Вендель Герман
Литература кабачков (cabarets) и бульварная пресса

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Литература кабачковъ (cabarets) и бульварная пресса.

   Далеко не случайность, что литературный кабачекъ (cabaret), а слѣдовательно и кабачковая Литература и бульварная пресса -- французскаго происхожденія; точнѣе говоря, они выросли на парижской мостовой и распустились пышнымъ цвѣтомъ только на французской почвѣ. Мы бы приняли однако вторичный моментъ за первичный, еслибы стали искать причину этого явленія въ особенностяхъ галльскаго темперамента, ибо тѣ же историческія и общественныя условія, которыя опредѣляютъ крупныя теченія человѣческой мысли, порождаютъ и тѣ незначительныя прихотливыя и легкія произведенія литературы, какими является литература кабачковъ и бульварная пресса. Чтобы дойти до корней этихъ явленій -- нужно обратиться къ историческимъ и общественнымъ условіямъ существованія Франціи.
   Двоякаго рода факторы положили основаніе для процвѣтанія кабачковой литературы и бульварной прессы во Франціи. Первый изъ нихъ это Парижъ, второй развитіе буржуазнаго класса во Франціи. Благодаря централизаторской дѣятельности французскихъ королей -- обусловленной причинами экономическаго характера, Парижъ сталъ головой и сердцемъ Франціи и удержалъ это господствующее положеніе до нынѣшняго дня, несмотря на то, что во время великой французской революціи жирондистская реакція, черпавшая свою силу въ провинціяхъ, хотѣла низвести Парижъ на степень одного изъ вновь созданныхъ 83 департаментовъ; несмотря на то, что во время "коммуны" реакціонное національное собраніе въ Бордо, опиравшееся на мелкихъ феодаловъ и мелкое крестьянство, намѣревалось "décapiter et décapitaliser" Парижъ, т. е. обезглавить Парижъ и лишить его званія столицы. Франція жила и дышала только Парижемъ. Онъ былъ не только ареной великой классовой борьбы 18-го и 19-го столѣтія, происходившей въ парламентѣ и на улицѣ -- онъ былъ тѣмъ фокусомъ, въ которомъ сходились всѣ лучи духовной жизни Франціи.
   Умственная атмосфера Парижа насыщалась матеріаломъ для броженія; какъ бы пластами располагались другъ надъ другомъ культурныя цѣнности въ міровомъ городѣ на берегахъ Сены, и если изгнанники "молодой Германіи" между 1830--40 гг. стремились въ Парижъ, какъ въ обѣтованный градъ, то не потому только, что онъ казался имъ пламеннымъ очагомъ революціи, а и потому, что они видѣли въ немъ, по выраженію Гейне, "убѣжище духа". Начиная съ Корнеля, Расина, Мольера и черезъ Вольтера, Дидро, Гельвеція до Бальзака, Мопассана и Золя, всѣ почти великія имена Франціи освѣщали своимъ блескомъ Парижъ. Франція не знала и не знаетъ Веймара, Мюнхена, Дрездена, которые могли бы подѣйствовать децентрализующимъ образомъ на ея умственную жизнь, и существованіе которыхъ въ Германіи обусловливалось политической раздробленностью этой страны; и понынѣ начинающіе литераторы и художники Франціи стекаются въ Парижъ, гдѣ въ Quartier Latin и Монмартрѣ бьютъ всѣ ключи французскаго Парнаса. Подобно старинной бронзѣ, Парижъ покрылся литературно-артистической паутиной, которая проявляется во всей уличной жизни, въ тонѣ народныхъ праздниковъ и даже въ рекламѣ. Какому нѣмецкому портному пришло бы, напримѣръ, въ голову украсить въ цѣляхъ рекламы свои витрины цѣлымъ рядомъ мѣткихъ каррикатуръ, изображающихъ европейскихъ коронованныхъ особъ во весь ростъ. Парижанинъ находить свое cabaret на парижскихъ улицахъ.
