших государственных учреждений были или военные или кончившие курс в привилегированных выс-ших учебных заведениях (Царскосельский лицей и училище Правоведения), мало были знакомы с университетской жизнью, а потому {485} даже просвещенные члены высказывали по вопросу об организации университетов малокомпетентные мнения, ну а о большинстве военных и говорить нечего. Я знал, что ничего до моего выезда в смысле разработки уставов сделано не было, значит, принятая мера была не органическая, а вытекала из соображений полицейско-административных, а так как выходила из рук, не имеющих понятия об университетской жизни, то наверное и не предвидела всех последствий дарованной неопределенной автономии
   Действительно оказалось, что мера эта последовала по инициативе Трепова и обсуждалась в совещании, в котором он доминировал, и в котором участвовали генерал Глазов, министр финансов Коковцев (лицеист) и министр земледелия Шванебах (правовед). Когда же я прочел указ, то увидел всю его неопределен-ность и оторванность от действительного положения вещей, созданного в последние 15--20 лет со времени издания нового университетского устава (кажется в 84 году).
   Приехавши же в Петербург, я узнал из газет, что все высшие учебные заведения после указа об автономии сделались местом ежедневных революционных митингов, в которых участвуют как студенты, так еще в большей степени рабочие настоящие или под-ложные, учителя, чиновники, лица в военных мундирах, в том числе нижние чины, курсистки, дамы, а также публика, даже из высшего общества, которая приходила дивиться таким необычным представлениям и энервироваться, т. е. получать особые психические ощущения, подобные тем, которые ощущаются от шампанского, боя быков, скабрезного представления и пр.
   На митингах этих проповедывались самые крайние революционные идеи анархизма и боевого социализма. Речи ораторов прерывались криками "долой самодержавие", и самыми возмутительными словами относительно Главы государства и Царствующего дома, т. е. такие речи, которые были бы заглушены, если не публикою, то полицейскою силою не только в монархических странах, но также в буржуазной французской республике, в демократической американской республике и даже в республики с президентом князем Кропоткиным и министрами Алексинским (недоучка студент, член второй думы), Аладьиным (русский комиссионер в одной из лондонских гостиниц, член первой думы), присяжным поверенным Винавером (член первой думы) и подобными индивидуумами-дилетантами, все из клики русских республиканцев-революционеров.
   {486} Ни Трепов, ни вообще члены правительства на эти явления не реагировали, а только иногда выставляли около университетов войска, чтобы огонь в зданиях высших учебных заведений не перебросился на улицы. Университетское начальство и профессора заявляли, что, конечно, то, что происходит в высших учебных заведениях, не нормально, но виною этому то, что правительство не дозволяет гражданам законно собираться и устраивать митинги, как это существует во всех цивилизованных странах, а потому по их мнению есте-ственно, что граждане собираются в высших учебных заведениях для этой потребности. Разрешите устраивать митинги в других местах, говорили профессора, мы тогда будем в состоянии оградить универ-ситеты от посторонней публики. Студенты почти всех высших учебных заведений на сходках провозгласили, что они прекращают "забастовку", но не для того, чтобы заниматься науками, а для того чтобы использовать "автономно" для революционных целей. Профессора, в руки коих, после указа об автономии, всецело перешли высшие учебные заведения, на указание правительства, что митинги, происходящие в сих заведениях, не допустимы, все таки повторяли, что, конечно, это беспорядок, но что они с своей стороны ничего сделать не могут к прекращению этого беспорядка, так как это происходит от того, что нигде не дозволяется собираться для обсуждения всех волнующих общество вопросов; студенты заявляют, говорили профессора, что они считают своим долгом делиться с обществом тою привилегиею, которую только они одни из всех русских граждан получили. Уни-верситетское начальство настаивало, что единственное средство пре-кратить митинги в университетах это дозволить устраивать их вне высших учебных заведений.
   Таким образом, указ об автономии университетов, последовавший в августе месяце, был первою брешью, через которую революция, созревавшая в подполье, выступила наружу. Вероятно, мысль о том, что устраивать безобразные митинги можно только посредством издания закона о собраниях, была принята правительством, так как по приезде моем в Петербург я получил приглашение председателя совещания (или совета) графа Сольского пожа-ловать на заседание совещания по вопросам об издании закона о собраниях. Явившись в заседание, я узнал, что закон уже проектирован совещанием и только обсуждались некоторые разногласия по этому закону. Я с своей стороны заявил, что в настоящее время едва ли закон в той ограничительной конструкции, в какой он был проектирован, может отвлечь публику от митингов в {487} высших учебных заведениях, так как митинги происходят при такой дикой свободе, что едва ли публика без строгого принуждения пожелает пользоваться новым весьма ограничительным законом; что во всяком случае, если хотели издавать указ о неопределенной автономии университетов, то следовало ранее издать сказанный закон. Через несколько дней закон был издан указом помимо Государственного Совета, но остался мертвою буквою, -- митинги самые бурные и дикие продолжали производиться в залах учебных заведений и иногда в залах различных научных обществ (в Соляном городке -- техническое общество, в Вольно-экономическом обществе). И это продолжалось до тех пор, пока не начались еще до 17-го октя-бря забастовки и когда вследствие этих забастовок большинство выс-ших учебных заведений закрылись.
  
   Во время моего отсутствия, в Америке, возбудился также вопрос об единении министров, т. е. об образовании чего-то в роде каби-нета министров. Вопрос этот также обсуждался в совещании графа Сольского; я застал его обсуждение в начале. За необходи-мость внести единство в действия министров высказались почти все члены совещания; против этой меры особенно ратовал министр финансов Коковцев. Так как по проекту предполагалось создать должность председателя (главу) министерства и так как Коковцев понимал, что он им не будет, то по узкому самолюбивому чув-ству, так свойственному этому мелкому человеку, он всячески ста-рался похоронить проект об единстве министерства. Коковцева под-держивали и другие члены не в смысле отрицания общей идеи, а только по частностям, дабы уменьшить значение председателя (главы) каби-нета, проводя ту мысль, что, будто бы, такая мера может умалить зна-чение Императора в глазах народа. В конце концов, было решено создать совет министров взамен существовавшего по закону из-данному в царствование Александра II совета, председателем коего был сам Император, и председательство в коем вопреки закону Государь Николай II передал графу Сольскому. Этот новый закон, выработанный и утвержденный Государем до 17 октября, в некоторой степени объединяет министерство, хотя как все, что выходило из совещаний графа Сольского, являло различные неопределенности и не-досказанности, как результат компромиссов, которые так любил граф, дабы не утруждать Его Величество разногласиями.
   {488} Сольский назвал новое учреждение советом министров вместо кабинета, дабы избежать мысли о западных конституциях. Первым председателем совета был назначен я, а так как ранее также существовал совет, то затем все, что делал прежний совет ранее, так, например, Булыгинский закон о думе, также приписывался мне.
   До сих пор большинство публики не делает различия между прежним советом, который иногда годами не собирался, и теперешним, созданным в начале октября 1905 года, за несколько дней до 17 октября.
   Я имею основание думать, что создание нового совета министров и уничтожению старого отчасти способствовало то, что граф Сольский, видя, что волнения все растут и растут и буря неизбежна, пожелал спрятаться и уйти от ответственной роли председателя совета вместо Государя. Это и было понятно и извинительно, так как граф уже многие годы был совершенно болен, не мог ходить, и можно было только удивляться, как он решается на такую ответственную деятельность, которая вытекала из того, что он был и председателем Государственного Совета и председателем финансового комитета, и председателем совета вместо Государя и председателем всяких совещаний.
   При его мягкости характера, полного болезненного состояния в последние годы, он, понятно, находился под сильным влиянием секретарей и делопроизводителей.
  
   Вернувшись в Poccию, меня также поразила необузданность прессы при существовании самого реакционного цензурного устава.
   Пресса начала разнуздываться еще со времени войны; по мере наших поражений на востоке, пресса все смелела и смелела. В последние же месяцы, еще до 17 октября, она совсем разнуздалась, и не только либеральная, но и консервативная. Вся пресса обратилась в революционную, в том или другом направлении, но с тождественным мотивом "долой подлое и бездарное правительство, или бюрократию, или существующей режим, доведший Poccию до такого позора." Петербургская пресса, дававшая, и по ныне, хотя в меньшей степени, дающая тон всей прессе России, совершенно эмансипирова-лась от цензуры и составила союз, обязавшийся не подчиняться цензурным требованиям. В этом союзе участвовали почти все газеты, и в том числе консервативные, а также "Новое Время", которое затем забыло это обстоятельство и, когда вспыхнула революция, в {489} мое министерство подавленная, то оно, видя, что правительство одолело, первое начало кричать о слабости правительства и распущенности прессы. Когда газеты вышли в силу "захватного права" из под цензуры, то от них сделалось известным публике, что в последний год образовался ряд союзов -- союз инженеров, адвокатов, учителей, академический (профессоров), фармацевтов, крестьянский, железнодорожных служащих, техников, фабрикантов, рабочих и проч. и, наконец, союз союзов, объединивший многие из этих частных союзов. О решениях и действиях некоторых союзов, например, академического, газеты давали полные сведения, о других отрывчатые, а о некоторых только сообщалось, что такой то союз собирался там-то и принял важные решения и т. п.
   Конечно, продолжал действовать и союз представителей земских и городских деятелей, с постоянно действующим бюро, в котором принимали участие столпы, так называемых, "общественных деятелей, из которых многие ныне после прелести революции сделались правыми.
   В этих союзах принимали живое участие Гучков, Львов, князь Голицын, Красовский, Шипов, Стаховичи, граф Гейден и проч. и проч. К этому союзу присоединились и тайные республиканцы, люди большого таланта пера и слова и наивные политики: Гессен, Милюков, Гредескул, Набоков, академик Шахматов и проч., и проч. Все эти союзы различных оттенков, различных стремлений были единодушны в поставленной задаче -- свалить существующей режим, во что бы то ни стало, и для сего многие из этих союзов признали в своей тактике, что цель оправдывает средства, а потому для достижения поставленной цели не брезгали никакими приемами, в особенности же заведомою ложью, распускаемой в прессе. Пресса совсем изолгалась, и левая также, как правая; а когда вспыхнула революция и началась анархия, то правая пресса: "Новое Время" (Суворин, Меньшиков), "Русское Знамя" (Дубровин, Булацель), "Московские Ведомости" (Грингмут, из еврейских ренегатов), "Вече" (Иловайский и какой то каторжник Оловянников) и даже "Киевлянин" (Пихно) и проч. в смысле небрезгания для преследуемых целей, распространять ложь, клевету, обман, пожалуй, превзошли левую прессу.
  
   Правительство, т. е. Трепов, так как в сущности он был диктатор, на все эти явления не реагировал или реагировал не успешно. Вероятно, о многих союзах, их деятельности и {490} преследуемых ими целях, он не имел и надлежащих сведений. Железно-дорожный союз, который затем привел железные дороги к заба-стовке, всячески защищал князь Хилков (это мне говорил Трепов), уверяя, что этот союз преследует чисто экономические и бытовые интересы железнодорожного персонала и не имеет антиправительственных стремлений.
   Кроме открытой прессы, миллионами экземпляров распространялась скрытая пресса -- всевозможные революционные листки, прокламации, программы, и в этой нелегальной прессе в некоторой степени при-нимало участие охранное отделение департамента полиции.
   Трепов не мог отстать от идеи Зубатова "клин клином вы-шибай", т. е. борись с революцией ее же орудиями и приемами. Министр внутренних дел Булыгин пребывал в полной апатии, так как, в сущности, управлял не он, а Трепов. Трепов же совершенно сбился с панталыку, дергал то направо, то налево и, предвидя бурю, а отчасти по нездоровью, мечтал, как ему уйти из непонятного для него хаоса. Он мне говорил, что выбился из сил, и оставаться боле на им же созданном для себя посту товарища министра вну-тренних дел, а, в сущности, диктатора, не может. Мудрый старец, скептик К. П. Победоносцев, совсем удалился от явного влияния на дела; что же он писал Государю и писал ли вообще, мне не известно.
   Остальные министры, бесцветные чиновники, Коковцев, Шванебах, генерал Глазов, генерал Редигер, сидели спокойно и мол-чали. Впрочем, Шванебах внес в комитет министров проект о раздаче в Сибири земли манчжурской армии. Мысль эта истекала из опасения, что армия, возвратившись домой после всех неудач, пожалуй, пристанет к революции, и тогда уже наверное все про-пало.
  
   В балтийских губерниях революция выскочила наружу несколько ранее; представители балтийского дворянства, очень сильные при дворе г. -а. Рихтер, главноуправляющий комиссией прошений Будберг -- все говорили о необходимости установить в этом крае генералгубернаторство; уже в Митаве и в южных уздах, к ней прилегающих, было почти в роде военного положения, там действовали войска виленского округа, и тамошнего командующего войсками, Фрезе, обвиняли в нерешительности и потворстве евреям и полякам. В скором времени его сменили, назначив членом Государственного Совета.
   {491} На Кавказе целые уезды и города находились в полном восстании, происходили ежедневный убийства, наместник граф Воронцов-Дашков проводил политику "доброжелательства", выражающуюся в постоянной смене либеральнейших и реакционных мер, то та, то другая местность объявлялась на военном положении чрезвычайной охраны, то эта мера опять отменялась. Вообще, граф, хотя несомненно умный, благожелательный и хороший человек, но всегда главный его недостаток заключается в самом невозможном подборе сотрудников.
   В юго-западном крае генерал-губернатор Клейгельс бастовал, а когда наступили октябрьские дни, то совсем удалился. Клей-гельс, пренедалекий человек, был в Петербурге градоначальником и полюбился Государю вероятно за свою наружность бравого кава-лериста и своим наружным спокойствием. Впрочем, как полицеймейстер Клейгельс был на своем месте, когда же Государь его назначил в Киев генерал-губернатором, то все, которые еще не пере-стали удивляться творящемуся, были очень удивлены этому назначению.
   В Москву после убийства Великого Князя Сергея Александровича был назначен генерал-губернатором бывший там когда-то оберполицеймейстером генерал Козлов, человек весьма порядочный, всеми уважаемый в Москве, но он не поладил с Треповым и ушел. Вместо него был назначен, кажется, по протекции Сольских, -- Дурново, так называемый, Пе Пе, попавший ранее того в Государ-ственный Совет по представлению Сольского. Дурново -- генерал, весьма богатый человек, бывший недавно председателем Петербург-ской городской думы, смесь либерализма и дворянского "моему нраву не препятствуй", совершенно неспособный к какому бы то ни было серьезному делу. Он совсем в Москве запутался, ничего не знал, что там делалось, в конце концов, так растерялся, что выходил в генерал-адъютантском мундире на площадь для переговоров с революционной толпой с красными флагами и снимал при этом военную шапку.
   Царство Польское находилось почти в открытом восстании, но революция держалась внутри, только в некоторых местностях про-рывалась наружу, потому что там была сравнительно значительная военная сила и был, хотя не орел, но прямой и мужественный генерал-губернатор Скалон, только что назначенный на этот пост. Его предместник, генерал Максимович, человек ничтожный, назначен-ный туда по протекции министра двора барона Фредерикса, был сменен, потому что забастовал и удалился на дачу около Варшавы, откуда не выезжал. Максимович, бывший офицер конной гвардии, {492} товарищ барона Фредерикса, оказал ему, Фредериксу, услугу при его женитьбе, считавшейся мезальянсом, а потому потом и получил место Варшавского генерал-губернатора.
   Вся Сибирь находилась в полной смуте; отчасти и, пожалуй, главным образом, это происходило от того, что Сибирь уже спокон века и до настоящего времени представляет собою резервуар для ссылки неспокойных и порочных людей, а так же от того, что Сибирь, как окраина, находившаяся ближе к театру военных действий, более чувствовала весь позор войны и имела больше о ней сведений, так как все для войны и обратно провозилось через Сибирь. Отчасти же смуте содействовало назначение в Иркутск генерал-губернатором графа Кутайсова, не глупого человека, но бесконечно болтливого и не серьезного деятеля.
   Этому назначению все очень удивлялись; как говорять, Кутайсов был назначен по желанно Императрицы Александры Феодоровны, которая, будучи еще девицей и гостя у своей бабушки, королевы Виктории, познакомилась с Кутайсовым, который тогда состоял нашим военным агентом в Лондон.
   В Омске генерал-губернатором был Сухотин, человек твер-дый, прямой и умный, только несколько скоропалительный, в осо-бенности после завтрака и обеда. Между Сухотиным и Кутайсовым были вечные несогласия, которые вели к подрыву власти, центральное же правительство бездействовало, во всяком случае, мало действовало.
   Одесса также была совершенно революционизирована, потому что большинство ее жителей -- евреи, которые вследствие постоянных стеснений полагали, что, пользуясь общею суматохою и падением престижа власти, они добудут себе равноправие путем революционным.
   Конечно, это относится не ко всем евреям; действующими всегда является сравнительное меньшинство, но большинство евреев, выведенное из терпения несправедливостями, сочувствовали, так называемому, освободительному движению, легко принимавшему все (до самых резких включительно) революционные приемы. Такому революционированию Одессы к тому же очень способствовал тогдашний градоначальник Нейдгардт (beau frХre Столыпина), человек не глупый, но крайне легкомысленный, поверхностный и мало знающий, но пребывавший о себе высокого мнения, надменный и с подчиненными грубый. Боль-шинство жителей города его ненавидело. Там в начале октября явились беспорядки, связанные с кровавыми жертвами (Дело это затем исследовал сенатор Кузьминский и признал главным виновником Нейдгардта, который потом был прикрыт Его Величеством.).
   После 17 октября я должен был его сменить, через что в нем и его сестре, супруге нынешнего премьера Столыпина, я нажил себе врагов. Нейдгардт был назначен в Одессу градоначальником только потому, что был забавным офицером Преображенского полка тогда, когда там служил Его Величество, будучи Наследником. Ни по своему образованию, ни по службе никакой подготовки к занятию такого важного поста как Одессой градоначальник он не имел. По той же причине, по которой он был назначен градоначальни-ком, теперь он назначен сенатором.
  
   Таким образом, вернувшись из Америки 16 сентября 1907 (опечатка, правильно - 1905 г.!; ldn-knigi) года, Я застал Россию в полном волнении, причем революция из под-полья начинала всюду вырываться наружу; правительство потеряло силу действия, все или бездействовали или шли врознь, а авторитет действующего режима и его верховного носителя был совершенно затоптан. Смута увеличивалась не по дням, а по часам, революция все грознее и грознее выскакивала на улицу, она завлекала все классы населения. Весь высший класс был недоволен и ожесточен; вся молодежь, и не только университетская, но и высших классов средних учебных заведений, не признавала никаких авторитетов кроме тех, которые проповедывали самые крайние революционные и антигосударственные теории; профессора в громадной части стали против правительства и действующего режима и авторитетно, не только для молодежи, но и для большинства взрослых провозгласили "до-вольно -- нужно все перевернуть"; земские и городские деятели уже давно заявили "спасение лишь в конституции"; торгово-промышленный класс, богатые люди, стали на сторону земцев, городских деятелей, и профессуры и некоторые из них (Морозов, Четвериков, вдова Терещенко) производили большие денежные пожертвования не только для поддержки освободительного движения, но прямо на революцию (Савва Морозов, засим застрелившийся за границей); рабочие совер-шенно подпали под руководство революционеров и действовали наи-более активно там, где нужно было действие физическое; все ино-родцы, а ведь в Российской Империи инородцев около 35 % всего населения, видя столь сильное расслабление Империи, подняли головы и решили, что настал момент, проводить свои мечты и желания: поляки -- "автономию", евреи -- "равноправие", и проч., а все -- устранение всех стеснений, в которых проходила вся их жизнь, а стеснения {494} эти во многих случаях были безобразные, антихристианские, грубые и, что особливо непростительно, часто глупые; крестьяне подняли уси-ленно вопрос о безземелии и вообще о их утесненном положении; чиновники, видя близко многие порядки в канцеляриях и систему протекции, развитую в царствование Николая II-го до гигантских размеров, стали против режима, которому служили; войско было взволно-вано всеми позорными неудачами войны и винило во всем совершенно основательно правительство, но кроме того с заключением мира яви-лось особое обстоятельство, внесшее большую смуту в войска, особенно оставшиеся в России: с заключением мира по закону нужно было отпустить всех, призванных на время войны, но так как в России войск оставалось очень мало, то их не отпускали, они начали волно-ваться, через это революционеры нашли легкий доступ в войска, в войсках начались вспышки непослушания, в некоторых случаях маленькие выступы в пользу революции с оружием в руках, по-этому многие думали, что на войска рассчитывать нельзя и боялись возвращения армии с востока.
   Эта болезнь и вызвала проект Шванебаха оставить, по крайней мере, часть армии в Сибири и во всяком случае, задобрить их, объявив для них особую привилегию на получение сибирских земель...
   Можно без всякого преувеличения сказать, что вся Россия пришла в смуту и что общий лозунг заключался в крике души "так дальше жить нельзя", другими словами, с существующим режимом нужно покончить. А для того, чтобы с ним покончить, явились борцы действия и мысли во всех без исключения классах населения и не еди-ничные, а исчисляемые многими тысячами. Большинство же, не двигаясь, совершенно сочувствовало действующим. Все объединились в нена-висти к существующему режиму и только тогда, когда был не только поставлен, но и фактически проведен вопрос, чем ненавистное будет заменено (17 октября), было разрушено единение ненависти к существующему; явились партии, которые пожелали каждая перекроить управление по своему и затем -- ожесточенная борьба этих партий, происходящая до ныне. 17 октября разрушило единение чувства нена-висти к существующему, разбило борьбу, направленную лишь на "существующий режим", на борьбу и ненавистничество партийное.
   Со дня моего возвращения из Америки я ясно видел, что смута растет не по дням, а по часам, все усиливаясь и усиливаясь.
   В конце сентября и начале октября она начала бить наружу фонтаном. Не говоря об окраинах, революция вырывалась наружу {495} всюду. Под моим руководством, в бытность мою председателем совета, составлена одним чиновником рукопись под названием "Накануне 17 октября", -- она находится в моем архиве (см. дополнения на ldn-knigi) . Начались усиленные забастовки почти во всех фабричных районах, затем, забастовали железные дороги. Наивный князь Хилков, начавший свою карьеру машинистом железной дороги, человек очень хороший, но рамолик (вообще, ему было бы уместнее оставаться железнодорожным служащим, нежели быть министром), пробрался в Москву, дабы там урезонить машинистов, так как центр, руководящий железнодорожными забастовками, была Москва. Он сам сел на паровоз и хотел повлечь за собою машинистов, но последние надсмеялись над его наивностью. Одним словом, в России наступил полный хаос.
   Будучи в то время простым наблюдателем, я не располагаю сведениями о всех тех смутах, связанных с пролитием крови, которые в течение второй половины сентября и первой половины октября 1907 года (опечатка, правильно - 1905 г.!; ldn-knigi) происходили в России, но ими были исчерпаны страницы всех газет.
   В особенности же происходил полный хаос в суждениях газет и действиях правительства, которое в значительной своей части забастовало, а в другой кидалось из стороны в сторону; это последнее, главным образом, относится к генералу Трепову -- диктатору, первому доверенному Его Величества. Как житель Петербурга, я могу более точно рассказать, что происхо-дило в Петербурге. Фабрики были закрыты и рабочие проводили время в митингах, а затем, в хождениях по улицам; к массе рабочей примкнули, конечно, и так называемые хулиганы.
   Высшие учебные заведения сначала служили местом революционных митингов, а потом они закрылись и большая часть студенче-ства проводила время также, как и рабочие. Печать вышла из всякого надзора и законопочитания. Городские железные дороги забастовали, вообще, движение по улицам в экипажах почти прекратилось, пре-кратилось также освещение улиц, жители столицы вечером боялись выходить на улицу, прекращалось и водоснабжение, телефонная сеть бездействовала, забастовали все железные дороги, доходящие до Петер-бурга. Государь с Августейшим семейством находился в Петергофе и сообщение с Ним производилось только на казенных пароходах.
   Деятельность и нахальство противоправительственной власти росли ежедневно, всякие союзы и союз союзов ежедневно изрекали резолюции, все клонившиеся к подрыву власти и уничтожению существующего режима. Революционная пропаганда деятельно проникала в войска и находила адептов в отпускных, которые требовали, чтобы {496} их отпустили. В некоторых воинских частях происходили беспорядки, моряки совсем вышли из повиновения, постоянно проявля-лись бунты в черноморском флоте (история с броненосцем "Потемкиным", бывшая еще несколько месяцев ранее, просто баснословна). В Петербурге, морской экипаж, помещавшийся в казармах рядом с конной гвардий, взбунтовался и ночью пришлось его посредством военной силы арестовать и на баржах переправить в Кронштадт. В Кронштадте также было не благополучно, моряки постоянно производили смуту и проч.
  
   Самым главным и опасным было то, что вся Россия была недо-вольна существующим положением вещей, т. е., правительством и действующим режимом. Все более или менее сознательно, а кто и не сознательно, требовали перемен, встряски, искупления всех тех грехов, которые привели к безумнейшей, позорнейшей войне, осла-бившей Россию на десятки лет. Никто и нигде искренно не высказы-вался в защиту или оправдание правительства и существующего режима; разница была лишь та, что одни винили его за одно, а другие за совер-шенно противоположное. Одни указывали, как на виновных, на одних лиц, а другие на других. Самые крайние реакционеры до сих пор больше всех нападают на правительство и только в бесконечной своей подлости отделяют правительство от Монарха и то, когда говорят не между собою, а в открытую. Когда же они говорят в своей среде, многие из них хуже революционеров поносили Государя Им-ператора и даже доходили до того, что строили глупейшие и подлейшие планы о возведении на престол других лиц, например, Великого Князя Дмитрия Павловича с регентшей Великой Княгиней Елизаве-той Феодоровной, вдовой Великого Князя Сергея Александровича.
   Некоторые из кадет желали видеть, если не на престоле, то в качестве президента республики, кадета князя Долгорукова, а некоторые черно-сотенцы не стеснялись в своем кружке выражать желание видеть на престоле тупоумную дубину, князя Щербатова. Конечно, все это из области анекдотов революции, умов без ума.
   Многие, как прежде, так и теперь не понимают, что сила Царя, как и всякого Монарха, в своего рода таинстве -- секрете, недоступном познанию людей, наследии -- наследственности. В наследии Цар-ской власти заключается сила Царя. Никто ближе не знает Николая II, как Царя, никто лучше меня не знает Его пороки и слабости, как {497} Государя, но тем не менее я по убеждению, как перед Богом, го-ворю, что не дай Господь, если что либо с Ним случится. Любя Россию, я ежедневно молю Бога о благополучии Императора Николая Александровича, ибо покуда Россия не найдет себе мирную пристань в мировой жизни, покуда все расшатано, она держится только тем, что Николай II есть наследственный законный наш Царь, т. е. Царь мило-стью Божьей, иначе говоря, природный наш Царь. В этом Его сила и в этой силе дай Бог, чтобы Россия скорее нашла свое равновесие. Покуда правительство есть правительство Государя, т. е., покуда Госу-дарь был неограниченный, покуда он, как теперь, будет Само-державный и в России не будет парламентаризма, нападающие не на отдельные личные действия министров, а на их государственную деятельность, нападают тем самым на Императора. У нас же, к сожалению, часто самые крупные события происходили прямо по воле и действиям Императора, даже помимо министров. Самая война, от-крывшая брешь всей смуте и революции, произошла не по воле и желанию министров, а вопреки их воле и желаниям. Войны никогда бы не было. если бы Император не сделал все, чтобы она произошла; хотя Он предполагал, что Он может делать все, что хочет, и войны не будет, "не посмеют".
  
   По возвращении из Америки и получении графского титула, ко мне приходила масса лиц меня поздравлять. С министрами я встречался только в комитете министров и совещаниях графа Сольского, но разговоров с ними, за исключением графа Ламсдорфа, о текущих делах не вел. С Треповым я раза два имел краткие разговоры, из которых усмотрел только то, что он, во что бы ни стало, желал удалиться. С графом Сольским я вел наедине беседы, он совсем ослабел, растерялся и только твердил: "граф, вы только одни можете спасти положение"; когда же я ему сказал, что я хочу уехать на несколько месяцев за границу, то он разрыдался и плача сказал: "Ну, уезжайте, а мы погибнем".
   Такое состояние этого, несомненно, хорошего, умного и благородного человека, конечно, в значительной степени объяснялось его болезненным состоянием. Затем, я говорил с некоторыми лицами, которые играли значительную роль в последних событиях и содержание этих разговоров будет не излишне привести для характеристи-ки положения вещей до 17 октября.
   {498} По моей инициативе я виделся два раза с генералом, недавно вышедшим в отставку, Кузьминым-Караваевым, воспитанником пажеского корпуса и затем, военно-юридической академии, бывшим ординарным профессором уголовного права в юридической академии, публицистом, потомственным дворянином, небольшим землевладельцем и известным в то время земским деятелем Тверской губернии.
   Он принимал участие в съездах земских и городских деятелей, был известен в то время, как либерал, был затем членом первой и второй Думы, к партии кадет не принадлежал, находя ее крайней, а числился в самой малочисленной партии демократических реформ. Я привел этот краткий формуляр Кузьмина-Караваева для того, чтобы читатель видел, что это лицо не из сан-кюлотов, не революционер, а человек с образованием, знакомый с местною жизнью.
   Независимо от сего, он в своей жизни не совершил ничего, что бы давало повод его упрекать в какой-нибудь бесчестной некор-ректности. Я просил Кузьмина-Караваева мне откровенно выска-зать свое суждение о положении вещей. Он мне высказал во всех подробностях свое мнение, что единственный выход это переход к конституционному режиму, хотя уже эта мера опоздала и потому будет связана с различными эксцессами. Я попросил его свое мнение из-ложить письменно, и он мне через два дня принес краткую записку, в которой были резюмированы те мысли, которые он высказывал.
  
   Я также имел разговор с Меньшиковым, талантливым публицистом "Нового Времени", теперь он проводит ярым образом идеи самые реакционные, но в то время он также убежденно как ныне доказывал мне, что единственный выход это перемена режима управления от неограниченного к конституционному. Я тоже попросил его резюмировать свои мысли на бумаге. Он мне принес проект мани-феста и конституционных начал, которые шли несравненно далее того что было сделано 17 октября и всеми последующими узаконениями. К сожалению, я до сих пор не мог найти этот документ, который служит образцом того, как люди под влиянием событий меняют свои мнения и как вследствие 17го октября люди поправели, причем многие в своем поправении дошли до геркулесовых столбов.
   После портсмутского мира или вернее после позорнейшей и бездарнейшей войны, почти не было правых или если они были, то втихомолку, в скрытом состоянии. 17 октября разбудило Россию, {499} заставило многих опомниться, образовало партии и воскрес угасший дух. Люди увидали, что скачки в области государственного устроения ведут к пропасти, заговорил патриотизм и особенно чувство о благополучии своем и своих ближних -- чувство личной "собствен-ности", которое к сожалению было вытравляемо в нашем крестьянстве, и русская телега начала волочить оглобли направо. Дай только Бог, чтобы это не свалило телегу, стремительно несшуюся в левую пропасть, в правое болото и чтобы она не завязла там в тине...
  
   Тогда же у меня был князь Мещерский -- редактор-издатель "Гражданина", десятки лет живущий на правительственные крупные субсидии и считающий своим неотъемлемым правом получать таковые, человек безнравственный, низкопоклонный там, где нужно или можно что либо схватить и надменный с лицами, которые ему не нужны. Князь был очень сумрачен и высказал свое "убеждение", что ныне нет другого исхода, как дать конституцию. Затем, после 17 октя-бря, когда гроза революции прошла, он начал громить новые законы и теперь опять затянул старую песнь. Благо ему за это платят.
  
   В то время у меня также был несколько раз П. Н. Дурново, бывший в моем министерстве министром внутренних дел. Он мне говорил, что главная причина происходящего развала заключается в Трепове и что если Трепов не уйдет, то мы доживем до величайших ужасов. Вместе с тем, по существу он находил, что единственный выход из созданного положения вещей заключается в широких либеральных преобразованиях и в уничтожении исключительных положений. Дурново был товарищем министра внутрен-них дел Булыгина и состоял товарищем трех его предшественников князя Мирского, Плеве и Сипягина, был ранее директором департамента полиции, а потому, конечно, его мнение имело некоторое значение.
  
   Из всех лиц, которых я видел со дня моего возвращения в Петербург из Америки до октябрьских дней, я слышал против общего течения мнение только одного лица -- А. П. Никольского, будущего впоследствии в моем министерстве министром земледелия. Он мне говорил, что вся беда в прессе, и что для того, чтобы облагоразумить {500} революционное движение, нужно прежде всего беспощадно шлепнуть газеты. Сам А. П. Никольский был в течение 30 лет постоянным сотрудником "Нового Времени", и потому этот его отзыв меня несколько удивил тем более еще, что в то время "Новое Время" уже было в "союзе печати" и пользовалось "захватным правом", а главный его сотрудник Меньшиков мне, как сказано выше, представил проект конституционного манифеста, так как только в конституции он видел спасение.
  
   Итак, к концу сентября месяца 1905 года революция уже совсем, если можно так выразиться, вошла в свои права -- права захватные. Она произошла оттого, что правительство долгое время игнорировало потребности населения, а затем, когда увидело, что смута выходит из своих щелей наружу, вздумало усилить свой престиж и свою силу "маленькой победоносной войной" (выражение Плеве). Таким образом правительство втянуло Россию в ужасную, самую большую, которую она когда либо вела, войну. Война оказалась для России позор-ной во всех отношениях и режим, под которым жила Россия, оказался совсем несостоятельным -- гнилым.
   Все смутились и затем -- добрая половина русских людей спятила с ума... Явился вопрос, что же делать?.. Вопрос этот был резко поставлен заревом революционного пожара. С первых чисел октября 1905 года в силу самых событий пришли к необходимости его решить и с 6-го в де-сять дней докатились до великого и знаменательного акта -- мани-феста 17 октября.
   Каким образом это произошло, я буду излагать во второй части моих записок, которую начну писать, возвратясь в Россию. *
  
  
  
  
   {503}
  

ПРИЛОЖЕНИЯ

  

О КОМИССИИ ПО БОРЬБЕ С ЧУМОЮ И ЕЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЕ ПРИНЦЕ

А. П. ОЛДЕНБУРГСКОМ

  
   В 1896 г. -- в Индии, а также в Астраханской губернии и Киргизских степях начали проявляться отдельные случаи чумных заболеваний.
   Так как вопросами экспериментальной медицины занимался принц Александр Петрович Ольденбургский, то для борьбы с чумою и была образована 11 января 1897 г. комиссия, которая состояла: из министров, прикосновенных к делу народного здравия, некоторых специалистов, а председателем этой комиссии был назначен принц Александр Петрович Ольденбургский.
   Эта комиссия так и называлась "чумной", -- хотя официальное название ее было "Особая комиссия для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею, в случае появления ее в России".
  
   Принц Александр Петрович Ольденбургский представляет собою замечательный тип. С его именем связано устройство в Петербурге института экспериментальной медицины, -- что было сделано еще при Императоре Александр III, хотя тогда институт экспериментальной медицины был устроен в скромных размерах.
   С именем принца Александра Петровича Ольденбургского свя-зана большая больница душевнобольных, находящаяся на Удельной. Он является попечителем школы Правоведения и особого рода гимназии, находящейся в 12-й роте Измайловского полка.
   Эти учебные заведения связаны с его именем, потому что они были основаны отцом его -- Петром Георгиевичем Ольденбургским. С {504} именем принца Александра Петровича Ольденбургского связан, наконец, Петербургский Народный Дом, -- одно из выдающихся учреждений. -- С его именем связаны Гагры, -- род санитарной станции. на берегу Черного моря.
   Таким образом принц Александр Петрович Ольденбургский связал свое имя с весьма полезными и благодетельными учреждениями им самим созданными или полученными им по наследству от своего отца.
   Большинство обывателей Российской Империи думают, что все это создано, благодаря необыкновенной щедрости Его Высочества, но это совершенно не так.
   Все это создано принцем А. П. Ольденбургским, но на казенные деньги; можно даже с уверенностью утверждать, что то же самое было бы создано с гораздо меньшими затратами и, вероятно, более раз-умно, обыкновенными смертными, если бы те деньги, которые ухлопал на это дело из казенного сундука принц А. П. Ольденбургский, были бы даны обыкновенным русским обывателям.
   Вся заслуга принца заключается в том, что он человек по-движной и обладает таким свойством характера, что когда он пристанет к лицам, в том числе иногда лицам стоящим выше, нежели сам принц
   А. П. Ольденбургский, то они соглашаются на выдачу сотен тысяч рублей из казенного сундука, лишь бы только он от них отвязался.
   Надо отдать справедливость принцу Ольденбургскому, он весьма подвижной человек и если нужно сделать что-нибудь экспромтом, а в особенности сделать нечто выдающееся по своей оригинальности, то он по своему характеру к этому совершенно приспособлен.
   Судя по тому, как описывают историографы характер и натуру Императора Павла, нужно сказать, что никто из Царской семьи не унаследовал качеств Императора Павла в такой полности и неприкосновенности -- в какой унаследовал их принц Александр Петрович Ольденбургский.
   В сущности говоря, он не дурной, хороший человек, но именно вследствие своей, -- мягко выражаясь, -- "необыкновенности" характера и темперамента он может делать поступки самые невозможные, кото-рые ему сходят с рук только потому, что он -- "Его Высочество принц Ольденбургский".
   Когда я был министром финансов, я раза два имел с ним неприятные объяснения по следующему поводу:
   {505} Принц А. П. Ольденбургский приходит ко мне и мне объявляет, что Его Величество изволил повелеть выдать ему на такое-то дело столько-то сотен тысяч рублей из казенных средств.
   Я обращался к принцу и спрашивал его: уполномочен он мне это объявить официально, как генерал-адъютант?
   На что не получил от него определенных ответов. Поэтому -- хотя обыкновенно дело сводилось к тому, что мне приходилось выда-вать деньги в той или другой степени из казенных средств принцу: то на расширение Народного Дома, то на Гагры, -- тем не менее, всякий раз такие выдачи были связаны с некоторыми трениями, которые ставили Его Величество и в особенности меня в весьма неприятное положение.
   При покойном Императоре принц Александр Петрович Ольденбургский был командиром гвардейского корпуса, но очень скоро он должен был покинуть этот пост, именно, вследствие своих оригинальных и неожиданных выходок, а ведь Император Але-ксандр III вообще шутить не любил.
  
   В чумной комиссии, как я уже говорил, председателем был принц Ольденбургский. Когда же в 1897 г. принц Ольденбургский был в Киргизских степях, где недалеко от Астрахани вспыхнула чума, то вместо него, за его отсутствием, председательствовал в комиссии -- я, как старший член.
   Как то раз в комиссии была получена телеграмма, в которой принц Ольденбургский требовал, чтобы в виду появления чумы в Киргизских степях был запрещен вывоз некоторых продуктов из России, или вернее, из некоторых местностей России, -- причем желание принца выражалось, по обыкновенно, в форме импе-ративной.
   Я, конечно, на такую меру никоим образом согласиться не мог, так как, если бы мы это объявили, то мы бы подняли переполох во всей Европе, и Европа тогда имела бы полное право сама воспретить вывоз различных продуктов из России, основываясь на чуме. И так я на подобную меру не согласился, причем ко мне присоедини-лись и остальные члены комиссии. Об этом мы представили Госу-дарю Императору и Его Величество, вопреки требование принца Ольденбургского, согласился с нами.
   Принц Ольденбургский на это чрезвычайно обиделся и, вернувшись затем в Петербург, довольно долгое время со мною не виделся.
   {506} Так как принц Ольденбургский не был у меня, то и я, с своей стороны, не искал с ним свидания.
   Когда же министром внутренних дел сделался Д. С. Сипягин, с которым я был в весьма дружественных личных отношениях, то как то раз приехав ко мне, Сипягин сказал, что принц Ольденбургский желал бы со мною опять сойтись, при этом Сипягин очень советовал мне сделать первый шаг и поехать самому к принцу Ольденбургскому. Я, конечно, сказал, что сделаю это с большим удовольствием. Я спросил по телефону: когда принц Ольденбургский может меня принять, он мне назначил время, я поехал к нему.
   И вот разговор, который я имел с принцем Ольденбургским, вполне характеризует этого оригинального человека.
   Я начал объяснять принцу, что я против Его Высочества решительно ничего не имею, отношусь к нему с полным уважением и очень сожалею, что тогда не мог согласиться с мерою, которую Его Высочество предлагал. Я сказал принцу Ольденбургскому, что и Государь тогда согласился со мною, а не с ним, и настаивал на том, что я был совершенно прав, -- что подтвердилось и действи-тельностью, -- так как хотя никакого запрещения вывоза наших продуктов не было, а тем не менее чума, благодаря некоторым мерам, принятым принцем Ольденбургским на месте, прекратилась и все сошло благополучно. Затем я добавил, что вообще появление чумы в Киргизских степях -- явление довольно частое, оно бывало и прежде и всегда кончалось одним и тем же, а именно, что после нескольких месяцев, при принятии некоторых мер, чума временно утихала.
   Принц Ольденбургский со слезами на глазах мне говорил, что вот тем не менее этот инцидент на него чрезвычайно подействовал, что с тех пор у него болит сердце и что он именно этому инциденту приписывает свою болезнь сердца.
   Во время этого разговора я сидел, а принц Ольденбургский, разговаривая со мною, все время ходил по комнат быстрыми шагами. К нему во время этого нашего разговора раза два подходил камердинер, говорил ему несколько слов, а принц Ольденбургский что-то такое камердинеру приказывал. Затем камердинер опять пришел и принц не говоря мне ни слова, не простившись со мною, убежал.
   Я остался один в комнате и ждал минуть десять... Вдруг ко мне прибегает принц Ольденбургский, уже совсем в другом {507} расположении духа, весьма веселый, без всяких жалоб на болезнь сердца и кричит мне: "Проснулась, проснулась".
   Тогда я спросил Его Высочество: "В чем дело?"
   Его Высочество сказал мне:
   -- У нас в доме есть нянюшка, очень старая (чуть ли это не была еще его нянюшка) -- она несколько дней тому назад уснула и вот несколько дней не просыпалась. Принимали различные меры -- она все не просыпалась. И вот, -- говорит, -- я пришел туда и закатил ей громадный клистир и как только я ей сделал клистир -- она вскочила и проснулась.
   Принц Ольденбургский был по этому поводу в весьма хорошем настроении духа и я расстался с ним в самых дружествен-ных отношениях.
  
   Когда я ввел питейную монополию в Петербурге, то одновре-менно с введением монополии были введены и попечительства трезво-сти -- учреждения правительственные.
   Мне хотелось, чтобы во главе этих попечительств в Петербурге встал такой человек, которому Его Величество оказывал бы симпатию, одним словом, чтобы это был такой человек, кото-рый бы мог делать то, что обыкновенному смертному делать не дозво-лят. Вследствие этого я просил Государя назначить председателем попечительств в Петербурге принца Ольденбургского, -- кото-рый состоит председателем попечительств и до настоящего времени.
   Пока я был министром финансов, я имел с принцем Ольден-бургским по этому делу некоторые столкновения, так как он в некоторых случаях различные народные увеселения и забавы связывал с питьем крепких напитков -- против чего я всегда восставал.
   Тем не менее, благодаря принцу Ольденбургскому устроен и существует в настоящее время, так называемый, "Народный Дом", представляющий собою место здоровых увеселений, если не народа то, во всяком случае, различных бедных классов петербургского населения.
   Конечно, все это сделано на казенные деньги, но с другой стороны, не будь во главе этого дела принца Ольденбургского -- {508} Петербургское Попечительство никогда не получило бы этих денег :
   1) потому что Государственный Совет не соглашался бы отпускать столько денег, и 2) потому что у принца Ольденбургского по этому предмету имеется особый способ действий. Он организует большие предприятия, не имея денег и зная, что так или иначе, но деньги эти будут уплачены, так как в крайнем случае он всегда упросит Государя, чтобы Его Величество приказал это сделать.
  
  
  
   {509}
  

О ЛЕДОКОЛЕ "ЕРМАК" И НАМЕРЕНИИ УСТАНОВИТЬ МОРСКОЙ ПУТЬ НА ДАЛЬНИЙ ВОСТОК ПО СЕВЕРНОМУ ПОБЕРЕЖЬЮ СИБИРИ.

  
   В 1898 году, а именно в конце этого года, был по моей инициативе заказан ледокол "Ермак", ближайшей целью сооружения этого громадного ледокола была у меня та мысль, чтобы, с одной стороны, сделать возможным судоходство в Петербурге и других важных портах Балтийского моря в течение всей зимы, но главным образом попытаться, нельзя ли пройти на Дальний Восток через северные моря, по северному побережью Сибири. Ледокол этот был сооружен при ближайшем участии адмирала Макарова, того самого Макарова, который геройски погиб около Порт-Артура, будучи во время Японской войны назначен главнокомандующим Дальневосточным флотом. Адмирал Макаров отличился еще и во время последней Турецкой войны и вообще по своему характеру представляет собою истинный тип военного решительного человека, с оригинальными взглядами. К сожалению, хотя некоторое время он командовал Ермаком, или вернее Ермак находился под его высшим командованием, (это судно-ледокол находилось в ведении министерства финансов в непосредственном моем распоряжении), те проекты, которые я имел в голове, не осуществились. Ледокол этот оказал некоторую пользу в смысле очистки от льдов Балтийских портов и Макаров на этом судне лишь один раз сделал довольно большое плавание в северные моря и раз попытался сделать плавание и на Новую Землю, но дальнейших экскурсий в том же направлении не производил.
   Этому делу открытия морского пути на Дальний Восток, через Сибирские прибрежья, а равно плаванию по направлению к полярному Полюсу очень сочувствовал также известный наш ученый Менделеев.
   Этот Менделеев был известный всему миру русский химик, бывший профессор Петербургского университета, затем он вследствие своего довольно резкого неуживчивого характера выслуживши {510} пенсию бросил университет. К стыду нашей Академии он не быль выбран академиком и на место академика по специальности химика мы выбрали лицо, хотя и очень почтенное, но не имевшее никакой серьезной длительной репутации в науке. Опять таки он не был академиком вследствие своего довольно тяжелого характера, что совер-шенно не оправдывает действия академии. Так как Менделеев был товарищем по педагогическому институту Вышнеградского, то тот его сделал управляющим палатою мер и весов.
  
   Когда я сделался министром финансов, то это учреждение палаты мер и весов я значительно увеличил и расширил именно потому, что во главе ее стоял такой значительный ученый, как Менделеев, человек с большою не только научною, но и практическою инициативой. Менделееву во многом обязано развитие нашей нефтяной промышленности и других отраслей нашей промышленности. Он был по тем временам ярый протекционист и, как это бывает обыкно-венно со всеми выдающимися людьми, во время его жизни вследствие того, что он был и талантливее и умнее и ученее лиц его окружающих, а с другой стороны вследствие того, что имел самостоятельный характер, подвергался со всех сторон самой усиленной критике. Его сочинения, касающиеся развития наших хозяйственных и промышленных сил, служили предметом насмешливой критики; его обвиняли в том, что будто бы он находится на жалованье у промышленников и потому он проводит идею протекционизма и только тогда, когда он умер, то начали кричать, что мы потеряли великого русского ученого.
   Хорошо еще, что россияне отдали ему эту честь после смерти его, хотя для Менделеева было бы приятнее, если бы были оценены его достоинства во время его жизни.
  
   Я помню довольно интересное заседание, которое было у меня в кабинете, в котором принимали участие: я, Менделеев и адмирал Макаров. Я поставил вопрос о том, каким образом установить программу для того, чтобы достигнуть намеченной мною цели, т. е. пройти на Дальний Восток к Сахалину через северные моря по нашему Сибирскому прибрежью. На это мне Менделеев после размышления, на которое я ему дал время, высказал то убеждение, что для того, чтобы найти путь на Дальний Восток, не следует идти из Петербурга, огибая Норвегию северными морями параллельно нашим {511} северным побережьям, а нужно просто пройти прямо по направленно к Северному Полюсу, прорезать Северный Полюс и спуститься вниз, что такой переход будет гораздо проще и может быть совершен и гораздо скорее и безопаснее. Адмирал Макаров не вполне разделял это мнение, он находил, что это будет очень рискованный шаг, что благоразумнее будет попытаться идти по направлению нашего северного прибрежья.
   Между ними в моем присутствии произошел обмен взглядов. Менделеев утверждал, что не уверен, что то, что он предполагает, может быть вполне реализировано, но, что есть гораздо более шансов к тому, что можно прорезать северный полюс и спуститься вниз южнее. На вопрос Макарова, согласится ли с ним ехать Менделеев на Ермаке, по плану им предложенному, Менделеев ему категорически ответил, что по этому плану, т. е. идти на северный полюс и там спуститься вниз он совершенно согласен и с ним поедет, тогда Макаров ему предложил с ним ехать, но только не по этому направлению, а опять таки по нашим северным морям, придерживаясь к Сибирскому побережью.
   Менделеев ответил, что такое плавание и более рискованное и более трудное и поэтому он ехать с ним по этому направлению не согласен. Таким образом между этими двумя выдающимися лицами произошло в моем присут-ствии довольно крупное и резкое разногласие, причем оба эти лица разошлись и затем более уже не встречались. Уходя от меня каждый из них мне повторил: Менделеев, что он во всякое время согла-сен ехать на Ермаке с адмиралом Макаровым на Дальний Восток к Сахалину прямо прорезывая северный полюс, а Макаров мне заявил, что он согласен на Ермаке ехать к Сахалину, придерживаясь направления параллельно нашим северным прибрежьям. В конце концов ни тот, ни другой проект не осуществился, отчасти вследствие этого разногласия, а отчасти от того, что Макаров в скором времени был назначен начальником Кронштадтского порта, а затем началась несчастная Японская война.
   Ермак во все время моего управления министерством финансов впредь до образования главного управления мореходства находился в распоряжении министерства финансов, а затем, когда было образо-вано главное управление мореходства, то был передан в ведение этого управления.
  
  
  
  

Оценка: 8.41*24  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru