Вильдермут Оттилия
Брат и сестра

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: журнал "Юный Читатель", No 5, 1900.

   

Братъ и сестра.

Повѣсть А. Вильдермутъ.

Переводъ съ нѣмецкаго.

ГЛАВА I.

   5 марта 18..., въ 8 часовъ утра, я стояла у камина въ своей комнатѣ и, грѣя озябшія руки, разсматривала внимательно свое отраженіе въ каминномъ зеркалѣ. Это занятіе не доставляло мнѣ большого удовольствія: я далеко не могла назваться красивой дѣвочкой и не особенно любила смотрѣться въ зеркало, такъ какъ это только больно кололо мое самолюбіе. Но если я въ этотъ день, 5 марта, почти полчаса внимательно изучала свое лицо, то на то у меня были особенныя причины. Сегодня мнѣ исполнилось 13 лѣтъ. До этого, впрочемъ, никому не было дѣла; оно и понятно: въ пансіонѣ, гдѣ я жила, кромѣ меня было еще десять ученицъ, и нельзя-же было праздновать день рожденія каждой изъ насъ. Многія изъ моихъ товарокъ въ этотъ день получали письма отъ родныхъ; недавно, еще на прошлой недѣлѣ, маленькая Іоганна Аллардъ показывала мнѣ полученное ею поздравленіе. Увы!-- я никогда не получала поздравительныхъ писемъ.
   За то мнѣ обыкновенно присылали какой-нибудь подарокъ, напримѣръ, индійскую шаль, цѣпочку или что нибудь въ этомъ родѣ, что, можетъ быть, въ глазахъ моихъ подругъ было гораздо лучше всякихъ поздравленій.
   Но подарки эти присылались по порученію моего отца чрезъ его агента въ Лондонѣ, а послѣднему было очень мало дѣла до дня рожденія маленькой дѣвочки, и я никогда не получала ихъ вовремя, а всегда двумя -- тремя днями позднѣе торжественнаго дня, когда они уже теряли для меня всякую прелесть. Однако всѣ мои подруги завидовали мнѣ и думали, что очень хорошо быть дочерью богатаго полковника Ликетъ, и я замѣчала, что госпожа Дангерфильдъ, наша начальница, послѣ полученія этихъ подарковъ въ теченіе недѣли, по крайней мѣрѣ, относится ко мнѣ съ особеннымъ уваженіемъ. И то, и другое доставляло мнѣ, по правдѣ сказать, большое удовольствіе.
   На этотъ разъ я не получила подарка и не ждала его; но я ждала чего-то другого, что дѣлало меня безконечно счастливой. Я ждала отца съ матерью и единственнаго маленькаго брата, которые возвращались изъ Индіи въ Англію и были уже въ пути цѣлыхъ шесть мѣсяцевъ.
   Каждый вечеръ, начиная съ Рождественскихъ праздниковъ, которые прошли для меня вовсе не весело -- вѣдь у меня не было родныхъ въ Англіи, гдѣ бы я могла провести свои каникулы,-- каждый вечеръ я внимательно разсматривала изъ моего окошка флюгеръ на крышѣ конюшни, чтобы узнать, какой дуетъ вѣтеръ. И скоро этотъ заржавленный старый флюгеръ сталъ какъ бы единственнымъ моимъ близкимъ другомъ, которому я повѣряла всѣ свои чувства. Позднѣе мнѣ пришла въ голову прекрасная мысль. Я начала внимательно слѣдить за всѣми газетными извѣстіями о судахъ и каждый разъ, какъ госпожа Дангерфильдъ, бывало, отправится немножко вздремнуть послѣ обѣда, и я оставалась одна въ ея унылой гостиной, немедленно набрасывалась на газету. Однажды она вошла раньше, чѣмъ я ожидала, и застала меня за моимъ занятіемъ. Газета тотчасъ была отъ меня отобрана: по мнѣнію начальницы, это было совсѣмъ не подходящее чтеніе для юной дѣвицы, а тѣмъ болѣе для дѣвушки изъ хорошей семьи.
   Какъ ни было переполнено мое сердце, я, однако, сдержалась. Ни за что въ мірѣ я не сказала бы ей, чего я съ такимъ жаднымъ любопытствомъ искала въ газетѣ. Я говорила очень рѣдко съ кѣмъ-нибудь о моихъ дорогихъ родныхъ. Увы, я сама знала ихъ только по имени, я ихъ никогда не видала. Когда я была еще совсѣмъ маленькой, они уѣхали въ Индію и не рѣшилцсь взять меня съ собою, боясь, что я не перенесу мѣстнаго климата. Меня оставили у старой тетки съ няней. Но тетка вскорѣ умерла, няня вышла замужъ, и я начала переходить изъ рукъ въ руки, точно никому ненужная вещь, пока, наконецъ, не попала въ аристократическій пансіонъ госпожи Дангерфильдъ. Неудивительно, что при такихъ условіяхъ мое дѣтское сердце не могло глубоко ни къ кому привязаться и искренно кого либо полюбить. Правда, подруги мои относились ко мнѣ очень хорошо, отчасти, быть можетъ, благодаря тому, что я была дочь богатыхъ и знатныхъ родителей; но часто, лежа ночью въ постели, я думала, что ни одинъ человѣкъ во всемъ мірѣ не заплачетъ, если меня найдутъ на другой день мертвой, развѣ, быть можетъ, маленькая Іоганна, которая прислуживала мнѣ.
   Не удивительно, что я ждала съ страстнымъ нетерпѣніемъ пріѣзда моихъ родителей. Они рѣшили пріѣхать въ Англію только на два года, такъ какъ отецъ мой былъ недостаточно богатъ, чтобы отказаться отъ службы и остаться на родинѣ; эта поѣздка оказалась необходимой въ виду здоровья матери, а также и для воспитанія моего маленькаго брата, Біона. Мать писала мнѣ, что ей было бы слишкомъ тяжело разстаться съ нимъ. А когда ей пришлось разстаться со мной на цѣлыхъ десять лѣтъ, ей не было слишкомъ тяжело?...
   Я почти ревновала мою мать къ малюткѣ брату.
   Мнѣ писали, что онъ очень красивый ребенокъ, и вотъ почему я разсматривала себя такъ усердно въ зеркалѣ утромъ, въ день моего рожденія. Но, какъ я уже сказала, результатъ осмотра оказался далеко неутѣшительнымъ.
   Я, дѣйствительно, была такая неуклюжая, съ крупными чертами лица и большими руками,-- дѣвочка, про которую каждый сказалъ бы: какъ жаль, что она не родилась мальчикомъ! Несмотря на изящныя платья, на медленную плавность двщкеній, усвоенную мною, благодаря урокамъ танцевъ и постояннымъ внушеніямъ о томъ, какъ надо себя держать, несмотря на все -- я оставалась тѣмъ, чѣмъ была -- дурнушкой.
   У меня было круглое широкое лицо съ вздернутымъ носомъ и большимъ ртомъ. Правда, въ глубинѣ души я находила свои глаза -- большіе и синіе -- вовсе не дурными, а косы,-- я знала хорошо,-- были густыя и длинныя -- не даромъ мнѣ такъ трудно было справляться съ ними поутрамъ. Несмотря на все это и на постоянную лесть прислуги и утѣшительныя увѣренія Іоганны, будто бы я очень мила, когда улыбаюсь, я хорошо сознавала, увы, что Элеонора Ликетъ никогда не будетъ ничѣмъ инымъ, какъ дурнушкой. Сегодня я казалась себѣ еще безобразнѣе, неповоротливѣе, при мысли, что скоро должны увидѣть меня красавецъ отецъ и красавица мать. Будутъ ли они любить меня, такую некрасивую?.. Прочь отъ меня, безпощадное зеркало!
   Въ двери постучали. Я поспѣшно набросила на себя платье.
   -- Вы здѣсь, дорогая Элеонора,-- раздался голосъ г-жи Дангерфильдъ,-- она никогда не называла меня до сегодняшняго дня иначе, какъ m-lle Ликетъ.-- Можно войти?
   Дверь отворилась, и на порогѣ показалась начальница.
   Она улыбалась и протягивала мнѣ запрещенную газету. Забывъ, кто передо мной, я бросилась къ ней и выхватила газету изъ ея рукъ. Тамъ было написано, что въ гавань Бургампоръ прибылъ остъ-индскій корабль. Я заплакала отъ радости.
   -- Придите въ себя, M-lle Ликетъ! Ваше волненіе вполнѣ понятно и естественно, но не надо давать своимъ чувствамъ такой власти надъ собою.-- Я опомнилась. Предо мной стояла госпожа Дангерфильдъ, исполненная сознанія своего достоинства.
   Конечно, она забыла, какъ и что она чувствовала сама, когда была ребенкомъ -- вѣдь это было такъ давно! Нѣтъ, нѣтъ, въ ея присутствіи я не буду плакать, она не должна видѣть моихъ слезъ! Я вытерла глаза и сѣла передъ ней, вытянувшись въ струнку, какъ и она.
   -- Вотъ такъ гораздо лучше. Теперь, дорогое дитя, позвольте пожелать вамъ отъ всего сердца полнаго счастья. Я еще не имѣла удовольствія получить отъ вашихъ родителей увѣдомленіе, но, судя по времени прибытія въ гавань корабля, я думаю, можно ожидать, что вы сегодня увидите ихъ.
   -- Сегодня! Сегодня же!-- Я вся дрожала!...
   -- Теперь успокойтесь и будьте готовы достойно встрѣтить своихъ родителей. Я освобождаю васъ отъ занятій на этотъ день.
   Дружески протянувъ мнѣ руку,-- она этого никогда прежде не дѣлала, -- госпожа Дангерфильдъ ушла, оставивъ меня въ сильнѣйшемъ волненіи. Я почти не сознавала, что со мной дѣлается. Помню только, что Іоганна принесла мнѣ завтракъ и со слезами крѣпко обняла меня. Такой фамильярности она никогда не позволяла себѣ раньше: она была вѣдь только дочь фермера, тогда какъ мой отецъ былъ полковникомъ королевской службы. Въ пансіонѣ у госпожи Дангерфильдъ обращали большое вниманіе на общественное положеніе и происхожденіе каждой ученицы.
   Іоганна ушла; я слышала, какъ хлопали двери: мои, счастливыя товарки отправлялись въ пріемную на свиданіе съ родными, пришедшими навѣстить ихъ. Скоро и я буду такой же счастливой! Мое волненіе росло все больше и больше. Что мнѣ сдѣлать, чтобы произвести на папу и маму возможное лучшее впечатлѣніе? Во первыхъ, что надѣть? Я начала перебирать всѣ свои нарядныя шелковыя платья и не могла ничего выбрать; вдругъ мнѣ пришла въ голову мысль, что въ сущности родителямъ моимъ должно быть безразлично, какъ я буду одѣта. Они хотятъ видѣть меня, свою дочь. Просто или нарядно она одѣта, не все ли равно, лишь бы это было дѣйствительно ихъ любящее дитя. Я надѣла простое шерстяное платье и причесалась какъ можно проще.,
   Дѣлать мнѣ было нечего, и я безцѣльно бродила по комнатамъ, не зная, какъ сократить долгіе томительные часы ожиданія. Отъ нечего дѣлать я пошла искать Іоганну и нашла ее наверху, за починкой моихъ платьевъ. Съ участіемъ выслушала она меня и дала мнѣ дружескій совѣтъ заняться какой нибудь работой, и тогда время пройдетъ незамѣтно. Заняться какой нибудь работой? Но я никогда и не пробовала работать. Меня воспитывали, какъ богатую дѣвочку, которой никогда не придется трудиться. Уроки въ классѣ, игра на рояли, рисованіе, чинныя прогулки по аллеямъ парка -- вотъ въ чемъ проходилъ мой день. Я смотрѣла на пальцы Іоганны, ловко и усердно работавшіе иглой, и чувствовала себя совершенно безполезной. Я опять возвратилась въ свою комнату. О, пройдетъ же, наконецъ, этотъ день? Быть можетъ, родители мои еще не пріѣхали въ Лондонъ? Быть можетъ, они вовсе не спѣшатъ меня увидѣть, вѣдь у нихъ есть Біонъ! Нѣтъ, нѣтъ, это невозможно! У меня есть ихъ послѣднее письмо, длинное, нѣжное, я снова -- въ который уже разъ -- принялась перечитывать его со слезами. Отецъ! Мать! Я повторяла эти непривычныя для меня слова и рисовала мысленно встрѣчу мою съ ними. Меня пугала мысль, что я могу не узнать ихъ. У меня не было ни одного ихъ портрета, а только локонъ волосъ моей матери, точно такого же цвѣта, какъ мои. Мать моя, моя дорогая мать! Будетъ она любить меня? Какъ она встрѣтитъ меня, совершенно незнакомую ей дѣвочку? Я, конечно, съ перваго же взгляда полюблю ее на всю жизнь! Чѣмъ больше я думала о моей дорогой мамѣ, тѣмъ все больше и больше забывала обо всемъ остальномъ, даже о томъ, что я такъ безобразна.
   Вдругъ въ комнату вбѣжала Іоганна.
   -- M-lle Ли кетъ, смотрите, къ воротамъ подъѣхала карета... въ гостиную вошли... я слышала ваше имя.
   Въ ту же минуту, вся дрожа, я была уже въ дверяхъ моей комнаты.
   -- M-lle Ликетъ, пожалуйста, подождите. M-me Дангерфильдъ еще не посылала за вами: не ходите туда.
   -- Я не могу больше ждать,-- закричала я внѣ себя,-- они пріѣхали, я знаю, я должна ихъ видѣть!
   Я побѣжала къ дверямъ гостиной. Въ ту же минуту онѣ распахнулись, и на порогѣ появилась г-жа Дангерфильдъ. Увидя меня, она съ испуганнымъ лицомъ отскочила назадъ. "Это вы, дитя мое? уходите, уходите отсюда!" Но я, не обращая вниманія на эти слова, ворвалась въ комнату. Тамъ находилось трое чужихъ. Я ясно вижу ихъ еще и теперь: одинъ изъ нихъ былъ морякъ, возлѣ него стояла индіянка въ костюмѣ няни и маленькій болѣзненный ребенокъ.
   -- Это вашъ братъ, Элеонора,-- поцѣлуйте его,-- указала госпожа Дангерфильдъ самымъ ласковымъ голосомъ, на какой только она была способна.
   Мальчикъ сердито отвернулся отъ меня и заплакалъ.
   -- А папа? мама?-- вскрикнула я въ полномъ недоумѣніи,-- гдѣ же, гдѣ они?
   Увы, они остались по дорогѣ въ Европу, тамъ... въ двухъ могилахъ, вырытыхъ рядомъ на островѣ Св. Елены...
   

ГЛАВА II.

   Трудно описать то чувство, которое охватываетъ ребенка, когда въ его маленькій міръ впервые вторгается смерть и уноситъ кого-нибудь изъ его близкихъ. До той минуты мысль о смерти никогда не приходила мнѣ въ голову. Когда я думала о далекомъ пути отца и матери, я боялась всевозможныхъ случайностей, но не того, что они могутъ умереть, умереть раньше, чѣмъ я увижу ихъ. Ударъ былъ до того неожиданный, что я нѣкоторое время не могла прійти въ себя, когда-же я очнулась, то была уже непрежней беззаботной дѣвочкой, а совершенно другимъ существомъ. Съ этого дня я перестала быть ребенкомъ.
   Я живо помню первое впечатлѣніе, произведенное на меня маленькимъ братомъ. Я вижу его плачущимъ, цѣпляющимся за платье своей няни, и -- по правдѣ говоря -- онъ показался мнѣ препротивнымъ ребенкомъ. Я сразу почувствовала къ нему... не отвращеніе, нѣтъ, но я чувствовала, какъ сердце мое сжимается и холодѣетъ при одномъ взглядѣ на него. Я помню, какъ онъ отвернулся отъ меня. Я слышала его испуганный крикъ, потомъ ужасную, невѣроятную вѣсть -- все запрыгало передъ моими глазами, и я потеряла сознаніе.
   Первое отчетливое воспоминаніе послѣ того: вечеръ, я сижу одна въ своей комнатѣ, впрочемъ, не совсѣмъ одна -- съ постели доносится до меня спокойное дыханіе спящаго Біона. Я чувствую себя совершенно разбитой. Съ той минуты, какъ я услышала роковую вѣсть, прошло два дня, и я начинаю выходить изъ своего оцѣпенѣнія. Теперь у меня въ жизни остался только этотъ слабый. болѣзненный ребенокъ. Я сама перенесла его въ свою постель, моего маленькаго шестилѣтняго Біона. Во снѣ его лицо потеряло свое враждебное выраженіе, и я въ первый разъ замѣтила тонкія и правильныя черты его личика. Моя мать писала мнѣ какъ то, что Біонъ очень похожъ на нее; внимательно разсматривая его, я искала въ немъ черты моей дорогой матери. Тихо, тихо поцѣловала я его свѣтлые локоны и сама прилегла около него. Мы остались одни, двое сиротъ въ цѣломъ мірѣ; какъ то мы съ нимъ будемъ жить? Я не могла еще полюбить Біона, выказывавшаго ко мнѣ такъ мало расположенія, но чувство долга по отношенію къ нему, искреннее состраданіе переполняли мою душу.
   Я начала прибирать его платье, разбросанное кругомъ въ то время, когда я раздѣвала маленькаго упрямца, несмотря на его отчаянный крикъ. Онъ не переставалъ звать свою няню, пока не уснулъ. Хотя индійскіе слуги славятся своей преданностью, но няня Біона была исключеніемъ изъ этого правила: какъ только Біонъ очутился у госпожи Дангерфильдъ, она забрала себѣ платья и украшенія моей матери и исчезла. Съ тѣхъ поръ мы ее больше не видѣли.
   Въ комнату ко мнѣ вошла надзирательница.
   -- M-lle Ликетъ, васъ спрашиваютъ, идите сейчасъ же внизъ.
   Я не привыкла, чтобы со мной разговаривали такимъ образомъ, и молча отвернулась,
   -- M-lle "Ликетъ!-- сказала она громче и грубѣе.
   -- М-lle Вудъ, я была бы вамъ очень благодарна, если бы вы не будили моего брата.
   Я должна была оберегать его -- какое новое, отрадное для меня чувство!
   -- Не могутъ же все время заботиться только о васъ и о вашемъ братѣ; довольно уже нянчилась съ вами m-me Дангерфильдъ. Она зоветъ васъ, идите сейчасъ же къ ней!
   Со мною позволяютъ себѣ такъ разговаривать! Я не вѣрила своимъ ушамъ.
   -- Теперь очень поздно, m-lle Вудъ, и я очень устала, да и братъ мой уже спитъ.
   -- Такъ оставьте его одного. Къ этому придется привыкнуть и вамъ, и ему. Идите сейчасъ же къ начальницѣ!
   -- Извините меня, но я никакъ не могу этого сдѣлать.-- Я сердито захлопнула передъ ней дверь.
   Возможно-ли это?-- такъ говорила со мной M-elle Вудъ, которая до сихъ поръ всегда такъ заискивала во мнѣ? Неужели же обращеніе ея измѣнилось только потому, что я осталась внезапно бѣдной сиротой, безъ средствъ, безъ родныхъ, безъ поддержки!
   Въ дверь снова постучали. Это была Іоганна, маленькая Іоганна, которая никогда не измѣняла своего вѣжливаго обращенія. "Дорогая М-elle Ликетъ, г-жа Дангерфильдъ такъ сердится...
   -- Пусть сердится! Я не пойду, я останусь здѣсь около моего брата.-- И исполненная гордаго сознанія своихъ новыхъ обязанностей, я усѣлась возлѣ спящаго брата.-- Не плачь, Іоганна! Скажи ей, что если я ей нужна, пусть она придетъ ко мнѣ или же подождетъ до утра.
   Смертельно усталая, я легла на тюфякъ, который принесла Іоганна и разослала для меня на полу; я; привыкшая къ своей роскошной кровати, теперь спала на жесткомъ тюфякѣ, на голомъ полу! Но я даже не обратила на это вниманія. Все, что я теперь переживала, было такъ невѣроятно, что самыя невозможныя вещи казались мнѣ вполнѣ естественными.-- Едва я закрыла глаза, какъ въ комнату ко мнѣ вошла начальница.
   -- M-lle Ликетъ, такое поведеніе...
   -- Я не могу иначе! Я такъ устала.
   Страданіе, которое было написано на моемъ измученномъ лицѣ, тронуло ее; она подумала, вѣроятно, о великомъ горѣ, постигшемъ меня такъ внезапно, и, смягчившись, взяла меня за руку.
   -- Все это очень грустно, моя дорогая, но что дѣлать. Я не могу держать у себя въ домѣ мальчика, въ особенности больного; это очень непріятная исторія. Дорогая моя,-- сказала она, наконецъ -- я должна поговорить съ вами, какъ со взрослой, да вы и должны какъ можно скорѣе сдѣлаться взрослымъ человѣкомъ. Въ тяжелыхъ обстоятельствахъ нельзя долго оставаться ребенкомъ. Вы должны закончить свое образованіе и зарабатывать, себѣ хлѣбъ. Я могу оставить васъ у себя за половинную плату, конечно, съ тѣмъ условіемъ, чтобы вы взяли на себя нѣкоторыя работы въ школѣ.
   Я въ негодованіи вскочила съ мѣста. Какъ? Единственная дочь полковника Ликетъ должна сдѣлаться полупансіонеркой, на которую ученицы смотрятъ свысока, съ которой прислуга позволяетъ себѣ фамильярное обращеніе, сдѣлаться, однимъ словомъ, второй. Іоганной Алларъ!
   -- Быть полупансіонеркой? Благодарю васъ,: M-m Дангерфильдъ, но...
   -- Тутъ не можетъ быть никакихъ "но" M-lle Ликетъ; это единственный выходъ для васъ. У васъ нѣтъ родныхъ; кромѣ меня о васъ некому позаботиться, Но теперь является вопросъ: какъ быть съ мальчикомъ?-- Куда его помѣстить -- въ пріютъ или...
   -- Въ пріютъ! Моего брата отдать въ пріютъ!..-- и я мысленно увидѣла толпу голодныхъ, забитыхъ, жалкихъ маленькихъ мальчиковъ и среди нихъ Біона, Біона, единственное близкое мнѣ существо во всемъ мірѣ.
   -- Никогда, М-me Дангерфильдъ, никогда! Скорѣе я соглашусь умереть съ голоду!
   -- Милая моя, не говорите такъ презрительно о томъ, что можетъ дѣйствительно случиться съ вами въ самомъ недалекомъ будущемъ:
   Но я была слишкомъ взволнована, чтобы понимать, что она говоритъ.
   Я бѣгала въ изступленіи по комнатѣ, и у меня въ ушахъ звучали слова: Пріютъ! Полупансіонерка!
   Госпожа Дангерфильдъ терпѣливо ждала, пока уляжется мое волненіе. Быть можетъ, и ея холодную душу тронули страданія бѣдной дѣвочки.
   Изъ-за занавѣсокъ постели показалось испуганное блѣдное личико Біона.-- Я хочу къ папѣ, къ мамѣ! Гдѣ мама? гдѣ папа?
   Жалобный плачъ моего маленькаго брата заставилъ меня придти въ себя. Въ одно мгновеніе я стала совершенно спокойной. Я подбѣжала къ нему, взяла его на руки и крѣпко поцѣловала, поцѣловала такъ, какъ никого еще въ жизни не цѣловала. Онъ, мой маленькій братишка, въ пріютѣ! Лучше я буду просить милостыню, нѣтъ, не просить милостыню, а работать, исполнять самую трудную, самую черную работу для него. Я ласкала, обнимала, успокаивала его. Наконецъ онъ снова задремалъ. Въ эту минуту въ комнату вбѣжала Іоганна.
   -- М-me Дангерфильдъ, съ вами желаетъ говорить какой-то господинъ.
   Начальница встала.
   -- Не теперь. Скажи ему, что я принимаю завтра утромъ.
   -- Примите его сегодня, М-me Дангерфильдъ! Онъ пришелъ издалека и онъ сказалъ мнѣ...
   -- Тебѣ сказалъ? Ты говорила съ нимъ?-- Іоганна была совершенно уничтожена холоднымъ, строгимъ тономъ.
   -- Кто этотъ господинъ?-- спросила М-me Дангерфильдъ.
   -- Это одинъ фермеръ,-- быстро отвѣтила Іоганна. Онъ живетъ очень близко отъ насъ, и всѣ его знаютъ. Я писала два дня тому назадъ моей матери, и онъ принесъ, мнѣ сегодня отвѣтъ на мое письмо.
   -- Ну, такъ что-же изъ этого слѣдуетъ? Иди и скаяги ему, что я тебѣ поручила, -- сказала холодно M-me Дангерфильдъ.
   -- О, M-me Дангерфильдъ, прошу васъ, примите его сегодня, ему нужно что-то сказать вамъ, и онъ такой хорошій, добрый человѣкъ! Во всемъ нашемъ округѣ знаютъ Рубена Линнигтона.
   Рубенъ Линнигтонъ! Мнѣ кажется, я слышала это имя, когда была совсѣмъ маленькой дѣвочкой. На лѣстницѣ послышались шаги, и когда я повернула голову къ двери, она отворилась, и на порогѣ показался посѣтитель.
   -- Сударыня, я -- Рубенъ Линнигтонъ!-- сказалъ онъ робко, прежде чѣмъ войти въ комнату.
   Я еще и теперь ясно вижу, какъ онъ стоялъ въ дверяхъ моей спальни передъ изумленной начальницей. Это былъ высокій сгорбившійся старикъ съ выраженіемъ необычайной доброты на блѣдномъ лицѣ. Онъ скорѣе походилъ на сельскаго священника, чѣмъ на фермера. Видъ у него былъ взволнованный и робкій.
   -- Сударыня, пожалуйста, скажите, гдѣ я могу видѣть дѣтей Элеоноры Линнигтонъ... т. е. я хотѣлъ сказать нѣтъ, дѣтей жены полковника Ликетъ.
   М-me Дангерфильдъ молча указала на меня и Біона.
   Старикъ едва взглянулъ на меня; онъ прошелъ черезъ комнату, сѣлъ на постель и сталъ внимательно смотрѣть на Біона; изъ глазъ его катились слезы, и онъ вытиралъ ихъ платкомъ. Никому не показалось это смѣшнымъ, хотя онъ плакалъ какъ то по-дѣтски и вытиралъ глаза большимъ бумажнымъ платкомъ яркокраснаго цвѣта, смѣшно развертывая его.
   -- Сударыня, я двоюродный братъ г-жи Ликетъ, урожденной Элеоноры Линнигтонъ; я пришелъ сюда для того, чтобы взять къ себѣ ея дѣтей.-- Говоря это, онъ хотѣлъ приподнять Біона. Мальчикъ проснулся и снова началъ плакать. Чтобы успокоить его, я быстро взяла его на руки. Тутъ только Рубенъ въ первый разъ взглянулъ на меня.
   -- Кто вы? неужели вы...
   -- Я Элеонора Ликетъ.
   -- Элеонора!-- сказалъ онъ, вглядываясь въ меня;-- ты совсѣмъ не похожа на нее.-- И съ простой искренней лаской онъ взялъ меня за руку и, вытирая другой рукой слезы, сказалъ: "я двоюродный братъ твоей матери, Элеонора, и я такъ любилъ ее; она вышла замужъ и уѣхала отъ насъ въ Индію. У меня нѣтъ ни жены, ни дѣтей. Если ты хочешь, я возьму васъ къ себѣ, я буду любить васъ какъ своихъ дѣтей! Яу правда, не богатъ; но все, что у меня есть, будетъ принадлежать вамъ при моей жизни и послѣ смерти. Хочешь идти ко мнѣ, Элеонора? Я посмотрѣла на него, на этого простого, добраго старика, который "такъ любилъ" мою мать. У него было доброе открытое лицо, внушавшее мнѣ полное довѣріе. Даже Біонъ не плакалъ, когда онъ взялъ его на руки. Я обняла своего брата одной рукой и, протянувъ другую Линнигтону, сказала:
   -- Да, мы хотимъ идти къ вамъ!
   

ГЛАВА III.

   Холодное и солнечное утро. Я сижу въ вагонѣ, у открытаго окна, и вѣтеръ во всѣ стороны развѣваетъ мои волосы и ленты отъ шляпы; глаза у меня слезятся, носъ краснѣетъ. Это очень непріятно, но единственное свободнее теплое мѣсто занято Біономъ, не могу же я согнать оттуда этого зябкаго, слабаго ребенка, привыкшаго къ жаркому климату Индіи.
   Біонъ мало-по-малу начинаетъ удостоивать меня разговора, но называетъ меня не иначе, какъ "гадкая сестра". Много разъ, въ этотъ день мое терпѣніе приходитъ къ концу, но я вспоминю о далекихъ могилахъ на о. Св. Елены и все прощаю ему. Линнигтонъ сидитъ около насъ, мало говоритъ и все время читаетъ свой старый, потертый молитвенникъ. Отъ времени до времени онъ поднимаетъ глаза и задумчиво смотритъ вдаль или останавливаетъ грустный взглядъ на Біонѣ.
   Я понимаю, что Рубенъ Линнигтонъ очень хорошій, добрый человѣкъ, но его неуклюжія манеры оскорбляютъ меня, и я стыжусь немного его потертаго, стараго сюртука передъ нашими спутниками. Мою гордость утѣшаетъ только Біонъ, этотъ маленькій красавецъ съ своими свѣтлыми кудрями и тонкими чертами лица. Я употребляю всѣ усилія, чтобы хотя немного развеселить Біона, но это очень трудная задача. Наконецъ онъ удостоилъ меня улыбкой.
   -- Вылитая мать!-- сказалъ Линнигтонъ,-- Ты такой-же добрый, какъ была она, Біонъ?
   При этомъ вопросѣ Біонъ опять горько заплакалъ и, увидавъ въ окно вагона голубую полоску моря (мы подъѣзжали къ Соутгамптону), закричалъ:
   -- Я хочу домой, туда, за море! Я хочу опять на корабль, къ мамѣ, къ папѣ, къ Лулу!-- онъ такъ называлъ свою няню. И опять горькія рыданія.
   Дядя Рубенъ тяжело вздыхаетъ. Мнѣ мучительно стыдно, что мы доставляемъ ему такъ много непріятностей и заботъ.
   -- Дядя Рубенъ, быть можетъ, было бы лучше, если бы мы не воспользовались вашимъ приглашеніемъ и попытались устроиться какъ нибудь иначе. Я могу работать, могу голодать, носить старыя платья; въ крайнемъ случаѣ... (жъ ужасомъ вспоминаю о холодномъ видѣ М-me Дангерфильдъ, съ которымъ она провожала меня) я могу остаться полупансіонеркой у M-me Дангерфильдъ.
   -- А что будетъ съ Біономъ?
   -- Біона мы отдадимъ куда нибудь, гдѣ ему, быть можетъ, будетъ пріятнѣе, и гдѣ онъ не будетъ видѣть своей гадкой сестры.
   Біонъ моментально перестаетъ плакать, и его большіе глаза съ выраженіемъ мольбы устремиляются на меня.
   -- Я тебѣ не вѣрю; ты нарочно такъ говоришь, Элли.
   -- Нѣтъ я говорю серьезно. Ты совершенно незаслуживаешь того, чтобы я заботилась о тебѣ. Я хотѣла-бы, чтобы меня кто-нибудь взялъ, чтобы ты избавился отъ меня.
   Ничего не отвѣчая, Біонъ смотритъ на меня испуганными глазами.
   Поѣздъ остановился. Мы пріѣхали въ Соутгамптонъ. Дверь вагона открылась, и вошелъ какой то пожилой мущина.
   -- Какъ поживаете, господинъ Рубенъ? А, вотъ это ваши маленькіе гости? Я за вами, m-elle Ликетъ! И онъ помогъ мнѣ выйти на платформу. Въ эту минуту Біонъ бросился ко мнѣ и крѣпко обхватилъ меня своими рученками; онъ, очевидно, подумалъ, что исполняется мое желаніе, высказанное за минуту передъ тѣмъ, что меня берутъ отъ него навсегда. "Не берите Элли! я буду хорошимъ, я всегда буду хорошимъ, только не уводите сестру Элли; я не могу остаться безъ Элли". Рыдая, онъ цѣплялся за мое платье, и мнѣ стоило большихъ усилій успокоить его и увѣрить, что я не ухожу отъ него. Онъ обнималъ меня и протягивалъ свой ротикъ для поцѣлуя,-- въ первый разъ за всѣ эти дни. Въ суматохѣ, окружавшей насъ, мы сѣли съ Біономъ на нашъ сундукъ, и мнѣ было такъ пріятно чувствовать, какъ довѣрчиво прижимается ко мнѣ мой маленькій братишка, такъ долго не хотѣвшій любить меня.
   Тотъ, кто помогъ намъ выйти изъ вагона, впослѣдствіи сталъ самымъ близкимъ нашимъ другомъ, а потому я хочу сказать о немъ нѣсколько словъ. По виду его можно было принять и за работника, и за хозяина въ его поношенномъ сюртукѣ, свѣтломъ жилетѣ, съ галстухомъ, концы котораго такъ забавно развѣвались. Онъ былъ среднихъ лѣтъ. Его нельзя было назвать красивымъ, но его большіе глаза и высокій умный лобъ производили очень дорошее впечатлѣніе.
   Онъ почтительно снялъ шляпу передъ дядей Линнистономъ.
   -- Я такъ и думалъ, что вы пріѣдете въ это время и сказалъ объ этомъ хозяину. Вотъ мы и подумали съ нимъ, что