   Кромѣ того, могучее развитіе буржуазіи вызвало во Франціи совершенно неизвѣданную Германіей свободу и размахъ умственной жизни: литература и искусство гораздо непосредственнѣе, чѣмъ въ Германіи, поступили на услуженіе буржуазнаго класса въ его борьбѣ за независимость. За 5 лѣтъ до великой революціи самыя ядовитыя стрѣлы насмѣшки посыпались на феодальный классъ изъ "Свадьбы Фигаро" Бомарше, комедіи съ переодѣваніями, а въ революціонные годы театръ, не исключая театра легкой музы и музы въ дезабилье, сталъ ареной политической борьбы. Революція породила не только полную торжественнаго одушевленія Марсельезу, не только дикую удаль Корманьолы, но и массу легкихъ политическихъ шансонетокъ. Улица создала ихъ для улицы и, подобно назойливымъ воробьямъ, онѣ съ веселымъ чириканіемъ порхали надъ головами толпы. Политическія партіи пользовались ими какъ оружіемъ, одинъ шансонеточный пѣвецъ, имя котораго не безъизвѣстно исторіи, находился даже на жалованіи у роялистской партіи: подобно бульварнымъ пѣвцамъ, которыхъ еще сегодня можно видѣть на улицахъ Парижа, онъ взбирался на стулъ передъ какимъ нибудь кафе и въ "кровавыхъ" виршахъ высмѣивалъ революцію и ея дѣятелей.
   Театры выглянули на свѣтъ божій, точно грибы послѣ теплаго лѣтняго дождя.
   Одинъ изъ очевидцевъ пишетъ: "Парижское населеніе терпѣливо вынесло 4 мѣсяца страшной голодовки; но мы сомнѣваемся, вынесло ли бы оно закрытіе всѣхъ театровъ хотя бы на одинъ мѣсяцъ!" Въ эти дни и возникъ прототипъ бульварной прессы въ лицѣ роялистскаго органа "Rites des apôtres" ("Исторія апостоловъ"). Журналъ этотъ редактировался остроумнымъ Риваралемъ и Жаномъ Габріель Пельтье и выставилъ слѣдующую программу. "Единственное оружіе, которымъ мы можемъ пользоваться въ навязанной намъ борьбѣ, это смѣхъ и насмѣшка". Рядомъ съ сатирическими разсказами, стихотвореніями и эпиграммами на героевъ революціи, въ этой газетѣ можно было найти самыя неприкрашенныя бульварныя сплетни: разсказывалось о томъ, какъ депутатъ заразилъ сифилисомъ жену другого депутата, или же, что мать Матье, де Монморанси поддерживаетъ интимныя сношенія со своими лакеями, что Кондорсе состоитъ сутенеромъ своей собственной жены и т. п.
   Можно сказать, что, начиная съ этого момента, во Франціи зародилась настоящая общественная жизнь, когда бури великихъ событій проносятся надъ тысячами шелестящихъ газетныхъ листовъ. Когда, во время іюльской революціи, въ Парижѣ появились представители "молодой Германіи", они съ удивленіемъ смотрѣли на новое для нихъ зрѣлище подъ аркадами Palais-Royal -- кучки людей съ развернутыми газетами, возбужденно дебатирующія политическія темы. И если до сего дня не сбылась прекрасная мечта Генриха IV о курицѣ въ горшкѣ каждаго крестьянина, то взамѣнъ этого вы у всякаго француза въ карманѣ найдете газету. Утромъ, когда Парижъ отправляется на работу, вы увидите всѣхъ читающими газеты -- приказчика на тротуарѣ, рабочаго на имперіалѣ омнибуса и мчащагося въ автомобилѣ банкира.
   "Искусство момента" -- подъ это названіе можно подвести кабачковую литературу и бульварную прессу -- продолжало играть политическую роль въ теченіе всего 19-го столѣтія. Какъ буревѣстники, легкія пѣсни Беранже летали вокругъ престола Карла X, а карандашъ слѣпого карикатуриста Филипповъ, неизмѣнно изображавшій голову Луи-Филиппа въ видѣ груши, столь же способствовалъ паденію "короля-буржуа", какъ и оппозиціонная журналистика "Réforme". Не будетъ преувеличеніемъ сказать, что въ гнетущей атмосферѣ второй имперіи, когда прокуроръ безпощадно ломалъ перья сатириковъ, граціозные, но бьющіе въ цѣль выпады противъ господствующаго режима въ опереткѣ-фарсѣ Оффенбаха "Герцогиня Герольншейнская" (текстъ Мельяка и Галеви) -- наряду съ бульварной газетой Рошфора "Lanterne", которая печаталась въ Брюсселѣ и цѣлыми тюками перевозилась черезъ границу -- подготовляли гибель бонапартизма.
   И донынѣ политическая шансонетка играетъ политическую роль. Уличная демонстрація въ Парижѣ -- длинные ряды пью-пью {Piou-piou насмѣшливая кличка французскихъ солдатъ.}, въ ярко-зеленыхъ штанахъ, съ ружьемъ къ ногѣ, съ насаженными штыками; приподнятыя палки полицейскихъ; развѣвающіеся конскіе хвосты республиканской гвардіи,-- а надъ всѣмъ этимъ растетъ, ширится пѣснь, подхваченная тысячами голосовъ:
   
   Clemenceau à Charenton.
   Clemenceau à Charenton!
   
   ("Клемансо въ Шарантонъ, Клемансо въ Шарантонъ". Шарантонъ психіатрическая лѣчебница подъ Парижемъ).
   Вотъ здѣсь-то въ Парижѣ, въ Парижѣ, который такъ умѣло пускаетъ въ ходъ острый клинокъ смѣха въ соціальной и политической борьбѣ, и зародился литературный кабачекъ. Его воспріемникомъ былъ Родольфъ Салисъ, въ которомъ безпечная удаль богемы уживалась съ практическимъ умомъ капиталиста. Черезъ годъ послѣ того, какъ онъ въ 80-хъ годахъ основалъ первый литературный кабачекъ "Черный котъ" ("Chat noir"), онъ изъ своихъ сбереженій соорудилъ себѣ дворецъ, между тѣмъ какъ многіе изъ артистовъ, благодаря которымъ онъ разбогатѣлъ, продолжали голодать въ мансардахъ. Главная прелесть перваго литературнаго кабачка состояла въ томъ, что въ его программѣ не было ничего предумышленнаго -- все дѣлалось экспромтомъ. Каждый вечеръ въ Черномъ Котѣ Салиса на улицѣ Викторъ Массе собирались молодые художники; разговаривали о литературѣ и искусствѣ, читали стихи, пѣли новыя пѣсни и играли на взятомъ на прокатъ роялѣ. Между художниками и публикой, которой было такъ много, что она насилу умѣщалась въ маленькихъ закоптѣлыхъ комнаткахъ, сразу установилась какая-то душевная близость -- соціальныя и политическія нотки создали свѣжій токъ непосредственной жизни между артистами и слушателями.
   Вскорѣ одинъ за другимъ выросли въ Монмартрѣ новые кабачки со странными именами: "Черная собака", "Четыре искусства", "Красный оселъ". Въ нихъ происходило то же самое, что и въ кабачкѣ "Чернаго Кота". Въ стихахъ Аристида Брюана, написанныхъ на парижскомъ арго, языкѣ проститутокъ и сутенеровъ, слышится цинизмъ отчаянія низовъ милліоннаго города, "лютней пролетаріата" самыхъ различныхъ оттѣнковъ, а "Аристофанъ улицы" Доминикъ Боно изливаетъ всю горечь своей сатиры на героевъ 8-й республики. Художникъ-поэтъ Вильетъ въ своемъ кабачковомъ листкѣ "Петрушка" ("Le Pierrot", основанномъ въ 1888 г.) со страстной убѣжденностью заступается за тѣхъ, чьи руки почернѣли отъ солнца и угольной пыли, за страждущій, борющійся народъ, умирающій подъ пулями и кнутомъ,-- а Отепленъ въ геніальныхъ рисункахъ изображаетъ тотъ міръ, который живетъ и дышетъ въ стихахъ Брюана.
   Соціальная революція является у него въ образѣ пламенно-смѣлой женщины; это -- богиня свободы съ обликомъ торговки, которая сбрасываетъ съ себя оковы и, сѣя бурю, несется во главѣ толпы; но онъ рисуетъ и нужду, преступность и пороки улицы и цитируетъ слова Гюго: "Вотъ голова человѣка изъ народа; остригите ее, цивилизуйте ее, сдѣлайте ее свѣтлой, нравственной, достойной званія человѣка; вамъ нѣтъ нужды отрубать ее".
   Таковъ былъ духъ первыхъ французскихъ cabarets, но съ годами онъ исчезъ, и когда парижская всемірная выставка 1900 г. привлекла цѣлыя толпы нѣмецкихъ филистеровъ, послѣдніе вмѣсто литературнаго кабачка нашли капиталистическое предпріятіе, на сценѣ котораго въ воздушныхъ газовыхъ юбочкахъ подвизались скабрезность и половая пикантность.
   Въ Германіи искусство и литература никогда не вступали въ легкое сожительство съ политикой. Между тѣмъ какъ во Франціи во всѣхъ кабакахъ, на всѣхъ площадяхъ и улицахъ распѣвались пѣсни Беранже, Германія еще высоко чтила завѣтъ Гете, что политическая пѣснь -- скверная пѣснь: "ein gartstig Lied, pfui ein politisch Lied". Только предмартовское броженіе дало поводъ и темы для политическихъ куплетовъ. Церковнымъ спорамъ о смѣшанныхъ бракахъ была посвящена пѣсенка Драсте-Вингене или какъ его звали "Во-Во-Вингене". Пѣснь о покушеніи бургомистра Чеха на Фридриха-Вильгельма IV заканчивалась слѣдующими непочтительными стихами:
   
   Виданъ-ли такой неудачникъ
   Какъ бургомистръ Чехъ?
   На разстояніи двухъ шаговъ
   Не попасть въ такого толстяка!
   (Hatte je ein Mensch só'n Pech
   Wie d-r Bürgermeister Tschech,
   Dass er diesen dicken Mann
   Auf zwei Schritt nicht treffen kann).
   
   Революціонный 1848 годъ породилъ дѣйствительно нѣсколько легкихъ политическихъ пѣсенъ, но наступившая вскорѣ реакція задушила эти слабые ростки, и если не считать неуклюжихъ уличныхъ пѣсенъ на политическія темы, которыя принесъ съ собой 1870 годъ ("Король Вильгельмъ былъ очень веселъ" и "Кто тамъ ползетъ подъ кустомъ?"), то единственная пѣснь, которую можно было услышать на улицѣ, былъ патріотическій гимнъ: "Слава тебѣ въ побѣдномъ вѣнцѣ" (Heil dir ни Siegeskrauz"). Причина такого различія между Германіей и Франціей кроется конечно въ томъ, что нѣмецкая буржуазія была гораздо слабѣе своей французской сестры; она не съумѣла добиться права на улицу и до 48 года даже права на воздухъ: до баррикадныхъ сраженій этого года нельзя было курить на улицѣ, не говоря уже конечно о пѣніи политическихъ пѣсенъ.
   Такимъ образомъ понятно, что Cabaret не могъ вырасти на нѣмецкой почвѣ; это было чужеземное растеніе, перенесенное изъ Франціи. Правда, Франкъ Ведекиндъ и Отто Юліусъ Бирбаумъ уже въ 1898 г. носились съ мыслью устроить артистическій кабачекъ, и ихъ мечтанія впервые воплотились въ художественныхъ образахъ романа Вирбаума "Штильпе", въ которомъ описывалась судьба генія-кутилы. По понадобилось знакомство нѣмцевъ съ французскими кабачками во время парижской выставки для того, чтобы мечтанія стали дѣйствительностью. Эрнстъ фонъ Вольцогенъ -- одинъ изъ наиболѣе приличныхъ поставщиковъ легкихъ романовъ -- принялъ на себя роль нѣмецкаго Родольфа Салиса. Программа, въ которой онъ формулировалъ задачи своего "Üeberbrettl", не страдала, конечно, излишней узостью, онъ готовъ былъ даже возложить на литературный кабачекъ соціальную миссію -- демократизацію искусства. "Наступило время",-- пишетъ онъ,-- "чтобы поэты и музыканты пошли въ толпу въ томъ прекрасномъ смыслѣ этого слова, какъ это сдѣлали уже люди науки и художники рѣзца. Натуралистическая школа розыскала народъ за его работой,-- пусть истинные поэты идутъ къ народу, когда онъ веселится; конечно, не къ народу въ смыслѣ черни, ибо нужды черни удовлетворяются литературными ремесленниками, не имѣющими ничего общаго съ искусствомъ, но къ тѣмъ сотнямъ тысячъ, у которыхъ есть духовныя потребности и вкусъ которыхъ не настолько еще развращенъ, чтобы его нельзя было облагородить".
   Ближайшимъ результатомъ этого воззванія было возникновеніе цѣлаго ряда литературныхъ кабачковъ: прежде всего "Buntes Brettl", во главѣ котораго стоялъ самъ Вольцогенъ; кабачекъ "11 палачей" ("11 Scharfrichter") въ Мюнхенѣ, "Пестрый театръ" ("Buntes Theater"), "Хлѣвъ музъ" ("Der Musenstall") -- черезъ короткое время Германія насчитывала 63 cabarets, и съ полнымъ правомъ можно было говорить объ эпидеміи кабачковъ.
   Въ началѣ казалось, что кабачкамъ улыбается не только матеріальный, но и художественный успѣхъ. Толстые романы и длинныя драмы утомляютъ больные нервы издерганнаго, вѣчно занятаго человѣка 20-го столѣтія; зато онъ чрезвычайно воспріимчивъ къ тому концентрированному искусству мелочей, которое ему преподносится въ кабачкѣ. Но вскорѣ оказалось, что Германія не Франція, Берлинъ, Мюнхенъ и Лейпцигъ -- не Парижъ. Если литературные кабачки стали не тѣмъ, чѣмъ могли бы стать, то въ этомъ повинны три начала: артисты, публика и полиція.
   Поэты, изъ рядовъ которыхъ набирались члены кабачковъ, были слишкомъ далеки отъ жизни, чтобы дерзновенной рукой ухватиться за нее или смѣлымъ взмахомъ кисти набросать причудливо-изломанныя линія современнаго существованія: у нихъ не было мѣткости удара, не было божественнаго смѣха, и такимъ образомъ кабачки стали чѣмъ то вродѣ складочнаго мѣста для душевныхъ болей эстетовъ, символистовъ и подобнаго рода людей, для которыхъ неврастенія была синонимомъ поэзіи.
   
   "Блѣдноголубые сны съ легкой поступью;
   Больная тоска -- углы рта у нея дрожатъ;
   Чувствованьице -- и все это усталое и больное,
   Да пусть чертъ побралъ бы хоть черта"!
   ("Blassblaue Träume auf schvebenden Sollen;
   Sehnsüchte krank mit zuckendem Mund;
   Gefühlchen -- und alles müd und wund,
   Da könnte der Teufel den Teufel holen*).
   
   Такъ характеризуетъ это направленіе одинъ изъ представителей его -- Залусъ. Настоящихъ кабачковыхъ стихотвореній, рожденныхъ изъ настроенія момента для момента оказалось очень мало. Пришлось прибѣгнуть не только къ готовымъ стихамъ современныхъ лириковъ, какъ то Лиліенкрона, Демеля, Фальке, Вирбаума, но и къ давно извѣстнымъ классическимъ вещамъ. Нерѣдко артистка -- декламаторша съ высоты сцены Üeberbrettl произносила стихи Гёте, Мёрике и Геббеля. Такимъ образомъ, кабачекъ утратилъ свой кабачковый характеръ и пріобрѣлъ солидную физіономію мѣщански-буржуазнаго литературнаго вечера. Однако отъ послѣдняго онъ отличался высокими цѣнами на мѣста и на напитки.
   Этими высокими цѣнами нѣмецкій кабачекъ какъ бы сразу подчеркнулъ, что онъ предпріятіе капиталистическое, не любитъ соприкосновенія съ массами, а предпочитаетъ нѣкоторую замкнутость. Но буржуазная публика, которая искала въ немъ только пріятнаго раздраженія нервовъ и которой совершенно неожиданно на ряду съ пикантностями и веселыми прибаутками предлагали серьезное искусство, вскорѣ измѣнила кабачкамъ. Тогда нѣкоторые кабачки, въ погонѣ за публикой, безъ всякихъ колебаній выкинули изъ своихъ программъ претендующее на серьезное отношеніе искусство, оставивъ лишь одно пикантное и скабрезное. Только отсутствіе клоуновъ, акробатовъ и атлетовъ, поднимающихъ тяжести зубами, отличало этотъ родъ кабачковъ отъ обыкновеннаго театра варьете, довольствующагося своей ролью и не воображающаго себя культурнымъ факторомъ.
   Политическихъ и соціальныхъ нотокъ почти не слышно было въ кабачкѣ, и нужно признать, что виною этому была не одна только полиція. Правда, полиція была очень строгимъ цензоромъ, и красный карандашъ ея немилосердно хозяйничалъ въ сочной эротикѣ кабачковъ. "11 палачей" въ Мюнхенѣ довольно остроумно высмѣивали эту цензуру. Передъ началомъ представленія лекторъ привѣтствовалъ публику и говорилъ: "Первый номеръ нашей программы исполнитъ оркестръ. Это "Пѣснь къ Эгиру", сочиненіе его Императорскаго Величества Вильгельма II -- одна изъ немногихъ вещей нашего репертуара, не запрещенныхъ до сихъ поръ полиціей", послѣ чего музыка на самомъ дѣлѣ играла "Пѣснь къ Эгиру". Но если бы даже полиція была менѣе бдительной, такая публика и такіе артисты не были бы тѣмъ кремнемъ и той сталью, изъ столкновенія которыхъ посыпались бы искры соціальной и политической сатиры.
   Лучше всего нелицемѣрный стиль кабачка былъ къ лицу 11-и мюнхенскимъ палачамъ, а изъ нихъ больше чѣмъ остальнымъ -- холодно-насмѣшливой лукавой физіономіи Франка Ведекинда. Онъ во многомъ наслѣдникъ романтиковъ. Вы найдете у него ту же смѣсь смѣха и жуткаго страха -- этихтГ двухъ элементовъ романтизма -- какъ и у Э. T. А. Гофмана. но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ по всему своему складу сынъ капиталистическаго 20-го вѣка. Его душа загорается при мысли о великихъ шулерахъ и авантюристахъ, которые ставятъ все на одну карту, которые часто въ жизни терпѣли крушеніе и все-таки снова поднимаются,-- типы, которые вы можете насчитать сотнями въ любомъ большомъ городѣ и которые проскальзываютъ между колесами и шестернями капиталистическаго механизма, не будучи ими раздавлены. Но явная безсмыслица окружающаго его міра, въ которой онъ не можетъ разобраться, въ концѣ концовъ приводить его къ полному отчаянію, и изъ этого отчаянія онъ не видитъ иного выхода, кромѣ преклоненія передъ чистой формой. Содержаніе явленій для него не существенно, его интересуетъ и восхищаетъ только "линія" происшествія. Такого рода "нигилизмъ", конечно, вполнѣ могъ разсчитывать на успѣхъ среди нѣкоторыхъ слоевъ погибающей буржуазіи, отчаявшихся въ самихъ себѣ.
   Итакъ, изо всей кабачковой литературы только нѣсколько непристойныхъ пѣсенъ Ведекинда являются настоящими законными дѣтищами кабачка. Общество 11-ти палачей, послѣ того, какъ Ведекиндъ покинулъ его, раздѣлило участь всѣхъ прочихъ кабачковъ -- оно погибло. Франкъ Ведекиндъ остался единственнымъ пѣвцомъ кабачка въ Германіи.
   Если бы мы спросили, исполнили ли кабачки хотя бы въ слабой мѣрѣ тѣ надежды, которыя связывались съ появленіемъ ихъ, то на этотъ вопросъ отвѣтъ долженъ быть отрицательный. Для массъ они остались чѣмъ то недосягаемымъ; единственный успѣхъ ихъ выразился въ томъ, что золотая молодежь и нѣкоторые филистеры, знавшіе до тѣхъ поръ только шансонеточныхъ пѣвицъ сестеръ Баррисовъ, научились щеголять именами Демеля и Лиліенкрона.
   Тѣ же условія, которыя не позволили расцвѣсть въ Германіи кабачковой литературѣ, были также причиной слабаго развитіямъ ней бульварной прессы. Долгое время этого рода печать со своими журналистическими фокусами, всякаго рода сплетнями и сенсаціонными, извѣстіями политическаго и иного характера, оставалась неизвѣстной Германіи. Въ то время, какъ во Франціи печать была уже крупной силой, въ Германіи до 48-го года, кромѣ "Всеобщей Газеты", вообще не было періодическихъ политическихъ изданій. Тѣ же газеты, которыя выходили подъ. "защитой привилегій сіятельнѣйшаго нѣмецкаго союза", были наполнены придворными новостями и пустяками. Остроумно смѣется надъ этимъ Гофманъ фонъ-Фаллерслебенъ.
   
   "О какъ интересна газета
   Нашей милѣйшей родины:
   Корнетъ произведенъ въ поручики;
   Придворный священникъ получилъ орденъ;
   Лакеямъ велѣно носить серебряные галуны;
   Высочайшія особы изволили отбыть на сѣверъ;
   И ахъ, какъ рано наступила весна...
   О какъ интересно. Какъ интересно!
   Благослови, Боже, нашу дорогую родину".
   
   Настоящее газетное дѣло развилось въ Германіи лишь тогда, когда она выплыла въ открытое море крупнаго капитализма, т. е. послѣ 1870 года. Но если не считать за бульварную -- газету "Имперскій колоколъ" (Reichsglocke), выходившую въ 70-хъ годахъ подъ редакціей Іоахима Гельсена, родство которой съ бульварной прессой выражалось въ томъ, что она ревностно занималась сплетнями, но настоящее назначеніе которой заключалось въ томъ, что она служила вѣрнымъ орудіемъ подкапывающейся подъ Бисмарка камарильи, то только ровно черезъ 20 лѣтъ появился на свѣтъ Божій находчивый журналистъ, который пошелъ по стопамъ французской публицистики. Это былъ Максимиліанъ Гарденъ со своимъ журналомъ "Die Zukunft" ("Будущее"). Его секреть заключался, повидимому, въ томъ, чтобы всегда говорить противоположное тому, что думала и чувствовала толпа. Его парадоксы всегда поражали, но при этомъ онъ былъ достаточно уменъ, чтобы не слишкомъ шокировать капиталистическіе инстинкты,-- и потому, несмотря на свои странности, несмотря на какой-то вывихнутый елейно-тошнотворный стиль, онъ добился силы и вліянія. Это его вліяніе усугублялось еще тѣми сплетнями, которыя попадали къ нему черезъ заднее крыльцо императорскаго дворца; отслужившіе фавориты и люди, добивавшіеся положенія фаворитовъ, высшіе и низшіе лакеи считали Гардена какъ бы своимъ духовникомъ и довѣряли ему всякія тайны. Процессъ Эйленбургъ -- Гарденъ впрочемъ ясно показалъ, каковы Гарденъ и его журналъ.
   Рядомъ съ "Zukunft" двѣ сами по себѣ совершенно незначительныя понедѣльничныя газеты, "Welt am Montag" и конкурентка ея "Zeit am Montag", ближе всего подходитъ къ типу французской бульварной прессы. Это единственныя утреннія газеты, которыя выходятъ въ Берлинѣ по понедѣльникамъ. Ихъ поэтому много покупаютъ и читаютъ, особенно въ мѣщанскихъ и пролетарскихъ кругахъ. На ряду съ политическими передовицами и замѣтками, онѣ содержатъ болѣе или менѣе эротическаго характера фельетоны, эскизы, театральныя рецензіи и пр. Но своему политическому направленію "Welt am Montag" скорѣе всего національ-соціальная; многія изъ ея статей пишутся либералами, которымъ наскучила политика блока, въ ихъ числѣ и Гельмутъ фонъ Герлахомъ, между тѣмъ какъ "Zeit am Montag", издатель которой Карлъ Шнейдть нѣкогда подвизался въ рядахъ соціаль-демократіи, исповѣдуетъ явно-мѣщанскій радикализмъ и насчитываетъ среди своихъ сотрудниковъ даже анархистовъ. По внѣшнему виду походитъ на эти обѣ понедѣльничьи газеты выходящая ежедневно въ полдень "Berliner Zeitung am Mittag" ("Берлинская полуденная газета").
   Наконецъ, слѣдуетъ еще назвать "Simplicissimus", котораго, конечно, нельзя причислить къ бульварной прессѣ чистаго типа, но который обнаруживаетъ нѣкоторыя черты родства съ этими легкими произведеніями парижскаго духа. Simplicissimus въ Германіи играетъ роль великой державы. Въ примѣненіи къ нему сложилась слѣдующая шутка: Въ Германіи царитъ абсолютизмъ, смягченный Simplicissimus'омъ. Онъ читается въ кругахъ, которые совсѣмъ не приходятъ въ соприкосновеніе съ соціалдемократической прессой,-- офицерами, высшими чиновниками и пр.-- и дѣйствуетъ самымъ разъѣдающимъ образомъ. Реакціонная юнкерская печать относится къ нему съ еще болѣе глубокой ненавистью, нежели къ соціалдемократическимъ журналамъ, и если бы онъ выходилъ въ Пруссіи, а не въ южной Германіи, относящейся болѣе либерально къ дѣламъ печати, то прокуроръ давно бы "свернулъ ему шею".
   Его ѣдкая сатира носитъ политическій и соціальный характеръ. Онъ безбоязненно высмѣиваетъ Вильгельма II, дразнить аграріевъ, прибиваетъ къ позорному столбу Центръ, вскрываетъ всю смѣхотворную немощь политики блока, но въ своихъ нападкахъ не щадитъ и соціалдемократіи. Въ соціальномъ отношеніи онъ бичуетъ жажду наживы крупныхъ капиталистовъ, обнажаетъ всю шаткость прославленной нѣмецкой семейной жизни, повторяя на тысячу ладовъ, что буржуазный бракъ является только иносказательной формой для прелюбодѣянія; въ яркихъ образахъ рисуетъ онъ нужду и горе пролетаріата, пороки Lumpenproletariatä и проститутокъ. Нѣтъ такого явленія, съ котораго онъ не срывалъ бы покрововъ, нѣтъ ничего, передъ чѣмъ бы замолкалъ его смѣхъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, въ Симилициссимусѣ нѣтъ цѣльности -- онъ состоитъ изъ смѣси двухъ началъ. Прежде всего демократически оппозиціонное начало, которое находитъ свое наиболѣе яркое выраженіе въ стихахъ Петра Шлемиля (Людвига Тома), а кромѣ того, "нигилистическое" всеотрицающее начало въ смыслѣ Ведекинда, которое съ дьявольской усмѣшкой выглядываетъ изъ-за рисунковъ геніальнаго T. Т. Гейне. Большая популярность Simplicissimus'а въ несравненно-большей степени объясняется вторымъ началомъ: буржуазіей въ ея предчувствіи быть можетъ близкой гибели овладѣло какое-то сладострастіе самобичеванія, и такіе безпощадные удары пріятно щекочутъ ея нервы.
   Какъ видно изъ всего вышеприведеннаго, Германія отнюдь не благодарная почва для кабачковой литературы и бульварной прессы. Политика блока, которая отерла демаркаціонныя линіи между партіями, еще въ большей мѣрѣ, чѣмъ раньше, сумѣла сковать общественную жизнь мертвымъ сномъ неподвижности.

Г. Вендель.

"Современный Міръ", No 11, 1908

   
 Ваша оценка: